Камилла Седер

Замерзшее мгновение

1

20 декабря 2006 года

Раньше, когда они оба работали, Оке Мелькерссон любил вставать на час раньше жены — она была сова — только для того, чтобы насладиться кофе и кроссвордом в утренней газете. За четверть часа до своего отъезда он будил Кристину. Полусонная, она одевалась, ковыляла к гаражу и падала на пассажирское сиденье с пледом на коленях. Она спала до самого въезда на деревообрабатывающий завод — там он выходил, а она ехала дальше, до Елльбу, где все эти годы работала на почте.

Вечером она забирала его без двадцати шесть у заводских ворот, каждый день, кроме четверга — по четвергам она приезжала на два часа позже, потому что встречалась после работы со своей сестрой за чашечкой кофе в кафе «Дальс». По четвергам он принимал душ в раздевалке на заводе, а не дома.

С тех пор как Кристина вышла на пенсию, машина оказалась в его полном распоряжении, и в первый раз за двадцать семь лет, что он проработал на заводе, ему пришлось арендовать парковочное место. Парковка стоила шестьдесят крон в месяц. Он раздражался не из-за денег. Просто это было так мелочно.

Сейчас, во всяком случае, он уже отказался от места. Он добросовестно оплатил его до конца месяца, но с сегодняшнего дня в нем уже не было необходимости.

Осознание пришло как удар током, когда зазвонил будильник и он открыл глаза. На секунду он задумался о возможности в первый раз за много лет взять больничный, сделать вид, будто у него серьезный грипп, чтобы избежать непременного торта и натянутой речи директора Энглунда-младшего — директора, хотя теперь тот и настаивал, чтобы называться каким-то звенящим иностранным словом, которое невозможно ни запомнить, ни выговорить.

Замерзшая ветка дерева наклонилась за ночь к окну гостиной и покрылась инеем. «Давно уже декабрь не был таким холодным». Он задержался над выпитой чашкой кофе и подумал об этом последнем мгновении: один, ранним утром, в тусклом свете подсвечников адвента, доставшихся Кристине по наследству.

Он решил выехать из дому чуть раньше, чтобы освободить шкафчик до начала рабочего дня, но поднялся слишком быстро и из-за этого пролил полстакана молока, стоявшего в опасной близости от края стола.

Когда он сел в машину, было уже почти половина седьмого. Первые робкие снежинки падали на ветровое стекло с неба, еще покрытого ночной темнотой. Он включил дворники и увидел, как они сметают снежинки, — на секунду это движение заворожило его.

Кристина предупреждала, что на днях будет снег, а скорее даже гололед: гололед всегда усиливается перед снегопадом. А снег всегда начинается, когда воздух больше всего щиплет кожу. На лицо попадают мельчайшие частички льда — их не видно, но ощущения от них словно от разбитого стекла. Воздух на губах как разбавленный, безвкусный сорбет.

Это из-за тех пяти лет, на которые она его старше. Эти годы играли большую роль, когда они собирались пожениться — почти пятьдесят лет назад. Разница в возрасте с годами сгладилась и не имела для них никакого значения на протяжении почти всей супружеской жизни. Теперь она снова стала заметна. Кристине в мае исполнилось семьдесят. Не то чтобы она хотела какого-нибудь торжества. Ей исполнилось семьдесят, но ему казалось, что не прибавившиеся годы изменили ее, а недостаток общения. Поселивший в ней растущую тревогу.

«Что же случается с людьми, которые выходят на пенсию? С такими, как мы, — задумался он на секунду. — С теми, кому нечем заняться с утратой обязанностей. Кто давным-давно уже исчерпал все темы для разговоров. И пришел к выводу, что достигнутые отныне добровольные занятия не стоят тех трудов, которые на них нужно затратить».

Последний подъем, самый крутой, был посыпан песком. Единственное преимущество шокирующего по объемам массового строительства и заселения в девяностые годы — дороги, посыпанные песком в зимний период. Это глухое место для дачной застройки вдруг облюбовали для проживания семьи с детьми. Виллы в пастельных тонах росли одна за другой как грибы.

Однако рытвины и ухабы, образовавшиеся прошлой весной, следовало бы выровнять — он поморщился, когда рама старого «опеля-астры» приняла сильный удар. Она продолжала ритмично стучать под ногами, когда он вошел в поворот около Юханссона слишком быстро и почувствовал, что колеса отрываются от дорожного полотна. «Нет, выравнивать рытвины и ухабы новая дорожная служба не торопится». Ведь молодое поколение передвигается на огромных машинах с такими же огромными колесами.

Когда он свернул на еще пустынную Гётеборгсвэген, ранние пташки уже начали зажигать свет на кухнях. Окна вилл мягко светились в темноте. Он притормозил и пропустил автобус, шедший по расписанию в половине седьмого, чтобы тот мог выехать с остановки. Автобус, как обычно, был почти пуст.

Бум-бум-бум. Звук как будто исходил от выхлопной трубы.

Сырое и холодное утро не располагало к тому, чтобы припарковать машину и дождаться следующего автобуса. Рассветет еще не скоро. Он понадеялся, что машина дотянет до работы, а в конце трудового дня можно отправиться прямиком в автомастерскую в Леруме и показать машину Кристеру.

Довольный принятым решением, он прибавил газ, насколько это возможно на извилистой, скользкой дороге. Редкие уличные фонари делали ее похожей на четки, лежащие над холмами до самого Улофсторпа. С одной стороны, приятно, что у него есть какая-то обязанность после того, как он выйдет с завода в последний раз, собрав свои личные вещи в картонную коробку, и поставит ее на пассажирское сиденье. Как своего рода страховка от того, что все там и закончится, а какие-то дела останутся невыполненными. Если ты их не сделаешь.

Предсказание Кристины о непогоде не сбылось — снег прекратился так же внезапно, как и начался. Он выключил дворники и включил радио, чтобы не слышать звуков, издаваемых рамой. «Чертово корыто». Он только что проехал Улофсторп — школа, детский сад, продуктовый магазин и магазин электротоваров. Краеведческий музей — и фонари кончились, он снова на пустом загородном шоссе. Он попытался протереть запотевшие изнутри стекла. Казалось, на радио невозможно найти частоту, на которой не передавали бы одновременно два канала.

В середине этой демонстрации синхронности «опель» затрясся. Сильный грохот заставил его громко выругаться. На дребезжащей машине удалось свернуть с дороги у закрытой заправки и заехать под навес, казалось, свободно паривший в воздухе над освещенными колонками самообслуживания. Выругавшись еще раз, теперь уже больше для порядка, он вздохнул. Хорошо еще, что выхлопная труба — а это, должно быть, выхлопная труба — отвалилась именно здесь, а не на каком-нибудь абсолютно темном участке дороги между поселками.

Он нашел мобильник и взвесил его в руке. Перспектива разбудить Кристину и попросить ее найти эвакуатор или номер телефона Кристера, потратив при этом полчаса на успокоение, не прельщала. Следовало решить проблему другим способом.

В багажнике он разыскал кусок промасленной веревки, с помощью которого сумел подвязать выхлопную трубу, — так, пожалуй, можно было бы доехать до ближайшей мастерской. Приободренный достигнутым результатом, он импульсивно покатился вниз по проселочной дороге навстречу сельскому пейзажу, вместо того чтобы продолжать движение к городу. Проселочная дорога пересекала речку Лэрьеон по небольшому каменному мосту и продолжала виться между холмами.

Он решил попытаться. Несколько лет назад они отвозили внука к какому-то приятелю, жившему здесь неподалеку. Он смутно помнил, что в одной из усадеб за мостом была автомастерская.

Теперь на память нельзя было слишком полагаться, и ехать пришлось довольно далеко. Большой отрезок пути, за каждым поворотом которого обнаруживалось лишь продолжение дороги между пустыми полями и лугами. Он обрадовался, что забрезжил рассвет и над узким проселком обозначились верхушки деревьев.

«Совсем не обязательно, что эта автомастерская по-прежнему существует», — подумал он и пожалел о своем спонтанном решении. Машина тем временем преодолела еще один изгиб дороги, и фары осветили старый, разваливающийся сарай. Вилла напротив него тоже выглядела не лучшим образом, а во дворе между ними стояло большое количество сломанных машин. Самая настоящая забытая Богом дыра, но железная вывеска с надписью «Томас Эделль. Мастерская и утилизация» по-прежнему висела. Приблизительно так он и запомнил это место.

Он с облегчением припарковал гремящую машину во дворе, между двумя древними пикапами. Стояла мертвая тишина. Он вылез из машины, размял ноги, несколько раз глубоко вдохнул сырой и холодный утренний воздух и пошел к серо-белому деревянному дому. Ни одно окно не светилось. Сильный электрический свет лился из плоской пристройки, сделанной вдоль короткой стены сарая: гараж с открытыми воротами.

Было уже больше семи часов, и его не удивило, что в мастерской горит свет. Настоящие трудяги начинают рано — это он знал точно. Однако немного странно, что никто не обратил внимания на его шумное появление. Вокруг по-прежнему было тихо как в могиле. Он попытался заявить о своем присутствии — громко откашлялся и прокричал приветствие, идя по газону.

В мастерской не было ни души, но на полу валялись инструменты. Висящий на подъемнике «ниссан-микра» закрывал обзор, и Оке сделал несколько шагов внутрь помещения.

— Добрый день.

В том месте, где пристройка переходила в старый сарай, был устроен закуток из покрашенных белой краской листов оргалита, выполнявший функцию временного офиса. Он также был пуст, но плохо настроенное радио едва слышно шипело. Через мгновение он различил канал «Спокойные фавориты». Потом обнаружил, что опаздывает на работу, на свой собственный прощальный праздник, и в этом месте никого нет, несмотря на явные признаки чьего-то присутствия. Он снова вышел на улицу и решил обойти вокруг дома, проверяя, не упустил ли кого-то способного ему помочь. Очень уж не хотелось далеко-ехать на громыхающей колымаге.

Потом он вспоминал, что в душу закралось тревожное ощущение. Возможно, это были мысли об опоздании на работу или призрак директора Энглунда, но и что-то еще, неопределенное. Он чуть не получил инфаркт, когда черно-белая кошка с жалобным мяуканьем выскочила из открытого подвального окна. Через секунду он увидел мужчину, распростертого на площадке за углом сарая. Не нужно было подходить ближе, чтобы увидеть, что мужчину переехали, возможно даже, несколько раз. Вся нижняя часть тела была практически… уничтожена.

«От него осталась только половина», — подумал Оке Мелькерссон, истерически, испуганно хихикнув.

Плоский обрубок, смешанный с гравием. Он вспомнил комиксы из детства, в которых героев всегда переезжали катки и они после этого становились плоскими, как блины. В комиксах никогда не было крови, но здесь она собралась в просевшем вокруг головы мужчины гравии, как кровавый нимб.

Оке сделал то, что всегда делали в комиксах, — попятился, и его стошнило; он вытерся рукавом куртки, и тут его стошнило еще раз, теперь на брюки. «В таком виде я не могу пойти на работу», — успел подумать он, прежде чем броситься к неисправной машине. Он рванул с места так резко, что выхлопная труба с грохотом отвалилась и волочилась по земле до самого шоссе.

Только добравшись до места, которое, хоть и с некоторой натяжкой, можно было назвать цивилизованным, он наконец-то решился остановиться на автобусной остановке и дрожащей рукой набрал номер полиции 112.

Потом Оке сидел в остывшей машине — он ехал с открытым окном, чтобы холодный воздух не дал ему потерять сознание — и чувствовал, как жизненные силы постепенно возвращаются. Женщина-полицейский, с которой он говорил, была вполне реальной и просила дать больше информации. Это помогло ему успокоиться и вернуло способность соображать, так что он не стал называть свой адрес и номер телефона, а сообщил, что поедет обратно к месту преступления, чтобы дождаться полицейских, которые смогут допросить его на месте. Он не хотел беспокоить Кристину, когда полиция придет к ним позже, — в особенности по такому поводу.

Дорожное движение, становившееся все более плотным, поскольку время приближалось к восьми, также действовало на него успокаивающе. Он включил печку на максимум и снова взялся за мобильный телефон.

2

Андреас Карлберг сидел за своим столом в полицейском управлении и наблюдал за сорокой, которая, очевидно, заблудилась и села на его окно. Коготки выбивали по отливу приглушенную дробь. Маленькие черные глазки смотрели на него через щель от приоткрытой рамы; встретившись с его взглядом, птица испугалась и взлетела.

Карлберг, погруженный в свои мысли, не думал о неожиданном контакте. Он размышлял, становится ли он настоящим мужчиной, способным четко обозначить свою личность, или же ведет себя как эгоистичная свинья.

В верхнем ящике письменного стола лежала книжка по популярной психологии под названием «Энергетические вампиры». Запечатанный в толстый конверт том появился на полу в прихожей в день его рождения пару недель назад. Оказалось, что книгу прислала его бывшая, которую он не видел несколько месяцев. «В день 34-летия. Человеку, которому нужно научиться говорить „нет“. Удачи, обнимаю, Мари».

Его первым побуждением было позвонить ей и спросить, что она имела в виду, но она могла расценить это как шанс сформулировать причины, по которым ушла от него полгода назад. Он не был уверен, что хочет знать. Не теперь, когда рана от прерванных отношений только начала заживать.

Возможно, это как-то связано с работой. Он трудился слишком много и эмоционально зависел от своего дела. Но не мог согласиться, что якобы предпочитает ей других людей. Если есть возможность помочь другу, значит, это нужно сделать. Хотя выходные из-за этого часто оказывались занятыми — помочь кому-то с переездом, отвезти в аэропорт Ландветтер в неурочное время или одолжить денег нуждающемуся.

«Удачи», — написала Мари. Он предполагал, что она поощряла его поупражняться в искусстве говорить «нет», и воспринял это всерьез. Не то чтобы он автоматически стал все отвергать — он начал с того, что взвесил случаи, в которых раньше без сомнения сказал бы «да». Вот, например, вчера вечером он, стоя в очереди в магазине «ИКА», наблюдал за женщиной, пыхтя выгружавшей целую гору продуктов из своей тележки. Неожиданно она обернулась к нему и смущенно спросила, не мог бы он выложить ее товары на ленту, чтобы она прошла за кассу и упаковала их в пакеты. Женщина считала, что так будет быстрее. «И, вероятно, она права», — подумал он, в секундном замешательстве переводя взгляд со своего багета с креветками на нее и обратно.

— Нет, не мог бы, — услышал он свои слова.

— Нет? — переспросила женщина. Так удивленно, словно у него на лбу было написано, что он парень, который всегда поможет.

— Нет, — повторил он и нервно провел рукой по пшеничного цвета волосам, наэлектризовавшимся от шапки. В душе его росло беспокойство. Женщина покраснела. Сейчас, на следующий день, он вдруг мучительно увидел со стороны, какой смущенной была улыбка кассирши, а лицо женщины стало отрешенным; как она наконец упаковала всю свою рождественскую еду и побрела от кассы, нагруженная пакетами, а на лбу у нее выступили капельки пота. Она пошла к трамваю: у нее скорее всего не было машины. Наверняка это одинокая мамаша с несколькими детьми.

Надо бы позвонить Мари и похвастаться. Может, он бы так и сделал, если бы не сплетни, что она нашла себе нового парня. Рыночного аналитика — черт его знает, что это такое.

Ему пришлось отвлечься от своих мыслей, когда комиссар криминальной полиции Кристиан Телль заглянул в дверь его кабинета.

— Хорошо, что ты уже здесь. Труп в районе Гуннельсе. Переехали машиной, но старику, который звонил, показалось, что в него еще и стреляли. В голову.

Они проехали дом губернатора в пастельных тонах в Гамлестаде и оставили позади серые бетонные дома северных пригородов. Один район таунхаусов следовал за другим, затем начались небольшие местечки: Книпаред, Бингаред, Линнархульт, разделенные холмистыми пастбищами. Карлберга всегда удивляло, что город такой маленький. Требовалось всего полчаса, чтобы оказаться на природе.

Еще один головокружительный участок пути по ухабистой проселочной дороге, и они свернули в усадьбу. Полицейский минивэн стоял рядом с въездом, а местные полицейские, кажется, уже освоились на месте. Телль пробормотал что-то неразборчивое.

Карлберг прочистил горло.

— А старик, где он?

— Наверное, на подъезде.

Телль зажег сигарету и открыл дверцу.

— Кажется, он перепугался и уехал отсюда, это можно понять. Потом у него сломалась машина и он остановился на шоссе. Он знает, что мы хотим с ним поговорить.

Карлберг глубоко дышал, чтобы утихомирить пульс после головокружительной гонки. Когда они выезжали на место преступления, всегда появлялось одно и то же чувство: и хочется, и не хочется идти дальше. Открыть ту дверь, зайти за тот угол. Им приходилось сталкиваться с жестокой смертью. Однако случаи настоящей казни, как сейчас, по крайней мере согласно тревожному сообщению, не были обычным явлением. По дороге, в машине, они рассуждали, что это могли быть разборки между группировками, но такая версия не вписывалась в картину. Не здесь, в сельской глуши. Может, по пьянке один сосед напал на другого. Хотя соседями тут и не пахло, только лес и поля вокруг.

— Здесь они вот так прямо друг на друга не нападают, — пробормотал он, когда звук приближающейся машины нарушил тишину.

— О’кей, давай начнем.

Телль сделал несколько быстрых затяжек, затушил сигарету в пустой пластиковой чашке из «Макдоналдса» и направился к одному из полицейских в форме в тот самый момент, когда на поляну въехала «скорая помощь», а за ней — машина криминальной лаборатории. Работа началась.

3

За девять минут до телефонного звонка Сейя поставила будильник на повтор — на случай если снова заснет. Один глаз скользил по растрескавшемуся потолку, другой еще спал. Она вздрогнула, когда сначала тихо, но настойчиво затренькал будильник, а потом резко зазвонил телефон. Звуки проникали внутрь черепа, и на секунду ее охватил страх. Дневной свет уже просачивался в щели между шторами, но дом еще был погружен в темноту.

Старый экземпляр журнала «Рекорд» упал на пол, когда она скатилась с кровати и на цыпочках побежала по холодному деревянному полу.

— Алло!

— Алло, да. Ты спишь?

— Кто это?

— Сосед. Ты уже встала?

— Оке, это ты?

Она вздохнула. С тех пор как Мартин переехал, она дорожила хоть каким-то общением с ближайшими соседями. Это создавало ощущение, что она не полностью отдана во власть страха темными вечерами, можно было выглянуть из-за занавесок, и хотя она видела лишь силуэты елей на фоне ночного неба, но все равно знала: за этими елками находится торфяник, а за ним — еще один маленький домик, в котором живут Оке и Кристина Мелькерссон.

Оке иногда бывал по-стариковски болтлив и раздражал ее своими попытками легкого флирта, но они все равно нашли общий язык. Неплохо встречаться с кем-нибудь по утрам у почтовых ящиков. Она также не имела ничего против, чтобы иногда немного помочь Кристине по хозяйству в будние дни, когда Оке был на работе. Чаще всего речь шла о каких-то мелочах. Купить что-либо в магазине или отправить письмо. Сейя подозревала, что Оке страшно признателен ей за то чувство защищенности, которое она давала его жене, тратя при этом столь незначительные усилия. Пару раз он, немного смущаясь, даже предложил заплатить ей за готовность помочь. От чего она, естественно, так же смущенно отказалась. Она ведь жила одна, и хотя наполовину осилила университетский курс журналистики после нескольких лет бессистемных занятий, имела массу свободного времени.

Однако Мелькерссон, разбудив ее утром, явно нарушил баланс в их соседских отношениях.

— Что ты хочешь, Оке?

— Мне нужна твоя помощь. Я оказался… в странном положении. Мягко говоря.

Он был взволнован.

— Что я должна сделать, где ты сейчас?

— Забери меня у магазина «ИКА» в Гуннельсе. У меня машина сломалась, но дело не только в этом. Я расскажу тебе, когда приедешь. Не хочу по телефону. Кладу трубку.

— Оке! — закричала она. — Я никуда не поеду, если ты не скажешь, в чем дело. Что? У тебя машина заглохла? Почему ты не звонишь в службу эвакуации?

Он понизил голос и заговорил прямо в трубку:

— Послушай! Человека убили. В мастерской, здесь, неподалеку. Я его нашел. Его казнили, выстрелили в голову, скорее всего так, было очень много крови. Но не только это, Сейя, его еще и переехали. Черт, просто в кашу раздавили. Кто-то… Ты должна отвезти меня туда, я обещал полицейским, а машина…

— Оке! Полиция! Что…

— Я отключаюсь.

В трубке щелкнуло.

— Не вопрос, — сказала она кошке, которая недовольно отвернулась к стене и снова заснула.

Он был бледен и стоял, как и сказал, возле своего старого «опеля». Сейя съехала на обочину рядом с ним и одновременно открыла дверцу пассажирского сиденья.

— Садись. И объясни, в чем дело.

Резкий запах окружал Оке, когда он тяжело опустился в кресло.

— Я только хотел попросить его взглянуть на машину.

Казалось, он сконцентрирован на своем дыхании. Сейя заразилась его подавленным состоянием.

— Черт, ты говоришь, что в мастерской труп, а я, как идиотка, еду с тобой туда. Только неизвестно почему — ты же мог позвонить в службу эвакуации. Или вызвать такси.

— Да, здесь налево. Ты что, не понимаешь, Сейя? Я слишком стар для такого. Ты же можешь поехать со мной, чтобы поддержать меня?

Она промолчала. Первые лучи солнца ударили по боковым зеркалам, когда она немного быстрее, чем следовало, прошла поворот. Оке вцепился в верхнюю ручку и странно посмотрел на нее. Сейя сглотнула, думая, что понеслась сломя голову неизвестно куда, не покормив коня и не выпустив его на пастбище. Она не могла долго отсутствовать: эта мысль слегка успокоила.

Она часто раздражалась, когда ей становилось страшно. Легче чувствовать страх и раздражение, чем страх и собственную слабость. Легче увлечься какой-то идеей, чем отдаться на волю случая. Напряжению, а оно, несомненно, присутствовало, способствовало ночное чтение криминальных репортажей в журналах «Рекорд» пятидесятилетней давности. Она нашла кучу журналов в подвале, где их оставил прежний хозяин дома. Сперва хотела пустить их на растопку, но потом увязла в чтении старых, написанных невинным языком статей о всеми забытых преступлениях. Они заинтересовали ее как отражение перемен, произошедших в обществе, или, возможно, показатель всеобщего интереса к темным сторонам человеческой личности. В последнее время она подумывала, не взять ли их за основу своей курсовой работы — исторический обзор криминальной журналистики. Или, может, это просто причина, которой она пользовалась, чтобы не готовиться к следующему экзамену. Сейчас мысль о размытых черно-белых фотографиях и кричащих заголовках позволила ей дистанцироваться от ситуации.

Ей было тридцать, и она недавно поняла, чего хочет от жизни; по крайней мере вдруг пришло осознание, что это возможно. Сочинительство всегда было для нее абсолютно естественным, и раньше она не задумывалась о том, что авторство может стать ее профессией. Но до сих пор имела только несколько незначительных публикаций. Как-то у нее купил рассказ ежемесячный журнал. Местная газета опубликовала ее бойкий репортаж о юбилее Общества любителей беговых коньков; отчет о мероприятиях муниципалитета по уборке снега. Она радовалась, когда удавалось получить деньги за материал.

И вдруг она увидела то самое место. Никаких сомнений, что преступление совершено именно здесь. Несколько машин уже блокировали въезд во двор.

Пришлось припарковаться на обочине неподалеку.

Это была старая, облезлая крестьянская усадьба. На слабом ветру раскачивалась вывеска, сперва она заметила ее лишь уголком глаза, — «Томас Эделль. Мастерская и утилизация».

Ее как будто ударили током. Она была совершенно неготова к такой реакции. Слабое чувство неудобства перешло в сердцебиение, от которого завибрировала грудная клетка. Руки затряслись, и она вынуждена была глубоко вдохнуть, чтобы вновь обрести контроль над телом.

Оке, казалось, вовсе не замечал ее, погруженный в собственный страх. Он вылез из машины и со всей внушительностью, на которую был способен, направился к группе людей, являвшихся, как он полагал, одетыми в гражданское полицейскими. В голове Сейи лихорадочно проносились мысли. Не слыша слов, она видела, как Оке направили к человеку, который стоял в конце двора, глядя на холм, как гончая собака.

«Мертвый мужчина, убитый». Она открыла дверцу машины и поставила ногу на землю. Вокруг царила активность, но мертвого не было видно. Сердце продолжало бешено биться. Влекомая силой, природу которой она не могла ни понять, ни проанализировать, Сейя приблизилась к Оке и мужчине в пальто. Сосед не обернулся, когда она принялась сверлить его спину взглядом. «Помоги мне, Оке. Помоги мне остаться и посмотреть на убитого. Я не могу объяснить почему, это будет слишком сложно, просто должна его увидеть».

Полицейский заметил ее, и она нерешительно шагнула к нему.

— Извините, думаю, меня должны допросить. Я была вместе с Оке, мы нашли тело.

Она сделала вид, что не видит удивленного лица Оке.

— А вы кто?

— Кажется, произошла оши…

— Сейя Лундберг, — прервала она Оке; ей удалось говорить уверенно, когда она встретила взгляд полицейского. У него были изящные черты лица — тонкий прямой нос, длинные ресницы. Это лицо можно было бы назвать женственным, если бы не слишком густые брови. Они надвигались на глаза, когда он морщил лоб. Сейе показалось, что она чувствует его дыхание — кофе, сигареты и чуть-чуть мяты.

Рука, протянутая ей, была теплой и сухой.

— Кристиан Телль, комиссар криминальной полиции. Вот как? Мелькерссон рассказал, что вы нашли тело вскоре после семи часов, и потом поехали к шоссе, чтобы позвонить. Гм…

«Его удивляет, почему Оке дал понять, что был один». Сейя уже пожалела о своем наивном обмане.

— Кажется, здесь все сходится, — продолжал Телль после короткой паузы, — поскольку сигнал о происшествии был получен в половине восьмого.

Он казался слегка рассеянным, вжимал голову в плечи и дрожал, словно вдруг заметил, что этой ночью температура опустилась намного ниже нуля. Неудивительно, что он мерз. Пальто слишком тонкое для такой погоды — типичное городское пальто, в каких перемещаются лишь от квартиры до машины и от машины до работы.

— Я постараюсь найти здесь место, куда мы могли бы зайти и поговорить. Черт возьми, на улице такой дикий холод, простите.

Сейя молча кивнула — уже после того как он отвернулся. В царящей вокруг сумятице она вдруг подумала, что уже встречала этого мужчину раньше, в других обстоятельствах.

«Его лицо до смешного знакомо». Густые черные брови, сросшиеся на переносице, казалось, никак не сочетались с пепельного цвета волосами, падающими на уши и воротник. Глубокий голос и явный, но сильно сдерживаемый гётеборгский диалект. Она узнала голос и, как ей показалось, вспомнила, к какому вечеру относилось это воспоминание.

Они только что переехали в свой дом. Она должна была забрать Мартина в баре на Центральной станции, он играл там в боулинг и пил пиво с приятелем, приехавшим из Стокгольма, который должен был у них переночевать. Мужчины были довольно пьяны — сильно пьяны, громко разговаривали и совершенно не собирались ехать с ней домой. Она устала ругаться и подумывала, не вернуться ли, оставив их на произвол судьбы, но вместо этого обиженно уселась на один из барных стульев и стала ждать, в то время как парни заказали себе еще по пиву и по рюмочке. Мужчина, по крайней мере очень похожий на Кристиана Телля, сидел рядом с ней у бара и, то ли забавляясь, то ли сочувствуя, комментировал затруднительную ситуацию, в которой она оказалась. Она помнила, что сочла его привлекательным, и стыдилась своей трусости. Того, что сидела там, потная и злая, не снимая куртку, и ждала. Как собака. Ее снова записали в разряд ворчливых теток, а Мартин олицетворял все веселое и положительное. Он был свободен от ответственности, поскольку кто-то другой всегда брал ее на себя — мученица, которая на цыпочках подносила ему опохмелиться на следующий день, стиснув зубы убирала, мыла, отчищала остатки вчерашнего веселья, сегодня уже переставшего быть таковым.

Оке вернул ее к действительности, крепко стиснув руку. Она опередила его и прошептала:

— Я подумала: если скажу, что была с тобой в машине, то мне разрешат остаться. Иначе я окажусь непричастной к делу, и мне придется уехать отсюда.

К нему, казалось, вернулся дар речи.

— Непричастной? Ты что, не понимаешь, что наделала? Ты солгала полиции во время расследования убийства и меня втянула. Как я оказался замешан в этом? Теперь мы должны продолжать лгать, и…

— Оке, послушай… я не могу объяснить.

Это было бесполезно. Своим осуждающим взглядом Оке ясно дал понять, что не собирается ее слушать. Вместо этого он наклонился, чтобы подобрать какой-то мусор, словно бы участвовал в работе полицейских.

— Извините, вы могли бы назвать себя?

Человек в форме положил руку на плечо Оке. Сейя поняла, что выбор у нее не так велик: или продолжать врать, или же раскаяться, выслушать нотации и убраться прочь. Ей хотелось исчезнуть отсюда прежде, чем обман раскроется и придется за него отвечать. Ведь если без разрешения разгуливаешь по месту преступления, то явно нарушаешь какой-то закон, не так ли? Но, с другой стороны, она стремилась остаться, успеть увидеть, пока не станет слишком поздно. Увидеть убитого, прежде чем тело увезут.

Это был феномен жажды сенсации, который поражает людей, оказавшихся поблизости от места происшествия, но не только. Она подошла ближе, не успев решить, нужно ли это делать. Ноги сами понесли ее за угол сарая, где несколько мужчин и женщина занимались трупом, лежавшим на гравии, — в темной одежде, в странном положении.

Мобильный телефон, в котором была и камера, просто прожигал ей карман. Сейя заставила себя смотреть прямо, не отводя взгляд. Она сделала еще несколько шагов, пока не оказалась совсем близко. Где-то позади она слышала, как Оке получает выговор за то, что испортил одно из доказательств, подобрав с земли обертку от жвачки. Грубый женский голос произнес слова «расследование убийства». Это не касалось Сейи. Единственное, что ее касалось, — вот это мертвое тело.

Когда она увидела лицо мужчины, возникло секундное замешательство. Она покопалась в памяти, и мысли понеслись быстрее. Кажется, он ей не знаком. Сейя испытала одновременно и облегчение, и разочарование.

Она решилась украдкой вытащить телефон, потому что еще меньше была готова столкнуться с мертвым, ничем не защищенная. Она снимала, держа телефон на уровне бедра, и каждый раз, нажимая кнопку, ждала, что кто-то из людей в форме подойдет к ней и вырвет мобильник. Но этого не происходило, и пока между ней и остекленевшими глазами, наполовину прикрытыми молочного цвета пленкой, щелкала кнопка, она могла это выдержать.

«Да закройте же ему глаза, черт вас подери». Спонтанная мысль; слова, пришедшие на ум, смутили ее.

Точно такую же рубашку «Хелли Хансен» цвета морской волны ее отец обычно надевал под куртку зимой. Светлые волосы, испачканные в крови, застыли и потемнели.

— Закройте ему глаза, — шепотом повторила она, и уже не могла больше сдерживать слезы.

Снова появился Телль. На секунду его пристальный, вопросительный взгляд остановился на ее заплаканном лице. Потом он махнул Оке, чтобы тот шел к минивэну, припаркованному у обочины. Она побежала через лужайку, испытывая чувство, что ее поймали.

На откидном столике стоял термос, стопка пластиковых чашек и раскрошенное имбирное печенье в банке без крышки.

— Кофе?

Сейя молча кивнула, хотя в животе у нее все так и переворачивалось. Кристиан Телль разливал кофе. Его руки действовали на нее успокаивающее. Они были широкими, и в свете, отражающемся от запотевшего стекла, стало видно, что пальцы покрыты светлыми волосками. У него не было обручального кольца.

— Да… это вы позвонили, Оке. Можно называть вас Оке?

Оке кивнул. Он был бледен.

— Кстати, вы знакомы с потерпевшим? Знаете, кто он? Как его имя?

— Нет, совсем нет. Эделль, но это же написано на вывеске.

Телль повернулся к Сейе, глядя на нее вопросительно. Она молча покачала головой.

— Хорошо, тогда мы это выяснили. Ваш звонок, Оке, поступил в семь сорок девять. До этого вы успели обнаружить тело и доехать до шоссе.

Сейя не могла заставить себя взглянуть Теллю в глаза. Она не прикасалась к дымящемуся кофе — руки дрожали, не слушались и моментально бы ее выдали. Очень просто. И все же она не собиралась признаваться, что не была здесь и не обнаружила тело, но ей причинила мучительную боль бесформенная черная куча, лежавшая всего в нескольких метрах отсюда. Труп. Она по-прежнему смотрела вниз, на свои покрасневшие руки.

Телль продолжил:

— Мне нужно знать как можно точнее, во сколько вы приехали в мастерскую и нашли погибшего.

Оке откашлялся в третий раз.

— Э-э… я, или мы, мы выехали из дома… да, мы соседи… в половине седьмого. Я знаю, потому что видел на остановке автобус, который по расписанию идет в полседьмого.

Он был доволен, сумев оказать конкретную помощь. Потом наморщил лоб, и его лицо приняло озабоченное выражение.

— Я ехал довольно медленно, поскольку, как уже сказал, с машиной было что-то не так. Что-то с насосом, и выхлопная труба отвалилась. Наверное, прошло какое-то время, прежде чем я смог ее подвязать. Может, минут двадцать. Потом я… мы нашли мастерскую…

— Вы все же знали о ней?

— Нет… то есть я знал, что она должна быть где-то… там. Или, во всяком случае, надеялся, что она еще на прежнем месте. Я просто проезжал тут раньше, видел вывеску. Пожалуй, несколько лет назад. А теперь оказался поблизости. Обычно я езжу к Кристеру. Да, то есть на фирму «Нурден и сын» в Леруме. Я всегда…

— То есть вы ничего больше не делали, просто поехали к шоссе и позвонили. Мы можем констатировать, что вы нашли тело, скажем, за десять — пятнадцать минут до того, как позвонили?

Оке снова кивнул:

— Да. Думаю, я… мы посидели немного в машине у остановки, но это было совсем недолго. Просто чтобы слегка собраться с мыслями. Я был сильно шокирован, как вы понимаете. Я сознаю, что мне, очевидно, следовало остаться… здесь, до тех пор пока вы не приехали, но… Я об этом не подумал, хотел просто убраться отсюда, и не сообразил, что телефон у меня с собой. К тому же он у меня совсем недавно, моя жена…

— Все в порядке, я понимаю, что первое побуждение — убежать как можно дальше, — успокоил Телль, и Оке, кажется, немного расслабился. Он глотнул кофе и положил ногу на ногу.

Телль наклонился вперед.

— Я хочу знать, как это было — с максимальными подробностями. Может, вы видели или слышали что-то, показавшиеся вам странным. Что угодно.

Пока Оке Мелькерссон медлил с ответом, Телль краем глаза заметил Карлберга. Тот разговаривал с врачом, констатировавшим смерть мужчины. Санитары приготовились погрузить тело в машину «скорой помощи», и Телль раздумывал, стоит ли попросить их еще немного задержаться. Он снова хотел проверить, как лежал мужчина, прежде чем они сдвинут тело с места, но решил этого не делать.

Против своей воли он оторвался от событий, происходивших перед минивэном, и повернулся к странной паре, сидевшей перед ним, как раз в тот момент, когда Сейя бросила просительный взгляд на Оке и пожала плечами.

— Нет… я не видела больше ничего особенного, кроме того, о чем уже рассказал Оке.

— Оке, повторите, пожалуйста.

— Мне показалось, что в доме пусто, но гаражные ворота в мастерскую были открыты. Внутри горел свет. Я пошел, чтобы посмотреть, покричал, но никто не отозвался. Работало радио, на волне… «Спокойные фавориты». Да, я обычно сам эту станцию слушаю.

— Хорошо. Что еще? Где были вы, Сейя, когда Оке пошел искать людей?

— В машине. Я осталась сидеть в машине, поэтому не видела… мертвого. — «Если хотите лгать правдоподобно, лгите как можно меньше».

Телль медленно кивнул. Она замолчала, и он снова повернулся к Оке, который продолжил с того самого места, где его прервали.

— Я решил обойти вокруг и посмотреть еще, ведь, казалось, там кто-то есть или только что был.

Оке кивнул на двор, постучав по стеклу.

— Да, и тут я его увидел. Он лежал там. Я сразу понял, что он мертв, я не подходил близко… ох… потом, мне кажется, мой… завтрак пошел наружу. Это случилось так внезапно, ведь не думаешь, что найдешь… да еще и так…

— Это совершенно понятно, Оке. Совершенно понятно. Рвотные массы уже нашли на некотором расстоянии от тела.

Телль вытащил записную книжку и начал писать отчет. К Оке вернулся цвет лица и уверенность. Он решился задать вопрос.

— Я только хотел спросить… его ведь застрелили? Кто его застрелил, а потом переехал?

Телль взглянул на него поверх своих записей и убрал с глаз длинную челку.

— Причину смерти установит судебный медик. Но в него, безусловно, стреляли, и, наверное, можно исходить из того, что это послужило причиной смерти.

Он вытащил пачку сигарет из внутреннего кармана пальто и с виноватой улыбкой вытряхнул одну. Сейя заметила, что чуть кривоватый передний зуб делал Телля моложе, когда он улыбался.

— Курить больше не принято, но, если вы не возражаете, я сделаю пару затяжек.

Он снова чуть смущенно улыбнулся и отвернулся, чтобы выдохнуть дым, который все равно сразу же наполнил маленькое пространство. Сейя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — запоздалая реакция на происходящее, и вдруг испытала сильное и необъяснимое раздражение по отношению к этому лощеному самодовольному мужчине, очевидно, полагавшему, что мир вокруг него существует затем, чтобы было перед кем похвалиться. Он и вправду затушил сигарету после двух затяжек.

— Давайте вернемся к вашей истории… Оке, вы сказали, что машина сломалась и вы не могли уехать с той остановки, с которой звонили. То есть вы оттуда не уехали, а обратились за помощью. Машина, на которой вы приехали сейчас, не та, что сломалась?

— Нет, «опель» мне пришлось оставить там, на шоссе. У меня больше не было веревок, чтобы подвязать выхлопную трубу…

— Я понял. Но приехавший вам помочь — я полагаю, этот человек был за рулем темно-синего «хендая», на котором вы прибыли сейчас, не так ли?

Он посмотрел на улицу через запотевшее стекло. «Хендай» было хорошо видно, он стоял неподалеку.

— Чья это машина?

«Он смотрит на номера».

— Моя, — поспешила сказать Сейя, охваченная желанием встать и выйти.

— Кто-то взял вашу машину, чтобы приехать и забрать вас. Вы где-то высадили этого человека, прежде чем приехать сюда?

Оке довольно шумно вдохнул и кивнул в подтверждение.

— Точно. В Елльбу. Это была моя жена, Кристина. У нее в Елльбу живет сестра, она ездит к ней… иногда. Я высадил ее там. Мы высадили ее там.

Его лицо из бледного стало красным, на виске под краем меховой шапки пульсировала жилка.

Сейя собралась было положить конец этой шараде и сказать, как все случилось на самом деле, что солгала, поскольку упряма, любопытна и хотела написать криминальный репортаж или просто увидеть мертвого человека — она никогда раньше не видела мертвеца, — но в этот момент Телль захлопнул свою записную книжку.

— Я заметил, что задние сиденья разложены.

Это замечание нарушило ход мыслей Сейи.

— Я возила корм для лошади…

Она пролила остатки кофе. Тоненькая струйка потекла к краю стола и досадно закапала на колени. Кристиан Телль протянул ей рулон бумажных полотенец, стоявший на близко расположенной полке.

— Где сидела Кристина?

— Кристина? — глупо переспросила Сейя.

Телль кивнул.

— Где сидела Кристина, если вы были за рулем, Оке рядом с вами, а задние сиденья разложены?

Сейя тщательно вытерла штанину и вздохнула, когда тишина стала невыносимой.

— Нигде, — сказала она. — Ее там не было. Я солгала, потому что не хотела бросать Оке в беде.

Телль резко кивнул.

— Тогда мы начнем все сначала. И вы расскажете, как все было на самом деле.

4

1993 год

Давным-давно у горного озера стоял бедный дом, а поблизости были только проселочные дороги, паутиной покрывавшие лесной пейзаж.

Красный трехэтажный особняк с высоким каменным фундаментом по-прежнему высится у края леса. Когда нет ветра, в озере отражаются облака. Покрытая гравием площадка перед домом тоже не изменилась, за исключением того, что на ней стоят три неаккуратно припаркованные машины, покрытые серой дорожной пылью.

На мини-автобусе написано «Высшая народная школа Стеншённ» и еще что-то, но эта часть надписи стерлась и стала неразборчивой. Высшая народная школа Стеншённ занимает многочисленные комнаты дома. Ей скоро станет известна его история. Она также обнаружит, что летом под стропилами безумно жарко, — она будет одной из тех, кто не уезжает из Стеншённ на время летних каникул. Зимой в общем зале на первом этаже горит камин, но его тепло не доходит до жилых комнат. Электрические батареи, конечно же, стоят на максимуме, но едва справляются с морозом.

Чтобы добраться туда, Мю потратила почти целый день: ехала по стране сначала на поезде, потом на автобусе. Это очистительный процесс: она оставляет Бурос, его пригороды и районы вокруг, и прежние привычки, с помощью которых пыталась справиться. Никто не знает, куда она направляется. Нет, знают родные, но никто из ее знакомых. Для них она просто внезапно исчезла. Возможно, она совершила измену, но никто не призовет ее за это к ответу. Ведь мораль, как известно, тесно связана с риском обнаружения.

Ей почти восемнадцать, и три года — это целая вечность. Никто даже не вспомнит ее, когда она вернется, если вообще вернется. Люди, тесно связанные с ней в буйные подростковые годы, перейдут во взрослый мир, о котором им пока известно совсем немногое. От которого они, однако, хотели бы отречься, если речь шла о жизни. Они думают, что защищаются от взрослого менталитета «типичного шведа», но на самом деле отдаляются от детства.

Мысль о бегстве всегда грела ее душу. Часто с помощью наркотиков: амфетамин, который бомбят, в смысле заворачивают в маленькие кусочки папиросной бумаги и проглатывают, запивая стаканом воды. Маленькая бомба сладострастия. Теперь она бежит с чувством, что использует единственный оставшийся у нее шанс. Вспрыгнуть на последний поезд, идущий в полную неизвестность. Это страшно, но она знает, что еще страшнее остаться в городе — встречи с работником службы социальной опеки нагоняли ужас. Ее ждал молодежный центр, потому что она бросила гимназию. В перспективе — общежитие для молодежи, где соберутся оставшиеся.

И она бы продолжала притворяться, будто по-прежнему вместе со своими друзьями, несмотря на огромную разницу между ними, заметную, казалось, ей одной: не осталось ничего общего. Она выбрала тусовку как гарантию безопасности, потому что чувствовала себя чужой со всеми другими. В круге ее общения по крайней мере придерживались определенных взглядов. Они вливались в волны разных движений, брали что-то от хиппи и панков, декламировали политические пристрастия, когда это могло быть замечено: участвовали в уличных марафонах, демонстрациях, ходили босиком или рассаживались по-турецки на центральных улицах города. Но наркотики явно преобладали.

Она никогда не боялась завязнуть в наркотическом болоте. Они были молодыми и радостными, или молодыми и депрессивными, как у «Кьюр», или молодыми и злыми. Наркотики существовали, чтобы веселиться, не спать по ночам, быть против чего-то или за что-то. Она боялась увязнуть не в наркотиках, а во всем остальном, застыть на одном месте и обнаружить однажды: она забыла, за что или против чего выступает. Бунт превратился в будни, а она уже не бунтарь, а просто упрямая дура. Она всегда боялась быть патетичной.

Она сидит в вагоне-ресторане в поезде, идущем к Стеншённ, и пишет в своей черной тетради. Это обычная черная тетрадь с красным корешком, хотя она наклеила на нее вырезку из газеты: Ульрик Мейнхоф, черно-белое фото в тюрьме. Под фотографией написано: «Принадлежит маленькой Мю». На разлинованных страницах — ее стихи.

Она пишет много, но сохраняет мало, не относится к числу тех, кто хранит все написанное. Если ей страшно читать свои слова после того, как жар угас, она их сжигает. И там, в поезде, проверяет и царапает поверх уже написанного с бешенством стыда. Та поэзия, которую она оставляет, все равно мучительно неструктурирована, сосредоточена на ней самой и проникнута сильными, необозначенными чувственными переживаниями. Как будто для того, чтобы заставить возможного читателя ощутить настроение автора сильнее, чем собственное. Больше всего стихов о любви, потому что годы после начальной школы она, среди прочего, посвятила свой постоянной влюбленности.

Мужчина средних лет, производитель мороженого, пытается завязать с ней разговор в кафетерии. Он почти сразу же спрашивает, кем она работает, и она отвечает, что безработная. Это звучит более солидно, нежели сообщение, что бросила гимназию и еще не решила, чем заняться в жизни. Он неопределенно машет рукой, словно говоря, что ей не нужно стесняться этого.

— У меня есть деньги, но не думаю, что я из-за этого лучше других. Я с удовольствием пообщаюсь и с директором, и с безработной с кольцом в носу, — говорит он.

Он покупает одну из тех маленьких и безумно дорогих бутылочек, которые продаются за стойкой, и приглашает ее присоединиться. Она не возражает. После бокала красного вина он переходит на личное и хочет поговорить о своей бывшей жене. Она скоро теряет интерес.

— Мне нужно в туалет, — говорит она и садится через два столика от него. Ложь, когда он обнаруживает ее, идя на свое место, кажется, его не смущает. Возможно, он к такому привык.

Она начинает писать письмо маме. Она пишет, что ее взросление являлось «противоположностью большого страха юнца с эдиповым комплексом». Папы никогда не было, даже на бумаге, то есть раздражающе объединенный фронт родителей не заставляет ее чувствовать себя одинокой и брошенной. Вместо этого ее боязливая и нуждающаяся в признании мама хотела носить ее, свою дочь, под сердцем. Мать мечтала, чтобы она была еще как будто нерожденной. Близкой. Партнером. «Мама. Между нами должны быть сотни километров, чтобы я смогла освободиться от тебя». Она видела картинку, как мать открывает конверт, словно это большое событие. Словно она ждала момента, когда наконец-то поймет свою дочь. Словно годами задавалась этим вопросом.

В глубине души Мю знала, что мать не задавалась вопросом, несмотря на все ссоры и договоренности. Не по-настоящему. Матери и своих проблем хватало.

В тетради она покрывала страницы прочувствованными и неловкими словами, словно бы выжженными. Это типично для подросткового возраста — фиксация собственных ощущений. Она постоянно, всем и каждому выдавала информацию о своем самочувствии, между прочим, как и ее мать, в устном и письменном виде. Целая куча потенциальных бойфрендов была напугана этим и исчезла. Она так проникновенно говорила о страхе, что куратор службы по работе с молодежью сообщил о ней психиатру. Куратор боялся, что она предрасположена к суициду. Чего в ней, если подумать, не было вовсе.

В глуши ее забирает школьный автобус у остановки на узкой асфальтированной дороге. Ясно, что автобус на станцию ездит только два раза в день, утром и вечером, и это единственный способ добраться до школы и обратно, если у тебя, как у Мю, нет ни машины, ни прав.

Сейчас конец августа, и когда солнце в зените, стоит жара, как в середине лета. Вечера же становятся прохладными перед приближающейся осенью. В ее дорожной сумке лежит пустой календарь, красноречиво свидетельствующий о начале новой жизни, самая красивая одежда и набор вещей, напоминающих о девчачьей комнате и ее прошлом. Семнадцать лет означают, что каждый шаг — это навсегда.

У нее сводит живот, и только это свидетельствует о ее нервозности. В остальном у нее каменное лицо за подведенными черным глазами и губами. На ней черные джинсы, черная майка с длинными рукавами и ботинки «Доктор Мартенс». Серьгу из носа она вытащила на станции — чтобы через десять минут надеть снова. Сложно понять, какой нужно быть, прежде чем она увидит, что собой представляют другие.

Больше всего она боится, что придется делить с кем-нибудь комнату. Именно об этом она первым делом спрашивает женщину, резко затормозившую перед ней на пустой дороге в тот самый момент, когда она думает, что микроавтобус проедет мимо. Та отвечает с загадочной, обращенной внутрь себя улыбкой — если это вообще улыбка. Укоряет Мю, что та забыла представиться. Именно там и тогда она понимает, что жизнь в другом мире сложна.

Легко являться злым и мятежным, она знает все о том, что значит быть старательной: если ты девочка, выросла в маленьком городе и ходила в среднюю школу до того, как начали вводиться программы по равноправию, значит, тебя хорошо научили готовить место для других. Стоять одной ногой в этом, а другой в том лагере, перед женщиной старше тебя на десять лет, со стрижеными волосами и в кожаной жилетке поверх испачканного краской рабочего комбинезона, с этой улыбкой, со снисходительным взглядом — это трудно. Она думала, что атрибуты должны защитить ее, это ведь их назначение, черт побери. Вместо этого она раскаивается и вдруг чувствует себя ребенком. Она хочет быть чистым листом в новой ситуации, откуда ей нет возврата.

Женщина бросает сумку Мю назад и хлопает по сиденью рядом с собой. На предплечье у нее вытатуирована бледная роза. Кажется, на верхних лепестках что-то было написано, но потом стерлось и надпись невозможно прочесть. Вдоль шеи словно извивается черная змея. На секунду Мю она кажется зловещей.

— Ты этого не хочешь? — спрашивает женщина, резко рванув машину с места и мчась на огромной скорости по извилистой дороге через лес. Мю молча качает головой. Она жаждет вернуться домой, в город, к той жизни, над которой имела контроль.

— Меня зовут Каролин. Конечно, я уже говорила по телефону. Я училась в этой школе семь лет назад. Я здесь осталась, можно сказать.

— Ты здесь работаешь?

У Мю слабый голос, но мышцы бедер начинают расслабляться. Только сейчас она понимает, что была напряжена как струна.

— Пожалуй. Занимаюсь всем понемногу. То администрированием. То развозкой. Иногда работами по дому…

— Значит, ты не учительница?

— Нет, черт возьми.

Она поворачивает и паркует машину рядом со старым ржавым «вольво-комби». У Мю горит лицо.

В стороне от главного здания на поляне разбросаны несколько маленьких домиков. Лиственные деревья возвышаются высоко над крышами. Стволы у них корявые и настолько толстые, что их, наверное, невозможно обхватить. Мю не имеет понятия, что это за деревья. Ей интересно, есть ли за домом сад: вот бы снова стать маленькой и быстро забежать за угол, чтобы посмотреть, есть там сад или нет. Может, спрятаться в густой зелени. Но она лишь стоит на гравии как вкопанная.

Она стоит там до тех пор, пока не возвращается Каролин, берет ее за руку и ведет как ребенка, первый раз идущего в школу. Через окрашенные коричневой краской двери, вверх по лестнице на чердачный этаж, где находятся жилые комнаты. Мю отключает полную картинку — как обычно в стрессовом состоянии; тихо сопоставляет детали. Пятна и царапины на блестящей поверхности ступеней, выкрашенных желтым лаком, словно шрамы, нанесенные временем. Черная змея на шее. Длинные змеи как узор шрамов, которые вьются по предплечьям Каролин к локтям.

Мю просто идет следом.

5

2006 год

Панированная треска с картофельным пюре, съеденная на бегу, вместе с бесчисленными чашками кофе из термоса и имбирным печеньем в первой половине дня оставили во рту кислый привкус. Телль как раз собирался налить еще чашечку, когда, к своей досаде, вдруг обнаружил, что кто-то убрал кофеварку из кухонного уголка. Вместо этого в коридоре установили огромный, похожий на корабль аппарат, в котором, очевидно, можно заказать бесчисленное количество напитков. Большинство названий он раньше даже не слышал.

— Ванильный маккиато. Черт, что это?

Рене Гуннарссон, одна из сотрудниц канцелярии, без которых нельзя обойтись, как раз пробегавшая мимо, слегка похлопала его по спине.

— Ты что, не в курсе, Кристиан? Ты же в городе живешь. Или ты в кафе не ходишь?

— Кажется, я ходил туда слишком давно, — пробормотал он и наудачу нажал одну из кнопок. Кофе с молоком — тут вряд ли прогадаешь. Машина начала в буквальном смысле молоть кофейные зерна и закончила процедуру долгим выдохом, когда молочная пенка шапкой накрыла пластиковую чашку.

— Наконец-то настоящая кофемашина!

Глаза Карин Бекман горели, как у ребенка в ожидании новогодних подарков. Она сразу же начала выбирать разные варианты:

— Кофе с шоколадом, мятный кофе, кофе с молоком, кофе со сливками, маккиато, латте…

— И это ты называешь настоящим кофе?

Бенгт Бернефлуд присоединился к группке поклонников и недоброжелателей, окруживших кофейный автомат. Телль поощрительно кивнул старшему коллеге, что делал нечасто.

Они работали вместе с тех самых пор, как Телль пришел в отдел четырнадцать лет назад. Внезапное осознание прошедшего времени заставило его с притворным смехом толкнуть Бернефлуда в плечо.

— Какого черта, Бенгт! Кто хочет быть старомодным? Конечно, мы предпочитаем кофе о’ле[1]!

Бернефлуд сделал большой глоток и скривился от химически подслащенного напитка.

— Ну, тогда я сейчас найду нашу старую добрую кофеварку… черт, кстати, куда она делась?

Он с вызовом посмотрел на Карлберга, когда тот выглянул из своей комнаты, словно коллега нес личную ответственность за пропажу старой кофеварки. Телль устал от обсуждений за и против кофе о’ле.

— О’кей, у нас тут убийство, если кто-то вдруг пропустил. Встречаемся через пять минут в комнате для совещаний.

Он нетерпеливо похлопал в ладоши, словно учитель физкультуры, и представил себе, как коллеги за его спиной закатывают глаза. С этим ничего нельзя поделать. Заставлять людей работать — его обязанность.

Десять минут спустя Карин Бекман, положив руку Теллю на запястье, обратила его внимание на то, что он неосознанно, но, очевидно, весьма раздражающе щелкает ручкой. Он действительно был взволнован, как всегда в начале расследования убийства.

Коллеги еще продолжали шутить о кофемашине с ее изысками и о пакете с булочками с шафраном в форме разных животных, который Карлберг, слегка смущаясь, бросил на стол. Кажется, он пек их вместе со своей племянницей.

Слева от Телля сидел Бенгт Бернефлуд, с каждым днем выглядевший все более усталым. Телль постоянно замечал, что он отгадывает кроссворды в рабочее время — Бернефлуд прятал их в ящике письменного стола. Он все чаще не слишком лестно высказывался об эмигрантах. Постоянно говорил, что раньше было лучше — «можно было петь гимн, не рискуя при этом наступить кому-нибудь на ногу». Он, казалось, все реже проявлял инициативу или вообще не проявлял. Но в самых критических ситуациях хорошо иметь Бенгта рядом. Тогда его медлительность, обычно так действовавшая Теллю на нервы, могла любому сумасшедшему вернуть рассудок или по крайней мере заставить внятно изъясняться.

Рядом с ним сидел Андреас Карлберг, который в отличие от Бенгта не высказывал определенного взгляда ни на один предмет. Он был амбициозен и доброжелателен, но часто вел себя как флюгер на ветру. Телль сознавал, что несправедлив к нему, но не мог сдержаться.

«Карин Бекман была опытным и многообещающим криминальным полицейским, пока не родила», — с горечью подумал Телль. Естественно, он никогда не допустил бы некорректности, высказав эту мысль вслух. Ровно в пять она бросала все, чем занималась в тот момент, и отправлялась домой, ссылаясь на закон и профсоюз. Кроме того, обе ее дочки ходили в садик, часто болели, и она то и дело брала отпуск по уходу за ребенком. Иногда он вообще не рассчитывал на нее в работе. Но если смотреть на все это позитивно, то сейчас уже должно стать лучше — ведь дети росли, а еще один ребенок у нее вряд ли родится. Ей ведь исполнилось сорок.

В любом случае прежде она была хорошим полицейским. Это он должен признать. Ее неплохо было иметь рядом в трудных ситуациях, когда речь шла о насилии над женщинами или к делу были причастны дети. Она понимала людей, обладала психологическими знаниями, чего он ни в коей степени не умалял. Иногда именно этих знаний не хватало в группе. Кроме того, сейчас она как раз заканчивала базовое образование в области психотерапии, которое, по собственному настоянию, получала в течение последних двух лет. Их группа весьма выиграла бы, если бы Карин снова работала полный день.

О Микаэле Гонсалесе у Телля еще не сформировалось определенное мнение. Он работал в группе около года и пока не участвовал в крупных расследованиях. Гонсалес, единственный из полицейских — и он упомянул об этом в собеседовании при приеме на работу, — вырос и по-прежнему жил в районе, чаще всего фигурировавшем в статистике совершения преступлений. Телль, пожалуй, не был одинок, считая, что полицейский отряд, возможно, мог бы извлечь пользу из его контактов и опыта. Однако оказалось, что у Гонсалеса нет никаких связей с преступным миром, напротив, он был образцом наивности. И хотя достиг совершеннолетия десять лет назад, по-прежнему жил с родителями и на сегодняшний день, насколько Телль мог понять, переезжать не собирался. Он просто не готов был поменять уход мамы Гонсалес на холостяцкую берлогу с горами немытой посуды и грязного белья.

Однако он казался достаточно умным и рассудительным, чтобы понять: к нему нигде не будут относиться как к маленькому принцу — только дома у мамы. Когда он рассказал, что его приняли в Высшую школу полиции, Франческа Гонсалес рыдала от радости больше недели, пока соседские тетки не попросили ее угомониться.

Телль подозревал, что молодой коллега более лояльно относился к женщинам, чем хотел показать, но независимо от того, так это или нет, Гонсалес был способным криминальным полицейским. Кроме того, он являлся образцом позитивного мышления — немаловажное качество в такой работе, как у них.

Телль снова взглянул на Карлберга, на этот раз примирительно. Несправедливо называть его флюгером. Скорее он обладал тонкой движущей силой, которая, если использовать самооценку, приобретенную Теллем за свои сорок четыре года, не угрожала его собственному эго. Карлберг работал тихо, исходя из собственных, часто хорошо продуманных гипотез, не привлекая к этому большого внимания.

Теперь он громко чихнул и смущенно вытер нос тыльной стороной ладони.

Прислонившись к косяку, в дверях стояла начальник криминальной полиции Анн-Кристин Эстергрен, одетая сегодня, как и всегда, в черное; черные бархатные брюки и рубашка поло резко контрастировали с самой отличительной чертой ее внешности — белокурыми кудрявыми волосами, облаком лежавшими вокруг морщинистого лица.

Группа единодушно считала ее хорошим шефом, хотя у каждого было свое представление о том, что такое хороший шеф. Однако, согласно общему мнению, она была знающей и имела отличное чутье, проработав почти всю сознательную жизнь в полиции и будучи женщиной в мире, где доминируют мужчины. В течение шести или семи лет, прошедших со времени назначения на эту должность, она заслужила полное доверие коллег, несмотря на первоначальные слухи, будто ее перевели из-за неразрешимых конфликтов на предыдущем месте работы.

Больше всего Телль ценил в ней доверие к подчиненным, способность делегировать полномочия и ответственность, не пытаясь при этом постоянно контролировать и поправлять согласно собственным представлениям. Между Теллем и Эстергрен существовало некое безмолвное соглашение — пока он справлялся со своей работой и принимал адекватные решения, ему не нужно было бегать к ней и отчитываться за каждый шаг, совершаемый во время расследования. Он надеялся, что так будет и впредь.

Эстергрен откашлялась, но прежде чем заговорила, Телль успел заметить, как Бекман незаметно приподняла бровь, глядя на Рене Гуннарссон. Рене участвовала в первых совещаниях, чтобы быть в курсе, в каком направлении планируется вести расследование, ведь в ее рабочие обязанности входило принимать возможные телефонные звонки от прессы и обеспокоенных граждан. Решение о том, сколько информации выдать и какие вопросы переадресовать следователям, принимал Кристиан Телль.

Гуннарссон в ответ закатила глаза. Телль подозревал, что молчаливый обмен мнениями касался того факта, что Эстергрен продолжала стоять в дверях, не спеша сесть за стол, как остальные сотрудники группы. Телль, понимая, что у шефа есть для этого повод, скорее был раздражен поведением Бекман и Гуннарссон. Вместо того чтобы с такой легкостью критиковать Эстергрен, лучше бы поддержали женщину, вращавшуюся в высших сферах полицейской иерархии, в которой доминировали мужчины. Но разве не женщины зачастую строже всего судят о женщинах?

— О’кей, слушайте. Как вы знаете, мужчина был найден мертвым, скорее всего убитым, у одной из маленьких дорог между Улофсторпом и Елльбу. Точнее, в Бьёрсареде. Я говорю: скорее всего убит, — поскольку мы ждем отчет судмедэксперта, но учитывая два выстрела в голову, исходим из того, что это и послужило причиной смерти. Его — вероятнее всего, уже после выстрелов, но это еще требует подтверждения — несколько раз переехали. Очевидно, легковой машиной.

Эстергрен сняла очки и мгновение подержала перед собой, прежде чем вытереть рукавом пятнышко на стекле.

— Преступление относится к району полиции Ангереда, и я уже связалась с их начальником. Он обещал оказать нам всю возможную помощь и людскими ресурсами, и информацией о местности. К сожалению, у них там полно всего: несколько поджогов и какой-то прямо бум взломов вилл в последние недели. Поэтому мы договорились, что они будут подключаться время от времени, при необходимости, не выделяя нам постоянного человека. Для начала нам помогут в рутинных вопросах: обход домов, проверка схожих преступлений, сбежавшие из психушки — ну, вы понимаете, в каком направлении мы думаем.

Она кивнула в сторону Телля.

— Отчитываться о проделанной работе будете перед Кристианом Теллем. Мы снова соберемся всей группой и подведем итоги в следующий понедельник или когда предложит Кристиан. Да, кстати, об этом ты можешь сказать сам. Передаю тебе слово.

Она надела очки и отступила со сдержанной улыбкой. Теллю показалось, что он заметил у Эстергрен нехарактерную для нее отстраненность, хотя не понимал, в чем дело. На мгновение он задумался, не случилось ли у нее что-то дома, но отбросил эту мысль. Сейчас не время для размышлений об этом, а подступиться к Анн-Кристин Эстергрен с расспросами не так-то просто. Если она и захочет о чем-то поговорить, то в любом случае сама подаст сигнал.

— Итак, у нас есть мертвый парень, его застрелили и переехали. Согласно данным переписи, по этому адресу проживают некто Лисе-Лотт Эделль и Ларс Вальц. С женщиной мы пока не смогли связаться, и в усадьбе до сих пор никто не появлялся. Мы констатировали, что дом пуст, но, надеемся, более основательное расследование покажет, где она сейчас находится и как вступить с ней в контакт. Карлберг, поедешь со мной туда после собрания. Э-э… на Лисе-Лотт Эделль зарегистрировано две компании — текстильный магазин в Гробу и мастерская Томаса Эделля. Последняя, таким образом, действовала в усадьбе.

Еще один громкий чих Карлберга окончательно вывел из равновесия Бернефлуда, рассеянно рисовавшего психоделические картинки в своем блокноте в клеточку. «Карлберг совсем плохо выглядит», — подумал Телль, не замечавший надвигавшейся простуды у коллеги в последние несколько дней. Теперь, однако, пройти мимо нее было невозможно: красный нос Карлберга светил как семафор, а белки глаз покрылись сеткой прожилок. Бекман незамедлительно и самым недипломатичным образом озвучила мысли Телля:

— Черт, хреново выглядишь, Андреас. Может, тебе следовало дома полежать?

Карлберг пожал плечами — жест мог означать все, что угодно. Это было лучшее, что он мог сделать, дабы избежать темы, часто вызывавшей ожесточенные споры.

С одной стороны, некоторые приходили на службу, в каком бы состоянии ни находились. Конечно, поводом для этого могло быть и рвение к работе, и зарплата полицейских, дни со стопроцентными вычетами по болезни, плохая экономическая ситуация в общем смысле слова или, если угодно, скупость. А кто-то думал о риске заражения коллег и предпочитал остаться дома. Разница во взглядах с годами стала принципиальной.

Карлберг плотнее натянул флисовую куртку и с благодарностью принял упаковку носовых платочков, которую Бекман бросила ему через стол. Телль глотнул приторно-сладкого кофе, прежде чем продолжить читать вслух.

— Пока мы можем работать исходя из предположения, что в усадьбе лежит тело Ларса Вальца. Не забудьте, что это только гипотеза, при нем не обнаружили никаких документов, это с таким же успехом может быть и нанятый работник. Гм, я должен был сказать «лежало в усадьбе». Мы отвезли его к Стрёмбергу и получим устное заключение, как только что-то станет известно. Да… мне ведь не нужно говорить, что это дело имеет первостепенное значение?

Он почесал голову.

— Мы начнем обход домов как можно скорее, вместе с полицией Ангереда. Этим займется Бекман — и возьми с собой Гонсалеса. Проселочная дорога идет дугой, параллельно шоссе.

Он проиллюстрировал свои слова, прочертив пальцем линию по столу, и закончил, постучав по столешнице.

— Заходите во все дома с обеих сторон вплоть до шоссе. Возможно, нам придется повторить обход еще раз, когда Стрёмберг предоставит точные сведения о времени убийства, но опросить людей два раза не повредит. В первый раз они будут слишком поражены, чтобы четко мыслить. Кроме того, я хочу начать действовать.

Бернефлуд рисовал человечков в своем календаре, когда почувствовал на себе взгляды Телля.

— Бенгт, ты в резерве, пока у нас не будет больше технических данных. Продолжай искать среди ближайшего окружения — все, что можно найти. Сортируй данные, которые обнаружишь. Родственники, наемные работники и так далее. Звони мне на мобильный, чтобы вместе определить порядок.

— Они сейчас там?

— Да. Кричать «ура» рановато, но отпечатки шин достаточно отчетливые, это может что-то дать. Могут присутствовать волокна… ну да. Еще обертка от жвачки — старик, который первым туда приехал, трогал ее, но… честно говоря, вряд ли убийца развернул и стал жевать жвачку, находясь в усадьбе, чтобы убить Вальца…

— Не говоря уже о вероятности обнаружить на ней отчетливые отпечатки пальцев среди всех прочих, оставленных, например, в киоске.

Это был вклад Бернефлуда.

— В любом случае проверить надо. Кстати о старике — Оке… Мелькерссоне. И его соседке, Сейе Лундберг. Их личности мы должны изучить более внимательно.

— Для чего?

Напряжение в голосе свидетельствовало, насколько обижен Бернефлуд. Он должен был бы радоваться, избежав самой тяжелой полицейской работы: обхода домов, когда дождь стучит по стеклам, — но что-то подсказывало ему, что Телль, оставив его за пределами расследования, руководствовался совершенно другими мотивами, нежели забота о его, Бернефлуда, удобстве.

— Они первыми оказались на месте преступления. И они солгали.

Телль поднялся, немного быстрее, чем следовало, и случайно опрокинул с грохотом стул.

— А теперь давайте поживее.

Он повернулся к Карлбергу. Тот, несмотря на слезящиеся от простуды глаза, уже был на ногах и надел куртку.

6

Когда самолет коснулся земли, внутри его словно бы пронесся шелест.

Наконец-то. Лисе-Лотт Эделль только сейчас почувствовала, насколько напряжены были ее мышцы с того самого момента, как самолет вылетел из Пуэрто-де-ла-Крус. В следующий раз, когда она куда-нибудь полетит, то обязательно возьмет такси в аэропорт Ландветтер, вместо того чтобы оставлять машину на долговременной стоянке. Она вовсе не была опытным путешественником — в последний раз ездила за границу восемь лет назад, — но именно поэтому ей потребовалось успокоить нервы стаканчиком виски или мартини в самолете. Боязнь полетов не прошла с годами — в этом можно не сомневаться.

— У тебя такой вид, будто ты только что увидела привидение, — смеялась Марианн, когда самолет наконец остановился. Марианн, казалось, совершенно не волновал тот факт, что они находились высоко в воздухе и земля оттуда казалась абстрактной картой. Она даже сказала, что обожает летать, а сидеть в самолете, находящемся в небе, — самое лучшее после умения летать самому. Чувство свободы — наполненное ожиданием предстоящего пребывания за границей или историями об отдыхе, которыми нужно поделиться. Воспоминаниями, которые следует беречь.

Ее высказывания могли быть связаны с тем, что она выпила в самолете стаканчик или даже пару, если быть точным. Не потому, что это мешало Лисе-Лотт. Если уж ты в отпуске, то в отпуске. Но привычка Марианн к выпивке заставляла Лисе-Лотт чувствовать себя учительницей воскресной школы. И конечно же, последний коктейль, который Марианн выпивала в баре гостиницы перед сном после похода по окрестным барам, оказывался для нее лишним. Каждый вечер.

Несмотря на это, Лисе-Лотт была более чем довольна своей поездкой и благодарна подруге, с энтузиазмом согласившейся на прошлой неделе купить горящую путевку в теплые края. Ларс ведь не мог поехать с ней, поскольку его расписание в зимний период не предполагало отпусков. А немногочисленные летние недели имели тенденцию быстро улетучиваться, пока ты занимаешься стрижкой газона или другими делами по дому, которые целый год откладывались. Она помрачнела, думая об этом.

Вообще-то с их чувствами все в порядке. Они любили и желали друг друга, и им по-прежнему было о чем поговорить. Если бы у них оставалось время поговорить или силы заняться любовью. На самом деле это так глупо — два человека, настолько увязнувших в своих делах, что не имеют времени жить.

Они были женаты только шесть лет, но, поскольку Ларс работал в двух местах, а она открыла текстильный магазин, который являлся воплощением ее мечты, но все равно отнимал много времени и сил, уже начали отдаляться друг от друга. Она замечала признаки: Ларс все чаще засыпал на диване перед телевизором на первом этаже. Она слышала, как он ронял пульт на пол. Когда она посреди ночи спускалась вниз, чтобы сходить в туалет, на экране была уже только сетка. Он больше не принимал душ перед сном, проработав весь день в мастерской, и запах масла и бензина определенно умерил ее интерес к исполнению супружеских обязанностей.

Кроме того, он стал все больше времени проводить в темной комнате, печатая свои фотографии, — это была его вторая работа, хотя граница между работой и хобби весьма призрачна, когда занятие отнимает время и почти не приносит денег. В восьмидесятых он издал фотоальбом, получивший вполне хорошие отзывы, но теперь это были в основном мелкие заказы от муниципалитета, фотографии для информационных брошюр и тому подобное, приносившее немного денег. В течение нескольких лет он пробовал себя в рекламном бизнесе и был неплохим арт-директором, пока у него не появилась повышенная чувствительность к излучению от монитора и он, с некоторым облегчением, вынужден был забыть о своих амбициях на этом фронте.

Однако фотография была ему наиболее близка. Он хотел иметь, кроме этого, лишь дополнительную работу, которая приносила бы ему деньги и не требовала больше, чем он готов был дать. Он хотел бы работать поменьше, чтобы оставалось время для того, что любил. По крайней мере так он рассуждал, с удовольствием взявшись за старую мастерскую Томаса.

Однако часы в мастерской и время, проведенное в темной комнате, вместе намного превышали продолжительность полного рабочего дня, на что он, возможно, сначала не рассчитывал.

Лисе-Лотт больше не имела представления, что за фотографии он проявляет в темной комнате. Это был самый печальный знак — он перестал ее фотографировать. Когда они только встретились, она стала излюбленной темой его работ. Лисе-Лотт против света, Лисе-Лотт только что проснулась, Лисе-Лотт слегка навеселе, с соблазнительно полуприкрытыми глазами. Она любила сниматься; правда, сначала ей пришлось преодолеть застенчивость.

Это была цена, которую им пришлось заплатить за то, что их мечты осуществились и они могли заниматься любимым делом, — им приходилось работать постоянно. Счастье, что мастерская являлась источником гарантированного дохода для Ларса, счастье, что Томас оставил после себя мастерскую, и счастье, что она была настолько упряма или, может, бездеятельна и не продала ее после смерти первого мужа. Счастье, что она встретила Ларса и он неплохо разбирался в машинах.

Мысли об удаче, однако, не покидали ее — конечно же, все зависело от того, под каким углом взглянуть на тот или иной предмет, — улучшали ей настроение. Ларс, несмотря пи на что, был просто находкой.

Ей действительно везло: средних лет вдова в заброшенном доме где-то в глуши, с автомастерской без сотрудников не та партия, за которой охотятся мужчины, — но Ларс разглядел ее лучшие качества. Не только внутренние, но и внешние — с помощью своего фотоаппарата он открыл в ней красоту, о которой не подозревали ни она сама, ни тем более окружающие. И именно Ларс уговорил ее осуществить старинную мечту, и поддерживал каждый раз, когда она теряла интерес к открытию текстильного магазина. Он умел все упрощать. С таким настроем все становилось осуществимым.

Оглядываясь вот так назад, она не понимала, как могла идти по жизни и настолько бояться… вероятно, бояться неудач. Ей казалось, что за последние годы она даже выросла на несколько сантиметров. Правда, это могло быть связано с тем, что она словно съежилась за время брака с Томасом, а в спокойной обстановке нормальных отношений с нормальным, милым мужчиной к ней вернулись самовосприятие и самодоверие. Вне зависимости от причин она радовалась тому, как обстояли дела.

В машине по дороге домой она решила, что нужны изменения и инициировать их должна она сама. Больше роскошных ужинов со свечами, больше совместных ванн и романтических уик-эндов в пансионате Эстерлена. Она размечталась и ощутила на своем лице романтическую улыбку, но это не имело значения, поскольку Марианн рядом с ней спала, прижав щеку к ремню безопасности. У нее остался красный след на виске, когда Лисе-Лотт помогла ей выгрузить багаж перед рядом таунхаусов.

— Лисе-Лотт, дорогая, спасибо тебе за прекрасную неделю. Я долго еще буду жить этим. Может, повторим на следующий год?

Лисе-Лотт помахала ей, отъезжая. В прекрасном расположении духа. Приближалось Рождество, и ей хотелось поскорее начать предпраздничную уборку, чего уже давно не бывало. Впереди их ожидают приятные дни.

Сворачивая на проселочную дорогу, она обрела окончательное спокойствие. Через несколько секунд она окажется дома.

7

Им не потребовалось вскрывать входную дверь, когда утром они входили в дом, — подвальное окно было приоткрыто. Карлберг не переставал удивляться, насколько люди неосторожны со своей с таким трудом приобретенной собственностью. Существовало два типа: меньшинство, которое преувеличивало опасность и строило стены выше дома, заводило сторожевых собак, охранников, жутко дорогую американскую сигнализацию или все это, вместе взятое. И основная масса людей, закрывавших входную дверь на два замка, но оставлявших открытым подвальное окно.

Может, они не рассчитывали, что взломщики доберутся до столь отдаленного дома? Или, возможно, профессия полицейского с годами наложила отпечаток на образ мыслей Карлберга.

Убийца, во всяком случае, нашел сюда дорогу. При мысли об этом он непроизвольно содрогнулся.

Соседи — правда, не настолько близкие, чтобы переговариваться с Вальцем через изгородь, может, только посылать друг другу световые сигналы через поле темными зимними вечерами, — у которых недавно побывал Карлберг, сказали, что Лисе-Лотт Эделль уехала в отпуск.

— Одна, на Канары! В то время как ее муж остался работать дома.

Да, они знали точно, поскольку Лисе-Лотт сама им об этом рассказала, когда они встретились в магазине.

— У Ларса не было времени поехать с ней. Ведь это он теперь занимается мастерской, с тех пор как скончался Томас — то есть бывший муж Лисе-Лотт. Думаю, у него много дел, потому что он редко выезжает из усадьбы. Она, напротив, ездит взад-вперед целыми днями. Это невозможно не заметить, констебль, поскольку они минуют наш дом, когда едут куда-то. И если вы в таком возрасте, как мы с Бертилем, то у вас не слишком много других занятий, кроме как сидеть и глазеть в окно целыми днями. Но вообще по этой дороге теперь уже мало кто ездит.

Карлбергу пришлось три раза отказаться от кофе с печеньем, прежде чем удалось снова выйти за дверь. Он представил себе реакцию Телля, узнай тот, что Карлберг рассиживается тут и макает печенье в кофе в то самое время, когда расследование набирает обороты.

— Я… точнее говоря, мы вернемся, чтобы задать вам, госпожа Мулин, еще некоторые вопросы, вероятнее всего, уже завтра. Совершенно замечательно, что вы с мужем целыми днями смотрите в окно: значит, могли слышать или видеть что-то весьма важное.

Он попятился на крыльцо и плотнее натянул вязаную шапку на уши. Однако госпожа Мулин была еще не полностью удовлетворена. Ее морщинистые руки беспокойно двигались.

— Мы ведь считали, что это кража со взломом. Но потом увидели «скорую», да, и тогда, конечно, подумали, не случилось ли чего с Ларсом. Ведь это было бы ужасно! Нельзя же потерять уже двух мужей в таком юном возрасте, как Лисе-Лотт. Констебль понимает, что когда Томас — это первый муж Лисе-Лотт… да, Томаса я знала еще мальчишкой… и отца его знала… когда Томас скончался, Лисе-Лотт стало слишком тяжело заботиться о доме, мастерской и всем остальном. Это можно понять, ведь она ничего не смыслит ни в машинах, ни в сельском хозяйстве… Какое-то время мы думали, что она все продаст и переедет отсюда, но… Так что было бы очень печально, если бы теперь и Ларс…

— Спасибо, госпожа Мулин, в настоящий момент я хотел только проверить, знаете ли вы, где находятся ваши соседи, но, как уже сказал, еще вернусь.

Карлберг пошел напрямик через глинистое поле, замерзшее в сумерках. Он еще долго чувствовал на себе взгляды Мулин. Усадьба Эделля, перед которой было поле, а позади возвышался лес, выглядела тревожно на фоне темнеющего неба. Как на акварели Ларса Лерина.

Телль стоял у крыльца и курил с явным нетерпением. Карлберг был рад, что поспешил выполнить свое поручение у соседей.

— Хозяйка в отпуске, поехала одна, — начал он, опередив Телля. — Мастерской занимается Ларс, ее муж, но, насколько я понял из слов той женщины, владелицей предприятия является Лисе-Лотт Эделль, унаследовавшая его от бывшего мужа.

— Да, спасибо, мы об этом уже говорили на собрании.

— В любом случае соседи, кажется, обладают кое-какой информацией. Наверное, нелишним будет переговорить с ними еще раз.

Карлберг прошел мимо Телля и стал подниматься по ступенькам к входной двери, прекрасно сознавая, что начальник не в том настроении, чтобы начинать с ним какие-либо обсуждения. Лучше просто выполнять работу, необходимую в данный момент.

Часом позже они обследовали кухонные ящики и небольшую контору на первом этаже, не найдя при этом ничего способного помочь им вступить в контакт с женщиной, пребывавшей сейчас в отпуске за границей. В доме определенно жила женщина. Фасад здания, возможно, и нуждался в покраске, а мастерская не являлась образцом стиля, но жилые комнаты были уютными и аккуратными.

— Можно бы подумать, что кот из дома — мыши в пляс, по это, кажется, не тот случай, — задумчиво сказал Телль.

Карлберг вопросительно взглянул на него, и Телль раздраженно пояснил:

— Убрано. Я просто имею в виду, что этот мужик сам тут управлялся, хотя на журнальном столике могли бы стоять пустые коробки из-под пиццы и пивные банки. Или колготки на полу валяться. Или я просто воображаю, что так должны себя вести деревенские механики. Наверное, ошибаюсь.

— Ммм. Или это, или же женщина только что уехала. Он, вероятно, просто не успел тут намусорить.

Только сейчас он понял, что не спросил соседей, когда уехала Лисе-Лотт Эделль и когда вернется.

Телль, естественно, не терял времени даром.

— Соседская тетка сказала, когда она уехала?

— Я забыл про это спросить, — честно признался Карлберг и услышал в ответ лишь вздох.

Ему нравилось работать с Теллем, действительно нравилось, но на этой стадии расследования он бывал настоящей занозой в заднице, прежде чем выстраивал четкую линию, очерчивал круг лиц, вычленял мотивы и подозреваемых.

— Может, она сбежала, — предположил Телль, — устала от этого парня и вообще от всего.

— Кто-то определенно это сделал. В смысле, устал от этого парня, — криво улыбнулся Карлберг. — Может, она. Убила его, я имею в виду. Ведь не в первый раз девчонка бросается на своего паршивого неверного парня, который колотит ее каждый раз, как напьется.

— Чисто статистически обычно это парни, которые колотят, убивают своих девчонок, — пробурчал Телль.

— Да-да, но здесь-то лежит парень. То есть лежал. И то, что убийца переехал его… ниже пояса… разве не указывает на сексуальный подтекст? Я имею в виду, символически. Типа, неверность. Он сношался со всеми подряд, а она устала и переехала его… ниже пояса. И обеспечила себе алиби, забронировав тур и притворившись, будто уезжает. Но на самом деле никуда не едет.

Карлберг оживился и увидел, как в глазах Телля зажглась искорка, на какой-то момент победившая раздражение.

Большинство совершаемых убийств были более или менее очевидными, и применить познания, почерпнутые из полицейских сериалов, удавалось довольно редко. Удивительно, но в большинстве случаев, которые они расследовали, убийца находился на месте преступления, готовый для заключения в тюрьму, помещения в психушку или наркологическую лечебницу, и не мог даже сообразить, что нужно замести следы и бежать.

Телль явно не купился на выстроенную в спешке теорию Карлберга, но настроение у него однозначно улучшилось.

— Нам бы встретиться и поговорить с этой женщиной, прежде чем мы начнем подозревать ее в убийстве.

— Поскольку родственники всегда подозреваются в первую очередь, — решился уточнить Карлберг, но не был услышан.

Телль, казалось, уже витал в иных сферах, когда на повороте появился свет фар.

Машина, ехавшая сначала на приличной скорости, стала постепенно сбрасывать газ и наконец остановилась в десяти метрах от въезда в усадьбу. С минуту они смотрели на нее, мучительно сознавая, что сейчас должно твориться в голове у человека, сидевшего за рулем.

Это была женщина, которая в конце концов открыла дверцу и вышла из машины: Лисе-Лотт Эделль. Потом Карлберг удивлялся, каким образом родственники погибших понимают, что произошло, задолго до того, как полиция проинформирует их и выразит соболезнования. Лисе-Лотт Эделль тоже сразу догадалась, что речь идет не о взломе дома или повреждениях. Он закрыл глаза, когда первый крик ударился о стену сарая. Впереди будет долгая ночь.

8

1993 год

Ей следовало бы думать о своей комнате в школе Стеншённ так, как другие вспоминают первую квартиру. Получалось, что она переехала из дома именно тогда, хотя и жила неделями у друзей начиная с пятнадцати лет.

Сейчас, когда все закрутилось слишком быстро и жизнь ударила ее под дых, она предпочла не пользоваться временной стоянкой в квартире матери. Хотела чего-то нового, а комната под скошенной крышей с маленькой раковиной у окна должна была символизировать это новое.

Осенью и зимой там слегка пахло влажными обоями, но когда она впервые распахнула скрипучую дверь — в окно виднелись только небо и кроны деревьев, — в комнате стоял запах летней пыли и нагретого солнцем дерева. Под раковиной поместилась тумбочка, а у противоположной стены стоял неуклюжий бельевой шкаф, стеклянную дверцу которого затянули тканью нефритового цвета. Шкаф был пуст, но оттуда пахло как от бабушкиной салициловой мази и пряного бальзама. Кроме этого, присутствовала только кровать, которую она заправила бельем, взятым из дому. На вязаном покрывале был узор из звезд.

Первое время в школе было ужасно. Вечерами она пробиралась в маленькую телефонную комнату на нижнем этаже и тихо, как вор, притворяла за собой дверь. Стены комнатки были красного цвета, а единственными предметами обстановки, помимо телефона, были старое плюшевое кресло и маленький столик, украшенный большой каменной пепельницей. Мю держала трубку и думала — кому, кому же там, дома, она могла и хотела бы позвонить? Никто не приходил ей в голову.

Над каждой дверью в здании висела табличка с названием комнаты. Совершенно адекватные и понятные на первом этаже. «Кафе», «Большой зал», «Офис». На втором этаже располагались классные комнаты, названные в честь знаменитостей из разных областей — смелая комбинация кинозвезд, писателей, политиков и философов. Жилые комнаты носили космические имена: узенький коридорчик — «Млечный Путь», а ее комната — «Галилей». Таким образом, чердачный этаж был ближе всего к небу.

Случалась, что она разговаривала с Каролин, но не потому, что искала ее общества, скорее наоборот: Каролин заставляла ее нервничать своими интенсивными взглядами, и Мю испытывала облегчение, когда та уезжала из школы на пару дней. Тогда она задавалась вопросом, куда отправлялась Каролин. Был ли у нее бойфренд, к которому она ездила?

То, что они все равно беседовали, являлось заслугой Каролин. Она была упряма, не оставляя в покое Мю с ее тоской по дому. Она видела эту тоску и, не смущаясь, говорила о ней.

— Ты еще не прижилась здесь, или как?

Они сидели у задней стены здания, на лестнице, ведущей в сад. Мю не собиралась быть надутым подростком, она хотела ответить. Хотела доверия, но смогла сфокусироваться лишь на муравье, который безбоязненно переползал через ее босую ногу на камень, вместо того чтобы выбрать более безопасный обходной путь. На самом деле для хождения босиком было слишком холодно. Осень прочно воцарилась в саду после нескольких промозглых и дождливых дней, и ноги, стоявшие на камнях, вдруг промерзли до костей.

— Я тоже сначала не могла прижиться. Просто-таки ненавидела все это; мне казалось, что я сделала совершенно неправильный выбор. И еще я очень боялась.

Их разговоры часто происходили таким образом. Каролин говорила. Мю молча мысленно реагировала на слова Каролин, но ей ни разу не удалось найти ответы так быстро, чтобы успеть выразить их вслух.

— Сейчас я могу отпраздновать свой восьмой год здесь. Надеюсь, дело не дойдет до десятилетия. Я имею в виду, можно застрять в какой-то дыре, и в конце концов не будешь знать, что ждет тебя снаружи. Остаться всегда легче.

— Мне кажется, здесь страшнее. Ведь я знала город. Я сбежала от всего этого дерьма.

Она сказала это, не поднимая глаз. На мгновение воцарилась полная тишина, потом Каролин откинула голову и вытянула ноги перед собой. Она задумчиво промычала что-то нечленораздельное. Легкий ветерок прошелестел листьями. Открыв в конце концов рот, она сказала:

— Я тоже сбежала от всего этого дерьма тогда, восемь лет назад. Я заметила, что с тобой произошло то же самое.

Теплая волна поднялась в груди и встала в горле. Мю проклинала свое обыкновение краснеть. Пряча лицо, она ткнулась лбом в колени и обхватила щиколотки руками, пережидая, пока жар спадет.

— Ты здесь живешь?

Каролин засмеялась и указала на один из маленьких домиков на опушке леса.

— Ага. Я живу вон в том доме, уже пару лет. Раньше это было ателье для учеников курса рисования и керамики; теперь, как ты знаешь, они располагаются на втором этаже. Первые годы я жила в одной из комнат на чердачном этаже, но хорошо иметь что-то свое, свою кухню и все такое. Спрятаться куда-то, когда не хочешь общаться, побыть в тишине и спокойствии.

— А у тебя нигде нет квартиры, куда ты ездишь по выходным?

— Больше нет. Я завела себе квартирку, закончив учиться, но она ведь пустовала во время учебного года, когда я здесь работала.

Она засомневалась и, кажется, оценивала Мю взглядом.

— У меня были… проблемы, до того как я оказалась здесь. Так много всего произошло. На самом деле я не хочу об этом говорить. Можно сказать, что приезд сюда для меня во многом был спасением. Когда летом я поняла, что мысль об отъезде отсюда вызывает только страх, я испугалась… и избавилась от квартиры.

Мю не притворилась, будто сияет от радости от оказанного ей доверия. Она смотрела на группу учеников, которые стояли перед бывшим ателье и громко болтали.

— Не очень-то здесь побудешь в покое! — воскликнула она.

Каролин закрыла лицо руками. Белка бегала вверх и вниз по стволу дерева, и каждый раз, когда добиралась до земли, ее нос и глаза становились все виднее. Как будто она постепенно привыкала к присутствию людей.

— Знаешь, мысль сидеть взаперти в квартире и пытаться сделать что-то со своей жизнью меня бесит. Я просто не смогу. Быть одной — целое искусство, а я им не обладаю.

Она подняла свою рубашку и чашку.

— Общаться с людьми — тоже искусство, — ободряюще сказала Мю.

Каролин встала.

— Спасибо за утешительные слова, они согрели бедное сердце разоткровенничавшейся женщины. В следующий раз твоя очередь раскрываться.

— Нет, спасибо.

Мю передернула замерзшими плечами. Осторожно, словно приближаясь к боязливому животному, Каролин прислонилась к ней. Положила руки на плечи. Сперва легко, пока Мю задержала дыхание.

От нее пахло дымом и сахаром.

9

2006 год

Сгоревшие на солнце нос и щеки Лисе-Лотт Эделль светились как два абсурдно-красных пятна на фоне белизны вокруг глаз.

— Дышите, — пробормотал Телль и осторожно, но решительно склонил голову шокированной женщины между ее колен. Она со стоном сопротивлялась, словно он делал ей больно.

— Вы должны дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вот так.

Бекман молча заглянула на кухню, сообщая о своем приезде. Он коротко кивнул ей и присел на корточки перед Лисе-Лотт Эделль.

— Сейчас вы в шоке и не должны оставаться одна. Хотите, чтобы я кому-нибудь позвонил? Родственникам, подруге? Карин Бекман отвезет вас, если вы готовы к кому-то поехать. Если нужно, мы можем доставить вас к врачу. Отдохните, примите успокоительное.

Она покачала головой и всхлипнула.

— Нет. Нет, не надо врача. Моя сестра — врач. Она живет всего в паре миль отсюда.

Бекман наклонилась и осторожно взяла Лисе-Лотт за руку.

— Я отвезу вас, как только вы будете готовы.

Она с грустью обратила внимание на красивое кольцо на левой руке. Обручальное кольцо с бирюзой. Им не довелось долго быть вместе в горе и в радости.

— Лисе-Лотт, нам нужно будет поговорить с вами. Мы готовы сделать это сейчас, но не настаиваем, если вы не в состоянии беседовать. Мы с коллегой можем поехать с вами к вашей сестре и поговорить там. Или побеседуем завтра утром. Или позвоним вашей сестре и попросим ее приехать сюда.

Лисе-Лотт снова покачала головой:

— Нет. Не хочу, чтобы полицейские ехали со мной к Ангелике. Лучше поговорим здесь и покончим с этим.

Бекман бросила вопросительный взгляд на Телля. Тот в ответ едва заметно пожал плечами. Сейчас так сейчас.

— Хорошо, Лисе-Лотт. Мы признательны вам за это. Чем раньше мы выясним обстоятельства этой трагической… гибели, тем скорее преступник понесет заслуженное наказание. Скажите нам, если захотите прерваться.

— Я выпила бы воды.

Она так плотно сжала челюсти, что побелели виски. Загар лежал на лице как маска, и Телль подумал, насколько далеким ей теперь должен казаться Пуэрто-де-ла-Крус и то тепло, в котором она находилась всего несколько часов назад. За это время весь ее мир разлетелся на куски. Он решительно подавил в себе сочувствие, чтобы оно не привело к необоснованным предположениям.

— Он планировал сделать фотоальбом об этих местах, — сказала Лисе-Лотт Эделль и кивнула на кипу фотографий — сельское хозяйство и маленькие деревни в окрестностях усадьбы. Она забилась в угол дивана, натянув на плечи плед, и сомкнула руки на чашке, которую принесла Бекман. Не потому, что горячий чай мог растопить лед, медленно распространявшийся у нее в груди.

— Ему очень нравился здешний ландшафт, он такой… нетронутый. Остается неизменным во все времена. Наверное, это так.

Она бросила взгляд за окно.

— Я слышала, что лес у Китьерн можно назвать реликтовым — один мужчина из муниципалитета сказал об этом Ларсу; это означает, что его не сформировала рука человека и он был таким с незапамятных времен.

Телль хмыкнул.

— Ларс был не из здешних краев, если я правильно понял.

— Нет. Нужно приехать из других мест, чтобы увидеть здешнее величие. Ларс из города. Был из города. Из Гётеборга.

Ее слезы высохли, и взгляд стал стеклянным. Телль подозревал, что она уже выпила какое-то успокоительное из шкафчика в ванной, и не мог ее осуждать.

— Сама я переехала сюда с родителями еще подростком. Тогда мне, конечно, казалось, что здесь просто могила.

На ее лице появилась кривая улыбка, секундой позже превратившаяся в гримасу. Она всхлипнула.

— Он был таким жизнерадостным. Ужасно, невозможно себе представить, что кто-то…

Телль ждал, пока она соберется с силами, но Бекман его опередила:

— Именно это нас и интересует, хотя сейчас вам, вероятно, трудно об этом думать: вы можете назвать кого-то, кто мог бы желать зла Ларсу? Не было ли у него с кем-то конфликта — по работе или… Известно ли вам, не совершал ли он каких-либо нарушений? Мы обязаны спросить вас об этом, — поспешила произнести она, когда Лисе-Лотт удивленно на нее посмотрела.

— Нет. Конечно, нет. Кто мог бы желать его смерти? Он был честным человеком и добрым.

— Подумайте, — вмешался Телль. — Даже если сложно указать на кого-то без доказательств, даже если это какие-то банальные случаи. Ему кто-то угрожал? Не случалось ли в последнее время чего-нибудь странного? Выходящего за рамки обычного?

Он усилил нажим.

— Появлялся здесь какой-то новый человек?

Морщинка между бровями указывала, что она попыталась вспомнить, но в конце концов снова беспомощно покачала головой.

— Нет, говорю же. Не знаю никого, с кем бы он поссорился. Может, кто-то из клиентов остался недоволен ценой. В мастерской, я имею в виду…

Она пожала плечами, чтобы подчеркнуть, что не верит в возможность убийства по такой причине.

— Ну-у… У Ларса, видимо, был… конфликт — это, наверное, громко сказано: скорее разногласия с человеком из муниципалитета Лерума, обычно дававшего ему заказы. Его зовут Пер Эрик Старе. Ларс считал, что между ними есть договоренность на его, так сказать, эксклюзивное право на фотозаказы, которые покупал муниципалитет, а Старе отстаивал свое право выбирать в зависимости от цены, и осенью отдал большой заказ другому фотографу, запросившему меньше. Речь шла о фотографиях нового жилого района недалеко от центра, и… он должен был принести кое-какие деньги. Ларсу казалось, что Старе должен был обсудить с ним цену, прежде чем отдавать работу кому-то другому. Нам эти деньги не помешали бы.

Она покачала головой. Телль кивнул и сделал запись, но его решимость начала пропадать. Людей не убивают из-за счета в мастерской или небольших нарушений на работе.

— Пожалуйста, проинформируйте нас, если вспомните еще что-то имеющее значение…

— Его бывшая жена. Ларс развелся, когда мы встретились, и… развод — это ведь всегда неприятно. Кто-то вытягивает несчастливый билет. Она не хотела разводиться, и… там было много горечи. У него двое сыновей, еще юношей. Одному семнадцать, другому — девятнадцать.

По опыту Телля, люди говорят больше, если задавать меньше вопросов и помалкивать. Особенно в тех непривычных, часто пугающих обстоятельствах, при которых может происходить полицейский допрос.

Он отложил ручку и вытряхнул сигарету из пачки.

— Ничего?

— Конечно, курите. Это еще из-за дома: она, в смысле бывшая жена, не могла платить за него одна… и впала в депрессию. В каком-то смысле я ее понимаю. В этом возрасте, в нашем возрасте… нелегко остаться одной.

Она засмеялась, но резкий смех застрял в горле, как только она поняла, что сама сейчас находится в подобной ситуации. Телль прикурил сигарету и проигнорировал Бекман, демонстративно передвинувшуюся подальше от него на большом угловом диване.

— Говоря о депрессии, — начала она, — вы имеете в виду, что она была психически нестабильна?

Лисе-Лотт вздохнула.

— Нет. Хотя у нее и раньше были проблемы на нервной почве, но… Конечно, это был период, в самом начале, когда она узнала, где находился Ларс после того, как ушел из дому. Тогда она могла позвонить ночью и… была не в себе. Как-то она приехала сюда и устроила сцену. Но это прошло. Потом она в основном судилась из-за вещей, их совместно нажитой собственности. Это было давно, как вы понимаете. Я думаю, Ларс уже не общался с Марией в последние годы.

— А с сыновьями?

— С Юакимом и Виктором? Не часто, к сожалению. Ларс сильно переживал из-за этого. Он, пожалуй, пытался, но… они, наверное, считали, что он бросил семью. Ведь мама убедила их в этом, и они были на ее стороне. Дети обычно так и делают. В любом случае они отказывались приезжать сюда, хотя иногда встречались с отцом вне дома — в пиццерии или где-то еще. Нет, Ларса мучила вина из-за мальчиков, больно было смотреть. У меня-то нет детей. Не получилось с первым мужем, хотя сначала мы хотели завести ребенка. Мы никак не могли разобраться, чья это вина, и вдруг оказалось слишком поздно.

Бекман, сама родившая первого ребенка ближе к сорока, хотела было запротестовать и доказать преимущества взрослых мам, но прикусила язык и вместо этого постаралась, что-бы Лисе-Лотт не сбивалась больше на чувства.

То, что люди в шоковом состоянии начинают на допросе рассказывать полиции о своих сокровенных мыслях и чувствах, обычное явление. И лишь потом понимают, что это делает их еще более уязвимыми. Это было балансирование, поскольку большая часть разыскной работы заключалась в попытках заставить людей выложить то, что они охотнее всего хотели бы скрыть. В любом случае теперь она не считала, что Лисе-Лотт как-то причастна к смерти своего мужа, и скоро они получат этому подтверждение, поговорив с турагентством.

В тот самый момент, когда Бекман собиралась предложить еще чаю, в дверях показалась женщина в красном стеганом пальто. Ее каблуки простучали по паркету, и через секунду она была уже рядом с Лисе-Лотт и обнимала ее.

— Дорогая моя!

Она стала судорожными движениями укачивать сестру, на сильно накрашенных ресницах заблестели слезы. Телль захлопнул блокнот, незаметно затушил сигарету о подошву своего ботинка, поскольку не нашел пепельницу, и кашлянул.

— Лисе-Лотт, мы еще поговорим с вами, но пока достаточно. Примите, пожалуйста, наши соболезнования.

Он встретился взглядом с женщиной поверх склоненной головы Лисе-Лотт, и та кивнула ему. Она позаботится о сестре. Теперь они могли уезжать.

10

Краска отслаивалась большими кусками, и деревянный подоконник напоминал на ощупь холодную намокшую губку для мытья посуды. Должно быть, вода годами лилась на внутреннюю сторону окна. По утрам тонкий слой изморози скрывал вид на поленницы и навозные кучи на краю поляны. Окна следовало утеплять или менять.

Сейя вздохнула. Если человек вырос в квартире, как она, то ничего не смыслит в содержании дома. Позади нее, в деннике, который успел соорудить Мартин до своего исчезновения, фыркал Лукас. Денник был из грубого, необработанного дерева, с зеленой дверью. На самом деле это вовсе не конюшня, а старый сарай — здесь у старика Грена, прежнего владельца дома, находилась столярная мастерская. Возле одной из стен так и стоял верстак, и на нем были навалены мешки с овсом и ведра. Батареи обогревали площадь примерно в два метра вокруг себя.

После такой холодной ночи, как сегодня, Сейю мучила совесть, когда скрипучая дверь отворилась и стала видна неуверенно мигающая лампочка и Лукас, щипавший сено в жутко дорогой оливково-зеленой попоне, которую она купила еще в начале ноября. В конюшне было так же холодно, как на улице.

Она оборудовала его жилище соломенной подстилкой, толстой, словно пружинный матрас, и положила перед стойлом ковер, хотя Мартин и говорил, что это глупо. Сейчас, с приближением Рождества, она даже поставила на маленькое трухлявое окошко подсвечник, который зажигают во время адвента. Она пыталась убедить себя, что все по крайней мере выглядит уютно, а скоро уже весна.

Сейя обхватила шею Лукаса и спрятала лицо в его встрепанной гриве. На самом деле она и в лошадях не разбиралась. Никогда не была одной из тех девочек, которые все свое время проводят в конюшне. Подобно многим другим детям она начала заниматься в школе верховой езды, но с тех пор как ее маме пришлось уйти с работы преподавателя родного языка, их семейная экономика постоянно находилась в затруднительном положении. Ей никогда не говорили, что ходить в школу верховой езды дорого. Скорее можно было понять между строк и по настроению, когда следовало оплачивать счета, что от всего не являющегося жизненно необходимым нужно отказаться. Она перестала заниматься верховой ездой — посещала вместо этого муниципальную школу фортепиано и пела в хоре. Курс художественного слова в досуговом центре тоже был бесплатным.

Насколько помнила, она не особо страдала от вынужденного отказа от лошадей. Большие животные пугали ее, когда она была ребенком, как и острые локти старших девочек с конюшни. Она испытала облегчение, обнаружив, что не нужно самой принимать решение о прощании с конным миром.

Но Лукас все равно стал ее конем. Хотя она и заплатила за него недорого — ему было уже довольно много лет, — он тем не менее стоил ей всех сбережений и большей части государственной стипендии каждый месяц, не говоря уже о времени и привязанности к дому, но она ни разу ни о чем не пожалела.

В тот день, когда старик Грен повел их с Мартином по окрестностям, на вершину холма Стенаредсбакен — он называл это место поляной, — она увидела лошадь на картине их будущего. Конь стоял там, где кончалась поляна и начинался лес, а маленькие сосенки карабкались вверх по мшистой горе за домом, щипал траву и пил из старого корыта. Она огородила Лукасу под пастбище именно этот участок. Даже корыто стояло там, среди поросли, а поверхность воды покрылась тонким ледком, на который насыпались сосновые иглы. Так что эта часть картинки воплотилась в жизнь.

Когда она прижималась щекой к теплой шее Лукаса, ей обычно удавалось отогнать от себя мысли о Мартине, но сегодня это было сложно. В голове она, словно на экране, заново прокручивала сцену, принесшую ей столько радости всего лишь несколько месяцев назад, когда они сидели на кухне в своей маленькой загроможденной однокомнатной квартирке у Мариаплан и заметили небольшое объявление в газете «Гётеборге постен»: «Старый дом. Продается дешево в случае быстрой сделки». Они позвонили и получили разрешение приехать немедленно, сели на автобус, поскольку у них не было машины, и добрались до конечной остановки только в сумерках. Потом им пришлось дойти до поляны, взобравшись вверх по холмам и пройдя через лес.

Машина из службы такси для пожилых людей ждала у проселочной дороги. Из нее выбрался старик на дрожащих, непослушных ногах. Старик Грен. Он рассказал, что за полгода до этого у него случился инсульт, и ему, наверное, придется жить в пансионате в Улофсторпе. Он решился продать дом.

Чтобы добраться до дома, им нужно было пройти через болотистое место — в тот вечер от мха поднимался пар. Старик бесконечно медленно и осторожно шел по мосткам. В самом доме не было ни туалета, ни душа. Уличный туалет пристроили к сараю, а за домом у старика была кухня, и туда же он протянул душевой шланг с горячей водой. За горячую воду здесь требовалось платить какие-то гроши.

Много раз она задавала себе вопрос, что же на самом деле случилось. Когда все пошло не так? Доходили ли до нее сигналы, что Мартин вовсе не чувствовал себя здесь как дома? И только ее одну поражало, как по телу разливается покой, когда она взбиралась на холм, когда сворачивала с дороги на Стенаред в лес, где стоял запах чернозема, сосновой хвои и опавших листьев. Очевидно, признаки должны были быть.

Он все чаще предпочитал ночевать в городской квартире. Ему нужно было работать допоздна, встретиться с приятелем, или он просто хотел принять горячую ванну вместо того, чтобы мыться в уличном душе при естественном освещении. Все чаще она оставалась в доме одна, вместе с Лукасом и кошкой, доставшейся ей в придачу к покупкам в одной из экологических усадеб в Станнуме. Каждый раз, уезжая из дома, Мартин брал с собой что-то из своих вещей. Однажды утром он уехал в город, чтобы не вернуться.

Он объяснил по телефону: тишина действовала ему на нервы. Стены давили. Покой, который она любила, был для него шагом навстречу смерти. «Я умираю от скуки», — сказал он. «А я? — хотела спросить она. — Я часть этой скуки?»

Однажды он сказал, что никогда не понимал, как можно всю жизнь прожить с одним человеком. Сидеть на одном месте, работать над одним и тем же.

— Я не понимал этого, пока не встретил тебя, — сгладил он неловкость, заметив ее удивленное лицо, но сомнение уже поселилось в душе Сейи. Вероятно, она каким-то образом поняла, что случится именно так. Мартин был натурой беспокойной, постоянно хотел двигаться дальше, путешествовать, встречаться с новыми людьми, пробовать что-то иное. В этом было главное различие между ними. Поездки по стране, пожалуй, нравились Сейе, но основным условием являлась спокойная обстановка. Рамки, внутри которых мечтам просторно. Верховые прогулки по лесу ранним утром, осенние купания в ледяной воде маленьких лесных озер становились целыми событиями. Этого ей было достаточно.

С тех пор как Мартин исчез, она часто плакала. В некоторой степени это зависело от настроения. Чанте всего ей удавалось держать себя в руках, чтобы совсем не потерять рассудок. По крайней мере на этой стадии печали, когда самые острые грани уже слегка стерлись. Теперь она приходила только ночами и в ситуациях, особенно напоминавших о том, чего уже не вернешь.

Через несколько месяцев после того, как Сейя выбросила все его вещи, в кладовке в конюшне она нашла выцветшие от солнца, сношенные «конверсы». Сейя искала электрические пробки: она еще не привыкла к тому, что нельзя пылесосить, если у тебя одновременно с этим работает кофеварка и включен компьютер, — и вдруг обнаружила эти ботинки. И хотя в темноте едва можно было разглядеть вытянутую перед собой руку, она точно знала, что на обеих подошвах дырки, а лейбл на подъеме стерся так, что стал почти не виден. Воспоминания о дне с мокрым снегом, справедливо поделенном между магазинами «Гёфаб» и «Кледчелларен», нахлынули на нее. Вода просочилась через эти дырки, и ноги Мартина потеряли чувствительность от холода, о чем он беспрерывно твердил.

— Я простужусь, я точно знаю. У меня нет времени болеть — разве уже не достаточно покупок? Черт, зачем нам еще подушки, у нас ведь уже есть у каждого своя. Сколько ты еще хочешь впихнуть в этот маленький домик? У меня нет денег на все это.

— Мне неинтересно, Мартин, — сказала она, — на что у тебя есть деньги. Я заплачу. Когда речь идет о нашем общем доме, всегда плачу я. Это вопрос приоритета. Ты выбираешь поездки в Гётеборг несколько раз в неделю, чтобы попить пива. Я сейчас выбираю другое. Fine[2]. Но, черт возьми, перестань по крайней мере ныть. Единственное, что от тебя требуется, — идти рядом со мной и притворяться веселым и заинтересованным. Только сегодня, о’кей?

Разве она так сказала, так чувствовала? Кажется, это характерно для гневных супружеских ссор: отсутствие конструктивной ясности. Снова и снова они отклонялись от предмета, теряли четкость в борьбе, которая в итоге свелась к тому, чтобы превзойти другого, набрать очки в словесных боях без правил. Воспоминания накатывали на нее в те моменты, когда она не могла дистанцироваться от них.

В шоке от внезапного одиночества, она сконцентрировала свою боль на том возмутительном факте, что разрыв был таким неожиданным. Ведь они только что купили дом, начали все заново, и все у них так хорошо! Может, следовало ассоциировать перемены с детьми или женитьбой. То, что он фактическим изменил ей, одновременно разрушив начатое вместе строительство, вначале просто невозможно было понять. А слова, будто время лечит, казались просто насмешкой.

Однако она не могла не согласиться с тем, что постепенно научилась оглядываться назад. Боль осталась, но поблекла. В моменты просветления она могла более трезво взглянуть на разрушившиеся отношения. Вспомнить о таких днях, как в магазине «Гёфаб», и прибавить их к другим подобным; и поздние ночи в шумных пабах с пьяными незнакомцами, и море сортов пива, и она сама, стоящая в дверях в ожидании, уже в куртке, пока Мартин храбро боролся с искушением: только одну кружку, еще одну.

В случае же с Мартином дело было не в алкоголе, а скорее в страхе потери: именно шумные кабаки с пьяными незнакомцами и изобилием пива вместо серых будней и отдающейся эхом в пустоте пугающей жизни вдвоем.

Сейя посмотрела на градусник. Немного потеплело, и она решила выпустить Лукаса на пастбище. Надела на него уздечку и вывела на траву. Перед конюшней лежали рулоны сетки, которой она собиралась огородить проход между конюшней и пастбищем, чтобы Лукас мог свободно передвигаться вне зависимости от погоды. Проект, который, как и многие другие, был приостановлен, когда исчез Мартин.

— Я ведь тебе не нужен, — произнес он.

«Нет, — хотела она сказать. — Черт, как ты мне нужен». Но промолчала. Вместо этого неделю рыдала.

Она рыдала по утрам, когда шла к почтовому ящику, чтобы взять газету. Оке Мелькерссон беспомощно смотрел на нее, склонив голову, и даже решился предложить ей пользоваться их ванной, если нужно, — это просила передать Кристина. И конечно же, сказать им, если ей требуется помощь. «Такая девушка, как ты, не должна жить столь плохо, одна в лесу». Кажется, он действительно был обеспокоен. «И конечно же, не в старом доме старика Грена. Разве там ночами не холодно?» Когда Кристина велела Оке спросить Сейю, не хочет ли она снять комнату в их оборудованном по-современному одноэтажном доме, Сейе пришлось поблагодарить, но отказаться. Она должна справиться. Время залечит раны. И у нее ведь есть Лукас.

С тех пор как Оке взял ее с собой на место убийства, ей нужно было держаться от него подальше. Это имело отношение к ее собственным противоречивым ощущениям. Появилось неприятное чувство, несмотря на то оживление, с которым она начала описывать сцену совершения преступления: едва вернувшись домой с допроса, она сразу же села за компьютер. Полузакрытые глаза мертвого продолжали преследовать ее. В кошмарах ей казалось, что это она сама лежит там на гравии. Но что-то мешало. Она еще не пережила это полностью.

Какая-то часть ее стремилась на место, где это произошло, ей необходимо было вернуться туда. Почувствовать. Сфотографировать. Она ощущала болезненное влечение к перекрестку, на котором одна из дорог вела к мастерской Томаса Эделля. Томаса Эделля.

Сейя пыталась ввести того комиссара в заблуждение — и была уверена, что он этого не забудет. Она чувствовала себя виновной в чем-то намного более серьезном, чем пустячная ложь. Она не могла ни объяснить, ни оправдать именно мотив этой лжи. Что-то заставило ее остаться, получить допуск к месту преступления и разрешение взглянуть на убитого вблизи, запечатлеть. Дело здесь было не только в ее журналистских амбициях. Речь шла о случившемся давным-давно, в совершенно другой действительности.

«Мы свяжемся с вами снова, чтобы дополнить ваши сведения», — сказал он, полицейский с кривоватым передним зубом. С сильными руками.

Она хотела посвятить весь день работе. Статья об энтузиастах в жизни организаций застопорилась. Застопорилась, хотя тему выбрала она сама, естественно, намереваясь потом продать ее какому-нибудь местному листку. Усилия, которые она в начале своего образования затратила на то, чтобы наладить связи с потенциальными работодателями, частично оправдались. Иногда, не особенно часто, случалось, что ей поручали сделать репортаж об открытии того или иного спортивного зала, потому что конкуренция была очень жесткой, даже когда речь шла о небольшом дополнительном заработке. А у нее еще даже не было законченного образования.

Сейя рано поняла, что в профессии, для которой постоянный найм является утопией, нужны острые локти. Иногда она задавала себе вопрос, правильный ли выбор сделала, не лучше ли было бы иметь гарантированное место на скучноватой работе, чем всю жизнь сражаться за право заниматься тем, что тебе по душе. И когда она редактировала заметку о разбитом окне в магазине ламп или результатах анкетирования по работе службы помощи на дому, было сложно сохранить убеждение, что ей это нравится. Что желание писать, жившее в ней с детства — письма, дневники, истории, — могло угаснуть и в конце концов полностью исчезнуть в постоянных вынужденных компромиссах.

Однако размышления о будущей профессиональной жизни были лишь предположением — она еще ничего не знала. Она вступила на этот путь, но, чтобы определить последствия своего выбора, следовало сперва пройти по нему.

Кошка потерлась о ее ногу. Сейя очнулась от мыслей, бросила последнюю охапку грязной соломы в тачку и покатила ее за угол конюшни, к навозной куче. Она решила оставить лошадь на пастбище, пока на улице светло: дождь прогнал сильный мороз. Воздух был мягким и приятным.

Она зашла в дом, переоделась в джинсы и рубашку, которая не пахла конюшней, и спрятала волосы под платок. И снова остановилась, охваченная неотступными мыслями — воспоминаниями о мертвом, не дававшими ей заниматься ничем другим. Они тянули к себе, требовали внимания, обманывали, поскольку восхищение заставляло ее ослабить защиту. Так что страх застиг ее врасплох, в одно мгновение пронизав тело, и единственное, чего она хотела, — это не ехать тогда с Оке в мастерскую. Бросить трубку и снова заснуть.

Она думала, что всегда можно полностью изменить ход своих мыслей. Вероятно, ненадолго и, конечно, не навсегда. Но на какой-то момент, если это необходимо, убрать одно представление и заменить его другим. Дающим ощущение безопасности, будничности и немного пресности.

Наверное, следовало бы поехать в университетскую библиотеку и взять литературу к следующему экзамену, но она знала, что если сядет в машину, то ей сложно будет миновать тот перекресток. Распечатки смазанных фотографий места преступления вместе с первым вариантом описания лежали между страницами блокнота. Большую часть ночи она просидела, положив их перед собой и думая о событиях, скрытых годами, и о возможном наказании за противодействие расследованию. О попытке опередить этого Телля и добыть больше информации о происшедшем. О других возможных способах получить сведения.

Горячая волна прилила к голове, когда она вновь представила себе место преступления, в ее сознании смешались жажда сенсации и стыд. Ход ассоциаций каждый раз прерывался страхом, и ей почти удалось отогнать воспоминание о взгляде комиссара криминальной полиции, когда тот констатировал, что она лжет.

Она солгала, она уже вступила на этот путь. Чтобы увидеть последствия своего выбора, ей придется пройти его целиком.

Она подумала о том, чтобы снова поехать в усадьбу, каким бы безумием это ни казалось.

Кровь быстрее побежала по телу, стало теплее. Она определилась.

11

— Чертовы сопляки, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, с громким стуком захлопнув за собой дверь в конюшню. В проходе висела доска объявлений, как обычно, пестревшая множеством злобных сообщений, словно в прачечной дома со съемными квартирами: «Когда чистите проход в конюшне — не сбрасывайте навоз в колодец. Он снова забьется!!!», «Кто взял у меня брикет комбикорма на днях — верните обратно не позднее субботы, а то я пожалуюсь Рейно!!!».

Рейно глубоко вздохнул. Когда он решил оборудовать здание конюшни в своей усадьбе и сдавать стойла местным девицам, имевшим лошадей, то рассчитывал на легкий дополнительный доход. Ведь постройка просто пустовала. Поскольку Сара, его дочка, несколько лет твердила, что хочет собственную лошадь, он решил заняться этим делом и соединить, так сказать, приятное с полезным.

В чем тут заключалось приятное, теперь ему было сложно вспомнить. Особенно с тех пор, как Сара устала от лошадей, причем довольно быстро, и вместо этого заинтересовалась мопедами и противоположным полом. А что касается дополнительного дохода, то он доставался не так-то легко, в этом можно не сомневаться. Правда заключалась в том, что никогда раньше ему не приходилось так надрываться за столь незначительную сумму, как доход от сдачи мест в конюшне.

Очевидные обязанности владельца, например, протекающая крыша или сломанная изгородь, просто ничто в сравнении с морем других вещей, которых от него ожидали. А хуже всего были непрекращающиеся конфликты. Он уже не помнил, сколько раз ему приходилось обеспокоенно склоняться над очередным бурно рыдающим у кухонного стола подростком.

Вот так. Это была чертова гонка, адский труд, но он ведь уже потратил семьдесят тысяч на реконструкцию конюшни. Освободить помещение — все равно как выбросить деньги на ветер. Кроме того, им нужны были дополнительные доходы, даже небольшие. С финансами дела обстояли неважно. С тех пор как у Гертруд начала болеть спина, у нее уже не было сил работать воспитательницей в детском саду, а значит, пропала третья часть их ежемесячного дохода. А сельское хозяйство в нынешние времена практически не приносит прибыли.

Иногда он видел лишь один выход — переехать. Но в такие минуты гнев заставлял его работать дальше. Гнев и мысли о квартире и безработице, которая стала бы их уделом.

Мысль о Саре. Он лелеял надежду, что у нее будет возможность сделать тот же выбор, что однажды сделал он сам: предпочесть сельское хозяйство, — хотя теоретически в современном обществе крестьянин обречен влачить жалкое существование. Если, конечно, не хочешь жить на дотации.

Но гнев необходим, чтобы справиться. Не потому, что он уже состарился — в работе он по-прежнему силен как бык, — нет, по утрам, когда он с трудом заставлял себя залезть на трактор, его поражала усталость другого рода. Бессилие на ином уровне, от которого не спасали ни отдых, ни посещение врача.

И хлопанье дверью комнаты, в которой хранятся седла, ставшее обязательным при его посещениях конюшни в последние годы. Чаще всего это делалось якобы для глухих, но он понял также, что необходимо время от времени выпускать пар, выплескивать немного гнева — в форме хлопка дверью или бешеного старта со двора конюшни. Беспорядочное переключение коробки передач, которое в конце концов отзывалось на нем самом. Нет, последние несколько лет были сущим адом.

Плюхнувшись на сиденье, Рейно увидел свой взгляд в зеркале заднего вида: глаза красноватые. Он задумчиво провел рукой по щетине, потом повернул ключ зажигания и тронулся с места. Звук машины, разгоняющейся рядом с пастбищем, как обычно, заставил лошадей в панике броситься прочь от изгороди.

По старой привычке он собрался с силами, чтобы проехать мимо Лисе-Лотт и мастерской, поскольку никакие девицы с конюшни и правила Евросоюза не могли так сильно испортить ему настроение, как вид этой тетки. Не говоря уже о ее новом мужике, носившемся вокруг словно гомик и фотографировавшем старые постройки или трухлявые деревья и сорняки.

Однажды Рейно отправился поговорить с этим Вальцем, потому что все попытки завести разговор с глупой теткой были напрасными и заканчивались скандалом. Он хорошо подготовился и даже прихватил с собой маленькую бутылочку виски, демонстрируя свои добрые намерения. Он хотел, чтобы ситуация разрешилась к лучшему для всех заинтересованных сторон. Да, его собственное финансовое положение неустойчиво; впрочем, и положение Вальца тоже, если подумать. Насколько Рейно понял, тот не очень-то хорошо разбирался в машинах, когда мастерская досталась ему, скажем так, в придачу к Лисе-Лотт, а в сельском хозяйстве вообще ничего не смыслил. Если Рейно правильно понял, Вальц даже не собирался использовать землю, относившуюся к усадьбе родителей Томаса и Рейно.

«Родительский дом, мой и Томаса». Он смаковал каждый слог, но этот Вальц притворялся, будто не понимает, и нес что-то о своих фотографиях и о том, как его привлекает местность вокруг усадьбы. Как он рад, что поселился именно здесь благодаря встрече с Лисе-Лотт. Рейно охотно ударил бы его, и был вынужден говорить в открытую, чтобы мужик понял:

— Томас помер, и я, будучи его братом, обязан взять на себя усадьбу и вести хозяйство дальше как полагается. Кто-то ведь должен это делать, а моя собственная усадьба слишком мала. Не приносит никакого дохода. Лисе-Лотт ничего не понимает в сельском хозяйстве, и просто смешно смотреть, как она пытается поддерживать автомастерскую. Баба!

Он держал себя в руках из последних сил.

— Слушай. Я здесь вырос, мой отец пахал эти поля. Пока был жив Томас и вместе с Лисе-Лотт ухаживал за усадьбой, я занимался своими проектами, но теперь, когда Томас умер, у меня есть права на землю моего отца. Это же естественно. Ведь фактически Лисе-Лотт планировала продать усадьбу, перед тем как ты, хм… появился. За символическую сумму, разумеется. Куда ей девать все это хозяйство, оно ведь вам только головную боль приносит.

Ему казалось, что он хорошо все сформулировал, он даже расщедрился и, в качестве последнего аргумента, предложил Вальцу и тетке остаться здесь жить. Теоретически он все равно не был ему нужен, они прекрасно себя чувствовали в большом доме, принадлежавшем еще родителям Гертруд.

Но тощий Вальц помрачнел и вдруг отказался слушать дальше. Он заявил, что право на усадьбу, согласно шведским законам, имеет вдова Томаса, то есть Лисе-Лотт, и потому только она может распоряжаться и домом, и землей. Если Рейно хочет обсудить наследство ее мужа, то должен говорить об этом с самой Лисе-Лотт.

— И кстати, я чинил машины, когда служил в армии. Так что в этом не совсем новичок.

После этой пилюли он развернулся и поспешил вверх по каменной лестнице, которую расширил отец Рейно, потому что его мама хотела чувствовать себя госпожой в усадьбе, а не простой крестьянкой. По той лестнице, на которой Рейно и его брат обычно сидели в парадных костюмчиках и ждали, когда родители приведут себя в порядок, чтобы отправиться к воскресной службе.

Злоба ударила в висок как взрыв. Пришлось изо всех сил сдержаться, чтобы не побежать за Вальцем и не свалить его на землю, — это было бы нехорошо, учитывая, что мысленно он уже формулировал юридическое обвинение против вдовы своего брата.

По старой привычке у него начали гореть уши только при одном воспоминании о разговоре, состоявшемся с Вальцем. Но теперь старые обиды отошли в прошлое. Подъехав к повороту Лисе-Лотт Эделль, он притормозил насколько мог, опасаясь быть замеченным, и медленно миновал ленты полицейского ограждения, раскачивавшиеся на слабом ветру. Он осознал, что механизм, причинявший раньше боль, вдруг перестал работать.

12

Карин Бекман подозрительно рассматривала цепь. Каждый раз, когда мускулистое собачье тело совершало рывок, цепь, казалось, натягивалась до предела. Она не хотела думать, что произойдет, если та вдруг порвется.

— Ты что-то бледная, Бекман, — засмеялся Гонсалес. — Неужели этот маленький дружок тебя напугал?

Бекман фыркнула.

— Что-то не вижу, чтобы ты тоже хотел подойти и познакомиться поближе.

Он замолчал, когда дверь, ведущая на веранду, со стуком открылась.

— Замолчи сейчас же! Симба! Тихо!!!

Женщина была в халате поверх джинсов и футболки, волосы накручены на бигуди и спрятаны под тонкой шалью. Она вынула сигарету изо рта. Гонсалес успел толкнуть Бекман в бок.

— Черт, она пугает меня намного больше.

Выражение лица женщины заставило их быстро изложить свое дело. Через мгновение они уже шли мимо ротвейлера. Когда тот освободился от цепи, оказалось, что больше всего он хочет понюхать их в промежности.

Теперь они сидели в ободранной кухне, каждый со своей чашкой быстрорастворимого кофе — на чашках были нарисованы гномы, — хотя оба от кофе отказались. Женщина сняла халат и понизила свой сильный голос до нормального тона. Стена за ее спиной была увешана фотографиями маленьких мальчиков и девочек на фоне небесно-голубой ширмы.

— Внуки, — объяснила она.

Поскольку Бекман в этот момент копалась в своей сумке, Гонсалес вежливо кивнул.

— Они очень славные. Но… давайте перейдем к делу, госпожа Раппе. Вечер девятнадцатого… и ночь с девятнадцатого на двадцатое, а также утро двадцатого числа этого месяца. Нас интересует, не происходило ли в это время что-то необычное. Может, вы или, например, ваш муж видели человека, которого не знаете?

Раппе затушила сигарету в пепельнице, украшенной узорами из анемонов, и астматически закашлялась, прежде чем ответить.

— Речь идет об Эделле, не так ли? Я слышала от Мулинов, что на въезде стояла масса машин, и… Это маленький поселок, так что мы хотим знать, что происходит. Я видела, когда… гм, ехала мимо, что там появилось ограждение. Дагни решила, что случился взлом, но, должна сказать, я не настолько глупа, чтобы подумать, будто из-за взлома виллы поднимется такой шум. По крайней мере ничего такого не было, когда в прошлом году у меня украли шкатулку с драгоценностями и телевизор. Нет, по-моему, его убили, этого Вальца.

Вопрос повис в воздухе. Она со всей ясностью продемонстрировала, что не намерена продолжать, пока не получит ответа. Гонсалес скривился. Было в этой женщине что-то чересчур требовательное.

Его блуждающий взгляд наткнулся на огромного деда-мороза с неизменными санями и оленями, стоящего на лужайке перед кухонным окном. Сотни миниатюрных лампочек всех цветов радуги придавали ему бледное мерцание в сером дневном свете.

— Мы пока не можем утверждать определенно, поскольку расследование продолжается. Но нам необходима ваша помощь, учитывая, что вы живете рядом и могли что-то видеть.

Она пожала плечами.

— Рядом-то рядом. Я ведь не слежу за всеми, кто тут ездит, да и дорогу не очень хорошо видно из окна. Но я знаю, что вечером здесь проезжало несколько машин. Кажется, был предпродажный показ дома в полумиле отсюда. Не то чтобы люди дрались, чтобы купить недвижимость в здешних краях, но это старая дворянская усадьба девятнадцатого века. Я знаю это, потому что маклер, молодая девчонка, заехала в канаву, когда ей назначили встречу у Сенкан. Мой муж, Бу, помогал ее вытаскивать, и она успела ему кое-что порассказать.

Госпожа Раппе вспомнила случай из своей молодости, когда, очевидно, побывала в той усадьбе, но вдруг прервалась, услышав звук из соседней комнаты. Она приподнялась, снова возвысила свой сильный голос и закричала на Бу.

Гонсалес, выросший в пригороде, к которому, кажется, большинство людей относятся предвзято, подумал, что сельские жители, черт их побери, намного чуднее, чем чилийцы и югославы, жившие с ним на одной улице. Он снова повернулся к женщине. К этому моменту она уже настолько отравила воздух своими сигаретами, что заслезились глаза.

— Вы знаете Лисе-Лотт Эделль и Ларса Вальца?

— Нет, я бы так не сказала. Этого Вальца я вообще не знаю, то есть не знала. Он ведь не так долго здесь жил. Лисе-Лотт я встречала иногда, как это обычно бывает в маленьком поселке. Мой муж знал отца бывшего мужа Лисе-Лотт: они вместе охотились. Лисе-Лотт ведь получила в приданое усадьбу — вам, наверное, известно. Ее первый муж, Томас, умер. Естественной смертью, разумеется. Кажется, что-то с сердцем. Конечно, не потому, что был старым, — видимо, гены. Его отец тоже от сердца умер. И потом, мне кажется, Томас довольно часто прикладывался к бутылке, как и отец. Он не плевал в стакан, скажем так. Такая жизнь. А у Лисе-Лотт достаточно бальзама на раны, ведь ее усадьба — большое владение. Рейно, конечно, этому не обрадовался.

— Рейно?

Бекман отметила, что Гонсалес изо всех сил старался записывать, и пожалела, что не взяла с собой магнитофон. В кухне у прирожденной сплетницы вполне можно было получить множество интересных сведений. Даже пару-тройку мотивов убийства. Если только успевать следить за мыслью. И выдержать все это.

— Рейно. Сын Ёсты и Барбру. Брат Томаса.

— Ах вот как.

— Его можно понять. Одно дело, если отцовское наследство отходит старшему брату, но совсем другое — коли его жена профукивает все дело. Потому что крестьянка из нее, из Лисе-Лотт, никакая. Она могла с тем же успехом собрать свои причиндалы и переехать отсюда куда-нибудь в другое место, в маленький хорошенький домик — так, мне кажется, думал Рейно. Не потому, что я когда-нибудь хорошо относилась к Рейно, но его ведь тоже можно понять. Ему ведь не так просто приходится в усадьбе Гертруд. Она слишком мала, чтобы приносить доход.

Она откинулась на спинку стула, разглаживая пальцами края скатерти.

— Нужно понимать, когда у тебя нет того, что требуется. Лисе-Лотт следовало это сделать. Мы ведь сделали.

— Сделали что?

— Переехали в этот маленький хорошенький домик. У Бу появились боли в спине, и он больше не мог заниматься Раппска — это первая усадьба после шоссе, желтая. Фамильная усадьба Буссе в четвертом поколении. Наш сын и его жена взяли ее на себя. Нужно освобождать место тому, у кого есть силы. А мы купили этот дом за хорошую цену. У матери Анны-Марии, Анна-Мария — это наша невестка…

— Спасибо.

Бекман прервала ее, подняв обе руки и улыбаясь, чтобы смягчить резкость в голосе.

— Пока достаточно. Если вы вспомните что-то еще относительно Ларса Вальца, то, пожалуйста, сообщите нам.

Она положила свою визитку на стол перед госпожой Раппе.

— Разве не правильно в интересах расследования дать Раппе выговориться — она ведь, кажется, знает немало о здешних жителях? Может, мы и услышали бы что-то интересное просто по ходу ее рассказа, — сказал Гонсалес, когда они, постучав дверной колотушкой в форме льва, констатировали, что ближайших соседей госпожи Раппе нет дома.

Они пошли обратно к машине.

— Не знаю, как там насчет расследования, но ты прав. Я ведь думала о том же, когда она начала говорить, но… Она сразу же меня запутала. Кто такая эта Анна-Мария?

— Их невестка. Но вот еще лучше: кто такой этот Рейно, говоря о мотивах убийства Вальца? У него, пожалуй, был один.

— Нет, почему? В таком случае ему следовало разделаться с Лисе-Лотт.

— Может, он не хочет убивать женщину, и убивает вместо этого мужчину. Думает, что горе сразит ее и она переедет отсюда, чтобы не жить среди воспоминаний.

— Черт возьми, пора уже тебе вырасти.

Бекман снова повернула на дорогу и бросила взгляд на часы.

— Нам нужно зайти только в три места. В этом заключается преимущество расследования в глуши.

Гонсалес хмыкнул.

— Да уж. Но, по-моему, есть и недостатки. Крестьяне, например. Я хочу сказать, будь я на их месте, независимо от того, имею отношение к убийству или нет, и если я нормальный человек, то я бы, блин, не стал вести себя так подозрительно, как большинство тех, с кем мы встречаемся.

— Говоришь, будь ты нормальным человеком?

— Давай пообедаем, а потом продолжим.

Продолжение обхода не дало никакого результата. Торопящиеся муж и жена с детьми, которые собиралась ехать к бабушке и дедушке в Венерсборг и загружали машину, и одновременно с этим утешали кричащих детей, друг друга, а потом и полицейских, которые в этой сумятице совсем растерялись.

В любом случае эта пара не видела и не слышала ничего такого в означенное время, поскольку у их младшенького были колики, из-за чего они не спали с одиннадцати до двух, а потом заснули как убитые. Они не были знакомы с Вальцем — Эделль и даже не знали, что по соседству с ними произошло жестокое убийство.

— Мы не так давно сюда переехали, — извинилась женщина и села, чтобы покормить ребенка грудью. На ее верхней губе выступили капельки пота. — Мы из Гётеборга и в принципе ни с кем еще тут не знакомы.

Дверь кирпичного дома открыла девочка лет десяти, не знавшая, когда вернутся родители, а в последнем доме, красном с белыми углами и параболической антенной, им пришлось кричать до хрипоты, пока не вышел старик, очевидно, не желавший носить слуховой аппарат. Он сказал, что ничего не видел и не слышал, чему они сразу же поверили.

Было уже около шести, когда на обратном пути они проехали мимо мастерской Томаса Эделля. Стеклянная веранда была освещена, но они знали, что дом пуст. Лисе-Лотт Эделль лежала дома у своей сестры, накачанная таблетками, чтобы приглушить душевную боль.

Куполообразная лампа освещала тонкий слой снега на лужайке и небольшой участок замерзшего поля.

Они не стали говорить с ближайшим соседом, Мулином, потому что Карлберг сказал, что сам это сделает. На другой стороне поля свет горел и на веранде Мулинов.

13

1993 год

Со временем разговоры становились более глубокими, и если раньше это были только монологи Каролин, то теперь они постепенно превращались в диалоги между ними, значительно облегчавшие страдания Мю. Слова стали важны. Она начала подбирать их, чтобы описать себя, и поняла, что не знает, как это делать.

Учеба не была ей в тягость, наоборот, вскоре оказалось, что она может быть источником радости. Она же бросила гимназию в порыве экзистенциальных исканий, и вместо учебы каждое утро садилась в электричку до Гётеборга, чтобы там зависнуть в кафе «Норра сташун» с другими ребятами on the loose[3]. Они встречались утром и наскребали каждый на свою чашку чаю с травами, проводили день под одной дозой, а к вечеру могли рассчитывать на кружку горячей воды с сахаром. Они писали на салфетках и в гостевых книгах и курили самокрутки.

Молодежный центр — альтернатива, предлагавшаяся тем, кто бросил учебу, — оказался совершенно неинтересным местом. Два дня в неделю обязательное присутствие на занятиях в классе, а три дня — на черной работе без оплаты. Это Мю констатировала уже через неделю, чувствуя свою привилегированность по сравнению с одноклассниками — парнями с пробивающимися усами, воровавшими машины. На самом деле этот факт задевал ее не так сильно, как то, что они не могли написать собственную фамилию. Она не чувствовала никакой близости и с их жующими жвачку, крашеными и восторженными девками.

Корни отвращения Мю к учебе в гимназии, а также ненависти к злополучным «трудным подросткам» скрывались прежде всего в ее нежелании приспосабливаться. Школа классифицировалась как наиболее явная форма давления. Что касается матери Мю, то она не довольствовалась тем, чтобы путем подачек, угроз и призывов к чувству долга убедить своих детей учиться дальше. Помимо этого она ограничивала их, заставляя выбирать только те предметы, которые хотела бы изучать сама, но не могла сделать этого в детстве. И вообще матери всегда было сложно осознать, где кончается она сама и начинаются другие люди.

Мю никогда раньше не понимала, что учиться может быть здорово. Ей не приходило в голову, что она способна воспринимать знания, а сейчас вдруг в полной мере ощутила это. Ее хвалили за письменный шведский, она погрузилась в изучение литературы и совершенно неожиданно увлеклась природоведением, которое для подобного ей человека было как непаханое поле. Мир знаний вдруг раскрылся перед ней. Она листала университетские каталоги и, не смущаясь, выбирала совершенно разные профессии: архитектор, биолог, психолог, учитель гимназии. Не было никаких границ.

Социальная жизнь оказалась значительно сложнее. Наружу вылезла та Мю, которую она не видела при дневном свете уже много лет, тихая и уступчивая, сливавшаяся с обоями. Она была единственной альтернативой, поскольку заносчивую маску последних лет уже нельзя стало носить. Было такое ощущение, будто все начинается заново, сидишь за партой и ждешь, вспомнит ли твое имя учительница, у которой ты занимаешься уже полгода.

Ученики в школе были из разных социальных слоев, и все оказались здесь по различным причинам. Многие хотели взять тайм-аут в жизни. Найти развлечение или же самих себя. Некоторые очутились там для того, чтобы познакомиться с другими людьми, нарушить свою изоляцию. Семнадцатилетняя Мю была самой младшей и чувствовала себя несмышленой, но одновременно с этим обремененной опытом, которым невозможно поделиться. В одном из параллельных классов занимался парень, кажется, Йон, она его вроде бы узнала. Как-то он подошел к ней и спросил, не из Буроса ли она. Она ответила: «Нет». Лучше быть одной, чем смешивать миры — для того мира, в котором Мю находилась раньше, здесь не было места.

Она держалась особняком, читала в своей комнате или в библиотеке. Гуляла вокруг озера. Не включалась она и в ту компанию молодежи, которая собиралась по вечерам, — они сидели на лужайке, играли на гитаре, пели и устраивали вечеринки в комнате: хихикали, что снова пьют втихую спиртное. Приносить алкоголь в жилые помещения было запрещено.

На самом деле ей было не так больно оставаться одной, как сидеть там одной. Ей нравилось одиночество, но стало стыдно, когда кто-то из ее класса заглянул вечером в библиотеку и увидел ее там наедине с книжками: «Ты что здесь, совсем одна сидишь?» Словно с ней что-то не так, или, еще хуже, с ноткой сострадания.

Каролин делала ее чуть-чуть интереснее; по крайней мере она воображала себе, что другие обращают внимание, когда они вместе. Каролин излучала независимость из-за своего положения в школе, могла свободно присоединяться к разным группам и выходить из них. Казалось, большинство учеников чувствуют себя привилегированными, находясь в ее обществе, лишь некоторые шептались, что она чудная. Что-то в ней есть неприятное. У нее такие уши.

Мю обнаружила, что банально ревнует, когда Каролин разговаривает с другими. Особенно если это одна из открытых, самоуверенных девиц и Мю видела, как они стоят и вместе смеются. Тогда она чувствовала, что в свои семнадцать лет не может равняться с ними.

«Каролин, она так поступает с людьми, — писала Мю в своей книжке. — Тот, к кому она обращается, чувствует себя избранным; тот, от кого она отворачивается, замерзает».

* * *

Первый раз посещение носило чисто практический характер. В комнате Мю было холодно, и Каролин пошла с ней, чтобы проверить батареи, которые, как оказалось, нужно продуть.

— Ящик с инструментами у меня дома. Пойдем со мной, Мю.

Дом состоял из одной большой просторной комнаты с окнами вдоль стены, обращенной к лесу. В крыше тоже было два длинных узких окна.

Мю обнаружит потом, что свет в этой комнате перемещается в такт с восходом и заходом солнца, как живое существо. И хотя обстановка была в коричневых и красных тонах, комната, казалось, залита светом. В одном углу возвышалась двуспальная кровать, спинка которой была вырезана в виде восходящего солнца.

Сгустившийся вокруг них воздух рисковал взорваться. Она хотела, чтобы старшая взяла инициативу на себя, провела ее через эту ситуацию и управляла бы ею, исходя из своих ожиданий. Но Каролин вдруг стала столь же беспомощной, какой чувствовала себя Мю. Она стояла посреди комнаты с безвольно опущенными руками — словно ребенок в ожидании отъезда.

В душе Мю увидела, как другая, более опытная женщина направилась бы к двери и с чувственной улыбкой заперла ее на два оборота, сбросила одежду и подошла к кровати. Она не знала, откуда взялись эти картины, они просто оказались там и вели себя как дома в ее голове. Словно всегда существовали и являлись вполне естественными.

В детстве она была убеждена, что кто угодно может прочитать ее мысли, а теперь это убеждение возникло с такой силой, что пришлось опуститься на один из кухонных стульев. Ее колени сильно дрожали.

Каролин вытянула руку и дотронулась до спинки кровати.

— Я сама ее сделала, эту кровать.

— Я тоже хотела бы сделать что-нибудь своими руками.

Импульс заставил ее преодолеть смущение. Она подошла поближе, чтобы потрогать волнообразную спинку и покрытые лаком набалдашники, отражавшие солнечный свет.

Рука Каролин оказалась неожиданно холодной, и когда их взгляды встретились, в ее глазах было больше беспокойства, чем вызова. Однако в поцелуе, который за этим последовал, не было сомнений. Концентрированное тепло переливалось между их телами, пока продолжался поцелуй — пару секунд, минуту. Мю боялась прервать его.

«Я влюблена», — написала она в своей черной книжке и сразу же испугалась, что подумает Каролин, если когда-нибудь это прочтет.

14

2006 год

Мелькерссон как-то рассказывал, что в прежние годы можно было добраться до озера Эльшён по широким тропинкам через нынешнюю сплошную вырубку. В молодости у него была невеста в Леруме, и он ходил к ней лесом. «Получалось не так уж и далеко», — утверждал он.

С тех пор машины перекроили лес и тропинки стали неразличимы. Редкие деревья, оставшиеся после вырубки, явились жертвами ураганов, что придало местности еще более хаотичный вид.

Озеро находилось высоко, как и гора Стенаредсбергет. Теперь семьи местных жителей с детьми добирались туда на машинах, им приходилось ехать в объезд вниз, через поселок, и вновь подниматься по дороге Стура Эльшёвеген, а потом оставлять машины на специально устроенной парковке. Оттуда с пледами и корзинками для пикника нужно было пешком добираться до муниципального пляжа с вышкой для прыжков, трамплином и маленьким домиком для переодевания, где тонкая стенка разделяла мужской и женский отсеки.

Они с Мартином провели отпуск, теснясь на песчаном пляже со стороны Улофсторпа. На другом берегу озера виднелись скалы, спускавшиеся в воду со стороны Стенаред, — большие, гладкие, с овальной бухточкой, идеально подходившей для одного или двух загорающих. Они легко переплыли озеро и легли на камни, чтобы обсохнуть.

Там было глубоко. Дно только угадывалось сквозь водоросли, в некоторых местах протягивавшие свои скользкие щупальца до самой поверхности воды.

— Наверное, мы могли бы найти отсюда дорогу домой, — сказала как-то Сейя. — Здесь не должно быть очень далеко.

И тут же поняла, сколь нелепо было бы оставить и одежду, и машину на другой стороне озера, чтобы в купальниках пробираться по каменистой местности. Кроме того, Мартин любил удобство. Ей так и не удалось убедить его совершить путешествие с красной краской, чтобы отмечать дорогу, хотя она и настаивала. В конце концов, уже после его побега, она отправилась в путь с ведерком краски.

У нее ушел день, чтобы найти дорогу к озеру. Она вся исцарапалась, вспотела, был уже конец сентября, и она не собиралась купаться, но все равно искупалась. Ледяная вода обожгла ее уставшее тело.

Это была награда, и потом она пила кофе из термоса, сидя на горе и закутавшись в старую куртку с капюшоном. В первый раз за долгое время она чувствовала, как радость бурлит в груди, как легко, словно бабочка, бьется она вместе с сердцем. «Решиться быть одной», — подумала она. Решиться. По дороге домой она обозначала путь отметинами краски на стволах и камнях до тех пор, пока между деревьями не показался ее дом.

Она стала ездить верхом к озеру почти каждый день, после того как распилила и отнесла в стороны стволы деревьев, перекрывавших тропинку. Вскоре Лукас запомнил дорогу. Сейя отпускала повод, откидывалась назад в седле и погружалась в медитативное состояние, которого никогда раньше не испытывала. Дорога к озеру стала ее тайной, символизируя вновь появившуюся и пока еще неустойчивую внутреннюю силу. И, видит Бог, она в ней сейчас нуждалась.

— Ты так изменилась, — сказал Мартин незадолго до расставания. Она знала, что он говорит о ее безоговорочном принятии жизни в деревне и в доме. Сама Сейя едва решалась анализировать, почему испытала такое чувство, словно вернулась домой, — она ведь прожила всю жизнь в городе. Так что если она и не полностью счастлива, то, во всяком случае, склонна к счастью.

«Здесь возможно счастье», — претенциозно намалевала она на стене конюшни, над вешалкой для седел.

Один-единственный раз она побывала в той маленькой деревне на севере Финляндии, где родилась ее мать. Ей тогда было лет пять или шесть. Летнее тепло еще сохранялось в асфальте, когда их семья села в несчастный «сааб», чтобы выехать из Гётеборга. Сейя была одета как для ранней осени. Их встретила замерзшая земля, сырой холодный воздух, и бабушка Марья-Лена дала ей другую одежду. Это был первый и единственный раз, когда она встретилась со своей бабушкой. Сейя сперва отказалась от теплых вещей, хотела ходить в рабочей рубашке с закатанными рукавами, как папа: они оба думали, будто показать, что боишься мороза, значит, признать свою слабость. Только когда они отправились в лес, чтобы помочь на расчистке, он надел старый дедов комбинезон на подкладке, висевший на гвозде в сарае.

Дед умер за полгода до этого. Вечером мама тихо говорила в спальне о том, как же теперь бабушка будет справляться с усадьбой и со всей тяжелой работой. И с лесом, который со временем должен был по наследству перейти к единственной дочери. Лишь намного позже Сейя поняла, что мама хотела переехать обратно в Финляндию, но папа отказался. Очевидно, это всегда стояло между ними.

Теперь Марья-Лена умерла, а мама Сейи сдавала землю в аренду. Жилые дома приходили в негодность в местах, не имевших никакой ценности на рынке недвижимости. У Сейи остались лишь отрывочные воспоминания о бабушке и усадьбе: жилистая женщина в фартуке, с узлом волос на затылке; серый дом и большой сарай; снег в сентябре. И лес.

Но она помнила и другое. Теперь грусть охватывала ее при мысли о том, как сразу же изменилась мать, ступив тогда на замерзшую землю. Словно стылость мгновенно просочилась через подошвы и проникла в тело, словно холод пронизал бабушку Сейи до мозга костей и стал ее частью. У Марья-Лены все было отчетливо, каждое слово и каждое действие. Она одобрительно кивнула, когда Сейя просияла, получив разрешение ездить на тракторе на коленях у мамы. Это был единственный раз, когда Сейя увидела ее улыбку.

Она помнит то неожиданное благоговение, с которым смотрела на маму, когда та умелыми руками взялась за привычные дела в усадьбе. Залезала на трактор или гнала перед собой скотину со спокойными, решительными шлепками и окриками. Как женщина-ковбой, в своей стихии.

Мама Сейи прожила в Швеции тридцать лет, но все еще говорила по-шведски так, словно постоянно преодолевала невидимый барьер. Взвешивала каждое слово, чтобы оно вышло правильным. Все равно часто получалось неверно, сухо и неярко. По ней всегда было видно, что получилось не так, как она думала. Она была готова к недопониманию.

Сейя ни разу не ездила в Финляндию, став взрослой. Нет, один раз ездила. На экскурсию в Хельсинки с классом, когда училась в старшей школе. Если поблизости не было Ярму, который, единственный в классе, знал финский лучше ее, она переводила все вывески и меню в «Макдоналдсе».

Сейя рассмеялась, когда Лукас громко заржал, почуяв конюшню, ослабила повод и вытащила ноги из стремян. На короткое мгновение она почувствовала, что на сердце стало легко.

И тут увидела крышу. Когда на деревьях не было ни листвы, ни снежных шапок, новая крыша дома Оке и Кристины Мелькерссон из красной черепицы просвечивала сквозь ветви. Она отвела взгляд, словно отрицание неприятного чувства способно его прогнать. Не думая о Мелькерссоне, она могла бы сделать вид, будто в тот день ее не было с ним.

Это, конечно, несправедливо, но с того самого момента, как она увидела мертвого мужчину, распростертого на гравии, дискомфорт, пришедший на смену первому шоку, возникал при одной только мысли о соседе. Хотя виноват он был лишь в том, что разбудил ее тогда и, не имея в виду ничего дурного, поехал с ней в мастерскую Томаса Эделля.

И там было имя. Оно пробуждало чувство уязвимости и неопределенной вины, которую она до конца не признала, от которой избавилась, объясняя это тем, что была слишком молода, слишком не уверена в себе. Кроме того, она по-прежнему сомневалась. Она даже не узнала это лицо: оцарапанное о землю, перекошенное от боли и предсмертного страха.

И это очевидно: прошло много лет. Долгие годы, в течение которых можно было забыть старое, передумать, очистить, похоронить, примирить, бросить вызов неприятным мыслям и притерпеться. Так, как это делают. И она, как уже говорилось, была так молода. Многое из того времени исчезло — люди, воспоминания — в муках похмелья и переосмыслении.

15

Телль налил себе еще одну чашку кофе из термоса, который Бернефлуд вытащил из каких-то закромов в отделении полиции. Красный подсвечник старой работы также стали использовать снова — теперь он горел на пару с люминесцентной лампой.

Перед стадионом Уллеви собралась толпа — машина сбила велосипедиста на велотреке. Карлберг констатировал, что дело, должно быть, серьезное: «скорая помощь» и патрульный автомобиль уже час как стояли там. Он закрыл окно, проигнорировав, что Бекман пять минут назад его открыла.

На утренней встрече происходил обмен информацией. Были озвучены различные факты, появившиеся в деле за вчерашний день. Телль сообщил, что в ближайшее время — никто не упомянул о приближающемся Рождестве — они должны отложить другие текущие расследования, чтобы всей группой работать над убийством в Бьёрсареде. Все знали, что первые дни являются решающими для раскрытия дела.

Техники передали устное заключение через Магнуса Юханссона, видимо, прервавшего свой отпуск, чтобы присутствовать на встрече. Он упомянул, что пуля, извлеченная из тела жертвы, согласно данным криминально-технической лаборатории, выпущена из «Браунинга HP».

Ответный звонок от судебного медика Ингемара Стрёмберга переключили на громкую связь.

— Не думаю, что расскажу вам что-то неожиданное, — извинился Стрёмберг, справившись с наушниками. — Ларс Вальц скончался от пистолетного выстрела в голову, предположительно мгновенно. В момент смерти он упал, вероятнее всего, лицом вниз, и тело переехали на машине.

— Когда и на какой машине?

Это были вопросы Карлберга.

— Как я уже говорил, это произошло вечером или в начале ночи. Между семью часами и полуночью. Более точную информацию вы получите после Рождества. На второй ваш вопрос могу лишь ответить, что это транспортное средство было тяжелее обычной легковой машины. Например, городской внедорожник.

Юханссон кивнул в подтверждение:

— Судя по отпечаткам колес…

— …которые переехали бедренные кости и грудную клетку, вполне возможно.

Комментариев не последовало, и Стрёмберг продолжил:

— Тело перевернулось на спину в момент наезда, после чего его переехали второй раз, когда преступник сдавал назад. Возможно, пребывая в ярости, он не смотрел в зеркало заднего вида, а просто включил заднюю передачу и нажал на газ, в результате чего пострадали только нижние части тела: коленные чашечки, голени и ступни. Я имею в виду, «только» в кавычках.

— То есть наиболее значительные повреждения получены при первом наезде? Когда преступник сдавал назад, он промахнулся и проехал только по ногам, — уточнил Телль.

Стрёмберг согласился.

— Именно. Хотя это вряд ли можно назвать смягчающим обстоятельством, поскольку Вальц уже был мертв.

Юханссон осторожно кивнул.

— В принципе нижнюю часть тела держала только одежда. Из парня сделали кашу.

Телль был рад, что Лисе-Лотт Эделль не вернулась с Канар раньше.

— Да, пока не забыл, — сказал Стрёмберг. — У Вальца было обнаружено небольшое количество алкоголя в крови, соответствующее примерно паре бокалов вина. Ничего сверхъестественного, но все равно.

Когда судебный медик попрощался, в комнате воцарилась задумчивая тишина. Магнус Юханссон вернулся к своим рукописным заметкам, которые он хотел в неофициальном порядке передать Теллю перед уходом.

— Мы нашли несколько свежих отпечатков обуви, но это кроссовки жертвы, сорок третьего размера. Хотя любые другие, столь же четкие отпечатки, могли бы принадлежать практически кому угодно из тех, кто оставлял или забирал свою машину в мастерской в последние дни.

Он почесал голову.

— Никаких признаков борьбы между жертвой и преступником не обнаружено ни на одежде, ни на теле мужчины, а также вокруг. Мы нашли синие текстильные волокна на гравии рядом с жертвой, но, как и думали, это волокна от его же рубашки.

— Хорошо, что еще?

— Да… кровь на месте преступления — только убитого. На обертке от жвачки, найденной перед верандой, масса отпечатков пальцев; вероятнее всего, они принадлежат продавцу киоска и другим людям, в силу обстоятельств бравшим в руки жвачку… Нет, это наверняка ничего не даст.

Когда Юханссон ушел со встречи, а Теллю пришлось несколько раз хлопнуть в ладоши, чтобы унять поднявшийся в перерыве шум, Гонсалес предположил, что преступник во время совершения убийства вообще не выходил из машины. Просто-напросто заехал в усадьбу, каким-то образом заставил Вальца подойти к машине и после этого немедленно выстрелил ему в голову.

— В таком случае он чертовски хладнокровен, — прокомментировал Карлберг и чихнул с такой силой, что постеры в рамах из «ИКЕА» задрожали. — И умен.

Заставить автомеханика на минуту выйти из мастерской на самом деле не так уж сложно. Преступник мог посигналить и открыть окно машины, а Вальц счел его просто очередным клиентом, приехавшим узнать, сколько будет стоить замена ремня вентилятора или что-то подобное.

— Конечно, неполадки с машиной, — предположила Бекман. — Он попросил Вальца подойти и послушать, как звучит мотор, а сам в этот момент сидел в салоне и нажимал на газ, а когда Вальц подошел достаточно близко, приставил к его голове пистолет.

— Это может свидетельствовать, что погибший не знал убийцу, — подчеркнул Бернефлуд. — Иначе он не купился бы на уловку с поломкой и не подошел к машине.

— Что ты имеешь в виду? — взорвался Гонсалес. — Может, он, наоборот, был хорошо знаком с убийцей, просто не ожидал, что тот всадит ему пулю в голову. Может, наоборот, это был знакомый, и потому он остался в машине и сигналил, вместо того чтобы, как нормальный человек, припарковаться и пойти искать автомеханика. Разве Вальцу не показалось бы подозрительным, что…

Не пытаясь скрыть нетерпение, Телль пресек обсуждение:

— Давайте дальше. Мы же не знаем, имелись ли у него подозрения, мы даже не знаем, так ли все было на самом деле.

Он тут же раскаялся. Свободный обмен мнениями был необходим для продвижения расследования дальше. Кроме того, Телль должен был поддержать старшего коллегу в его ежедневной борьбе против негативного отношения к работе.

Бекман разговаривала вчера с Лисе-Лотт Эделль дома у ее сестры в Шёвике. Она коротко отчиталась о встрече, продолжавшейся два долгих часа, включая несколько пауз: Лисе-Лотт рыдала или теряла нить разговора из-за сильных успокоительных средств, которые дала ей сестра, Ангелика Рундстрём.

Результатом разговора стал портрет Ларса Вальца в траурной окантовке. Лисе-Лотт согласилась также записать имена некоторых людей, входивших в окружение мужа. Бекман представила список, где обозначила приоритеты во время бесед с этими людьми. Все для того, чтобы получить представление, кем был Вальц и почему кто-то желал его смерти.

— Я бы рекомендовала еще раз побеседовать с Лисе-Лотт, попозже, когда она немного придет в себя. Вчера ей нужно было говорить о Ларсе совсем иначе, и с этим трудно что-либо сделать. А терапевтический эффект некоторых допросов отрицать нельзя, — сказала Бекман.

Телль с силой прикусил язык, чтобы не высказать, что он об этом думает: в задачу Бекман не входило работать терапевтом для родственников; ей следовало задать те вопросы, которые помогли бы раскрыть убийство. Вместо этого он просто кивнул, но уголком глаза заметил выразительный взгляд менее тактичного Бернефлуда.

По какой-то причине Бернефлуд часто искал у него понимания, когда речь шла о разнице между нововведениями и старой честной полицейской работой. Почему — он не знал, а если быть до конца откровенным, то это его слегка пугало. Теллю было только сорок четыре. В его глазах Бернефлуд оставался старомодным оригиналом, в некоторых случаях демонстрировавшим еще и недостаток ума. Телль и сам мог раздражаться, когда Бекман, например, легкомысленно пыталась свести все к различиям между мужским и женским полом, и хотя он скептически относился к разговорам о квотировании и преимуществах внедрения «женской логики» в полиции, шутки Бернефлуда о «мокрощелках» и «мужененавистницах» его подавляли. Он не хотел солидаризироваться с такими, как Бернефлуд, ни во взглядах на современный кофе, ни в каких бы то ни было других вопросах. Поэтому он похвалил Бекман. К тому же — и он не собирался этого скрывать — он счел ее размышления верными в долгосрочной перспективе.

Ему стало известно, что в прошлом году у Бекман состоялось несколько бесед с Эстергрен относительно мужского доминирования в отделении. Сперва известие об этом поразило его. Он что, был шовинистом, сам об этом не подозревая?

— Я никогда не воспринимал жаргон, употребляемый в отделении, как специфически мужской, — ответил он, словно пытаясь защититься, — хотя зачастую он грубоват. Скорее это издержки профессии. Проще говоря, полицейский сленг.

Сам он воспринимал его совершенно естественно после двадцати лет на этой работе. У него было искушение сказать, что тому, кто не слишком уживается в полицейских коридорах, лучше подумать о смене профессии.

— Нет никаких оснований полагать, что специфический мужской жаргон в полиции является конструктивным или вообще как-либо связан с полицейской работой, — резко указала ему Эстергрен.

Он предпочел промолчать.

— Я рада, что Карин Бекман доказывает свою квалификацию и у нее есть чутье, — продолжила она. — И также рада, что есть Микаэл — молодой, зеленый, он может взглянуть на вещи по-новому. И есть еще зрелый Бенгт, имеющий свой взгляд на вещи. Также меня радует, что ты более активен, а Андреас склонен к рассуждениям.

Она задумчиво склонила голову. У Телля появилось неприятное чувство, будто она чего-то хочет от него, а он не может понять, чего именно. Он кашлянул и пробормотал что-то неразборчивое, что можно было истолковать как согласие. Конечно, ему следовало объективно оценивать свою группу и в равной мере учитывать и мужскую, и женскую точку зрения. Только такой подход разумен, но он не знал, как это сделать.

Он много размышлял об этом разговоре, и неделю спустя сказал Эстергрен, что тоже рад присутствию Карин Бекман в их группе. Но он никогда не рассматривал ее как женщину или женщину-полицейского, а просто как полицейского, и точка.

— И она, скажу прямо, чертовски хороший полицейский.

Выражение лица Эстергрен, которая в тот момент напряженно размышляла над ежегодным статистическим отчетом, смягчилось, и она улыбнулась.

— Хорошо, Кристиан, — сказала она. — Именно это я и хотела услышать.

А Телль возвратился в свою комнату с таким чувством, будто учительница в начальной школе поставила ему «отлично» по поведению, хотя он и сам не знал, как это получилось.

Он вернулся к действительности, когда Бекман постучала костяшками пальцев по доске. В центре была прикреплена полароидная фотография погибшего Ларса Вальца.

— Я узнала кое-что о его происхождении… Он родился в тысяча девятьсот шестьдесят первом году в Гётеборге, точнее говоря — в Майурна. Родители развелись, когда ему было около десяти, после чего он почти не имел контактов с отцом. Тяжелое финансовое положение в семье, мать ночами работала в больнице Сальгренска медсестрой. У него есть старший брат…

Она спустила очки на нос и пролистала свои записи.

— Вот. Полное имя Стен Рогер Вальц, Стен. Он на семь лет старше и, похоже, живет в Мальмё. Холостяк, детей нет. Братья не общались.

— Кто свяжется со Стеном? — спросил Телль.

— Я уже говорила с ним. Он подтверждает, что они практически не поддерживали контакт, хотя, несмотря на это, кажется, был шокирован известием. Сразу, спонтанно, он не мог даже близко предположить, кто мог желать смерти его брата. Но сказал также, что совсем не знает Ларса. Он не думает, что может как-то нам помочь.

— Хорошо, Карин. Мы начнем с другого конца, а потом посмотрим, стоит ли все же съездить в Мальмё. А мать, она так и живет в Гётеборге?

— Нет. Умерла пару лет назад.

— Продолжай.

— Он ходил в школу Карла Юхана, а потом в гимназию Шиллерска. Брал академический отпуск на год и жил на какой-то овцеводческой ферме в Австралии. Начиная примерно с двадцати лет работал везде по чуть-чуть, между прочим, в автомастерской и… занимался всем понемногу. Ходил на курсы маркетинга, еще чего-то, связанного с искусством, и закончил годичные курсы фотографии. Лет в тридцать у него появилась аллергия на компьютерное излучение, после того как он пару лет проработал арт-директором, и он полтора года был на больничном.

Бекман нарисовала довольно кривую линию жизни на доске и дополнила ее датами и обозначениями разных фаз жизни Ларса Вальца.

— А потом он встретил Лисе-Лотт Эделль, — закончил Бернефлуд, констатировав, что они добрались до сегодняшнего дня, и со стуком бросил ручку на стол, словно до этих пор прилежно все записывал.

— Ну… в принципе. Он ведь был раньше женат. Лисе-Лотт не уверена в датах и подробностях происходившего в его жизни до ее появления. Она же знала Ларса всего шесть-семь лет. В начале девяностых годов он выпустил фотоальбом и теперь, кажется, работал над новым, посвященным вымирающей сельской местности вокруг их усадьбы, с какой-то там экологической точки зрения. В любом случае он трудился в автомастерской в свободное время, это вроде как дополнительный доход, чтобы иметь возможность заниматься фотографией. Он, очевидно, получал заказы от муниципалитета Лерума на информационные брошюры и тому подобное.

Она что-то стерла на доске и написала «Муниципалитет Лерума» рядом с кружком, в котором было написано «2000–2006».

— Вот это и называется mindmap[4]? — ворчливо осведомился Бернефлуд и поднял ручку, чтобы продолжить собственные записи. Никто ему не ответил.

— Кажется, между Вальцем и его работодателем в муниципалитете существовал конфликт, — добавил Телль.

Бекман кивнула.

— Точно. Но Лисе-Лотт о конфликте ничего не знала. Ей казалось, он был исчерпан.

— Поговори с ним, Бенгт, — кивнул Телль Бернефлуду. Тот выразительно указал на время, но Телль ясно дал понять, что не собирается прерывать обмен информацией ради кофе-паузы в десять часов.

— Что еще? Есть бывшая жена и дети?

— Одна бывшая жена и двое детей старшего подросткового возраста.

— Я займусь ими, — решил Телль.

Гонсалес почти лег на стол, чтобы дотянуться до доски: «М.Г. берет Рейно Эделля».

— Это мужчина, который, по-моему, интересует нас больше всего, — сказал он, снова опустился на стул и постучал по столу фломастером. — Он младший брат бывшего мужа Лисе-Лотт Эделль, и уже много лет ведет документально подтвержденную вражду с Лисе-Лотт. Я проверил — на полках стоят тома с материалами судебных процессов. Оттуда можно почерпнуть по крайней мере кое-что. История вкратце такова: он считает, что Лисе-Лотт украла у него родительское наследство. Короче, он просто в ярости, а большинство убийц охвачены именно этим чувством.

— Конечно, но при этом не все, пусть и в ярости, совершают убийства, — разумно заметил Бернефлуд. — Кроме того, я не совсем понимаю, зачем ему убивать Вальца, ведь у него-то нет никаких прав на усадьбу.

— Разумеется, нет, но он ненавидит их обоих. Прежде всего Лисе-Лотт. Подумайте сами: он жутко зол на эту чертову тетку, прилипшую тут как пиявка. И вдруг появляется Вальц, кружится, так сказать, в вальсе, занимает место его любимого умершего брата и, ничтоже сумняшеся, собирается обосноваться в усадьбе, разорить хозяйство, трахать жену брата и фотографировать ржавые бороны. Блин, да он просто охренел от этого мужика. Кроме того, все это могло произойти спонтанно. Рейно хотел порезать Лисе-Лотт, но вместо нее встретил Вальца и… взорвался.

— Честно говоря, я больше доверяю версии о бывшей жене, — заупрямился Бернефлуд. — Я имею в виду вот что: он просто сваливает после двадцати лет брака и сразу же сходится с новой женщиной. Бывшая страшно расстроена, и мы ведь уже знаем, что после развода она была психически нестабильна, это сказала Лисе-Лотт Эделль. Кроме того: разве это не женский способ убийства? Застрелить и переехать машиной. Для этого не нужно иметь сильные руки. Только большую машину.

Бернефлуд перевел дыхание и стал ждать реакции.

— Бороны, Гонсалес? — улыбнулась Бекман.

— Естественно, нужно проверить машины всех людей, которые появятся в ходе расследования, и сравнить с данными с места преступления, — сказал Телль. — Оставьте это полиции Ангереда.

Он вздохнул, когда Карлберг случайно толкнул Бекман и та пролила кофе на старый проектор. Мгновенно выбило пробки, и электрический подсвечник по подоконнике погас.

— О’кей! На сегодня все.

16

1994 год

В качестве подарка на новоселье она получила краски: дорогие, хорошие масляные краски и кисти. Это случилось в Рождество, а Рождество здесь было очень белым, белее, чем дома в Буросе. Каролин расчистила для учеников дорожку от входа до своего дома и перенесла Мю через порог на руках — как в старом фильме.

Мю еще раньше убрала свою комнату на верхнем этаже и прошла с чемоданом через сверкающий от снега двор. Всего несколько метров, но какой это решительный шаг: теперь они были вместе. Она и Каролин.

— Дарю тебе их при одном условии. Я хочу присутствовать, когда ты будешь рисовать, хочу это видеть. И ты должна быть обнаженной.

Мю, как обычно, не поняла, шутит Каролин или говорит серьезно. Она могла поражаться ее проницательности или сомневаться в разуме, но граница между фантазией и реальностью не играла роли. Она любила, когда взрывы смеха Каролин заражали и ее; они ползали по кровати, корчились от хохота, и от этого веселились еще больше.

— Обещай, что будешь рисовать только со мной. Для меня, и больше ни для кого.

Деревянные жалюзи были опущены, и лучшим временем являлась середина дня, когда тяжелые двери в здании школы начинали хлопать, свидетельствуя, что у учеников перерыв в занятиях. Судя по шуму, люди стояли всего в нескольких метрах от стены, за которой Мю и Каролин обнимали друг друга в порыве плотской любви, которая не заканчивалась, а начиналась снова и снова, как и непрекращавшийся смех. Менялись темы разговоров, завершение одной рождало мысли о новой.

Кровать являлась почетным местом, на котором они смотрели кино, пили вино и проливали его на простыни. До ближайшего видеопроката было далеко. Каждую неделю они загружали массу фильмов в мини-автобус и отправлялись домой, чтобы устраивать кинооргии, продолжавшиеся далеко за полночь.

Через какое-то время они начали отбирать ленты и ввели тематические вечера. Довольно часто бывали «мафиозные» вечера, которые всегда открывал какой-нибудь «Крестный отец». Каролин обожала их, пересматривала бессчетное число раз и не уставала сыпать любимыми цитатами. Она разбирала каждую сцену: прокручивала, перематывала назад. Анализ мог быть чрезвычайно подробным, уважение к сценарию, актерской игре, работе режиссера и оператора росло по мере потребления алкоголя:

— Ты заметила, как у него замирает мимика, когда он понимает, что должен взять на себя роль главы семьи, — видишь? Что-то в нем умирает… Эта ложь о многом говорит. Не только о роли женщины в этой культуре: медленно приотворяется дверь в самый ближний круг, и видно, как они берут его за руку, признают его…

Интенсивные ночи, интенсивные дни. Присутствие Мю на занятиях существенно сократилось. Она наверстывала упущенный сон в первой половине дня и всему прочему предпочитала общество Каролин, потому что все остальное вдруг потеряло значение. Они были вместе как в коконе. Только они сами и имели значение.

Согласно уговору она использовала краски в присутствии Каролин. Мю делала серию ее изображений: лежащей на кровати, стоящей у окна. Ночь сменилась рассветом, и на последних рисунках Каролин заснула с открытым ртом. Прежде чем она заснула, Мю оторвалась от рисования и легла на нее, накрыла ее нагое тело своим, распростерлась на ней, впитывая ее линии, свет и тени всем своим существом. Сделала все, чтобы придать изображению как можно больше достоверности, а Каролин прошептала, засыпая:

— Я люблю быть важной для тебя. Чтобы ты забыла обо всем остальном.

Чтобы ты забыла обо всем остальном.

17

2006 год

Дорожка между гаражом и входной дверью шла под небольшим наклоном и была обильно посыпана песком. Минуя столовую, Сейя заметила движение за цветастой занавеской. Ее увидели. Но все равно пришлось подождать, пока Кристина заглянет в дверной глазок — Сейя устало помахала рукой, когда та загородила собой свет в коридоре.

Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Огромное тебе спасибо, Сейя. Оке в городе, меняет какую-то деталь… кажется, с дрелью что-то не так. И ни грамма сахара в доме именно тогда, когда я собралась выпить кофе.

— Не за что.

Сейя протянула пакет сахара Кристине, и та отступила, приглашая ее зайти.

— Кофе уже готов. Не хватало только сахара.

Сейя подавила вздох. Все это казалось ей немного странным — сейчас, когда Оке ушел на пенсию, у него ведь должно быть полно времени для покупок. Теперь она поняла, что сахар был только предлогом.

— Кристина, у меня есть кое-какие дела.

И, между прочим, это было правдой. Ей следовало позаниматься, написать что-нибудь способное принести немного денег на домашнее хозяйство. Нужно поменять гнилую доску в стене денника Лукаса, заменить прокладку в уличном душе, который протекал и уже стал причиной небольшого наводнения за домом.

Кристина направилась на кухню. Сейя стянула сапоги, обещая себе уйти как можно быстрее и не втягиваться в долгие разговоры, потому что подозревала, откуда дует ветер.

Когда она вошла в столовую, Кристина уже поставила на стол чашки и блюдо с имбирным печеньем и конфетками из малинового желе. Сахар она пересыпала в вазочку.

— Ты так редко заходишь, Сейя, — сказала она и с трудом опустилась в кресло, стоявшее с торца. — Вы только с Оке встречаетесь. Я думаю, что нужно поддерживать отношения со своими соседями.

Сейя не ответила. Она сделала пару обязательных попыток пригласить Кристину к себе, но та поблагодарила и решительно отказалась, ссылаясь на то, что ей трудно ходить. Сейя догадывалась, что на самом деле были и другие причины. Кристина просто-напросто предпочитала не покидать свой дом.

Она отерла со лба невидимую капельку пота и обнаружила, что термос с кофе остался на кухне. Сейя не дала ей снова подняться.

— Нет, подождите, я сама принесу.

Она выпила стакан воды из-под крана. В мойке стояло отцветшее растение в горшке. Она проследила взглядом за струйкой воды с землей.

— Звонили из полиции, — услышала она голос Кристины за спиной.

Вот оно что.

— Они… спрашивали Оке. — Голос сбился на фальцет.

Сейя обернулась и прислонилась к раковине. Кухню и столовую объединяла арка, образовывая раму вокруг сидящей Кристины.

«Вот чем я должна сейчас заняться, — поймала себя на мысли Сейя. — Разве моя задача — успокаивать эту женщину? Разве мне не достаточно собственного беспокойства?»

Взгляд Кристины Мелькерссон стал просительным, это было заметно даже на расстоянии. Откровение: толстые ноги широко расставлены, ладони лежат на коленях; двойной подбородок дрожит, что внезапно показалось ей проявлением требовательности.

— Оке, он… он ничего не рассказывает, он…

Сейя медленно вернулась в столовую.

— Тут нечего рассказывать.

Прозвучало немного резковато. Она налила кофе и сливки в обе чашки и передала одну Кристине.

— В мастерской находился человек. Он был уже мертв, когда Оке приехал туда. Оке позвонил в полицию, вот и все.

— Он же был убит!

Сейя перевела взгляд от вытаращенных глаз Кристины на фотографию в рамке, стоявшую на серванте: молодая женщина с высокой прической и букетом, который она держит под подбородком. Очевидно, свадебный снимок. Ямочки на щеках — они остались у Кристины. В остальном годы и болеутоляющие лекарства, которые она принимала, сделали лицо неузнаваемым.

Она едва справилась с порывом отстраниться, когда отекшая рука опустилась на ее пальцы.

— Но что они хотят от Оке?

Сейя освободила руку, якобы для того, чтобы поднести чашку с кофе ко рту. Ей с трудом удалось отправить картинку с мертвецом в тайники памяти. Постепенно, через написанное, место преступления должно было вновь возникнуть перед ней для переосмысления. Родилась даже некая мантра: изолировать, преодолеть, справиться. Стать неопасным. Она уже выработала рутинную процедуру: исследовать другие криминальные репортажи. Ранним утром, когда пробивающийся дневной свет давал чувство безопасности. Чашка бодрящего ройбуша[5], тепло от кошки, лежавшей на коленях. Включенный свет.

Слова, легко появляющиеся на экране.

Теперь беспокойство Кристины нарушило с таким трудом установленный баланс, ударило Сейю, как порыв ледяного ветра. Сочувствие, обычно вызываемое у нее страхами старой женщины, испарилось. Страх Кристины внезапно прилепился, как липкая лента: она вдруг почувствовала к нему только презрение.

— Речь ведь идет о простой рутине, обычная работа полицейских. Он обнаружил тело. Они наверняка хотят еще раз услышать, как это произошло. Здесь нет ничего странного, они всегда так делают.

Ее больше не волновало, что голос звучит слишком неприветливо. Ей захотелось уйти, она тут же поднялась и выдавила ненатуральную улыбку.

— Серьезно, Кристина. Поговорите об этом лучше с Оке.

— Но он же молчит! Не хочет беспокоить, но больше всего меня тревожит, что я ничего не знаю… и поэтому всегда представляю себе самое худшее, понимаешь? Ведь если бы случилось самое плохое, он бы и тогда мне не рассказал!

— Что например? — вырвалось у Сейи. Она остановилась и заставила себя снова сесть на стул.

Нахмуренные брови Кристины Мелькерссон образовали складку над переносицей.

— А кстати, что ты там делала? Почему ты была там?

— Но, Кристина…

Было что-то трогательное в ее совершенно растерянном лице. Вдруг обнаружилось, насколько глубоко засел в ней страх перед все быстрее изменяющимся миром. Сейя снова посмотрела на свадебную фотографию, на ямочки. Робость.

— Короед, — сказала Кристина Мелькерссон. — Нет, мировая война. Рак или гибель сына в автокатастрофе. Или внуки.

— Что?

— Ты спросила, что может быть еще хуже.

— Это вы начали говорить о самом худшем.

— В любом случае теперь я попыталась ответить.

Сейя снова вздохнула.

— Мне действительно пора. Я уже говорила, у меня много дел. Но я могу… прийти еще. Позвоните, если вам нужна какая-то помощь.

Она чувствовала, что этого недостаточно, но Кристина Мелькерссон только пожала плечами. С отсутствующим видом, словно ее это больше не волновало.

Сейя сполоснула чашку под краном и поставила пакетик сливок в холодильник, прежде чем уйти. Когда она снова проходила мимо окон столовой, Кристина уже зашторила окна, как делала всегда с наступлением темноты. Это из-за хрустальной люстры. Чтобы ее не было видно снаружи.

Сейя пошла напрямик через лужайку.

18

Бекман отбросила утреннюю газету. В заголовках не упоминалось убийство в Бьёрсареде — была только туманная заметка о сельском жителе, обнаруженном мертвым, скорее всего убитым, в мастерской в Улофсторпе.

Она налила первую за день чашку кофе в надежде, что та придаст ей сил. Сегодняшний день был не из лучших. Мелкий моросящий дождь делался заметнее, по мере того как на улице становилось светлее; словно влажный туман, он покрывал Фискебек и неухоженный участок перед кухонным окном. Она уже много дней не зажигала гирлянду, висевшую по периметру террасы. Кроме того, у нее снова начались боли. Боль расходилась от позвоночника маленькими злыми стрелами, поднималась вверх между лопатками и распространялась на пол-лица — челюсти, виски, — чтобы потом сконцентрироваться под левым глазом. Она долго массировала виски, но сумела добиться лишь временного облегчения. Она заболевала — а все потому, что у Карлберга не хватило ума остаться со своей простудой дома.

На самом деле боль в затылке и плечах появилась уже довольно давно. Слишком давно. Она даже не могла вспомнить, когда впервые начала воспринимать долгое написание отчетов как муку — точнее говоря, еще большую муку, чем просто написание отчетов. Встречи, растягивающиеся на продолжительное время, часто вызывали у нее желание встать и уйти, не дожидаясь окончания.

Хуже всего было неподвижное сидение на одном месте, но в состоянии сильного стресса даже пальто давило на плечи свинцовой тяжестью. Словно бы неподвижность делала кожу чувствительней.

Специалист по лечебной физкультуре из службы здравоохранения оказалась неприветливой женщиной пенсионного возраста — в белом халате и с глазами, будто просвечивавшими человека насквозь.

— Кажется, что твоя голова полностью отделена от туловища, — сказала она, когда Бекман лежала на койке на животе, без кофты. — И ты проживаешь жизнь только в теории. Словно у тебя нет контакта с телом. Ты не хочешь его ощущать. Потому оно и протестует.

Бекман испытала смущение и раздражение. Она ведь специалист по лечебной физкультуре, а не колдунья. А когда женщина начала массировать это оскорбленное тело то мягкими, то жесткими движениями, стало еще хуже.

— Часто невысказанная правда оседает в мышцах и превращается в боль. Те вещи, которые ты хочешь сказать, но не решаешься. Особенно в мышцах затылка и лица. У многих появляется боль в челюстях и даже зубная боль, становящаяся симптоматичной. Когда рот отказывается произносить рождающиеся слова, они собираются вокруг него болью, которую сложно определить и прогнать. У тебя в теле есть напряженные места, переросшие в воспаления. Если не побережешься, то станешь хронически больной. Кстати, случается, что человек начинает плакать, если к нему прикасаются, а для него это непривычно. Когда начинают подключать его тело к мозгу.

Бекман больше не ходила туда. Вместо этого пошла к другому врачу, который выписал ей несколько упаковок диклофенака.

— Займитесь спортом, — посоветовали ей. — Это единственное, что помогает. Ходите в тренажерный зал, плавайте.

Конечно, она поплавала пару раз после работы, но потом констатировала, что муки совести из-за пропущенного занятия, на которое у нее совершенно нет времени, не влияют на симптомы стресса в правильном направлении. Однако ее посещали мысли, не поиграть ли с кем-нибудь в теннис, соединив, таким образом, приятное с полезным и избежав пугающего ее культа аэробики.

В молодости Бекман много играла в теннис. Иногда ей не хватало физического напряжения. Чувства, что находишься в настоящем. Она могла бы, например, спросить кого-то из коллег. Но у большинства из них, кажется, уже сложились свои привычки. И как бы ни нуждалась в компании для своих потенциальных занятий спортом, заниматься на велотренажере или ходить на йогу она была не готова.

Она невольно задавалась вопросом, играет ли Кристиан Телль в теннис. Ей нравился Телль — как коллега. Они были, так сказать, совместимы. И хотя он иногда мог быть резким, она чувствовала, что он ее уважает. Однако мысль общаться с Теллем в нерабочее время представлялась абсурдной.

Пожалуй, Кристиан Телль как частное лицо вообще казался абсурдным — если такой Телль существовал в принципе. Он никогда не говорил на работе о своей частной жизни. Проще было поверить, что у него нет ничего существенного помимо работы. Хотя, с другой стороны, что ей об этом известно? Ничего.

Бекман на мгновение представила себе, что думают коллеги о ее частной жизни. Вероятно, тоже считают достаточно скрытной. Всегда ли она была такой? Она вдруг усомнилась, как обычно сомневалась в том, что происходило в ее жизни до встречи с Ёраном: было ли это в действительности или являлось лишь частью расплывчатого давнишнего сна, который она помнила лишь потому, что другие порой напоминали ей о нем. А теперь, когда ее мама стала терять опору под ногами и медленно погружалась в непонятный мир старческого слабоумия, никто особо не ворошил ее прошлого.

Немногие друзья появились уже после знакомства с Ёраном десять лет назад. По крайней мере раньше она общалась с ними, до того как появились дети и жизнь превратилась в плотное расписание без пробелов.

Да, пожалуй, на работе ее считают человеком закрытым. «Повышенное чувство собственного достоинства» — она часто слышала такую характеристику. Ей это нравилось. Звучало солидно. Но на самом деле это не вопрос характера: Бекман просто-напросто никогда не считала, будто ее частная жизнь достаточно репрезентативна для такого специалиста, как она, какой она сама себя воспринимала и какой, она знала, ее считают другие. Эта стена редко давала трещину.

Однажды, еще до рождения детей, Рене Гуннарссон пришла на работу рано утром и застала заплаканную Бекман в столовой. Ёран к тому моменту уже пару недель как исчез после мучительной ссоры, и, чтобы не оставаться в пустом доме, она приезжала на работу задолго до рассвета. А в ночные часы сидела в своем кабинете и таращилась на дела о разводах.

Когда Рене появилась с объятиями и словами утешения, она совсем расклеилась. Они сидели в соседнем кафе для таксистов, пока не приехали остальные коллеги, и Бекман несколько часов рыдала. Она рассказала, какой одинокой чувствовала себя все эти годы, живя с Ёраном, как все менее походила на того человека, которым сама себя считала, а была вместо этого кем-то ей незнакомым и несимпатичным.

Потом она стыдилась не того, что показала свою слабость. Не своих слез. Ей было стыдно, что Ёран снова вернулся домой несколько недель спустя. Что жизнь продолжалась так же, как и до его исчезновения. И что это был не первый и не последний раз.

Нет, она никогда бы не доверила кому-то свою частную жизнь. По крайней мере никому из тех людей, чье уважение ей важно сохранить.

Женщина с внутренней силой — ведь ей, наверное, хотелось бы, чтобы ее рассматривали именно так, — не тростинка, колеблющаяся на ветру, и не лакмусовая бумажка, отражающая настроения другого человека. Не то что она успешная на работе, но в остальном совершенно подневольная. Когда дело касалось любви, она воспринимала себя именно так.

Женщина с чувством собственного достоинства принимает правильное решение, чтобы потом его придерживаться, какой бы одинокой себя ни чувствовала. Как бы больно ни было сознавать, что совместная история внезапно осталась в прошлом.

В сумочке зазвонил мобильный. Она выбежала в коридор и выругалась, не успев ответить на звонок. Пластиковые кухонные часы показывали, что пора будить детей. Старинные настенные часы, доставшиеся ей от дедушки, большую часть их совместной жизни с Ёраном пролежали в ящике в подвале, поскольку Ёран считал их некрасивыми. Часы были первым, за что она бралась в те периоды, когда Ёран не жил дома. Как только он в гневе удалялся, упаковав сумку и резко рванув машину с места, а она еще больше злилась, чем расстраивалась, и чувство свободы еще было сильнее одиночества, она вешала дедушкины часы.

Когда она думала об этом, такой молчаливый триумф казался ей безумно печальным. Много раз она собиралась выбросить часы и нарушить сложившуюся схему, но так и не сделала этого. Патетика заключалась не в самих часах, а в том, что они являлись действующим лицом в жизни ее сдерживаемых чувств. Она орала на Ёрана так, что соседи вызывали полицию, а ей приходилось прятаться в подвале, чтобы патрульный экипаж случайно не узнал ее.

Очевидно, невысказанная правда, как болезненная опухоль, проросла у нее вдоль всего позвоночника.

Поднимаясь вверх по лестнице, она слышала его громкий храп, несущийся из гостевой комнаты. Сегодня он тоже не мог отвести детей в садик. Отводить должна была она, и, значит, опять опоздает на работу.

Стоя перед комнатой Юлии и Сигрид, она заметила, что пропущенный звонок был от Андреаса Карлберга, и набрала его номер.

— Я еду в Бьёрсаред, буду допрашивать соседей, — сообщил он.

— Хорошо, я немного задержусь.

Она зажмурилась. Из детской донесся рев двухлетней Сигрид. Она не любила возвращаться из сна в действительность.

— Я встречу тебя там, — успела крикнуть Бекман прежде, чем связь прервалась.

Она открыла дверь, и ее встретил теплый золотистый свет звезды адвента. Пахло маленьким ребенком.

Войдя в дом с мороза, они словно бы ударились о стену тепла. В гостиной, на просиженных диванах, обитых зеленым плюшем, двое простуженных полицейских наслаждались жаром камина. Дом Мулинов выглядел как обычное жилище старых людей — аккуратным, но загроможденным. Наполненным памятными или случайными безделушками. Мебель разных эпох и стилей. Торшеры с низковаттными лампочками и поблекшие ширмы; рождественские украшения, а поверх всего — тонкий слой пыли. Словно воспоминания всей жизни собрались в трех комнатах, на кухне и чердаке. Да так оно, наверное, и было.

Несмотря на ранний час, госпожа Мулин накрыла богатый стол: имбирное печенье, булочки с шафраном, пирожные из песочного теста. Слоеные пирожные она испекла сама. Карлберг взял полосатое произведение кондитерского искусства скорее из вежливости, чем от желания сладкого, и только собирался откусить кусочек, как вдруг почувствовал слабый, но безошибочный запах плесени. Он положил пирожное обратно на блюдо и подумал, что ему еще не раз придется отвергнуть несъедобное пирожное, пока хозяйка зачем-то пойдет на кухню.

Дагни Мулин плотнее закуталась в вязаную кофту, с трудом опустившись в кресло напротив Бекман.

— Прохладно здесь, не правда ли? Я попрошу Бертиля сделать потеплее.

— Нет, спасибо, не надо, — ответил Карлберг, уже ощутивший на верхней губе капельки пота. Камин, вначале дававший ощущение тепла и гостеприимства, постепенно уничтожал остатки кислорода в комнате.

Из тени приплелся Бертиль Мулин. Он прибавил тепла на электрической батарее, расположенной рядом с диваном, на котором сидел Карлберг, и тот стянул пиджак.

— Я ни на секунду не подумала, что Ларс мертв, — сказала Дагни Мулин, когда супруг уселся в плетеное кресло, стоявшее у самой двери, словно ему требовался путь к спасению. — Во время твоего прошлого прихода. Могу я обращаться к констеблю на «ты»?

— Конечно. Зовите меня Андреас. После моего визита к вам у нас тоже прибавилось ясности, но по-прежнему остаются вопросы. Вам уже известно, что Ларс Вальц был убит неизвестным преступником. Мы знаем, что он, то есть преступник, приехал на машине. Поэтому связались со всеми жителями этого округа — преступник должен был ехать по здешней дороге вечером или в ночь на двадцатое число. Вам ведь видно усадьбу Эделля с веранды. Мы хотим убедиться, что вы не заметили и не услышали ничего особенного, кроме того, о чем уже рассказали в прошлый раз.

Он говорил медленно и отчетливо, чтобы усилить значение своих слов. Дагни Мулин покачала головой.

— Как я уже сказала, мы спали. Окна нашей спальни на втором этаже выходят на заднюю сторону. Мы не слышим и не видим ни машин, ни чего другого на дороге. И даже если бы видели… У него была мастерская, у Вальца. Мы не могли обращать внимание на все машины.

Карлберг был вынужден это признать и попытался пойти другим путем.

— В прошлый раз вы сказали, что хорошо знали Эделлей. Лисе-Лотт и ее первого мужа.

— Томаса? Да. В былые годы он часто сидел у нас в подвале. У Свена, нашего сына, была там каморка рядом с котельной. Там они и собирались. Знаешь, молодые не желают, чтобы их трогали. По крайней мере когда становятся постарше. Тяжело осознавать, что они хотят только, чтобы у них не маячили перед глазами. Это первый шаг к разрыву. Понимаешь, что скоро потеряешь их. А потом видишь слишком редко. Андреас, а у тебя есть дети?

— Гм, нет. То есть вы хотите сказать, что ваш сын общался с Томасом Эделлем? Когда это было?

Дагни Мулин улыбнулась, словно сочла вопрос нелепым.

— Они ведь жили по соседству. В детстве и в юности. Они были одногодки и, естественно, встречались. В детстве их, можно сказать, отправляли друг к другу. До ближайшего дома, где были еще дети, слишком далеко, а раньше ведь не возили детей туда-сюда на машине только для того, чтобы они могли поиграть. Нет, тогда они играли с тем, что имелось под рукой, или в лучшем случае с детьми из соседних усадеб. У Свена это был Томас — не самый худший вариант. В детстве они свободно играли тут, в усадьбах. Катались на велосипедах. Делали машины из коробок. Понимаешь, все эти детские развлечения.

— А потом? — вклинилась Карин Бекман. — В подростковом возрасте, например?

Дагни Мулин выглядела недовольной.

— Ну что сказать? Какая же мать знает, что у подростка на уме? У них были мопеды, они постоянно на них ездили. Вместе с мальчишками из окрестностей, не помню уже, как их звали, бог его знает. В таком возрасте нужно радоваться уже тому, что не забыл самого главного.

Она замолчала и бросила взгляд на мужа. Тот включил телевизор без звука. На экране шли парламентские дебаты, и лидер Умеренной партии отражался в закопченном стекле книжной полки из красного дерева. Дагни Мулин без конца перебирала пальцами по краю стола, потом наклонилась вперед, чтобы удостовериться, что батарея включена. Она поставила регулятор на максимум и с облегчением откинулась в кресле, словно выполнив успокоительный ритуал.

— Томас был немного нескладный, не скрою. Свен — добрый мальчик, но его легко было повести за собой. Иногда я волновалась, что Свен вместе с Томасом попадет в какие-нибудь неприятности. Не потому, что в нем было зло, нет. И в Рейно тоже нет. Но мальчишки есть мальчишки. Кажется, в те годы они иногда активно развлекались. Все нужно было попробовать и пережить. Констебль и сам наверняка знает. Констебль ведь не такой взрослый, чтобы уже все забыть.

Нагретая пыль начала распространять запах гари. Карлберг испытал приступ паники, когда ему показалось, будто он потерял способность моргать. Веки словно присохли к глазным яблокам.

Бекман быстро перехватила инициативу, поскольку авторитет Карлберга был, кажется, подорван.

— Что конкретно имеет в виду госпожа Мулин? Алкоголь? Драки? Не могли бы вы уточнить?

Дагни Мулин беспокойно заерзала и сжала губы в нитку.

— Да! Возможно, что был алкоголь и какие-то драки, но это ведь происходило в молодые годы. Томас скончался, — строго сказала она. — Он унаследовал усадьбу и женился, прежде чем с ним случилось несчастье. Из него получился настоящий мужчина. Да и из Свена тоже.

Она просияла.

— Свен начал с нуля, знаете ли, он давно уже встретил подругу и купил дело. Ферму по разведению норок, в Дальсланде. С подругой он взял и двоих ее детей, мальчика и девочку.

Она показала на пианино в соседней комнате, видное в дверном проеме. Действительно, между фарфоровыми гномами там стояла фотография мальчика и девочки. Судя по внешности, у них были азиатские корни.

— Она, кажется, из Таиланда, эта женщина Свена не помню, как ее зовут. Мы никогда не виделись, но прошлой зимой Свен прислал эту карточку. Я рада, что Свен встретил женщину. Кто-то ведь должен за ним присматривать. Да и моложе он не становится. Он хороший мальчик. Они все были хорошими мальчиками.

«Просто мантра, — подумала Бекман. — Хорошие мальчики». Жара заставляла ее постоянно отирать вспотевший лоб, чтобы челка не приклеилась к нему. Не зная, что ее ждет, она надела холодным утром кашемировый свитер поверх слишком откровенной майки, и теперь не могла ни снять свитер, ни выдержать такую жару. Ей показалось, что Дагни Мулин заметила ее страдания и улыбалась про себя. С каждым вдохом нос закладывало так, словно она сидела в бане. Она едва могла следить за своими мыслями.

— Что вам известно об отношении Рейно Эделля к Лисе-Лотт Эделль? — спросила она.

Не отрывая взгляда от Мулин, краем глаза она уловила чуть заметное удивление Карлберга. Возможно, он собирался выстроить разговор по-другому, но сейчас ей было наплевать. Только бы выбраться из этого удушающего зноя во влажное декабрьское утро, на свежий воздух — пока она еще жива.

Бертиль Мулин на секунду оторвался от телеэкрана и встретился взглядом с Бекман поверх блюда с пирожными.

— Он просто ненавидит ее.

После этого он прибавил звук и снова вернулся к парламентским событиям в Русенбаде.

19

Он не ждал Рождество — как обычно, все будет чрезмерным. Слишком много еды, перебор с выпивкой и, главное, бесконечное семейное общение.

Перед выездом из дома во Флуде в муниципалитет Лерума Бернефлуд случайно увидел свою жену обнаженной. По ошибке — и это очевидно, судя по ее реакции, — он вошел в спальню, когда она переодевалась: стояла совершенно нагая. На него это не произвело особого впечатления.

Пятнадцать лет назад она начала спать в ночной рубашке, не желая привлекать внимания к старению своего тела. Не то чтобы y них не было супружеской жизни. Все происходило, правда, не слишком часто; когда телевизионный вечер подходил к концу, он похлопывал ее по плечу, плелся вверх по лестницам, чистил зубы и, может, даже прыскал немного туалетной воды на шею. Вот только Улла считала свое тело в каком-то смысле исключительным, хотя оно ни в каком отношении таковым не являлось. Выглядело не хуже и не лучше обычного тела шестидесятилетних баб. Немного обвисло здесь, немного запало там, немного морщин. А чего еще ждать? Если нельзя заполучить молодых и красивых моделей — а при возрасте и состоянии здоровья Бернефлуда такой возможности не было, — значит, не стоит жаловаться на судьбу.

Но у баб, конечно, все по-другому. Мужская вера в себя зиждется на профессиональном статусе. У женщин она связана с внешностью. Особенно у таких, как Улла, чьим вкладом в семейную копилку явились только деньги на сладости. И она всегда была неуверенной. Боялась не понравиться. Ему это было непонятно. Он обычно рассуждал так: с тем, кто тебе неприятен, не стоит и общаться. Неприязнь чаще всего была взаимной.

Бернефлуд обогнул галерею Сулькаттен и площадь, проникнутую духом пятидесятых: бежевые и бледно-зеленые цвета, названия магазинчиков еще с того времени, когда светящиеся вывески были в новинку. Горстка пьяниц Лерума уже заняла выгодные позиции: четыре скамейки, стоящие полукругом, и винный магазин на удобном расстоянии.

Припарковавшись на площадке, он испытал некоторое самодовольство, не заплатив за парковку. Бумажка с написанными от руки словами «Полицейская необходимость» лежала за лобовым стеклом его личной машины. Она должна была отогнать полицейских, выписывающих штрафы.

— Пер-Эрик Старе примет вас, как только у него будет возможность.

Секретарша, или это была рецепционистка, забыла снять красный вязаный шарф. У нее была вызывающая внешность. Вероятно, ей, как и Старе, пришлось прервать свой только что начавшийся отпуск, чтобы быть в распоряжении полиции.

Бернефлуда раздражало сидение в грязном коридоре муниципалитета в ожидании этого самодовольного мелкого чиновничка, наверняка считавшего необходимым восстановить баланс сил. Бернефлуд нервно барабанил пальцами.

На мгновение он подумал, не сбежать ли отсюда в магазин скобяных изделий в галерее, расположенной на противоположной стороне улицы, и купить те петли для новой калитки, о которых он уже давно думал. Недавний ураган с корнем вырвал старую калитку — может, оно и к лучшему, поскольку она совсем проржавела. На самом деле в ней не было большой необходимости, но Улле нужна калитка — значит, она должна быть. Иногда ее невозможно переспорить.

Потом он отбросил мысль о петлях. Существовал риск, что Старе снова исчезнет, если как следует за ним не следить.

Секретарша сидела в Интернете — он отчетливо видел это из своего угла. Наверняка чатилась с парнями — сейчас ведь этим занимаются и красивые девушки. В его время только некрасивые подавали объявления о знакомстве или звонили на «горячие линии».

Над головой секретарши висели большие часы. Секундная стрелка довела Бернефлуда до исступления. В конце концов он встал и вытащил бумажник из внутреннего кармана кожаной куртки.

— Как я уже говорил, это полицейская необходимость. Будьте любезны, скажите мне, где находится комната Пер-Эрика Старе.

Прошло несколько секунд, пальцы девушки бегали по клавиатуре. Она нажала «Отправить» и наконец-то повернулась к Бернефлуду.

— Как я уже говорила, он сейчас занят.

«Соплячка чертова».

— Как я уже говорил, меня это не интересует.

Она закатила глаза, но все же поднялась и зацокала каблуками по линолеуму мимо Бернефлуда и дальше по коридору. Он поспешил за ней, и через мгновение уже стоял перед Старе. Тот сидел у круглого стола, напротив женщины с волосами огненно-красного цвета, который совершенно ей не шел. Бернефлуд поразился юному возрасту Старе. Он ожидал увидеть старика.

— Я занят…

— Бенгт Бернефлуд, полиция. Речь идет об убийстве, — сунул он свое удостоверение в лицо Старе.

Старе посмотрел на часы в десятый раз за полчаса и побарабанил пальцами по раскрытому календарю.

— Я не знаю, что сказать. Это возмутительно, но я по-прежнему не понимаю, чем могу вам помочь.

— Я тоже. Вы общались с Ларсом Вальцем, я пытаюсь понять, каким он был. Кое-кто утверждает, что вы враждовали с Ларсом Вальцем.

— Но это же смешно!

Он не обращал внимания на вибрирующий в кармане пиджака мобильник.

— Я был в контакте с Ларсом Вальцем по нескольким фотоработам в какой-то период, вот и все.

— В течение довольно долгого периода, если я правильно понял.

— Ну да, в течение ряда лет. Речь шла всего о нескольких заказах. Может статься, Ларс Вальц был раздражен во время наших последних контактов, но говорить о вражде — это слишком.

Бернефлуд задумчиво кивнул.

— Почему Вальц рассердился?

Старе замолчал и уставился в окно, словно размышляя, рассказывать короткую или длинную версию.

— Я прервал наше сотрудничество в пользу другого фотографа.

— Он был уволен?

— Нет!

Старе злобно стукнул ладонью по столу.

— Он был фрилансером! Не был нанят на постоянную работу. Мы не заключали никаких договоров, что эксклюзивное право на выполнение работ, о которых мы говорим, должно принадлежать ему. Я вполне мог выбрать другого фотографа, если считал, что это лучше для выполнения поставленной задачи.

— Но речь не шла об одном задании. Вы сказали, что прервали сотрудничество.

Старе вздохнул и два раза быстро провел рукой по волосам. Они встали на его голове как плюмаж.

— Если быть откровенным…

— Неужели вы еще не поняли, что должны говорить откровенно?

— …то Ларс Вальц был недостаточно хорошим фотографом, чтобы терпеть такие неудобства.

— Неудобства?

— Он был довольно специфическим человеком. Надеюсь, вы понимаете, что мне претит плохо говорить о покойном, — иначе я сразу упомянул бы об этом.

— Если бы все рассуждали как вы, господин Старе, то мы не смогли бы выполнять свою работу. Так что давайте без околичностей, я не могу сидеть с вами целый день. И вы со мной тоже, как уже сказали.

— Он был импульсивным. Называл свои причуды свободой художника и вообще имел дурной характер. В вопросах работы, должен добавить. О том, что Вальц представлял собой в частной жизни, я не имею ни малейшего понятия.

— А подробнее?

Старе развел руками.

— Тот тип работ, о котором мы говорим, очень конкретный по форме. Общественная информация. Никаких отклонений. Вальцу сложно было принять это. Он хотел все делать по-своему.

— А когда ему не давали?

— Тогда он приходил в ярость. — Он пожал плечами. — Скандалил, хлопал дверьми — наверное, считал себя эксцентричным, но это было просто невозможно. Кроме того, он запрашивал слишком много. Не было никакого резона нанимать его снова. Как я говорил, мы брали его только как фрилансера и не имели перед ним никаких обязательств. Но что между нами была вражда — это, мне кажется…

— О’кей, я понял.

Бернефлуд поднялся и застегнул куртку. В душе он сожалел о том, что люди вообще и жертвы убийств в частности редко настолько однозначны, как можно подумать в начале расследования убийства. Всегда появлялся кто-то разрушавший сложившееся представление.

— Спасибо, что уделили время. Я сам найду дорогу.

Он должен был успеть купить эти петли.

20

Немного холодный и пасмурный, но все равно такой любимый праздник. Рождество снова становилось разочарованием для детей — лил дождь, по тротуарам текли ручьи и стекали в колодцы. Телль сменил радиоканал, чтобы не слушать про священную ночь.

Парковка отделения полиции была освещена, как сцена, мокрые машины блестели, отражая свет. Необходимость в таком излишне мощном освещении была вызвана целой серией повреждений и взломов машин на парковке для сотрудников. Пару раз взламывали замки, но в основном речь шла о некоем символическом вандализме: лозунги, написанные красным спреем, вмятины и царапины, сделанные битой или ключом.

Не так-то просто было решиться на подобное на территории полиции. На улице Сконегатан тебя можно было заметить в любое время суток. Учитывая количество машин в городе, оставалось только предположить, что вандалов привлекала именно принадлежность этих автомобилей полицейским.

Однажды Телль забрал парня лет шестнадцати, бросавшего булыжники в полицейских во время яростной антирасистской демонстрации. Он поразился убежденности того юнца. Подумал о своей беспорядочной юности и понял, что никогда в жизни ни в чем не был так уверен, как эти подростки. Они готовы были драться за свои принципы. Втайне Теллю нравилась эта несокрушимая вера, хотя как полицейский он обязан был предотвратить появление групп, попирающих закон.

— Они хотя бы во что-то верят, — сказал он в столовой, в то время как центр города разорили, словно во время войны, после тридцатого ноября, когда проходили демонстрации и антидемонстрации. Высказывание не было обращено ни к кому конкретно, но спровоцировано ограниченными комментариями Бернефлуда о коммунистическом сброде.

Не только Бернефлуда, но и других ужасало отсутствие у молодежи уважения к общественным институтам, финансируемым за счет налогоплательщиков из поколения родителей этих молодых людей. Средства массовой информации тут же очернили политическую позицию, олицетворявшую разрушение. Сама идея социализма стала синонимом банды кровожадных безумцев в масках.

Телля поддержала Бекман, отвергавшая примитивизацию политических стремлений и способов их достижения.

Бернефлуд раздраженно фыркнул.

— Это мы, обычные работяги, содержим их: сначала выплачивается социальное пособие, чтобы этим ублюдкам не нужно было работать, а потом их следует еще и поддержать, когда им пришла охота разгромить полгорода, за что общество должно заплатить еще несколько миллионов. Я тоже иногда бываю в ярости, но, черт возьми, не бью из-за этого стекла.

Бекман тяжело вздохнула.

— Не преувеличивай, Бенгт. На эту молодежь вряд ли расходуется социальное пособие. Это молодые люди из среднего класса с политкорректными, интеллектуальными родителями из поколения хиппи, знаешь — дети тех, кто обнимал деревья, а теперь вырос и получил хорошую работу. Вот эти анархисты тоже получат образование и вдруг обнаружат, что они, как и все, купили таунхаус — только немного позже. Как еще молодежь должна проявлять свой протест, если не хуже, чем мама и папа?

— У тебя, кажется, есть личный опыт, — пробормотал Бернефлуд. — Голову даю на отсечение, что ты была одной из тех, кого я растаскивал в семидесятые. В длинном сарафане и сандалиях. Или, прости, может, ты слишком молода для этого.

Он грубо захохотал, но попытался смягчить разговор, поняв, что перешел границы.

— Я только хочу сказать, что у нас нет средств нянчиться с людьми, которые ничего не приносят обществу. У нас нет денег даже на школы, детские сады и дома престарелых. Кажется, чтобы получить помощь государства, нужно быть или эмигрантом, или преступником. Вот у меня есть двадцатипятилетний сын, который живет дома, в подвальной комнате, без шансов приобрести собственную квартиру. Черт побери, я уверен, что если бы он был менее разумным, то ему бы уже дали и жилье, и социальное пособие, и все это дерьмо. Куда же деваться обычным, честным шведским детям?

Бекман удалилась в свою комнату. Телль уже не помнил, продолжил ли он сам тогда полемику с Бернефлудом или, как случалось чаще всего, позволил раздражению слегка подняться, пока оно само не испарилось. Иногда обмен мнениями отнимал слишком много времени и энергии. По крайней мере Телль убеждал себя, что это именно так.

Он услышал шаги у своей комнаты и машинально посмотрел на часы. Двадцать минут седьмого. Мысли крутились вокруг Бернефлуда, и он был почти уверен, что именно тот и появится в дверях, поэтому удивился, когда в комнату заглянул Карлберг. Потом это показалось Теллю весьма логичным. Был вечер в канун Рождества. Какой нормальный мужчина, имеющий жену и детей, пусть даже взрослых, предпочел бы остаться на работе, чтобы просматривать отчеты или просто стоять у окна и пережидать дождь? Телль разрешил своим коллегам ехать домой и праздновать Рождество уже несколько часов назад.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и Карлберг пожал плечами.

— Домой. Счастливого Рождества, — нарочито сурово сказал Телль.

— И тебе.

Карлберг исчез. И Телль вдруг понял, что еще даже не думал о том, как провести канун Рождества. Правда, каждый год старшая сестра Ингрид неизменно приглашала его на огромную виллу в Унсале.

Став взрослыми, брат и сестра общались не слишком часто. Главной причиной тому был мужчина, за которого Ингрид вышла замуж еще в юности, — на взгляд Телля, довольно несимпатичный и хвастливый биржевой маклер, который в своих операциях с ценными бумагами не всегда держался в рамках закона.

Телль не знал, чего боится больше: Ингрид знает о делишках мужа, но не считает возможным вмешиваться из-за того достатка, который имеет, или слишком слепа и не понимает, что творится в конторе мужа.

Как бы то ни было, но обе альтернативы настолько подавляли Телля, что он посещал дом сестры лишь на Рождество, когда их с теряющим разум отцом приглашали туда и они сидели на кричаще дорогой мебели, подчеркивая щедрость и доброжелательность хозяев. Это претило ему. Совершенно очевидно, именно по этой причине он по-прежнему не мог оторваться от своего стола, хотя в других рабочих кабинетах отделения уже давно погас свет в преддверии рождественских праздников.

Он потянулся за телефоном, набрал номер и подождал, пока ему ответит чистый, чуть напряженный голос.

— Круук.

— Здорово, сестричка. Это Кристиан. Расстроена?

— Нормально. Но много всего. Приедешь завтра? Я звонила тебе на днях, и папе тоже, но никто не ответил.

— Да, я знаю. Я должен был предупредить, но как раз сейчас веду сложное расследование убийства, и… надеялся на передышку, но…

— Надежды не оправдались?

— Нет, боюсь, что нет. Наверное, придется работать все Рождество. К сожалению. А то я бы с удовольствием.

— Как я понимаю, ничего не поделаешь. Долг прежде всего. Но папа наверняка расстроится. Он говорит, что встречается с тобой практически только на Рождество, хотя вы живете рядом.

— Рядом-то рядом, — сказал Телль, чувствуя, как внутри закипает злоба. Так похоже на Ингрид — использовать каждую возможность для обвинения. Скоро она, наверное, скажет и о рождественских подарках, которые он, конечно, не купил.

— От меня до него десять километров, мы не в соседних домах живем.

— Да-да. Ну, тогда увидимся в другой раз. Я пошлю тебе твой подарок. Ничего особенного, просто коробка шоколада. И береги себя, Кристиан. Не заработайся до смерти. С Рождеством.

— И тебя с Рождеством.

Если раньше он был не вполне уверен, то сейчас не сомневался, что принял правильное решение. «Не заработайся до смерти». Нет, ей, во всяком случае, это не грозило — женщине, экономически независимой, ни дня в своей жизни не проработавшей. Почти. Если не считать дела по хозяйству, присутствие на представительских ужинах и воспитание детей. Хотя он был практически уверен, что Ингрид считает именно так. И все равно казалось гнусным, что человек, у которого полно свободного времени, особенно с тех пор как оба сына выросли и о них практически не нужно больше заботиться, перекладывает всю ответственность за социальную жизнь отца на него.

Иногда он задумывался, что встревоженно-вежливая Ингрид делает одна целыми днями, затерянная на этой огромной вилле в Унсале, когда нет гостей, которых нужно принимать. Становятся ли ее черты мягче, а улыбка менее напряженной? Неожиданно он вспомнил ее, шестнадцати- или семнадцатилетнюю, когда они еще жили с родителями. Его раздражало, если приятели подходили к соседней комнате и, стоя в дверях, хихикали с Ингрид. Ингрид в молодости была красивой. И веселой.

У забора вокруг парковки нарисовалась фигура человека, который стоял и смотрел на здание полиции. Телль понял, что его не видно снаружи. В комнате был выключен свет, горел только электрический подсвечник. Когда парень начал взбираться на забор, Телль сильно постучал по стеклу, перепугав тем самым беднягу чуть не до смерти. Беднягу, потому что и впрямь жалко человека, пытавшегося совершить взлом двадцать четвертого декабря, вместо того чтобы сидеть дома перед телевизором и пить глинтвейн с орешками.

Облегчение от того, что он избежал Рождества на вилле Крууков, начало испаряться, и на смену ему пришло беспокойство: мысль о пустой квартире и синем свете от неоновой вывески на противоположной стороне улицы. Телль попытался вспомнить, осталось ли что-нибудь в бутылке виски «Джеймсон», которую он открыл перед Днем святой Люсии. Он снова посмотрел на часы. Прошло только десять минут.

Поток болтовни по радио прервался информацией о дорожной ситуации. Передали, что традиционная для кануна Рождества пробка в туннеле Тингстада по направлению к Осло временно рассосалась. Приближался вечер. Большинство из тех, кто несколькими часами ранее томился в огромном заторе, теперь уже, наверное, были в своих домах в Бохуслене и складывали рождественские деликатесы в холодильник, а шнапс — в морозилку.

Он решил проехаться.

Внешний осмотр места преступления окончен. Но по старой привычке он все равно припарковался у обочины.

Телль опустил гаражную дверь-гармошку. Не нужно, чтобы холодный свет ламп освещал площадку перед усадьбой, пока он пытается получить представление о счетах Ларса Вальца в импровизированной конторе в мастерской. Хотя убийца вряд ли мог вернуться на место преступления спустя столь долгое время, он все равно не должен слишком явно указывать на свое присутствие. Он повесил пальто на спинку стула.

Компьютер был практически пустой, если не считать обычной бухгалтерской программы, в которую вводились доходы и расходы фирмы. Телль не заметил ничего особо примечательного ни в описании услуг, ни в суммах, хотя не слишком разбирался в автомобилях. Мастерская явно не делала Вальца богачом, если, конечно, он не занимался нелегальной работой. «Что вполне возможно», — угрюмо подумал Телль, обнаружив тем самым предвзятое отношение к автомеханикам. Во всяком случае, не было никакого повода копаться в этом здесь и сейчас. Кроме того, следовало предположить, что Вальц не хранил бы информацию о своих подозрительных делах в компьютере с заранее введенным паролем.

Он выключил компьютер и несколько мгновений неподвижно сидел на шатком стуле, не в состоянии решить, что делать дальше.

Перед внутренним взором появилась бутылка виски, как он надеялся, наполовину полная. Может, пора отправиться домой и провести праздничный вечер перед телевизором, как нормальный швед? Он рассеянно включил радио и был вознагражден несколькими строфами из еще одного рождественского псалма в хоровом исполнении, прежде чем снова выключил приемник. Согласно протоколу допроса свидетелей, Оке Мелькерссон показал, что радио стояло на частоте «Спокойные фавориты». Размышляя, он снял две папки с полки над письменным столом.

Помимо списка телефонов, в папках также не содержалось ничего необычного или привлекающего внимание. Телль сложил листок со списком и сунул его в карман пиджака. Он собирался надеть пальто, когда снаружи послышался звук, похожий на шум машины, остановившейся на некотором расстоянии от дома. Поблизости не было другого жилья. Действуя по наитию, он метнулся к выключателю и погасил свет. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Могла ли Лисе-Лотт приехать домой, хотя и сообщила, что останется у сестры на рождественские и новогодние праздники? Нелепо отправиться сюда, в пустой скорбный дом, накануне Рождества.

Он не стал поднимать шум, открывая гараж, и решил выйти с другой стороны. Распахнутая дверь сарая виднелась на фоне вечернего неба. Он осторожно прошел по той части помещения, в которой не было мебели.

Сельскохозяйственная техника в разных стадиях разрушения, похожая на скелеты доисторических животных, стояла вдоль стен. Полная луна, словно глаз циклопа, освещала заваленный цементный пол, сложно было не споткнуться об упряжь, мешки и инструменты.

Дверь, к которой он направлялся, выходила на дорогу. Хорошие шансы напасть на потенциального преступника сзади. Облегчение вернулось, когда он вышел из сарая. Дождь прекратился. На некотором расстоянии, на проселочной дороге, он действительно разглядел силуэт припаркованной машины.

Телль завернул за угол, держась спиной к стене, и прислушался. Звук из кустов нарушил тишину, заставив сердце пропустить удар. У него, естественно, не было с собой табельного оружия. Он поискал что-нибудь для защиты и нащупал у ног толстый сук. Тень животного — кажется, крысы — метнулась из кустов под надворную постройку.

Он сжал орудие в руках. В то же мгновение стало совершенно темно, если не считать узенькой полоски лунного света через просвет в облаках. В этой полоске он и увидел человека, быстро двигавшегося к дому. Телль импульсивно шагнул из своего укрытия и, сжав шею преступника согнутой в локте рукой, надавил.

Крик, нарушивший тишину, заставил его ослабить захват. И пойманный не упустил шанс, всадив локоть ему в живот, развернувшись и ударив коленом в пах так, что Телль согнулся пополам. И голос, и красные резиновые сапоги показались ему знакомыми. Он застонал, сидя на корточках.

— Сейя Лундстрём? Я комиссар криминальной полиции Кристиан Телль.

— Берг, — сказала она дрожащим голосом, когда у нее восстановилось дыхание. — Сейя Лундберг.

Ему удалось встать на ноги. Увидев ее испуганные глаза, он вспыхнул гневом.

— Какого черта! Какого черта ты тут делаешь?! Это место преступления, а ты свидетель! Ты что, не понимаешь, насколько серьезно, что ты тайно бродишь тут в темноте? И насколько подозрительно?

— Нет или да. Я понимаю. Но это не то, что вы думаете.

Она сделала шаг назад, словно ее первым порывом было развернуться и убежать.

— Я ничего не думаю, — прошипел он и злобно вытер слезу, непроизвольно выкатившуюся из глаза от неожиданной боли. — Единственное, что я знаю: ты должна быстро и подробно объяснить, почему ты здесь, и, думаю, лучшим местом для разговора будет отделение полиции.

Она так отчаянно замотала головой, что шапка свалилась на землю. Темно-каштановые кудри водопадом рассыпались по плечам. Охваченный злобой Телль заметил, как влага сразу же усыпала их маленькими капельками-жемчужинками. Волосы казались удивительно жесткими, будто конскими. «Как у животного с непромокающей шерстью». У него возникло внезапное желание потрогать их и сразу же исчезло.

— Нет! Я имею в виду, что для этого нет никакого повода. Я понимаю, все это кажется странным, но я никак с этим не связана — я имею в виду, с убийством. Меня же даже не было здесь, когда Оке нашел тело, это вы уже знаете. Я объясню, но буду очень признательна, если сделаю это не в отделении полиции. Сейчас ведь Рождество… но не потому, что я очень люблю Рождество.

Последние слова она произнесла тихо, словно не ожидала какой-либо поддержки со стороны полицейского.

Телль подумал об отделении, где давно уже погашен свет. Сейчас там никого нет, кроме нескольких дежурных и несчастного охранника, который, наверное, разгадывает кроссворд и смотрит на часы каждые десять минут. Он вздохнул и пошел к машине, по-прежнему крепко держа Сейю Лундберг за руку.

— Ты что, не видела автомобиль? — не смог удержаться он от вопроса.

Она почти бежала, чтобы успевать за его широкими шагами.

— Нет. Было очень темно, а ваша машина стоит на другой стороне от въезда.

Она замялась перед открытой дверцей.

— А вы не позволите мне поехать на своей машине? Иначе я не смогу потом до нее добраться.

Она опять замялась.

— Может, мы могли бы поехать в Елльбу и выпить по чашечке кофе? Очень хочется кофе, а других дел у меня нет. И там вы сможете меня допросить.

Телль попытался уловить иронию в ее интонации. Иронии он не обнаружил, но все равно поразился пренебрежению к его попытке проявить авторитет. Он подумал, не отпустить ли ее, чтобы вызвать потом, после праздников. На данный момент ее едва ли можно подозревать в убийстве Вальца, и к тому же она вряд ли куда-нибудь сбежит.

Честно говоря, предложение выпить кофе было хорошей идеей по сравнению с другими имевшимися вариантами. Бутылка виски у телевизора под свет неоновой вывески. Гулкое эхо в отделении полиции. Он решился.

— Если уж пить кофе двадцать третьего декабря, то в городе. В Елльбу сейчас вряд ли что-то работает.

— Пойдем в бар на вокзале, — сказала она. Улыбка показалась ему знакомой, хотя он и не понял откуда.

Он выпрямился. Она свидетель. Без всякого повода находилась в безлюдном месте, где совсем недавно убили человека. Если она хотела поменять расстановку сил, пытаясь изобразить приятельницу или флиртовать с ним, то он не настолько глуп, чтобы поддаться на подобные уловки. Он решительно повел Сейю к ее машине.

Выехав вслед за ней на пустую дорогу, ведущую к городу, он поразился той внезапной неловкости, которую вызвала у него Сейя Лундберг.

Отвергнув бар на Центральном вокзале, где публика состояла в основном из хорошо знакомых Теллю личностей по долгу службы, они полчаса бродили в поисках кафе или ресторана, которые работали бы в этот час в канун Рождества. Место, которое они в конце концов нашли, было забито до отказа. В основном молодежью, теснившейся за маленькими круглыми столиками в огромном трехэтажном помещении. Пол был покрашен в блестящий светло-серый цвет, напоминавший грязный лед. Темно-красные стены украшали фотографии в духе пятидесятых. Он узнал Джеки Кеннеди по высоко взбитым волосам и большим белым солнцезащитным очкам. Молодые люди, во множестве набившиеся в кафе, вели себя еще более непонятно с тех пор, как запрет на курение изменил картину. Во времена юности Телля девчонки теснились в барах рядом с парнями, давая широкую возможность выбора. И существовала избитая, но тем не менее пригодная фраза для знакомства.

Сейя опередила его:

— Я в такие места обычно не хожу.

— Я тоже.

Музыка, на взгляд Телля, играла слишком громко. Они заняли столик у окна, который только что покинула влюбленная парочка. Очевидно, отправились домой, чтобы предаться любви там, где их никто не побеспокоит.

Обрамление для беседы, которую Телль хотел провести с Сейей, получилось достаточно абсурдным.

Наклонив голову, она напряженно искала что-то в своем большом матерчатом рюкзаке. Волосы снова копной упали на лицо. Она была абсолютно ненакрашена и одета практично, по погоде: джинсы и свитер. Она ведь находилась в деревенской глуши, когда он ее застукал.

Она нашла пакетик жевательного табака. Телль заметил, что у нее выступили капельки пота на верхней губе. И хотя он сопротивлялся неуместному чувству, это показалось ему безумно сексуальным. Еще больше его удивило то, что у нее проколот нос. Это свидетельствовало о некоей форме самоуверенности, которой, как он думал, у Сейи Лундберг нет. В носу не было сережки, поэтому сперва он решил, что это родимое пятнышко.

Она наклонилась вперед, положив локти на стол.

— Меня не было там, когда Оке нашел его, — сказала она и сделала глоток пива.

— Да, я знаю, — ответил Телль. — Мы до этого дошли. К тому же было очевидно, что ты лжешь.

Он поставил чашку на подставку.

— Вопрос только почему. И ты должна мне это объяснить. Так, чтобы я понял.

Она вздохнула и принялась грызть ноготь, глядя на закрытую летнюю веранду.

— Я не могу этого объяснить. Понимаю, что это кажется безумием, но я… хотела увидеть мертвого. Что-то тянуло меня туда, не только Оке. Я журналистка, или, во всяком случае, скоро ею стану. Я подумала, что, может быть… а, какая разница, что я подумала? Оке сказал, что все это очень тягостно, и не хотел ехать туда один. Но его следовало туда отвезти. Его жена серьезно больна. Думаю, он не хочет беспокоить ее понапрасну. И вообще, я обычно помогаю им. Со всем понемногу.

Она взглянула на Телля и повторила:

— Я хотела увидеть труп. Поэтому солгала и сказала, будто тоже свидетель. Иначе меня никогда не пустили бы в усадьбу.

— И какое у тебя впечатление?

Он отметил ее колебания. Многие и многие допросы, пусть и не в такой форме, научили его замечать, когда допрашиваемый размышляет, насколько его рассказ близок к истине. Меряет тебя взглядом. Мысленно перебирает различные версии — как линии, по которым нужно следовать до конца, чтобы выяснить последствия. В итоге ложь сплетается в единый клубок, который невозможно распутать даже профессионалу. Кто-то ломается и рассказывает правду. Труднее всего выяснить, лжет ли человек, сидящий перед тобой, или только скрывает часть правды. И имеет ли вообще эта утаенная часть правды какое-то отношение к расследованию.

— Я была восхищена. И напугана.

Он кивнул. Восхищение местом преступления было у них общим. Она огляделась, кажется, немного расслабилась, и он испугался, что она перестала обращать на него внимание.

— Что ты делала там сегодня? В темноте. В канун Рождества.

Она не выглядела разоблаченной, что показалось бы Теллю естественным — вместо этого на губах ее появилась кривая улыбка.

— А вы? Как у вас дела с Рождеством? У вас что, нет лучше занятия, чем бродить по месту преступления в такое время? А как же наряженная елка? Рождественская ветчина?

— Отвечай на вопрос, — сказал Телль, раненный в самую душу. В другой связи он истолковал бы улыбку как явное сближение. Его раздражала ее неуловимость, но, с другой стороны, возбуждало тепло: оно струилось из этих серо-зеленых глаз, от уголка рта, от голоса, такого глубокого и… чувственного.

Она проигнорировала холод в его голосе и откинулась на спинку стула.

— Рождество меня пугает. Я недавно разошлась, живу одна. Иногда чувствую себя одиноко. Не всегда, но сегодня. Я просто вышла и поехала. Я уже говорила, мне стало страшно. Я испытала ужас и восхищение. Я часто восхищаюсь от страха. Исследование помогает избавиться от него. Найти корни испуга. Наверное. Я поехала в Бьёрсаред, потому что, в какой-то степени, чувствовала себя причастной. Я думала о женщине, его жене. Хотела посмотреть, там ли она. Поговорить с ней.

— Как часть исследования или?..

Она притворилась, что не замечает его цинизма.

— Просто хотела с ней поговорить. И все. Но ее не было там, вы сами знаете. И тут вы на меня прыгнули.

Техноверсия «Джингл Беллс» была включена на полную громкость, и группа парней и девушек у длинной ярко-красной барной стойки начала горланить в такт музыке.

Телль посмотрел на Сейю и позволил себе улыбнуться.

— Пойдем отсюда. Мне кажется, я знаю место получше, если хочешь выпить чего-то покрепче. Но это будет без комиссара криминальной полиции Телля.

Мгновение он колебался, прежде чем выбросить здравый смысл за борт.

— Пусть будет Кристиан.

Она улыбнулась в ответ. Он подумал о тонком сердечке, украшавшем кофейную пенку, — от него остался лишь след на внутренней стороне чашки. В то самое мгновение, когда снова усомнился в своем профессионализме, Телль вспомнил тот вечер в баре на вокзале. Она, Сейя, сидела на барном стуле рядом с ним, не снимая куртку. Телль тогда подумал, что эта женщина излучает то же одиночество, что и он сам. Одиночество душевное, неискоренимое. Другие люди скорее усиливают чувство, будто стоишь на духовном поле, где все остальное сносит порывом ветра. Карина, с которой он был ближе всего к тому, чтобы начать совместную жизнь, выразила это следующим образом: «Кристиан, согласно твоей картине мира, ты находишься в его центре. Все другие люди — периферийные тени. Ненадежные. Ненужные».

— Пусть будет.

Сейя Лундберг через голову натянула ветровку.

* * *

Оказывается, она могла выпить больше пива, чем он ожидал. Этот просчет стоил ему остатков здравого смысла. Проще говоря, он здорово напился.

В баре под гостиницей «Европа» было множество сортов пива, и в какой-то момент они решили, что должны попробовать их все. Когда добродушный ирландец, владелец бара, около полуночи выключил электрические канделябры и доброжелательно выпроводил их, приговаривая: «Не забудьте про Рождество. С Рождеством, ребята», — им пришлось держаться друг за друга.

После дождя успело подморозить. Улицы были пустынными и скользкими. Канал, берега которого украшали мерцающие гирлянды, покрылся тонким слоем льда. Широкие каменные ступени, ведущие вниз, к воде, также оделись льдом, как и кованые цепи, натянутые поперек лестниц, чтобы народ не свалился в воду. Как Телль потом припомнил, они не задумываясь проигнорировали эту меру безопасности. Сидели на самой нижней ступени, поставив подошвы на тонкий лед канала.

В конце концов мороз пробрал их до костей. И поскольку они промерзли насквозь, а ноги потеряли чувствительность от холода, то его приглашение зайти не выглядело странным.

— Я живу совсем рядом, — сказал он, — пойдем ко мне, а то окоченеем окончательно.

И это было правдой. В любом случае в таком состоянии вести машину она все равно не могла.

Они вовсе не планировали оказаться в постели. Это явилось результатом ошибочного суждения, подумал он утром Рождества, когда бледное солнце стало светить ему в глаза, за которым последовало сильное опьянение.

Похмелье и страх молоточками бились внутри черепа. Это могло дорого ему стоить, это будет трудно объяснить коллегам. И объяснить Эстергрен — если слухи достигнут такого масштаба. А они наверняка достигнут, учитывая, что в отделении полиции любили посплетничать за кофе.

Он вытянул руку и провел вдоль ее тела, осторожно, чтобы не разбудить. Она натянула покрывало на бедра, прежде чем они заснули на рассвете. Под тонкой кожей беззащитно просвечивали позвонки, а утренний свет озарил густые волосы на затылке. Спокойное, ровное дыхание, словно у спящего ребенка.

В памяти всплыл вчерашний вечер: он вдруг вспомнил ее лицо под собой: приоткрытый рот и распахнутые глаза, рассказавшие ему о страхе и доверии в вечном лунном свете, расцветившем ночь. Их тела купались в нем.

Когда ровное дыхание прекратилось, он понял, что она проснулась.

— Кристиан.

— Да.

— Я не решаюсь повернуться. Боюсь увидеть, что ты раскаиваешься.

Ее голос охрип от вчерашних возлияний и приключений. Он прервался и перешел в шепот, так что слова скорее угадывались. Телля вдруг наполнило тепло. Зародившееся в кончиках пальцев и огненной волной разлившееся по телу, оно докатилось до больной головы и выплеснулось наружу в улыбке, которую одновременно хотелось и показать, и скрыть.

Ему всегда было сложно понять все эти неписаные правила в начале любовных отношений. Точно выверенные дозы того, что нужно отдать или принять, — мужчина должен иметь над этим полный контроль, чтобы его не сочли ни надменным дьяволом с интимными проблемами, ни тряпкой, которая связывает и душит.

Она повернулась, и он неловко погладил ее по встрепанным волосам.

— С Рождеством, — сказала она и накрылась покрывалом с головой.

Целый день Сейя повторяла себе, что сейчас пойдет в Нурдстан, чтобы забрать там свою машину и поехать домой. Сначала они только позавтракают. Она позвонила Оке и попросила помочь — задать корм Лукасу, а Телль в это время побежал в магазин, чтобы купить рисовый пудинг, солодовый хлеб и сыр чеддер; кроме этого, он нашел в парфюмерном отделе туалетную воду и завернул ее в цветастую бумагу.

Потом они валялись вместе перед телевизором, смотрели мультфильмы про Дональда Дака и Рождество Карла Бертиля Юханссона, и еще какой-то старый фильм, пока не допили те полбутылки виски «Джеймсон», действительно оказавшегося у Телля. Так Сейя и осталась до следующего утра Рождества, снова позвонив Оке и попросив об услуге.

В коридоре они долго держались за руки, потом Сейя высвободилась. Телль стоял в дверях, пока внизу не стихли шаги и не захлопнулась дверь подъезда. В первый раз за два дня он подумал о работе. От этой мысли засосало под ложечкой.

21

1994 год

Учитель Мю говорил, что снижение интереса к учебе вызывает тревогу. Он сказал бы и об отношениях между Мю и Каролин, но то, что его мучило, невозможно было сформулировать словами.

Мю не помогла ему развить тему. Пускай сам справляется со своей завистью. В конце концов разговор прекратился, после того как она уклонилась от обсуждений и обещала исправиться.

Да, она знала, что молода и может получить высокие выпускные оценки. Если только будет стараться, как вначале, год назад, когда в ее жизни еще не произошло ничего значительного. Это было самое страшное: плевать она хотела на все, кроме Каролин. Почему? Потому что Каролин делала ее счастливой. Потому что Мю с радостью соответствовала ее ожиданиям.

Она вернулась в школу через пару недель, проведенных в Буросе. Две вычеркнутые из жизни недели, полные тоски по Стеншённ. Поэтому ее озадачили гневные обвинения, которыми ее встретила Каролин: что она якобы перестала гореть. Что она отдаляется.

Каролин имела в виду маленькие сигналы, незаметные за вспыхнувшим страхом Мю, но совершенно очевидные. «Мю добра, но неискренна. Ее любовница, но не родная душа. Она не может».

Сколько бы Мю ни доказывала подлинность своей любви, всегда было мало.

Когда злость прошла, Каролин обиженно отвернулась от Мю. Она вдруг начала общаться с одним из ее одноклассников — темноглазым молчаливым молодым человеком. Они держались за руки за зданием столовой, и щеки Каролин горели. На рассвете Мю стояла за занавесками гостевой комнаты школы, куда в бешенстве сбежала ночевать, и увидела его на крыльце ателье: рубашка расстегнута, волосы дыбом.

Ей было не с кем поговорить.

В самые тяжелые моменты Мю казалось, что Каролин наслаждается ее отчаянием.

Ей повезло, и она снова получила комнату в общежитии школы — не свою старую, а другую, с видом на сад. Это вполне годилось. Целые две недели она не распаковывала сумки, как случайный турист, собиравшийся уехать из города через пару дней. А потом на пороге появилась ликующая Каролин: «Я люблю быть для тебя первой: не только первой женщиной, с которой ты спишь. Первой, кто затронул твою душу».

Она отрастила волосы на макушке так, что те напоминали гребень.

— Теперь я знаю, что что-то значу для тебя.

Мю простила ее и снова переехала в ателье. Она опять, краснея, сдала ключ от комнаты Грете в канцелярии. Грета наклонила голову набок и старалась выглядеть мягкой, хотя доброжелательные слова, произнесенные ею, были отравлены:

— Ты не первая, для кого Каролин много значит. Мне кажется, такой способной девочке как ты, Мю, стоит быть поосторожнее. Не всегда можно быть уверенным, будто знаешь все, что важно знать о человеке, с которым вступаешь в отношения.

Но кому известно, что важно и правильно в жизни, пока она длится? Мю с головой окунулась в страсть, не отпускавшую ее целыми неделями, когда они с Каролин едва могли оторваться друг от друга. Любовь была словно «американские горки» — с невысказанными изменами, касавшимися только глубины чувства, — измены, которые невозможно обозначить, и потому нельзя в них упрекнуть. Когда Мю не соответствовала ожиданиям Каролин в этом отношении, та замыкалась и хотела быть одна, молчаливая и недоступная. Тогда Мю снова плакала.

И если Мю относилась к занятиям спустя рукава в периоды страстной влюбленности, то когда они с Каролин не разговаривали, вообще не могла думать об учебе. Все силы уходили на противостояние порыву просить и умолять, на коленях выпрашивать возможность быть любимой так, как, она знала, можно быть любимой. Порой она поддавалась этому порыву и ненавидела, когда Каролин закрывала глаза и, казалось, упивалась, унижением Мю ради нее.

Каролин курила перед главным входом — обычное дело.

Мю снова подумала: как ей удается заставить человека чувствовать себя менее одиноким, как она выбирает — любить или нет? Она хотела подбежать к ней и потребовать ответа за столь беспечное отношение к человеческим чувствам, но люди, с которыми стояла Каролин, помешали ей устроить сцену.

Все вдруг показалось ей настолько сжатым и тесным, что возникло ощущение, будто она не может двигаться. Вид нескольких домов на краю леса вызвал отвращение, исчез шарм старого здания школы — теперь оно казалось обветшалым. В то же самое мгновение она поразилась, как это Каролин могла находиться тут год за годом, в мире, где ничего не менялось, кроме учеников, проводивших здесь какой-то период времени, чтобы потом идти дальше по жизни.

Она засунула руки в карманы. Часы пробили десять, и прилежные ученики отправились на урок.

— Мы переедем отсюда, — сказала Мю, когда они остались на лестнице вдвоем. — Переедем в собственное жилье, ты и я. Мы ведь не можем остаться здесь навсегда.

Лицо Каролин ничего не выражало.

Мю продолжала говорить:

— Я ведь скоро закончу курс гимназии, и после этого мне нечего здесь больше делать. Может, мы могли бы поехать в Гётеборг. Или купить свой маленький домик.

Слова освободили чувство. Слишком поздно для тщеславной борьбы за власть. И она не была стратегом в любовных отношениях.

— Ты и я могли бы? — В уголках рта Каролин появилась улыбка. — Ты со мной, или как?

Она прищурившись рассматривала Мю из-под широких бровей.

— Многие люди предатели по своей природе, но не ты. Понимаешь? Мы одно, ты и я. Ты дойдешь до конца.

Ее зрачки сузились, делая радужку неестественно синей. Мю решилась приблизиться.

— Да, я дойду до конца.

— Ты ведь не предатель?

— Нет, я не предатель.

22

2006 год

Бернефлуд распустил ремень еще на одну дырочку, печально констатировав, что Рождество сделало с его уже и так достаточно корпулентной фигурой, и стал ждать импульса, который, возможно, высвободит его из объятий усталости, заставит приступить к работе, спланированной с необычной для него эффективностью.

Он подпрыгнул, когда Карлберг резко постучал по письменному столу.

— Мы нашли модель шин, соответствующую отпечаткам. Кроме того, оказалось, что на одной из шин имеется достаточно специфическое повреждение, — это может пригодиться нам в дальнейшем.

— Ты имеешь в виду, когда мы найдем убийцу? И его машину?

— Ну ты брюзга. Кстати, где Телль?

— Nobody knows[6]. Думаю, скоро придет. А я пойду.

— Хорошо, увидимся.

— Слушай! — вернул он Карлберга. — Давай со мной. Я поеду к Эделлю.

— Его что, будут откапывать?

— К младшему, идиот.

Они не стали звонить и предупреждать о своем приезде. И, прибыв в усадьбу, сперва решили, что им не повезло. Все-таки это были дни между Рождеством и Новым годом, и нормальные люди уехали куда-нибудь отдыхать — Бернефлуд недовольно поморщился при мысли о всех тех выходных, в которые ему пришлось работать в своей жизни.

Свет в доме не горел, а на въезде в усадьбу не было видно машины.

Они дружно выругались и уже собрались уезжать, когда на первом этаже открылось окно и из него хлынул поток воды, которая выплеснулась на клумбу и забрызгала ботинки удивленного Карлберга.

— Ох, простите. В смысле, я не знала, что там кто-то есть.

Полный раскаяния голос принадлежал женщине, по всей вероятности, Гертруд Эделль, жене Рейно Эделля. Стоя в окне, она, казалось, не знала, что делать.

Бернефлуд и Карлберг взяли инициативу в свои руки и сами пригласили себя войти, вытерев ноги о еловые ветки на крыльце. Они получили кофе с печеньем и целый поток извинений и самообвинений по поводу непреднамеренного душа и недостатка печенья.

Казалось, она нервничает. «Мужа нет дома», — несколько раз повторила она, и ее нежелание присесть подчеркивало недовольство ситуацией. Она бегала по кухне, занимаясь мелкими бесполезными делами, — черта, которую Бернефлуд и Карлберг раньше уже не раз наблюдали у людей, неохотно общавшихся с полицией: вытирала невидимое пятно на раковине, передвигала скатерть на пару миллиметров влево, наливала кофе в уже наполненные чашки. «Узнать бы, почему она так себя ведет, до того как Рейно Эделль вернется домой», — подумал Бернефлуд. У него было такое чувство, что эта женщина обычно предпочитает, чтобы говорил муж.

Бернефлуд поделился своими соображениями с Карлбергом, когда Гертруд Эделль на минуту оставила их одних и пошла в туалет.

Карлберг задумчиво кивнул.

— Или же наоборот, — прошептал он в ответ, — муж имеет привычку говорить за жену. Для деструктивных отношений нужны двое, или, как говорится, two to tango[7].

Бернефлуд отодвинулся и пожал плечами: сейчас вряд ли стоит об этом рассуждать.

Карлберг не сдавался.

— Действительно ли неравноправные отношения являются деструктивными, если ни один из партнеров не воспринимает их таковыми?

Бернефлуд сердито посмотрел на него.

— Черт, да какая разница? Забудь об этом!

Вошла Гертруд Эделль и удивленно посмотрела на рассерженного старшего полицейского. Ее беспокойство усилилось, когда он любезно улыбнулся и весьма решительно указал ей на стул напротив. От этого приглашения нельзя было отказаться. Она присела на самый краешек.

Бернефлуд счел, что хватит играть в кошки-мышки.

— Каковы были отношения вашего мужа с Лисе-Лотт Эделль и Ларсом Вальцем?

Гертруд Эделль, глядя вниз, на свои руки, покрытые красными пятнами, как и лицо и шея, принялась крутить обручальное кольцо на пальце.

— Ну?

— Если вы уже знаете, то почему спрашиваете?

Было видно, что она так просто не сдастся.

«А тетка-та не промах», — с радостным удивлением подумал Карлберг.

— Вальц три раза заявлял на вашего мужа в полицию за угрозы и преследования. Это все, что нам известно. Остальное, мы надеемся, вы расскажете.

Она продолжала молча крутить кольцо, наблюдая, как проснувшаяся зимой муха бежит по блюду с печеньем. Звук трактора, послышавшийся за окном, спас ее.

Рейно Эделль преодолел площадку перед домом и лестницу всего в несколько шагов и вскоре уже стоял в дверях — высокий, сильный, в рабочей одежде; большую часть его лица покрывала иссиня-черная щетина. Карлберг, который не мог похвастаться обильной растительностью, отметил, что Эделль, бреясь, видимо, пропустил несколько черных волосков прямо под глазом. И вдруг попытался представить себе, как бы выглядел этот мужик, если бы не брил бороду.

Эделль снял кепку и хмуро кивнул посетителям. Он не подошел и не протянул руку, что вполне устраивало Бернефлуда, предпочитавшего играть в открытую — кажется, как и этот человек.

— Мы из полиции, и я только что сказал вашей жене, что Ларс Вальц три раза заявлял на вас в полицию, — что вы можете сказать об этом?

Мужчина посмотрел на жену, будто желая выяснить, не сказала ли та что-то лишнее.

— Мне нечего добавить.

— Наверняка есть, особенно учитывая, что Ларс Вальц мертв.

— Я об этом ничего не знаю.

Для Бернефлуда это было уже слишком.

— С меня довольно. Продолжим наш разговор в полиции. Там мы получим доступ к более детальной информации о ваших конфликтах с Вальцем, и там уже никто не будет так добр к вам, как я сейчас, пока разрешаю рассказать свою версию.

— Я могу объяснить, о’кей? — пошел на попятную Эделль и стукнул кепкой по раковине. — Я признаю, что он меня взбесил. Он был надменным дьяволом! Не слушал и не уважал… чужую собственность! Это то, что я ему сказал.

Бернефлуд снова сел за стол и задумчиво кивнул.

— О’кей. Насколько я понимаю, дело было так. Вы обращались к нему много раз, кричали и ругались. Как-то прижали его к стене и угрожали. Вы тогда это говорили? Про уважение к чужой собственности?

— Да.

— Вы также обвиняли его в том, что он голубой.

— И наверняка был прав, — сказал Эделль. — Он был гомик. У него был мужик в городе, и я даже знаю, как его звать. Закариассон. Я провел собственное расследование.

Теперь Эделль был оживлен и взбешен.

— Он предал Лисе-Лотт, помимо всего прочего. Наглый придурок. — Он откашлялся. — Но я не убивал его из-за этого, если вы так подумали.

— Я ничего не думаю, просто говорю, что мужчина был убит вскоре после того, как вы ему угрожали. Я не знаю, может, вы хотите напугать Лисе-Лотт и выгнать ее из ваших владений?

Эделль пробормотал что-то.

— Да, убить кого-то — это чертовски хороший способ напугать. — Он вытер руки о штаны и сгреб в кулак два толстых куска бисквита. — Нет, сейчас мне надо идти. Я приехал домой, только чтобы еды взять.

Лоток с обедом уже стоял наготове, и он схватил его, выходя из кухни. Бернефлуд отмахнулся от попытки Карлберга его задержать.

— Плевать. Подождем. Привезешь в отделение потом, если понадобится.

Гертруд Эделль закашлялась, сжимая в руках кухонную салфетку для уборки.

23

«Вот так — никогда», — подумал Кристиан Телль, найдя тот адрес, который искал.

Дуплексы располагались на поляне в форме подковы, с качелями и песочницами посередине. Это был довольно привлекательный район, сюда ходил трамвай, а доехать до центра на машине можно было за пятнадцать минут.

Телль стоял перед почтовым ящиком, крышку которого украшали узоры в далекарлийском стиле и затейливая надпись «Вальц». Он обернулся и взмахом руки подозвал Гонсалеса, пытавшегося закончить разговор с кем-то по телефону.

Прямая линия выложенных плиток разделяла садик, а на садовую мебель из грязного белого пластика были накинуты чехлы от дождя. «Вот так — никогда». Всю свою жизнь он прожил в центре города и привык к его шуму и ритму. Странно, но без шума он чувствовал себя голым, словно они с городом были единым целым. В моменты растерянности он подумывал о том, чтобы переехать, как и другие, кто перестал пользоваться ассортиментом кафе и баров и вносил вклад в культуру центра города только раз в месяц, платя бесстыдно высокую арендную плату за маленькую двухкомнатную квартиру. Использовать вместо этого свой крошечный капитал для покупки небольшого домика где-нибудь у моря или, может, на горе с видом на окрестности, а не бросать его в пасть жадных капиталистов — владельцев недвижимости. Это большая разница. Может, он даже поступил бы на службу в небольшой полицейский участок где-нибудь в глуши. Расследовал одно убийство за десять лет, и оставалось бы время для другого. Может, начал бы решать судоку?

Эта мысль порой утешала, поскольку он знал, что никогда так не сделает. Конечно, он останется в своей двушке в Вазастане, в паре кварталов от того дома, где родился. Он продолжит снимать, вместо того чтобы стать собственником, ведь мир такой, какой он есть, а зарплата у полицейского просто смешная. Он будет жаловаться на повышение арендной платы, но втайне довольствоваться положением вещей.

Он никогда всерьез не рассматривал себя в другом окружении, и уж определенно не в таком. Карина называла его эстетом, шутила над боязнью стать «обычным шведом» и жить в таунхаусе — но в ее шутках была доля педагогической серьезности: «Эти люди счастливы, и они не хуже тебя».

Он никогда бы не возразил, и все же: они с Кариной не сделали шаг от раздельного проживания к совместному, от съемной двушки к вилле. Причина была в нем. Карина в конце концов упаковала те немногие принадлежащие ей вещи, которые находились в его квартире — в соотношении с проведенными годами получился всего один, неприлично маленький бумажный пакет, — и показала пакет ему, а в глазах у нее стояли слезы: «Вот, Кристиан, почему я ухожу. Вот поэтому!» Это было из-за него — цена устоявшихся привычек и нежелания перемен.

Проржавевшая качалка без подушек на веранде. Жалюзи закрыты на три четверти, и между их полосками можно уловить движение в доме. В тот момент, когда Телль собрался постучать, дверь распахнулась так резко, что ему пришлось отпрянуть, чтобы не схлопотать по лицу.

— Кто вам нужен?

Телль развернул бумажник и показал полицейский жетон.

— Комиссар криминальной полиции Телль. Мой коллега, ассистент криминальной полиции Гонсалес. — Он сделал жест в сторону Гонсалеса, который в несколько шагов пересек лужайку.

— Мария Вальц? Речь идет о вашем бывшем муже.

Если до этого у женщины было невыразительное лицо, то после упоминания бывшего мужа оно окончательно потеряло всякое выражение.

— Что с Ларсом?

— Можно войти?

Она, похоже, взвесила возможность отказать, но, очевидно, решила подчиниться, освободив дверной проем, и повела их через тесный коридор в кухню. Предложила полицейским присесть на кухонный диван. Из кухни была видна комната с овальным обеденным столом, на котором стояли многочисленные рождественские украшения. Большие запотевшие окна с красно-зелеными занавесками выходили на застекленную террасу.

Мария Вальц села напротив Телля. Он откашлялся.

— Мне жаль сообщать вам это, но ваш бывший муж Ларс Вальц был найден мертвым. К сожалению, он умер не естественной смертью.

Натянутая улыбка на лице Марии Вальц застыла и превратилась в гримасу.

— Вы серьезно?

Она покачала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя эту страшную информацию. В течение одной долгой минуты на кухне воцарилась тишина. Потом она содрогнулась и всхлипнула.

— Я ведь не хотела, чтобы он умер, — прошептала она.

— Мы понимаем, что вы не хотели, — спокойно произнес Телль.

Она задрожала. Если она и играла, то делала это хорошо. Вдруг до нее дошел смысл сказанного Теллем.

— Не естественной смертью? Вы имеете в виду, что его убили?

— Боюсь, именно так. И потому мы здесь.

Она удивленно взглянула на него.

— Вы что, полагаете, будто я имею к этому какое-то отношение? Это же безумие!

— Нет, скорее надеемся, что вы можете предоставить нам какие-то сведения о своем бывшем муже, способные, так сказать, прояснить картину. Я правильно понимаю, что вы развелись шесть или семь лет назад?

Как раз когда она должна была ответить, в кармане пальто Телля зазвонил телефон. Сейя Лундберг. У него заболело под левым глазом, когда он сбросил звонок и вернулся к Марии Вальц.

— Да, я охотно признаю, что желала бы видеть его мертвым, но…

Она уставилась пустым взглядом на перезрелые груши в фруктовой вазе из красного стекла.

— Поэтому не буду говорить, будто не понимаю, как кто-то мог это сделать. Скажите, комиссар, вас когда-нибудь по-настоящему предавали?

Телль молча встретил ее взгляд, ожидая продолжения.

— С другой стороны, не могу представить, что у кого-то еще есть повод чувствовать себя так по отношению к Лассе. Он был мирным человеком.

Она слегка усмехнулась своему определению, но тут же снова стала серьезной.

— Он был добрым, ответственным и все такое. Хорошим отцом. Потом все обострилось, если вы понимаете, о чем я. Он встретил ту женщину…

У нее потекли слезы, и она, наверное, сама не знала, плачет ли из-за смерти мужа, или одиночество разгорелось в ней с новой силой. Она стиснула зубы, чтобы боль не отразилась на лице.

— Вы, конечно, скажете, что это смешно. Прошло шесть лет, и я должна уже забыть обо всем.

— Мы здесь не для того, чтобы судить об этом, — сказал Телль и сделал паузу, прежде чем продолжить: — Я так понял, вы расстались врагами?

Она в отчаянии покачала головой.

— Он оставил меня в один день. Однажды вечером сообщил, что на следующее утро переезжает и уже заказал машину. Я не получила никакого объяснения, кроме того, что он меня разлюбил. У него уже какое-то время есть другая женщина. «А мальчики?» — спросила я тогда. Им же было десять и двенадцать лет, им требовался отец. А дом? Мы жили тогда в Хувосе. Оставаться одной с детьми в этом доме было для меня слишком дорого. Он знал об этом.

Она решительно вытерла слезы, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы заставить сердце биться чуть спокойнее.

— Он одним движением уничтожил наши с детьми жизни. Словно открылся своей злой стороной. Страдание, которое он причинял, стекало с него как с гуся вода. Он был холоден как лед.

Она умолкла. Телль незаметно кивнул коллеге, чтобы тот продолжил разговор.

— Я понимаю, как вам тяжело.

Гонсалес передвинулся чуть ближе к столу, ища глазами взгляд Вальц.

— Мы также узнали, что после развода у вас было много финансовых разногласий.

— Да.

Она оторвала кусок от рулона бумажных полотенец, стоявшего на столе, и высморкалась.

— Я вроде как считала, что это должно чего-то стоить. Восемнадцать лет совместной жизни и двое сыновей. Если не в плане чувств, то в плане финансов. Это ведь классический вариант: его карьера была важнее, чем моя, я оставалась дома с детьми и поддерживала его в профессиональной жизни. Да вы, наверное, слишком молоды, чтобы понять, о чем я говорю. Но в США это бы так не прошло. Там понимают, что нужно ценить и традиционные женские обязанности. Там уважают семью. А здесь просто разводятся. Вы знали, что в Швеции люди разводятся чаще, чем в любой другой стране мира?

Гонсалес кивнул, хотя никогда не слышал о подобной статистике.

Снова зазвонил мобильный. Телль посмотрел, кто звонит, извинился и вышел в гостиную.

— Ты уже знаешь, или как? — услышал он голос Бернефлуда на другом конце. — Кто заявлял на Рейно Эделля в полицию за преследования целых три раза за последние два с половиной года? Правильно, Ларс Вальц. Мы с Карлбергок пришли к выводу, что это настоящий дьявол.

— Это что-то дало?

— Да, Эделль утверждает, будто у Вальца были отношения с гомиком, который…

— Стоит заниматься этим дальше? — Телль подавил зевок. — А что делают остальные?

— Бекман проверяет распечатки звонков Вальца.

— Домашнего или мобильного?

— Обе.

— Нашла что-то?

Бернефлуд отнял трубку от уха и, чтобы подразнить Телля и продлить напряжение, включил ужасную музыку паузы в звонке.

Через пару минут он снова подключился.

— Снова бинго. Есть один номер, который встречается постоянно, и на мобильном, и на домашнем телефоне, помимо номера сестры Лисе-Лотт. Это номер Кристоффера Закариассона в Вестра Фрёлунде: тот самый гомик! Я возьму его.

— О’кей. Только, Бенгт…

— Да?

— Полегче, ладно?

Бернефлуд был в ударе. Телль приподнял бровь, приятно удивленный неожиданным рвением коллеги.

Он вернулся в кухню, где Мария Вальц уже успокоилась и искала печенье в шкафу.

— В начале он, пожалуй, пытался сдержать обещание — должна сказать это в его защиту. Он звонил иногда мальчикам. Хотел с ними встретиться и все такое. Но они… да… Они были в чувствительном возрасте. И плохо приняли все это, особенно Йоке. Это наш старший. Через какое-то время Ларс, наверное, сдался. Прекратил попытки. Но ведь это неправильно, что человек оставляет своих детей, или как?

Она требовательно посмотрела на Гонсалеса, который послушно покивал.

— Дети имеют право прекратить общаться со своими родителями, но ни в коем случае не наоборот. Нет, самое большое предательство Ларса — по отношению к мальчикам.

— То есть вы хотите сказать, что ваши сыновья не имели контактов с отцом после вашего развода.

— Нет, уже примерно четыре года. Едва ли.

— Когда вы в последний раз видели бывшего мужа? — спросил Телль, стоя на пороге кухни.

Она вздрогнула, словно забыла о его присутствии.

— Это было… я не помню. Довольно давно. Два или три года назад. У нас была встреча у моего адвоката, связанная с продажей дома.

Телль снова подошел к столу, преграждая Марии Вальц дорогу, и задумчиво провел рукой по волосам.

— Боюсь показаться черствым, но у меня сложилось впечатление, что в течение некоторого времени после развода с Ларсом вы вели себя… неадекватно. Как ваше самочувствие сейчас?

Он бесстрашно встретил ошеломленный взгляд Марии Вальц. Она резко поднялась и почти силой заставила его подвинуться, чтобы подойти к крану. Наполнила водой стакан и расплескала почти половину, прежде чем сумела выпить пару глотков.

— Я чувствую себя хорошо, спасибо. И хорошо чувствовала большую часть своей взрослой жизни. Вы что, не понимаете? Все было разрушено: моя семья, мой дом, моя безопасность. Меня бросили, предали, выкинули как тряпку — мне продолжать? На какое-то время я потеряла опору под ногами — вы считаете это странным, комиссар?

Телль молчал.

— Сейчас все хорошо. Я уже много лет встречаюсь с врачом. Я не убивала своего бывшего мужа, комиссар.

— В наши намерения не входило заставить вас почувствовать себя обвиняемой. Если так, прошу прощения. Но, коли вы не возражаете, хотел бы узнать имя врача и попросить вашего разрешения поговорить с ним.

Она кивнула. Лицо, которое раньше было красным от слез, теперь побелело, когда она вытащила визитную карточку из кухонного шкафа. На виске яростно пульсировала жилка.

— Я бы попросила комиссара и ассистента уйти, — сказала она и демонстративно встала в коридоре.

— Мы уже уходим. Просим прощения за причиненные неудобства и еще раз приносим свои соболезнования, — сказал Телль.

Она заперла за ними замок на два оборота.

Во время короткой дороги обратно в отделение они не разговаривали. А когда свернули на Сконегатан, на телефон Телля пришло сообщение.

— Ты сегодня популярен, Телль, — сказал Гонсалес. — Снова Бернефлуд?

Телль покачал головой, открыв сообщение:

Последний шанс. Ужин у меня. 18.00.

Часы показывали, что у него осталось сорок пять минут, чтобы успеть. Он снял машину с ручного тормоза, на который только что ее поставил, и повернулся к Гонсалесу.

— Выскакивай, я поеду дальше. Когда придешь, посмотри в материалах адрес Сейи Лундберг, это одна из первых двух свидетелей. И позвони мне на мобильный.

— О’кей.

Гонсалес позвонил через двадцать минут, он как раз проезжал поворот к месту убийства. Туман от реки лежал в низинах, словно сахарная вата. Он вытряхнул сигарету из полупустой пачки, которую, на свое счастье, обнаружил в бардачке, и приоткрыл окно, чтобы выпустить дым. Почти совсем стемнело. Его вытянутую руку покрыла влага, быстро проникшая в машину, мокрой пленкой покрывая подголовники.

Он раздраженно открыл пепельницу и потушил сигарету в куче окурков. Не следовало просить Гонсалеса выяснить адрес. Сейя Лундберг свидетель, и нет ничего странного, что он хотел встретиться с ней у нее дома, но лучше, конечно, было позвонить в справочную.

Она пыталась связаться с ним трижды. Каждый раз он трусливо сбрасывал звонок. Сначала он был не готов: волна теплой радости разлилась по телу. Однако на смену ей быстро пришло беспокойство, когда он вспомнил, что наделал и какие последствия мог иметь его поступок, если о нем, например, станет известно Эстергрен.

Он быстро вычислил, что самым умным было бы прекратить эту связь и надеяться, что о ней вообще никто не узнает. Это означало, что придется объясниться с Сейей и заставить ее понять, в каком положении он находится. Почему они не могут больше встречаться.

Его ужасала необходимость причинить ей боль; еще страшнее была перспектива никогда больше ее не увидеть. Он не знал, что делать. С каждым ее звонком страх становился сильнее.

Он убедил себя, что единственным разумным поступком будет разговор с глазу на глаз. Проще говоря, у него не было другого выхода, кроме как встретиться с ней снова.

Телль думал, что за круто поднимающейся вверх асфальтовой дорожкой и узким проселком дорога кончается, и поехал не туда. Знак разворота, кажется, подтверждал его опасения, но вдруг он заметил несколько почтовых ящиков на деревянном шесте у дороги. Это по крайней мере свидетельствовало, что дома есть и еще выше на горе. С помощью миниатюрного фонарика, который он всегда носил с собой на связке ключей, ему действительно удалось прочитать фамилию Лундберг на одном из ящиков.

Телль двадцать минут рыскал вокруг чужих владений, прежде чем все-таки сумел перебраться через торфяник. В просвете между деревьями он увидел дом. Из трубы поднимался дым, запах которого Телль почувствовал еще у дороги.

Он плотнее запахнул пальто. Здесь, на высоте, было еще холоднее, и замерзшая трава хрустела под ногами.

Он не мог удержаться и заглянул в окно, проходя мимо кухни: накрытый стол; Сейя в клетчатом фартуке поверх длинной юбки. И в тот момент, когда Телль хотел постучать, чтобы его не уличили в подглядывании, наступил на жестяное корыто, невидимое в темноте. Грохот заставил ее повернуться к окну. Он в смущении поднял руку и открыл дверь.

Крошечная прихожая была заполнена обувью и куртками. Сейя взяла у него пальто и кивнула, чтобы он проходил.

— Дорогу ты, во всяком случае, нашел.

— Ммм. Ты не облегчаешь задачу своим поклонникам. Никто, кроме криминального полицейского, больше не сможет сюда добраться.

Ему пришлось наклониться, чтобы не удариться головой о притолоку. Помимо двух кресел у печки, в кухне поместился диванчик перед окном, раскладной стол и два стула. Вдоль стен стояли широкие полки, заполненные книгами, картинами, кухонной утварью и фарфором. На изношенном деревянном полу лежал длинный узкий тканый ковер, ведущий в единственную комнату.

— Садись куда-нибудь, — сказала она. — Ужин будет готов через пять минут.

В углу комнаты трещал камин. Телль сел перед ним и достал сигарету.

Сейя встала напротив, скрестив руки. Трудно было понять выражение ее лица. Он приготовился объяснить, почему только сейчас ответил на ее телефонные звонки, но она протянула ему бокал красного вина. Он истолковал этот жест как приглашение остаться на ночь и приложил все усилия, чтобы скрыть широкую улыбку, наверное, слишком очевидную. Цель его приезда — в разговоре с глазу на глаз положить конец их отношениям — вдруг показалась абсурдной.

— А есть еще второй этаж? — спросил он, не увидев кровати. Она кивнула, улыбнулась, а он смутился, поскольку ход его мыслей вдруг стал очевиден.

— Пойдем, я покажу.

Она открыла незаметную узкую дверь. Лестница вела наверх, на небольшой спальный чердак, где прямо на полу лежали два матраса, накрытые винно-красным бархатным покрывалом. Она встала позади него и дотронулась до его ноги, когда он, чувствуя, что еще никогда в жизни не был столь раним, пополз к кровати.

Он опустился на край матраса и уперся коленями в подбородок, пока она не заставила его мягко опрокинуться на спину, чтобы расстегнуть ему рубашку, ремень на брюках. Снять носки.

Постельное белье слегка пахло дымом и мылом. Из дырки в полу сочился свет из прихожей и надтреснутый голос Тома Уэйтса. Телль мимолетно подумал, что уже многие годы не слышал «Надеюсь, что не влюблюсь в тебя». Он закрыл глаза.

Он открыл глаза. Стены и потолок были покрыты старыми киноафишами. Классическими — «Касабланка», «Любовники с Нового моста» с Жюльетт Бинош, «Время цыган». Круглое окошко украшал подсвечник адвента. Когда дул ветер, верхние ветки березы царапали по стеклу.

Утром его разбудили звуки, и он сразу понял, что проспал — впервые за много лет. Уже рассвело, и постель рядом с ним была пуста. Из кухни слышался звук воды, по радио крутили старый шлягер. Он спустился вниз по лестнице и увидел спину Сейи в халате и тапочках из овечьей шерсти.

Когда он шумно втянул запах кофе, она обнаружила, что он рядом.

— Доброе утро. Ты проголодался? — Она сделала шутливый жест в сторону кастрюль на плите. — В таком случае можем съесть ужин сейчас, вчера мы про него забыли. Если не хочешь гуляш с эстрагоном, то можно просто чашку кофе.

Она вытерла руки о махровые рукава и смущенно шагнула к нему в объятия. Она была одного роста с Теллем.

— Я только пойду оденусь.

— Лучше раздевайся, — засмеялась она, обнимая его за шею. — Тебя кто-то разыскивает, твой телефон звонил уже много раз.

Три сообщения с работы. Он только собрался их прослушать, как телефон зазвонил снова, и Сейя выразительно на него указала. Высветился номер Бернефлуда. Телль вышел из комнаты.

— Телль.

— Черт, ты где? Я звоню с восьми часов.

— Что-то новое?

— Да, Стрёмберг обозначил время с семи до девяти вечера.

Телль прошел в прихожую и с трудом забрался на чердак, чтобы найти свою одежду.

— То есть он лежал там всю ночь.

— Конечно. И наверняка пролежал бы еще долго, потому что никто из проезжающих мимо не мог видеть его с дороги. Но помнишь ту старую сплетницу, с которой разговаривали Бекман и Гонсалес, Раппе? Она ведь сказала, что был показ дома где-то неподалеку.

— Да, точно. Ты имеешь в виду, что показ был именно с семи до девяти?

— Так точно.

— Проверь, какая маклерская контора…

— Бекман уже проверила — дом показывало Шведское агентство недвижимости. Риелтора зовут Хелена Фриман. И еще лучше: очевидно, заинтересованные покупатели записываются на показ по Интернету. Она уже переслала нам список по факсу.

— Ты имеешь в виду, что все, кто был на показе и проезжал место преступления в предполагаемое время убийства, перечислены в одном списке?

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— С адресами и номерами телефонов.

— Много их там?

— Около пятнадцати. Впрочем, люди и просто приезжают; риелтор не могла поклясться, был ли на показе кто-то без предварительной записи. Большинство приехали около семи часов, так что до восьми там одновременно находилось довольно много народу. Есть неплохие шансы, что кто-то из них видел или слышал что-то важное.

— Хорошо. Попросим местных полицейских поработать над этим списком. Что-нибудь еще?

В телефоне лязгнуло.

— Алло, — снова раздался голос Бернефлуда. — Тут на лестнице плохая связь. Теперь снова слышно. Кстати, о местных — оказалось, они нашли возможного кандидата, когда проверяли психов, отпущенных домой. В Лилльхагене и Санкт-Йоргене только один подходящий, однако у него есть алиби на тот вечер. Но из колонии для несовершеннолетних в Лонгтуне был совершен побег за пару дней до убийства — она ведь находится всего в миле от того места. Сбежавшего еще не нашли.

— Это все?

Сейя подняла кофеварку, и Телль знаком показал: да, спасибо. Она надела джинсы и рубашку и завязала волосы в узел.

— Да, на данный момент все. Ты приедешь, или как?

Телль положил трубку и, войдя в кухню, с благодарностью взял чашку кофе, протянутую ему Сейей.

— Они что, интересуются, где ты?

— Гм. Я в полном рабстве. Они ведут себя как дети без няни, когда меня нет.

Она молча смотрела на него, пока он завтракал.

— У тебя будут проблемы, Кристиан?

— Да, наверное, — просто ответил он и пожал плечами. — Давай поговорим об этом потом. Сейчас мне действительно нужно ехать.

Он сделал пару быстрых глотков кофе и обжег язык. В зеркале он увидел отражение своего небритого лица.

— Ванная?

— Туалет на улице.

Он засмеялся.

— Лесная колдунья.

Она посерьезнела.

— Тогда ты снова захочешь встретиться со мной.

— Конечно, — услышал он свой голос и остановился, чтобы поцеловать ее. Она охватила его лицо руками и посмотрела прямо в глаза, словно пытаясь понять, говорит ли он правду. Наверное, она решила, что да, и погладила его по колючей щеке.

— Хорошо. Иначе я бы очень расстроилась.

Откровенность, казалось, была для нее естественна, как и неспособность ко всем тем играм, к которым он привык при первых контактах с женщиной. Это было облегчением.

24

Он покачал головой. Что-то было не так с коллегой, хотя Бернефлуд не мог понять, что именно. Телль ничем особо не делился — оставалось только догадываться, что это не связано с работой. Если в жизни Телля вообще было что-то не связанное с работой. Но проспать и быть недоступным по телефону во время важнейшего периода расследования убийства? Это на него не похоже, считал Бернефлуд, хотя и был доволен, что начальник раз в жизни забыл о своей боязни не справиться. И каким-то необъяснимым образом провал Телля оказал положительное влияние на самого Бернефлуда: работа уже давно не доставляла ему такого удовольствия.

Телль что, влюбился? Поистине смешная мысль.

Рейно Эделль, без сомнения, параноик, но по крайней мере в одном оказался прав — относительно Закариассона: тот действительно голубой. И дело не только в розовой рубашке, которую, несмотря на свои почти пятьдесят лет, он носил навыпуск поверх джинсов — кстати, наверняка самых узких из тех, что можно найти в магазине. И не в дурашливом поведении, нет. Он безбоязненно встретил взгляд Бернефлуда, когда они поздоровались за руку.

Это было просто ощущение. Бернефлуд имел хороший нюх на голубых, о чем всегда охотно шутил. Он мог заметить голубого в толпе на расстоянии двадцати метров. Если бы кто-то заставил его подробнее описать свой редко пригождающийся талант, он бы отметил их манеру двигаться. Мягкие движения, как у женщины.

Бернефлуд служил в полиции уже почти сорок лет. По его мнению, на этой работе человек приобретает знание о людях. Жаль только, что молодое поколение не особенно ценит опыт. Зарплата у него ниже, чем, например, у Бекман, и он прекрасно знал об этом. Почему Карин Бекман с такой легкостью продвигалась вверх по служебной лестнице, нетрудно вычислить, учитывая современные квоты и всю эту болтовню о равноправии.

Нет, скоро они все вымрут — полицейские, обладающие навыками старой доброй полицейской работы. Сейчас речь идет только о том, кто быстрее сориентируется. Кто каждый год радостно перестраивает свою работу согласно последним веяниям или потрясающей компьютерной программе, которую, черт возьми, вскоре все равно уберут и придумают еще что-то новое. Нет, сам Бернефлуд научил бы руководство сокращать расходы. Ведь лучше всего старые, многократно опробованные методы.

В любом другом случае Бернефлуд исходил бы из того, что кухню обставила женщина. Здесь было уютно, но со вкусом, как сказала бы его жена Улла. Сам бы он никогда не смог, да ему бы никто и не доверил создать такой уют в доме, как все эти годы делала Улла. Тут он должен отдать ей должное.

Он никогда не сомневался, что есть сферы, где женщины превосходят мужчин. Дело в маленьких деталях, которые мужчины упускают. Улла иногда обвиняла его, что он недостаточно их ценит и даже не замечает, но она ошибалась. Он замечал. Букет тюльпанов к Пасхе. Масленка и молочник на столе, а не пачка масла и молоко прямо в пакете. Дни рождения детей. Он мог бы продолжать бесконечно. У него даже наворачивались слезы. А ведь кто-то называл его бесчувственным чертом.

Он незаметно вытер глаз рукавом рубашки и отметил удивленное лицо Закариассона.

Нужно собраться.

Опасаясь, что голос его подведет, он заговорил резче, чем нужно.

— Вы знаете, почему я здесь?

— Да, — спокойно сказал Закариассон. Если он и удивился неуравновешенности полицейского, то предпочел скрыть это. — Это, видимо, связано со смертью Лассе.

Уменьшительное имя — да, можно было догадаться.

— Лисе-Лотт позвонила мне вскоре после случившегося. Мы с Лассе были довольно близки.

Можно, наверное, и так сказать.

— Это ужасная история. Я совершенно подавлен.

Бернефлуд приподнял бровь и неторопливо вытащил блокнот, чтобы сделать запись, которую Закариассон не увидит со своего места. «Цветы Улле», — написал он на верхней строчке, потому что еще не совсем отошел от собственных мыслей.

— Каковы были ваши отношения с Уллой?

— С Уллой? — удивился Закариассон.

— С Вальцем. Я имею в виду с Ларсом Вальцем. Вы сказали, что были близки?

— Ах да. На самом деле мы вместе выросли. Ходили в одну школу с первого класса.

Бернефлуд кивнул и теперь действительно начал записывать. «Проверить школу».

— В Майурна. Наши матери много общались, по крайней мере, когда мы были детьми. Мы, кстати, еще и в один садик ходили — они отводили нас по очереди. Потом, выбрав в гимназии разные направления, мы продолжали встречаться вне школы.

— Ваши отношения как-то изменились, когда вы стали взрослыми?

Закариассон уклонился от ответа, начав философствовать:

— Разве содержательные отношения не изменяются постоянно? Я имею в виду, они ведь зависят от жизненной ситуации обеих сторон?

Ничего не выражающее лицо Бернефлуда было ему ответом. Закариассон поспешил пояснить:

— Я хочу сказать, какое-то время мы не часто общались это было в восьмидесятые, и мы находились в разных жизненных ситуациях. Ларс много работал и встречался со своими друзьями, не так как я: кабаки и… да. Потом, через несколько лет, пережив развод, он снова меня нашел, и мы возобновили нашу дружбу.

Бернефлуд тихо вздохнул. Это оказалось сложнее, чем он думал.

— Каким образом вы общались с Ларсом Вальцем?

— Думаю, как это обычно делают люди. Встречаемся, разговариваем. Разговаривали. Иногда просто созванивались, когда оба были заняты. Порой ходили вместе пить пиво, но я никогда не был любителем кабаков. Лассе, пожалуй, тоже устал от этого, к концу.

Казалось, его поразил и опечалил двойной смысл этих слов.

— Я думал, что люди вашего плана любят гламурную жизнь, — заметил Бернефлуд.

Закариассон тут же посерьезнел.

— Я так понимаю, — холодно сказал он, — что, говоря «вашего плана», вы подразумеваете гомосексуалов. Это верно. Однако ошибочно полагать, будто гомосексуальность влечет за собой определенный тип личности. Мы очень разные, констебль. Как и вы, гетеросексуалы. Некоторым нравится свободная жизнь, другие живут в таунхаусах и играют в лото. Одни любят прогулки в лесу, а другие секс с незнакомцами в общественных местах. Некоторые ярко выраженные гении, а другие непроходимо тупы.

Слово «тупы» было явно подчеркнуто и полностью вывело Бернефлуда из равновесия.

— Инспектор, — поправил он тихо, пытаясь понять, правильно ли поступает, чувствуя себя оскорбленным. Чтобы не усложнять, он решил пропустить недооценку своих умственных способностей мимо ушей. Все-таки скоро обед, и ему совсем не хотелось задерживаться в доме у этого человека дольше необходимого. К тому же тот даже не догадался его угостить.

Отсутствие в доме женщины все-таки очевидно. Улла никогда бы не допустила, чтобы гость сидел с кофе без печенья.

При мысли об обеде и кофе с печеньем он вдруг почувствовал, что устал от недомолвок.

— У вас была связь с Вальцем или нет? Отвечайте просто «да» или «нет».

— Я не понял, что констебль уже спрашивал об этом. Простите, инспектор.

— Я спрашиваю сейчас.

— Ларс жил с Лисе-Лотт — полагаю, вы это уже знаете. До того он был женат на женщине по имени Мария — думаю, это вам также известно. Сам я живу один, поскольку еще не нашел мужчину своей мечты.

Он улыбнулся Бернефлуду — скорее упрямо, чем шаловливо. Бернефлуд посмотрел на него с отвращением.

— Вы сами только что сказали: голубые — такие же, как обычные люди, и даже вы наверняка знаете, что обычные люди иногда изменяют. Итак, я спрашиваю еще раз, поскольку вы пока не ответили на мой вопрос: состояли ли вы в связи с Ларсом Вальцем?

— У нас не было связи. И какое отношение это имеет к убийству Ларса?

Бернефлуд пренебрежительно пожал плечами и сунул ручку за ухо, откуда она сразу же упала и закатилась под стул. Он оставил ее лежать там.

— Ну, можно, например, представить себе драму. Он отказывается уходить от жены, и для тебя, ревнивого любовника, этого вполне достаточно. Если он не с тобой, то не будет ни с кем.

Бернефлуд был доволен собой. Закариассон покачал головой, словно не веря своим ушам.

— Вам должно быть стыдно. Не только потому, что все это звучит как плохой детектив. Вы еще и подчеркиваете, что гей не может дружить с обычным мужчиной, не пытаясь при этом его соблазнить. Мне даже не льстит, что вы считаете, будто мне это удалось. Повторяю еще раз: у нас не было связи.

— В нашем расследовании фигурирует человек, утверждающий обратное.

— Сумасшедший крестьянин, который хочет забрать земли Лисе-Лотт. Я знаю. Какое-то время Лассе очень переживал из-за этого. В конце концов он даже заявил на него в полицию, когда это уже перешло всякие границы.

— Вы хотите сказать, что Ларс боялся Рейно Эделля?

Закариассон встал и налил себе кофе, но не подлил Бернефлуду, словно подчеркивая: я делюсь информацией с полицией, потому что это мой гражданский долг, но вы незваный гость в моем доме. «Злопамятный черт».

Бернефлуд демонстративно отставил пустую чашку.

— Я бы не сказал, что он боялся, — проговорил Закариассон. — Скорее был взбешен. Вроде как этот крестьянин ему угрожал. Думаю, он заявил в основном, чтобы дать ему понять: всему есть предел, заставить одуматься.

Закариассон посмотрел на часы и кокетливо, на взгляд Бернефлуда, воскликнул:

— Боже, мне надо бежать. Я начинаю через двадцать минут.

Часы Бернефлуда показывали время обеда.

— Хорошо, можете идти. Я только хотел бы узнать, когда вы в последний раз видели Ларса Вальца.

Закариассон задумался.

— Это было за пару дней до Дня святой Люсии. Лассе нужно было на площадь Фрёлунда по какому-то делу. Мы там пересеклись и посидели в кафе.

— Вы не заметили тогда в нем ничего необычного? Может, он сказал что-то особенное?

— Нет. Был такой, как всегда. Говорил о поездке, в которую собралась Лисе-Лотт. Как обычно, беспокоился о деньгах, но не так сильно, чтобы это испортило ему настроение. Послушайте, мне действительно нужно идти, я опаздываю на работу.

— Где вы были в ночь с понедельника на вторник?

— Вы меня подозреваете?

— Просто ответьте. Вы наверняка смотрели по телевизору достаточно детективов, чтобы знать, что я должен спросить вас об этом.

— Был после работы в ресторане-баре «Гёта» на Мариаплан, вначале с тремя коллегами. Когда другие ушли, я остался с другом, которого там встретил. Приблизительно до половины одиннадцатого, а потом взял такси и поехал домой.

— Один?

— Да, один.

— А остаток ночи вы провели один в квартире или?.. О’кей. Эти коллеги и этот… друг? — Он выразительно подчеркнул последнее слово. — Они могут подтвердить, что общались с вами тем вечером?

— Конечно. Я сейчас же дам вам номера их телефонов. А друг, кстати говоря, это женщина, моя бывшая сокурсница из университета.

Он поднялся с явным отвращением на лице.

— А сейчас я в любом случае отправляюсь на работу, и если вы хотите еще о чем-то со мной поговорить, то вызывайте на допрос.

— Вот как, вы работаете в межпраздничные дни? Где? — спросил Бернефлуд из любопытства, а не потому, что собирался подвезти Закариассона.

— В социальном доме для инвалидов. Сегодня у меня послеобеденное дежурство.

— Хорошо, удачи, — сказал Бернефлуд и с некоторым усилием поднял ручку с пола. Это все-таки был «баллограф».

25

1995 год

Ее учитель рисования сощурился на солнце и загрузил багаж в свой «вольво-комби».

— Ты вернешься после лета, Мю? — спросил он и спустил солнцезащитные очки со лба обратно на глаза.

Мю кивнула.

— Тогда рисуй, и до встречи.

Он на секунду задержался.

— Ты, наверное, думаешь, что я всем это говорю, но это не так.

Мю смущенно балансировала, пытаясь удержать солнечного зайчика на голой ноге. Она постоянно передавала ему свои рисунки, оставляя их в его почтовом ящике в учительской, потому что слишком стеснялась отдавать лично. В основном это были небольшие, быстрые карандашные наброски людей в движении.

Она пыталась рисовать маслом. В результате получались картины с толстыми слоями краски и достаточно шершавой поверхностью. Ей нравилось чувствовать все слои под самым верхним.

Каролин позировала по другую сторону холста и не должна была узнать, что скрывается под поверхностью. Мю это тоже стало нравиться. Но быстрые наброски в блокноте придавали ей больше энергии. Рисунки, сделанные в неутомимом ожидании чего-то другого, сосредоточенного прежде всего на движениях и намерениях людей, а не на собственно изображении. Это позволяло ей удивляться конечному результату, возникавшему из суеты на первый взгляд незначительных событий.

Машина учителя, которая скрылась за поворотом, оставляя за собой облако пыли, последней покинула школу. Стихающий шум мотора сменился полной тишиной. Мю с нетерпением ждала возможности остаться наедине с Каролин и думала, что время, которое они проведут только вдвоем, поможет преодолеть растущую тишину между ними. И вдруг страшно испугалась.

С Каролин она привыкла, что верность проверяется, любовь дается на каких-то условиях, определенными дозами и требует постоянных доказательств. Хотя она и понимала, насколько разрушительно превращение любви в борьбу за власть, подобные отношения были ей хорошо знакомы. Ее мать всегда экспериментировала с близостью и удаленностью от других людей, боялась то быть проглоченной, то остаться в одиночестве. А хорошо знакомое кажется безопасным.

Большинство учеников уехали из школы всего пару дней назад, но в стенах уже, кажется, поселилась пустота. Она вдруг разглядела, насколько старыми и поврежденными были стенные панели. Въевшиеся пятна покрывали пол, а белая краска оконных рам осыпалась. Даже в запахе чувствовалась пустота: сырость и старый мел.

Каролин открыла дверь в учительскую.

— Брось какие-нибудь вещи в сумку, я тебе что-то покажу, — сказала она и вытолкнула Мю в пустой коридор.

— Мы куда-то поедем?

— Да, но бери только самое нужное, всего на пару дней. Можем спать в машине.

Через несколько часов они вошли в узкую расщелину. Большие обломки скал теснились между горами, один из них угрожающе смотрел вниз. Если неотрывно глядеть на него в течение нескольких минут, то начинало казаться, будто он свободно парит на узкой полоске синего летнего неба высоко над ними.

Мю вытащила новый фотоаппарат. Она хотела сфотографировать скалу снизу, из расщелины, но ни один из снимков не смог передать того, что она видела: сцену рождения. Огромный валун, возникающий из неба; зачинающая гора. Погружение камня в эфир.

Каролин уже ушла далеко вперед. Обозначила свое раздражение, вызванное новым увлечением Мю. Это она подарила ей фотоаппарат и, возможно, теперь жалела об этом.

— Ты что, разве не понимаешь, насколько странно воспринимать мир через линзу? Как будто воспринимаешь потом, а не сейчас. Словно никогда не видел того, что не успел запечатлеть.

У Мю вырвался вздох облегчения, когда она вышла с другой стороны расщелины и почувствовала летнее тепло, запах сухой травы и малинника. Они шли вдоль горы, справа от них раскинулись поля и виднелось море. За время поездки они практически не разговаривали, обмениваясь только короткими фразами по необходимости.

Мю переполняли противоречивые чувства. Радость от скорого окончания гимназии нарушалась мыслью, что, получив аттестат, она вынуждена будет покинуть Стеншённ, расстаться с Каролин.

В последние два года у нее иногда появлялось чувство, словно она всегда будет зависеть от Каролин. Мысль об этом пугала ее. Пугало и то, что Каролин, кажется, именно этого и хотела — владеть, а не любить. Но к страху остаться одной примешивалось желание, в котором Мю едва могла себе признаться: разом прекратить отношения с Каролин, вырезать, как опухоль. Вычистить, словно нечто страшное, угрожающее распространиться.

Каждое мгновение было наполнено впечатлениями, звуками и запахами, но в воздухе повисло ожидание невысказанных слов. Каролин не говорила, куда они направляются, но рассказывала об окружающем их ландшафте. Как и Мю, она выросла в местности, далекой от моря, довольно похожей на ту, которую выбрала для проживания в последние годы. Известное — означает безопасное, но она говорила, что всегда об этом мечтала.

— Теперь я могу, — сказала она Мю. — Рядом с тобой я стану другим человеком. Ты будишь во мне желание меняться.

Сказала требовательно, словно, высказав, могла вдохнуть в слова жизнь.

Они шли на некотором расстоянии от моря, по лиственному лесу. Запахи на жаре обострились. Казалось, все тропинки ведут вверх. Мю подумала о змеях, но отбросила эту мысль. Решила не бояться — по крайней мере этого.

Каролин, не оборачиваясь, рассказывала, что пять тысяч лет назад Боттнафьорд находился здесь: вся долина была покрыта водой.

Через какое-то время, карабкаясь вверх по узким тропинкам, они достигли вершины горы. Вершина была как будто срезана. В центре ее пять больших камней окружали место погребения.

— Почему в качестве могилы выбрали именно вершину горы?

— Может, тогда это не была вершина. Ведь местность выглядела совсем по-другому.

Каролин присела рядом с каменным сооружением и заглянула внутрь через щель между валунами. Внутри земля была чистой.

— Там вообще не растет трава. Никто не знает почему. Самое странное, что есть свидетели, утверждающие, будто иногда могилы поют и начинают раскачиваться в такт. Раньше люди верили, что это какая-то магия. Теперь же считают, что причина этого феноменального явления заключается в ветре и постепенном погружении каменных плит в землю.

— Я предпочитаю магическое объяснение.

Каролин хмыкнула и улыбнулась — почти печально, словно знала о магии нечто такое, чем не хотела делиться с Мю. Словно сохраняя ребенку веру в Деда Мороза. Вниз они спустились другим путем, через вырубку, где медитативно жужжали осы.

Каролин первая пошла к машине, напряженно затягиваясь сигаретой. Они снова выехали на шоссе и добрались до художественной школы Герлесборга на мысу. Тучи темным покрывалом закрыли небо. Над лугом повисла серая туманная завеса. Каролин припарковала машину у мостков и, когда стих звук мотора, положила руки на колени и повернулась к Мю. Ее взгляд стал вдруг беспомощным, и Мю поняла, как ей не хватало такого взгляда. Но слова, прорезавшие тишину, все равно ранили.

— Просто произнеси это. Положи конец. Если ты так чертовски труслива, что не решаешься, то я не собираюсь тебе помогать. Только скажу: расстанешься со мной сейчас — значит, сделаешь мне очень больно. Наверное, и себе тоже.

Каролин говорила медленно, преувеличенно четко выговаривая слова.

— Ты сама должна справиться и жить с этим. Ты сказала буквально, что хочешь иметь меня — все, что есть я, и все, что во мне. Если заставляешь кого-то открыть свое сердце, значит, должна выдержать и то, что выйдет наружу. Ты уже начала этот процесс. Твой долг — остаться до конца.

Мю не знала, что ответить.

— А что у тебя внутри? — наконец произнесла она.

Каролин пожала плечами. Кажется, она немного расслабилась.

— Это никому не нужно. Но ты — широкая натура. Моя задача — показать тебе, если ты не предашь. Наша жизнь полна возможностей, было бы желание. Если ты способна. Если веришь. Обещаешь. Мой талант заключается лишь в том, чтобы видеть людей, видеть, на что они годятся и чего хотят.

— Скромно сказано, Каролин, — пробормотала Мю.

С нее постоянно брали обещания, она уже не знала, было ли любовью то, к чему ее привязывали. Ярость затмила неприятное чувство, давно уже засевшее в животе, как отравленный шип.

— Ты уверена, что видишь не только себя? Ты понимаешь, что мне нужно? Что ты на самом деле знаешь обо мне — кроме желания мной обладать?

Каролин стиснула зубы, пальцы застучали по рулю.

«Я сделала ей больно, — подумала Мю, — это точно». Внутри поднялась волна боли, той боли, которую они причинили друг другу, и заплескалась между ними.

Мю пнула коленом бардачок, устав чувствовать себя изменщицей, ощущать свою неполноценность. Это чувство пронизало все ее существо. Она не могла дышать, не могла говорить и не могла больше оставаться в машине. Воздух в легких закончился, и Мю в панике вцепилась в ручку дверцы. Петли заскрежетали, когда та распахнулась.

Ветер бросил ей в лицо облачко пыли. Вместе с солнцем исчезло и тепло, и она задрожала. Она не хотела снова садиться в минивэн, хотя там, внутри, сохранилась благодать лесного воздуха из Боттнадален. Она хотела туда, где сможет дышать.

За запотевшими стеклами в пустых комнатах и коридорах были развешаны картины. Дверь открылась, и она почувствовала небольшой сквозняк. Эхо собственных шагов сопровождало ее, когда она, преодолевая нерешительность, пошла бродить по помещениям. Она смотрела на полотна и скульптуры, что находятся за выставочным залом. Окна выходили на луга и море.

Из воды вырастали огромные горы, достигавшие неба, обрамляли бухту. На какое-то время она погрузилась в созерцание серо-синего вида. Потом вышла из здания и почти побежала обратно к машине. Окна запотели от дыхания Каролин. Она подняла голову, когда Мю открыла дверцу и забралась внутрь.

26

2006 год

Его мучила совесть — знакомое чувство. Она ничего не сказала, когда он стал одеваться, чтобы пойти на традиционный рождественский праздник на работе — вечер для сотрудников полиции всей области, который раз в пять лет проводился в роскошных, но не особо представительных помещениях. Полиция как работодатель должна была показать себя с наилучшей стороны, и все приходили со своими супругами и спутницами, чтобы представить их коллегам и друг другу. Еда и напитки — пожалуй, в чрезмерном изобилии. Кто-то всегда переходил границы, разбалтывал секреты или изменял. На следующий день кто-нибудь обязательно ходил, склонив голову и бормоча себе под нос. Проще говоря, обычный корпоратив, только большого масштаба.

Сейя и не думала претендовать на то, чтобы пойти с ним в качестве подружки. Их встречи по-прежнему можно было пересчитать по пальцам одной руки. Несмотря на это, у Телля впервые за долгое время — а может, и вообще впервые появилось желание форсировать события. Он хотел, чтобы она была с ним на этом смешном празднике.

Бреясь, Телль фантазировал, как представил бы ее Эстергрен. Он растворился в своих мучениях, полностью отдавая себе отчет, каким образом его нарушение повлияет на отношения с Сейей — если им суждено быть. Она станет его тайной любовницей, хотя ни он, ни она не состоят в браке.

Телль пока отбрасывал мысли о возможности встречаться с ней после завершения этого расследования. Речь сейчас шла о другом. Дело в том, что он поступился своими принципами, потерял контроль, поддался порыву и теперь вынужден лгать начальству в лицо. Он нарушил самодисциплину: ему следовало справиться с собой. Он мог бы не вступать в близкие отношения до тех пор, пока убийство не будет раскрыто. Вместо этого он спал с ней и параллельно с этим вел расследование. По крайней мере сам он всегда будет сознавать, что так все и случилось.

Помимо этих фактических поводов для мук совести было еще одно чувство, возникшее по старой привычке: сколько он помнил, его связи с женщинами, особенно те немногие продолжительные отношения, которые он смог выдержать, всегда сопровождались чувством вины. Он казнился, что делает недостаточно, а женщины к тому же постоянно укоряли его в бесчувственности. Раздражение, вызванное этими обвинениями, делало его еще более закрытым, и замкнутый круг в конце концов приводил к разрыву.

Сейчас, спустя время, он сделал вывод, что во всех своих долгих связях — их было всего три — прекрасно отдавал себе отчет в том, что неправильно расставляет приоритеты. Что полностью и физически, и умственно — погружался в работу, чтобы не раскрываться и не стать уязвимым. И все же, очевидно, он не хотел себя менять. Ни разу не попытался использовать шанс и поступить иначе. Вместо этого действовал также и печально наблюдал, как отношения заканчиваются.

Карина называла его холодным и неспособным к сопереживанию. Наверное, он и был таким, но просто-напросто никогда не рассматривал себя как мужчину, рядом с которым должна быть женщина. Его образ исключал любовные отношения. Доверие. Но предполагал падение как следствие природной неспособности держаться подальше от женщин.

Он никогда не успокаивался, хотя, наверное, следовало бы. Жизнь неизбежно идет своим чередом.

— Я вернусь не очень поздно, подожди меня здесь, если хочешь. Я дам тебе запасной ключ. Брось его в почтовый ящик, если вдруг надумаешь уехать вечером домой.

— Если я не уеду, то ты застанешь меня, когда вернешься.

Она стояла в его белой рубашке, прислонившись к двери.

— Мне правда очень хочется, чтобы ты осталась, — честно сказал он, встретившись с ней взглядом в зеркале ванной, и повязал галстук.

Она обхватила его за талию и поцеловала в уголок рта — в то место, где он немного порезался бритвой и засохла капелька крови. На секунду она задержала язык в уголке его рта, и тело вдруг наполнилось теплом.

— Я хочу остаться, — пробормотал он и чуть не свернул себе шею, пытаясь поцеловать ее.

Она задиристо засмеялась и отскочила.

— Нет уж, комиссар криминальной полиции, идите, а то опоздаете. Вы же не хотите пропустить речи. Или фуршет.

* * *

Предположение о фуршете было явной недооценкой амбиций полицейского руководства. Кричаще-дорогой ужин из трех блюд начался с закуски из морепродуктов, продолжился олениной в соусе из шоколада и красного вина с запеченным картофелем и завершился мятным тортом с теплым малиновым соусом. Никто не смог бы сказать, что это невкусно, хотя, по общему мнению, руководство могло бы тратить больше средств на увеличение зарплаты полицейским, а не подобные помпезные мероприятия.

Полицеймейстер Видстрём торжественно постучал по бокалу, когда подали горячее. Как обычно, он начал свою речь с того, что все приглашенные на сегодняшний праздник должны рассматривать это в качестве сердечной благодарности за проделанную работу. И, как в прежние годы, послышался театральный шепот относительно конвертов с зарплатой и других способов, которыми можно выразить благодарность; обсуждение этих способов перешло в негромкие, но оживленные дискуссии за каждым столом. Их прервал призыв к тишине, исходивший от секретаря Видстрёма.

Телль не участвовал в дискуссиях по двум причинам: во-первых, некоторые могли счесть, что он заелся, учитывая его весьма неплохие заработки по сравнению с многими другими участниками праздника, хотя и начал он с нуля — или почти с нуля — и много трудился, чтобы достичь своего положения. И во-вторых, он постоянно рисковал жизнью — во всяком случае, когда какой-нибудь сбрендивший наркоман вытаскивал нож, — за зарплату, составлявшую приблизительно треть оклада двадцатидвухлетнего программиста. Ни то ни другое он не хотел обсуждать сегодня вечером. По его мнению, лучше уж пусть поблагодарят дорогущим ужином из трех блюд, чем не поблагодарят вовсе.

Когда был съеден последний кусок торта, участников вечера пригласили в другую часть помещения, обставленную креслами и диванами, чтобы пообщаться за коньяком и коктейлями. Молодые люди из училища ресторанного сервиса, одетые в белое и черное, споро уносили на кухню кофейные чашки и тарелки из-под торта. Прием был окончен, но владелец салона сообщил, что в баре по-прежнему есть все — от пива до солодового виски двенадцатилетней выдержки.

Как обычно, народ группировался согласно месту работы, чтобы просто-напросто продолжить разговоры, ведущиеся за обедом, с той лишь разницей, что сейчас к ним присоединились жены и мужья.

Телль предпочел устроиться у бара, поприветствовав там своего бывшего коллегу Юнаса Пальмлёфа, которого заменил в их группе Гонсалес. Карлберг, облаченный ради такого случая в костюм, также пришел на вечер без спутницы и вскоре оказался рядом с ними.

Карлберг оглядел зал. Хрустальные люстры над головами были огромного размера и свисали со сводчатого потолка, покрытого росписями, как в церкви. Высокие окна с широкими нишами, задрапированные темно-красными гардинами из тяжелого бархата. На каждом окне горели свечи в серебряных канделябрах.

— Дворец Густавсберг. Как думаете, кто достаточно крут, чтобы обычно тут бывать?

Пальмлёф сморщил нос.

— Вроде это популярное место для проведения праздников и крутых конференций. Именно поэтому мы, к нашему общему неудовольствию, сидим здесь с работой в дни между праздниками, когда остальные отдыхают: до Рождества тут все забронировано. Не знаю, мне что-то не очень нравится этот стиль а-ля Дракула. Пыльно как-то.

— А ты сам-то кто, последователь фэн-шуй, что ли?

Блондинка в сверкающем серебристом платье чокнулась бокалом шерри с пивной кружкой Пальмлёфа.

— Салют.

— Салют.

Он повернулся спиной к коллегам.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но в этом платье выглядишь сногсшибательно. Ты пришла сюда прямо с подиума?

Телль и Карлберг обменялись многозначительными взглядами. Пальмлёф нравился женщинам, и не упускал случая воспользоваться этим. Бесспорно, девушек сражали его комплименты, которые он отвешивал не смущаясь. Небрежно махнув рукой через плечо, он позволил блондинке увлечь себя в компанию, расположившуюся в другой стороне зала. Телль успел заметить там Юхана Бьёркмана, с которым вместе служил, будучи еще патрульным.

— А, вот куда он отправился, этого можно было ожидать, — задумчиво сказал Карлберг, сделав большой глоток пива «Хайнекен». — Девушкам нравятся такие комментарии в стиле Казановы, с этим не поспоришь. Сразу берет быка за рога. Сам бы я никогда не решился. Побоялся бы, что надо мной посмеются. Или, знаешь, закатывать глаза, глядя на подруг. Ненавижу это.

— Над тобой бы точно посмеялись, Андреас. Дешевые комплименты должны сопровождаться правильным поведением, иначе они просто комичны. Их должен делать такой парень, как Пальмлёф, не подверженный патетике. Тогда они сработают. Ему и в голову не придет, что можно что-то сказать не к месту.

Он рассмеялся, заметив унылое лицо Карлберга.

— Да брось ты. Все равно блестки были не от «Дольче и Габбана». На спине торчал ярлычок «Эйч энд Эм». Салют, товарищ по несчастью.

Они снова чокнулись, но Телль полнился радостью, увеличивавшейся с каждой порцией алкоголя. Будучи товарищем по несчастью, он позволил себе похлопать коллегу по плечу.

— Что, тяжело?

Тот кивнул.

— Она решила, твоя девушка, или как?

— Мари — да. — Карлберг мрачно кивнул. — Она уже и нового встретила. Мой приятель видел их у спортивного центра. Он, естественно, какой-то рыночно-аналитический… альпинист.

— Да ну, ничего не получится. Он просто кусок тряпки.

Он сам поразился своему легкомыслию, но Карлберга, кажется, все равно не убедил. Телль решил поступить как любой нормальный друг, то есть погрузиться вместе со страдальцем в пучину алкоголя, и заказал еще два виски.

— Или понадеемся, что он упадет и разобьется. Давай до дна, брат!

Карлберг удивленно посмотрел на Телля, словно никогда не видел его настолько веселым и неформальным — правда, он действительно никогда не видел его таким, — но последовал примеру и опрокинул рюмку. Он потряс головой и не смог удержаться от смеха.

— Если бы я не знал тебя как следует, то поверил бы в то, что на днях сказал Бернефлуд, когда ты проспал: ты завел себе подружку.

Телль поднес стакан к лицу и держал, пока от паров алкоголя не защипало в глазах.

— Я всегда говорил, — сказал он, — это не рабочее место, а просто рассадник сплетен. Так оно и есть.

Было уже почти два часа ночи, когда Андреас Карлберг позволил опьянению окончательно себя одолеть и откинул голову на удобный подголовник кожаного кресла.

Телль пытался вернуть Карлберга к жизни, но тот лишь приоткрыл на секунду один глаз и снова закрыл, словно решив, что усилия не стоят того. Телль подумал, должен ли нести коллегиальную ответственность и отвезти его к себе домой. Он ведь может просто полежать на диване пару часов, а потом сумеет добраться самостоятельно. И тут же пришла мысль о Сейе, которая, если повезет, не уехала и ждет его дома на двуспальной кровати. Это решило дело. Он вызвал такси и вытолкал Карлберга на улицу. Водитель озабоченно покачал головой, когда Телль назвал адрес.

— Это моя собственная машина.

Наверное, боялся, что ему заблюют салон. Телль не обратил на это никакого внимания, запихивая Карлберга на заднее сиденье: если ты водитель такси и отказываешься возить пьяных, то в конце месяца вряд ли сведешь дебет с кредитом.

Когда такси уехало, Телль закурил сигарету и начал искать по карманам номерок из гардероба. Он услышал поблизости голоса и увидел Пальмлёфа, обжимавшегося с блестящей блондинкой под небольшим балкончиком. Девушка громко рассмеялась, и ее смех легким эхом отразился от каменной стены. Телль зашел внутрь, где остались самые стойкие.

Бекман танцевала медленный танец с Кентом Стридом из отдела по борьбе с наркотиками. Они были на танцполе одни, и руки Стрида уже находились в опасной близости от попы Бекман. Она высвободилась и пошла навстречу Теллю.

— Ах вот как, Бекман? Кот из дома — мыши в пляс? — пошутил он.

Ее муж, Ёран, не участвовал в празднике. Она отмахнулась от его инсинуаций размашистым жестом.

— Придется ему немножко потерпеть, что я зажигаю на танцполе, если он сам со мной не пошел. Кстати, он ужасный танцор, все время наступает на ноги. Слушай-ка, Кристиан, что-то я не видела, чтобы ты сегодня отрывался на танцполе.

Она толкнула его в грудь, не чувствуя своей силы, как все пьяные люди. Он отпрянул и терпеливо улыбнулся, вдруг обрадовавшись, что пару часов назад перешел на минеральную воду — и сделал это, думая о Сейе.

— Что прячется там, внутри, за этим хорошо контролируемым… фасадом?

— Усталый человек, который собирается домой. Я хотел просто попрощаться.

Она рассмеялась и обняла его одной рукой. Вместе они пошли к столу. Вслед за ними тут же появились Пальмлёф и предмет его флирта — их одежда пахла ночным уличным воздухом.

— Вы что, уже уходите? Нет, Карин, вечер еще только начинается. Можем еще пропустить пару пива, прежде чем сдаться. Давай, Телль. Я не приму отказа.

Он вернулся, неся на подносе четыре больших стакана дымящегося айриш-кофе.

К ним присоединился Юхан Бьёркман. Телль пожал руку еще одному старому коллеге.

— Давненько не виделись, лет двадцать. Значит, ты тоже стал комиссаром, да-да.

Они предались общим воспоминаниям — не потому, что их было особенно много. Жителя Буроса Бьёркмана вскоре после окончания Высшей полицейской школы охватила тоска по дому, и когда ему предложили должность в родном городе, он согласился быстрее, чем можно произнести «патрульный полицейский». Но, по его словам, там тоже можно сделать карьеру.

Он рассказал, как в город хлынула волна наркотиков, добравшаяся до таких уголков, где двадцать лет назад люди и не слышали о гашише.

— Взяли парня в Сванехольме, лет тридцати, продававшего амфетамин старшеклассникам. Оказалось, что у него склад в сарае отца и товара там на пару миллионов.

Он покачал головой.

— Нет, они точно скоро отравят всю нашу гребаную страну.

Телль задумчиво кивнул, хотя уже слышал об этом раньше и чувствовал себя слишком усталым для такого серьезного разговора. Он попытался не смотреть на руку Пальмлёфа на колене блондинки. Бьёркман представил ее как одного из своих инспекторов.

— Сейчас мы бросили все силы на убийство под Чинной, — неутомимо продолжал Бьёркман, — наверняка тоже связанное с наркотиками. Это на днях случилось, застрелили парня в районе Фрёшё, посреди леса. Это была настоящая казнь паф-паф, как в американских боевиках, — а потом убийца хладнокровно переехал его на машине. Два раза переехал, и от тела мало что осталось. Тут, понимаешь ли, начинаешь задавать себе вопрос, а что же будет через двадцать лет. Особенно учитывая, что теперь считают, будто в малонаселенных районах не должно быть полиции. Я имею в виду — какой прок в полицейском участке без полицейского? Блин, да пройдет же не меньше часа, пока туда приедут по тревоге…

Телль закрыл глаза, пытаясь протрезветь усилием воли. Он поднял руки, словно защищаясь от потока болтовни Бьёркмана.

— Подожди-ка… ты сейчас сказал… Точно, расскажи-ка еще раз. Расскажи об убийстве в районе Фрёшё.

Бьёркман удивленно посмотрел на него.

— Мы что, будем говорить о работе?

Телль кивнул и потянулся за забытой полупустой бутылкой минеральной воды «Виши нуво».

— Будем.

Через десять минут — Бекман тоже протрезвела на удивление быстро — Бьёркман дал им отчет по убийству, имевшему поразительные совпадения с их собственным расследованием.

— Я приеду к тебе завтра утром. В отдел.

Часы Телля показывали двадцать минут четвертого.

— Давай в девять.

— Но…

Бьёркман растерянно посмотрел на Телля.

— Завтра же тридцать первое декабря, выходной, ты что, забыл?

— Это ты забыл, — ответил Телль. — Завтра ровно в девять.

27

И Бьёркман действительно ровно в девять часов сидел за своим письменным столом в криминальной полиции Буроса, не снимая куртку, скорее спящий, чем бодрствующий. В поисках нужного этажа Телль шел на звук усталого дурацкого посвистывания и таким образом вычислил местоположение Юхана Бьёркмана. Тот с трудом поднялся и пожал Теллю руку.

— Вот черт, я сегодня никакой, — сказал он вместо приветствия. — Кофе?

— Да, мне целый кофейник.

Бьёркман пошел к автомату с кофе. Телль решил пока осмотреться. Кажется, Бьёркман по-прежнему любил порядок. Красные папки на полке стояли отдельно от черных, а на столе не было ни одной бумажки.

Телль вспомнил про собственный стол и не стал относиться к себе слишком критически. Он контролировал ситуацию. Кроме того, слишком аккуратные люди вызывали у него подозрение, поскольку рабочее рвение влечет за собой некоторый беспорядок. Фрейдист сразу разглядел бы здесь отца Телля, создавшего абсурдную форму порядка, окружив каждый момент повседневной жизни строгими ритуалами. Только став взрослым. Телль понял, что у отца был невроз навязчивых состояний. Узнав об этом, он стал легче воспринимать его мании.

Это не всегда было просто. В юности он не выносил жесткие и абсолютно неэффективные установки отца: каждая вещь на своем месте, завернутая в несколько слоев полиэтилена и перетянутая резинкой. Если порядок все-таки нарушался, а усилиями других членов семьи это происходило постоянно, отец был вынужден идти и исправлять ошибку. Дошло до того, что Телль стал вешать ножницы не на тот крючок или переставлять краску на водной основе на ту полку, где стояли краски на основе лака, чтобы потом, со смесью садистского удовольствия и отвращения, наблюдать, как отец нервно восстанавливает порядок. Словно демонстрируя, что мир не рухнет, если на секунду потерять контроль над вещами.

Телль саботировал жизненно важный для отца порядок еще и потому, что он вызывал у него бешеную злобу. Мысль о той бездне времени, которая тратилась впустую. О долгих часах и минутах, когда им с матерью и сестрой приходилось ждать. В отце он видел лишь самодовольство, непонимание своей болезни и пренебрежение по отношению к тем, кто хотел организовать свою жизнь по-другому, — то есть почти ко всем остальным людям на свете.

Тогда он еще не понимал, что порядок и контроль являются для отца способом справиться со своим страхом.

Теперь Телль-старший не мог подавить свой страх, поскольку не имел больше собственного жилья. Он находился во власти персонала дома для престарелых и того порядка, который они устанавливали. Без сомнения, теперь у него было довольно легко на сердце, несмотря на стариковские болячки. Возможно, его радовало полное отсутствие выбора.

Появился Бьёркман с полным термосом и двумя бумажными стаканами с мятыми краями. Телль осознал степень своей зависимости, вздохнув запах крепкого кофе. Он являлся кофеманом большого масштаба, но утром успел залить в себя только одну чашку кофе. Она была выпита стоя, на кухне; на его щеке отпечатались пуговицы от рубашки Сейи.

Она осталась. Была там, когда он вернулся в половине четвертого утра. Мысль об этом наполнила его не только счастьем, но и беспокойством, поскольку первое, что он сделал, да еще в канун Нового года, — снова отправился на работу. Но с другой стороны — пускай лучше сразу привыкает. Если она не сможет жить с этим, то не сможет жить с ним. Такая работа. Иногда по крайней мере.

— Ты что, хочешь, чтобы я поехал с тобой?

— Далеко до того места? — спросил Телль, хотя оба они знали, что это не имеет никакого значения.

Бьёркман пожал плечами.

— Нет. Пару миль.

Он наклонился вперед и с отвращением принюхался.

— Ты действительно можешь сесть за руль?

— Нет, но ты ведь тоже не можешь. Продолжим разговор по дороге?

— Конечно.

Они вышли из здания полиции и поехали через город. В это время на детских площадках начали появляться малыши со своими родителями, и пенсионеры стали бросать хлебные крошки птицам в парке Аннелунд. Хозяева киосков выносили на улицу рекламные стойки, завлекавшие низкими ценами на фейерверки, а через пару часов парковка на Кналлеланде должна была заполниться припозднившимися покупателями новогодних нарядов и недостающих продуктов к застолью. Город просыпался и готовился встречать Новый год.

— Штанга!

Бьеркман резко остановился и засигналил грузовику, не уступившему дорогу. Когда они снова поехали, он спросил:

— Ну а как ты справляешь Новый год, Телль?

— Я…

Он еще даже об этом не думал.

— …меня пригласили… старые друзья.

А ведь это было правдой, хотя он не ответил им, придет или нет.

— А ты?

— Пойду к соседям. Наши дома рядом, и мы по очереди встречаем Новый год друг у друга. Это удобно, поскольку после двенадцати сложно найти такси.

Стекла начали запотевать изнутри, и Бьёркман наклонился вперед, чтобы лучше видеть. Он убавил громкость радио и покосился на Телля.

— Кто начнет, ты или я?

Телль изложил основные факты по убийству Ларса Вальца, а Бьёркман к тому моменту уже свернул с основной дороги. Вскоре они оказались на узких проселках в лесах вокруг Вискафорса. Они проехали мимо кирпичных вилл, потом мимо редких маленьких домиков, и вскоре их окружил еловый лес. Здесь было много поваленных деревьев — похоже, местность сильно пострадала в последние годы во время ураганов.

— Богиня Гудрун не пощадила владельцев здешних земель, — подтвердил Бьёркман.

Кое-где поваленные деревья так и лежали друг на друге, демонстрируя, что местный лесовладелец не позаботился не только сделать изгородь перед ураганом, но и очистить после него лес. С левой стороны у них осталась вырубка. Телль молчал, а Бьёркман задумчиво хмыкал.

— Многое совпадает. Способ убийства: жертвы застрелены. У нас пока есть только предварительное заключение экспертизы, но скорее всего это один и тот же тип оружия. Тела жертв сознательно переехали несколько раз на тяжелой машине с широкими шинами.

— А жертва?

— Барт Улоф. Приблизительно того же возраста, что и твой. Жил один. Кажется, немного странный. Ближайшие соседи не имели о нем никакого понятия, он держался особняком. Занимался всем понемногу, в основном расчищал лес. Раньше он снимал помещение в гараже в Сванехольме, ремонтировал инструменты для лесного хозяйства. Семьи нет.

Дорога, спускавшаяся вниз, привела их на лесную поляну, покрытую мхом и березовой порослью. Посередине ее возвышался большой четырехугольный дом. Очевидно, когда-то он был красивым, но теперь красная краска облезла, обнажив полосы серо-коричневого дерева. Между деревьями в нижней части участка виднелось озеро.

Телль, не догадавшийся одеться поплотнее, почувствовал, как ботинки проваливаются в глинистый мох. Вода почти сразу же залилась внутрь.

За домом находился отдельный серый гараж на две машины, а пространство между домом и гаражом огородили полицейской лентой. Поляна была разворочена там, где предполагаемый джип поворачивал, тормозил и снова разгонялся, чтобы переехать уже мертвого человека. В следах от колес собралась дождевая вода, превратившая большую часть поверхности в глинистое месиво. Перед гаражными воротами было еще одно ограждение, квадрат размером примерно метр на два, где, как предположил Телль, и нашли тело.

Бьёркман подтвердил его догадку.

— Мы думаем, в него стреляли вон там.

Он жестом показал в нужную сторону.

— Возможно, после этого ему удалось встать или же он упал вперед, к стене гаража, вот здесь, где его переехали в первый раз.

Он показал на несколько вмятин на фасаде.

— Видно, что машина въехала в стену дома, но тело Барта лежало примерно вот тут, когда его нашли.

Он снова показал рукой.

— То есть машина протащила его метр или два — возможно, он застрял на кенгурятнике. Или же передвигался на своих двоих на автопилоте, но это маловероятно. Скорее всего он был уже чертовски мертв.

— Потом его переехали в последний раз, — дополнил Телль и показал туда, где земля была изрыта сильнее всего.

Бьёркман кивнул.

— По крайней мере у Нильссона была такая рабочая гипотеза. Это один из тех, кто обследовал место убийства.

Телль осторожно двигался по огороженному участку, чтобы не повредить возможные следы, и наконец опустился на корточки перед фасадом гаража. Он внимательно осмотрел вмятины и в одной из них разглядел более темную краску.

— Это краска с машины?

— Вероятно, — ответил Бьёркман. — И Улоф Барт… ты понимаешь. Мы отдали частицы на анализ.

— Мы ничего не нашли от машины, только следы колес, — сказал Телль не оборачиваясь. — Наверняка окажется, что это один и тот же автомобиль.

Он, морщась, поднялся и услышал, как заскрипели коленки.

— Что еще? Здесь, наверное, безнадежно, учитывая дождь.

Бьёркман хмуро согласился.

— Да, за день до того, как его нашли, сильно лило.

— Кто его обнаружил?

— Парень и девушка. Они гуляли, хотели попасть на тот мыс — вон там, видишь, и собирались, наверное, пройти через ближайшие к озеру участки… Собака, бежавшая впереди, забеспокоилась…

Они направились обратно к машине.

— Ничего другого мы не нашли, — повторил Бьёркман. — Пока не нашли. Я перешлю материалы по факсу, и ты сделай то же самое. Поможем друг другу…

— Прежде всего с обходом…

— …давай лучше оставим организационные вопросы начальству, а? Если это вообще один и тот же парень.

Телль кивнул с отсутствующим видом.

— Можно, я сяду в одной из ваших комнат, чтобы просмотреть, что у вас есть на сегодняшний момент? — попросил он. — Мне нужно собраться с мыслями.

Бьёркман тяжело вздохнул.

— Занимай хоть весь отдел, Телль. Кроме тебя и дежурного, там вряд ли кто-то еще будет.

28

1995 год

Сульвейг Гранит обменяла четырехкомнатную квартиру в Рюдбухольме на маленькую трешку в центре, после того как дочь ясно дала понять, что не собирается возвращаться домой. Сейчас она сидела у секретера и прижимала к груди пижаму вишневого шелка, а дым от «бленд ментол» кольцами поднимался к потолку. В 15.35 поезд, на котором ехала Мю, должен был прибыть на Центральный вокзал. У Сульвейг, наверное, не хватит сил встретить ее на перроне. Не сегодня.

Раньше, после того как Мю переехала, но до обмена квартиры, у Сульвейг вошло в привычку каждый день заходить в бывшую детскую дочери. Просто посидеть немного на краешке кровати, может, посмотреть на афишу или выкурить сигарету, открыв окно.

Ей было сложно привыкнуть к новому. Нехватка места. Не только ограниченное пространство, но и явное отсутствие признаков, что здесь жила девочка-подросток, — вещи Мю пришлось отнести на чердак. Только в одном из ящиков секретера лежали несколько рисунков и потрепанных книжек, которые дочь любила в детстве. Выброшенные украшения и одежда. Сульвейг редко отпирала ящик и листала блокнот с эскизами, вдыхала запах платья, которое Мю надевала на окончание какого-то класса. Но это случалось. В какие-то периоды она разговаривала с Мю по телефону почти каждый день и могла поймать себя на мысли, что думает о дочери как о любимом человеке, которого ей не хватает. Словно бы она умерла, а не просто переехала.

В первый раз Мю сообщила, что уходит из дома, когда ей исполнилось пятнадцать. У нее, естественно, не было ни своего жилья, ни собственного дохода — она собиралась жить у старшей подруги, у которой появилась квартира в городе. Подруга предложила Мю платить за квартиру, только когда у нее, со временем, появится какой-нибудь доход — это не играло роли, поскольку квартира все равно была по социальному найму.

Внутри Сульвейг все перевернулось. Не считаясь с логикой, она хотела силой удержать упрямого ребенка. Но вместо этого замкнулась и молча сидела в своей комнате, пока Мю паковала вещи. Достаточно вместительным оказался только чемодан с Винни-Пухом, оставшийся из детства Мю. Ночью чемодан стоял в темном коридоре, излучая злобу, которую дочь надела на себя как панцирь, чтобы защититься от боли Сульвейг.

Она помнит, как встала на рассвете в день переезда. Нашла ключ от детской, лежавший на старом месте с тех пор, когда дети были маленькими и существовал риск, что дверь может захлопнуться изнутри. Старый замок не желал поддаваться, и она испугалась, что Мю проснется от шума. Она долго стояла, приложив ухо к двери и слушая спокойное дыхание дочери с характерным тихим попискиванием — у нее были слишком узкие носовые проходы, — и по телу разливалось спокойствие.

Она на цыпочках отошла и села на диван. Забравшись в угол, Сульвейг смотрела, как свет луны, проникая между жалюзи, наносит полосатый узор на ее бирюзовый халат. Она долго сидела, переживая освобождение. Луна зашла за тучи, и сначала стало темно, а потом все светлее — начинался день. Когда через стенку донесся сигнал соседского будильника, она прокралась к комнате Мю и отперла дверь.

И хотя на следующий день голова у нее разрывалась от тысяч монотонных звуков, воспоминания о лунной ночи вернули ей ощущение контроля, которое помогло справиться с одиночеством в ближайшие недели. Она убедила себя, что единственная причина, по которой девочка уходит из дому, — ее материнское решение на мгновение выпустить ее, чтобы она могла попробовать свободный полет. Она вернется, и Сульвейг встретит ее с объятиями и утешениями. Она даст Мю понять, что знает, насколько опасен внешний мир. Сульвейг уже пережила его жестокость. Разница в том, что тогда она была совсем одна.

Мю никогда не останется одна. В этом Сульвейг была убеждена и сейчас, и в ту ночь, когда в первый раз держала дочку на руках, в крови и жидкости из собственной утробы. Она никогда не предаст, всегда будет рядом со своим ребенком.

Девочка забрала ее сердце, и осознание этого одновременно и согревало, и причиняло боль. В первый раз она ощутила себя полноценным человеком, переполнилась гордостью: даже если ничего в жизни не достигнет, она уже является матерью. А когда акушерка положила Мю Сульвейг на грудь и она, измученная долгими родами, увидела это красное сморщенное личико, огромная любовь и ответственность вызвали у нее припадок. Позвали врача, который дал ей настолько сильное успокоительное, что Мю пришлось несколько дней после этого кормить из бутылочки. Через пару лет, когда на свет появился Себастиан, она была лучше подготовлена.

Себастиан был слабым утешением в отсутствие Мю. Не потому, что с ним или с их отношениями что-то не так. Они были близки. Но с девочкой, ее первенцем, все складывалось по-другому. В лице Мю она всегда видела себя. Они так похожи. Еще с тех пор, как Мю лежала в колыбели, все замечали, что они похожи как две капли воды. Это было даже смешно.

После той первой попытки Мю переехать из дому — она вернулась через три недели с винни-пуховским чемоданом, битком набитым грязным бельем, — мать и дочь снова и снова переживали ту же травму. С каждым разом эта мука становилась немного легче. Наверное, так и должно быть. Мю жила несколько недель в каком-нибудь коллективе, потом с кем-то там ссорилась и снова возвращалась в детскую. Мю встретила парня, имевшего свою квартиру, и жила у него, пока их отношения не прервались И она в слезах не вернулась к Сульвейг. Она всегда возвращалась, и, наверное, поэтому Сульвейг удавалось справляться с их постоянными разлуками. Она стискивала зубы и старалась жить с Себастианом как обычно, ожидая, что в один прекрасный день Мю снова появится на пороге.

Вечером накануне того, как Мю села на поезд и поехала в Высшую народную школу, у них случилась одна из тех ссор, которые заставляют соседей стучать в стену. Хотя Мю в своих письмах и пыталась потом исправить самые злые реплики, слова прочно засели в сознании Сульвейг. Такое глубокое унижение не забудется никогда.

Если уж совсем начистоту, то обмен квартиры преследовал не только практические цели. Пособие по болезни было, конечно, небольшим, но за старую четырехкомнатную квартиру не нужно было много платить и она могла бы остаться жить в ней — по крайней мере до тех пор, пока сын тоже не переедет из дому. Нет, это какая-то необъяснимая жажда мести заставила ее быстро сменить место жительства. Сульвейг была ранена в самое сердце и думала, что если уж девчонке кажется настолько невыносимым жить дома вместе со своей эгоцентричной, больной, душащей паразиткой матерью — «ты, как дурно пахнущее, мокрое одеяло на мне, не даешь дышать», — то Сульвейг позаботится, чтобы она уже не передумала. И когда она вернется с извинениями, поджав хвост, будет уже слишком поздно. Она поймет, что ее мать тоже человек, со своими чувствами и собственной жизнью. Она увидит, каково это — справляться со всем самой.

Злость постепенно прошла, притупилась обида на резкие слова.

Мю так и не вернулась домой с грязным бельем. В этот раз она переехала насовсем, а появившись в маленькой трехкомнатной квартире с диваном в гостиной, она словно была в гостях у Сульвейг и Себастиана. А их жизнь шла своим чередом.

Это было неплохо. Во многом все стало по-другому, когда они переехали из Рюдбухольма в Норрбю. Более стабильно. По крайней мере на какое-то время прекратился этот монотонный гул в ушах, как по волшебству, и Сульвейг смогла сократить количество снотворного и другого лекарства, которое принимала в периоды обострения.

Себастиан был в том возрасте, когда хочется постоянного общения; ему исполнилось тринадцать, и он начал приводить домой приятелей. Маленькая прихожая заполнилась ботинками сорок четвертого размера. В квартире грохотала музыка, не дававшая Сульвейг сосредоточиться на чувстве покинутости. Себастиан был парень, подросток — в том смысле, что ему не требовались ее вопросы и проявления нежности.

Она утешала себя — хорошо, что у него появились друзья. Он всегда был так одинок. И хотя у него уже не было столько времени для нее, она все равно остается его матерью, как бы он ни пытался отдалиться. Она, наверное, самый важный человек в его жизни. Если верить исследованиям, он наверняка выберет себе женщину, своим поведением и даже, внешне похожую на нее. Повзрослев, он оценит — оба ее ребенка оценят — все, что она сделала для них. Как она пожертвовала собой.

— Мама!

Сульвейг медленно обернулась к двери. Переход от одиночества к необходимости общаться с другими людьми занимал много времени. И с годами становилось только хуже.

— Мама.

Себастиан уже принял То Самое Выражение, которое ей сильно не нравилось. Заставляло чувствовать себя маленькой перед своим собственным ребенком. Оцениваемой. Словно он воображает, будто владеет каким-то тайным знанием о своей матери, которая не только намного его старше, но и выносила и родила его. Почему у него есть право беспокоиться?

Сульвейг ненавидела фальшивое беспокойство. Она так часто сталкивалась с ним. Будучи ребенком, видела его у работника отдела социального обеспечения, у приемных родителей. Став взрослой — в быстрых движениях врачей, листавших ее больничные карты. В страховой кассе, у воспитателей в садике, у классной руководительницы, у родителей друзей детей; всегда эти склоненные набок головы, в которых на самом деле только одно: порицание.

«Мы беспокоимся о тебе, Сульвейг, мы хотим знать, справишься ли ты». То есть: мы считаем тебя жалкой, плохой и ни на что не годной. Но разве она не показывала им, что справляется? Она справлялась и была отличной мамой своим детям: полной любви, заинтересованной. Она была с ними в отличие от многих современных родителей, думающих только о себе и своей карьере.

— Мама.

— Да!

Голос прозвучал резче, чем ей бы хотелось. «Я должна собраться». Ее мысли теперь так часто уносились вдаль.

— Что ты хотел? — спросила она мягче, но лицо мальчика уже стало непроницаемым.

— Хотел только спросить, купила ли ты мне сигареты. Ты сказала, что купишь, и я уже обещал Крилле, что дам ему.

У нее в голове была пустота.

— Мы больше не можем покупать у грека. Он у всех паспорт спрашивает, — снова попытался сын.

Она задумалась. Нет, сегодня она, пожалуй, не выйдет.

Не сегодня.

— Завтра я куплю тебе сигареты. Поеду в Кооп, куплю сразу блок. Мне тоже нужно. И дешевле будет, — решила она.

— Нет! Блин, ты же обещала! Завтра не получится, завтра уже не надо! Мне ведь они на вечеринку нужны!

— Вечеринка? Какая вечеринка?

Он вздохнул и закатил глаза. Голос стал снисходительно-поучительным.

«Чертов молокосос».

— Я же тебе говорил, ты никогда ничего не помнишь. Я же говорил, что пойду сегодня вечером в «Эвил», с Крилле. У него там брат, будет тусовка.

— «Эвил»?

— «Эвилридерз», Эм-Си-клуб.

— Эвил? Зло?

— Это Эм-Си-клуб. Там будет концерт одной группы, я же говорил. Ох, ты никогда ничего не понимаешь, ты же не слушаешь. Я же говорил, это во Фруфэллан, поэтому я тебя просил купить бензин для мопеда. Ты что, бензин тоже не купила?

— Тебе нельзя идти.

— Ты о чем?

— Тебе нельзя идти. Сегодня приезжает твоя старшая сестра, и мы проведем вечер вместе. Я купила кока-колу и чипсы; думаю, что в этот раз она захочет с нами встретиться. Мне кажется, ей сейчас нелегко. Она приезжает на поезде в пятнадцать тридцать пять; я сказала, что ты ее встретишь. Сегодня ты останешься дома, Себастиан.

Он посмотрел на нее со смесью жалости и отвращения.

— Ты что, дура? Сейчас уже поздно, все решено.

Не дожидаясь ответа, он вышел в прихожую и сдернул куртку с вешалки. Дверь с грохотом захлопнулась.

Она перевела взгляд на свои руки и стала внимательно рассматривать кольцо на правом безымянном пальце — широкое кольцо с зеленым камнем. Дети подарили его ей на тридцатитрехлетие.

— Кроме того, на такие вечеринки приходят плохие люди, — пробормотала она, обращаясь к своим рукам. Они уже начали напоминать старушечьи. — Всякие бандиты, пьяные, будут ссориться. Нет, туда ты не пойдешь. Через мой труп.

29

2006 год

Все дело было в имени, пробудившем целый рой неприятных воспоминаний, — она не знала, что они сохранились. Удивительно, что они не стерлись с годами.

На какой-то момент она сочла себя бесчувственной. При мысли о статье ее охватил стыд. Стыд за интимные отношения с Кристианом Теллем, вдруг оказавшиеся запятнанными нечестной игрой. В полубессонные ночи, мучаясь одиночеством, она внезапно почувствовала себя виноватой: она виновна, присяжные единогласны. Одним из присяжных был Кристиан Телль. Но она все равно писала. Писала, чтобы обуздать страх и потому что стыд заставлял ее писать.

Когда она проснулась и оценила свои возможности при свете дня, оказалось, что ничего нельзя сделать. Она ведь ничего не знала, не могла поделиться никакой информацией, кроме неосознанного ощущения вины подростка за трагическое событие. Вечер в Эм-Си-клубе менял свой облик в ее голове не меньше тысячи раз. Это было примечательно, поскольку — хотя в последний раз думала о той ночи много лет назад — Сейя понимала, что он наложил серьезный отпечаток на ее взрослую жизнь. Может, она поняла это только сейчас.

Кристиан позвонил ей без четверти двенадцать — мальчишки у подножия холма как раз начали пускать фейерверки, освещавшие ночное небо. Гостиная погрузилась во мрак, если не считать слабого красного света от тлеющих в камине дров.

Искушение пересилило страх. Услышав его голос, она испытала облегчение.

— Я буду у тебя через десять минут.

Сейя отказалась от единственного полученного ею приглашения, наврав, что уже идет в другое место. На самом деле ее просто не слишком привлекал Новый год в компании людей, половина из которых ей незнакомы, а другая половина — пары, раньше общавшиеся с ней и Мартином. Кроме того, она почти не сомневалась, что Мартин будет там. Она совсем не готова видеться с ним.

Она вышла в сад, чтобы встретить его. Они опоздали с Новым годом на пятнадцать минут, и Кристиан извинился, обняв ее — запыхавшийся, в брюках, намокших снизу от пробежки напрямик через болото. В тот момент ее уже не волновало, что первые пятнадцать минут Нового года она провела одна. На долю секунды она осмелилась поверить, что его сильно бьющееся сердце так и останется навсегда прижатым к ее груди.

— Меня пригласили на праздник, но я не пошла, — просто сказала она, избавив его от угрызений совести за то, что оставил ее одну в первые минуты Нового года. — Все нормально, правда. Мы ведь точно не договаривались. Но я очень рада, что ты все равно здесь. Сейчас.

Когда она попыталась освободиться, он взял ее руку, и взгляд его стал серьезным.

— Я так часто совершал эту ошибку; в смысле, налаживание отношений не моя сильная сторона. Я знаю, что мы не так давно знакомы, но…

«У нас общая предрасположенность к ощущению вины». Когда он умолк, она не дала ему продолжить и первой прошла в темный дом, чтобы зажечь свет.

Он кратко объяснил, почему вынужден был работать вечером тридцать первого декабря.

— Под Чинной нашли мужчину, убитого точно таким же способом, как и тот, в мастерской. Мы подозреваем, что преступник один и тот же.

Он продолжал оживленно говорить, по-прежнему немного нервничая, словно искал у нее понимания. Или же считал, что она уже каким-то образом причастна к этому.

Сейя поцеловала его, заставив замолчать, сказала, мол, все в порядке, но вскоре оставила одного под тем предлогом, что ей нужно в туалет. Выйдя на улицу, она попыталась унять дыхание. Ледяная рука страха стиснула горло, так что она с трудом хватала воздух.

Она всегда ненавидела людей, пытавшихся держать других на крючке, чтобы не попасться самим. Однако сейчас она поступала именно так, заглушая свое беспокойство.

Она подозревала, что Кристиан Телль тихо страдает из-за нарушения профессиональной этики, которое совершил, начав спать с ней. Но, вместо сочувствия, поняла, что ей легче пережить собственную ложь, зная о его стыде. Она вообразила, будто он никогда не решится спорить с ней и не прижмет к стенке: слишком занят своей собственной некорректностью.

У нее был повод не рассказывать о своих вдруг всплывших воспоминаниях, хотя она, наверное, и должна была рассказать. Тут-то и появлялось чувство вины. Не только потому, что она скрывала информацию, которая, возможно, могла бы помочь в расследовании убийства. Нет, ее вина была глубже.

30

2007 год

Сегодняшнее поручение — обход домов — явилось примером сотрудничества отделов полиции из разных частей города. Инспектор криминальной полиции София Фриск, блестящая блондинка с рождественского праздника, вела машину как автогонщик: ставила на два колеса, совершала немыслимые обгоны. Взглянув на нее, невозможно было в это поверить — тоненькая, белокурая, с голубыми глазами, словно из рекламы цветных контактных линз. Сейчас она надела солнцезащитные очки, которые закрыли пол-лица и сделали ее похожей на насекомое.

Гонсалес не смог удержаться от смеха.

— Что?

— Ты забавная в этих очках.

Она улыбнулась и вытянула вперед ноги, укрытые флисовым пледом.

— Ммм, хорошо. Только ноги мерзнут.

Микаэл Гонсалес вовсе не считал, что ему хорошо. Узнав, что предстоит провести целый день в разъездах с Софией Фриск из криминальной полиции Буроса, он постарался выглядеть привлекательно и надел красивую, но тонкую кожаную куртку. Задница, обтянутая джинсами, намертво примерзла к садовой скамейке, хотя ему дали и плед, и подушку, не говоря уже о потерявших чувствительность ногах в промокших кроссовках.

— Представь себе подобную жизнь. Какая роскошь просыпаться и видеть все это каждое утро!

Она откинулась назад и обвела взглядом острова, словно разбросанные рукой великана по блестящему на солнце озеру Фрёшё.

Появилась хозяйка в пуховом пальто. В руках у нее был поднос с тремя чашками и блюдо с плетенкой.

— А вы не мерзнете, — риторически констатировала она, но Фриск все равно так отчаянно помотала головой, что стрекозиные очки запрыгали на ее носу.

— Нет-нет, я как раз сказала, какой потрясающий у вас вид. Когда едешь по здешним маленьким дорожкам, невозможно поверить, что откроется вот такое место.

«Боже, ну она и заливает».

— Да, правда, тут чудесно, — наслаждалась Анетт Перссон в своем пуховом пальто. — Когда мы вышли на пенсию почти десять лет назад, то не хотели оставаться в Буросе. Мечтали жить за городом, да… У нас быт этот участок, остался от отца. Он так красиво расположен, хотя в первую зиму мы сильно боялись. Здесь ведь так пустынно.

— В основном летние дачи, да?

Гонсалес разломил плетенку, поскольку никто больше, кажется, не собирался этого делать.

— Да, по большей части, — кивнула Перссон. — Транберги, мимо которых вы проезжали, на самой вершине холма, живут здесь постоянно. Красный дом. Потом, молодая пара, совсем недавно переехавшая. Если миновать дом Барта, то они еще дальше — кажется, что дорога заканчивается, но на самом деле она продолжается. Кстати, у них небольшой магазинчик в Буросе. Их фамилия Бернтссон. И был еще Барт, да, он тоже жил здесь круглый год. Ужасная история, даже не верится.

— Вы хорошо знали Барта?

— Совершенно не знала.

Она махнула рукой.

— Мы вообще его не знали. Думаю… мы разговаривали всего пару раз. Немного странно, когда живешь так близко, но… Он — как бы это сказать — не из тех, кто приглашает к себе, если вы понимаете, о чем я. Не то чтобы мы сами ратовали за слишком тесные соседские контакты. Нужно держаться в рамках, но помогать друг другу, когда требуется. Если требуется. Пока строили дом, мы спускались к нему пару раз, чтобы налить воды, но… Он ведь к тому же был не особо разговорчив…

— Вы никогда не заходили друг к другу? — спросил Гонсалес.

Перссон удивилась.

— Да я же говорю, когда брали воду. Тогда Эрнст заходил к нему в дом… кажется, он сказал, там было много мусора.

Она как будто задумалась.

— Да, кстати. Несколько лет назад у нас сломался котел, и тогда он приходил, чтобы помочь Эрнсту. Это Андерс, наш знакомый, подсказал нам тогда, что Улоф хорошо чинит все… машины. У Андерса фирма, он владеет складским помещением недалеко от поселка, и Улоф снимал у него раньше мастерскую… поэтому Андерс его знал.

— Андерс?

У Фриск ручка была прикреплена к блокноту.

— Франзен, через «зэ». Нюпонвэген, тринадцать.

— Спасибо. Можно спросить, были ли вы на участке Барта после того, как это произошло?

Анетт Перссон покраснела.

— Ну, Эрнст был там. Мы ведь, естественно, заинтересовались, почему сюда приехала полиция, но, я хочу сказать, тело тогда уже увезли.

Фриск выразительно посмотрела на Гонсалеса, который задумчиво кивнул, чтобы госпожа Перссон занервничала еще больше и поведала то, о чем, возможно, пыталась умолчать.

— Вы не предполагаете, кто мог бы совершить такое с вашим соседом?

— Не знаю! Я ведь уже сказала: мы были практически незнакомы.

Гонсалес встал, чтобы, во-первых, восстановить циркуляцию крови в замерзших ногах, а во-вторых, заглянуть за еловую изгородь.

— По этой дороге ведь ездите только вы, Барт и молодая пара, переехавшая сюда недавно? Потом дорога кончается?

Перссон кивнула. Кажется, она только сейчас обнаружила, что перед ней стоит кофе, и сделала осторожный глоток. Он, должно быть, совсем остыл. Она беспокойно посмотрела на Гонсалеса поверх чашки.

— Как следует подумайте, госпожа Перссон. Видели ли вы чужую машину, чужого человека или вообще что-то необычное перед тем, как Барта обнаружили мертвым?

Перссон сделала глубокий вдох, показавший, насколько затруднительна для нее эта ситуация.

— Я тогда только встала и чувствовала себя очень усталой. Конечно, было еще совсем темно. Но я увидела незнакомую машину. И она ехала к Барту.

— В какое время?

— Ну вот в то самое утро, когда появилась полиция. Было почти четыре, я точно это знаю, потому что лежала без сна и смотрела на часы.

— Вы еще на что-то обратили внимание? Какого цвета была машина?

Перссон вздохнула.

— Про цвет ничего не скажу, поскольку, как уже говорила, было темно и, кроме того… — она наморщила лоб, — горели только противотуманные фары или габаритные огни, не знаю, но он, наверное, с трудом видел дорогу перед собой. Я помню, потому что тогда мне это показалось странным.

— Фары?

— Все. Прежде всего время. К Барту обычно никто не ездил. И кроме того, было тихо. Думаю, он катился с горки, не включая мотор, ведь иначе был бы слышен звук. А в то утро я вообще ничего не слышала. Полная тишина, и только как будто шуршание по гравию. Словно привидение.

— И?..

Она в отчаянии пожала плечами.

— Ничего. Я пошла и легла, взяла беруши и сумела уснуть. Я пользуюсь берушами, потому что Эрнст храпит, — объяснила она, испытав облегчение от повседневности темы. — Мы спали до девяти, если я правильно помню.

Ветер сорвал с места огромный зонт, почему-то стоявший раскрытым в углу веранды. Зонт упал за забор. Гонсалес едва увернулся от удара.

— Боже мой, нет!

Анетт Перссон вскочила. Она извинилась за летающие предметы, но, кажется, обрадовалась перерыву в разговоре.

— Все равно уже прохладно сидеть на улице.

Она затолкала полицейских в гостиную. Ноздри Фриск уловили ощутимый запах алкоголя, исходящий от Анетт Перссон. Вот почему она так не хотела сидеть на улице. Перссон прижала руки к щекам, словно только сейчас поняла, что, сама того не зная, находилась в нескольких метрах от убийцы.

— Я была вынуждена… все это так ужасно. — Она зарыдала и закрыла лицо руками. — Как же нам теперь жить здесь, посреди леса, после того, что произошло? Я никогда.

За ее всхлипываниями невозможно было разобрать слов. Фриск положила руку ей на плечо.

— Я понимаю, для вас это шок, но способ совершения убийства свидетельствует, что убийца знал Барта и хотел убить именно его. Вы не имеете к этому никакого отношения, госпожа Перссон. Вам нечего бояться.

— Госпожа Перссон, вы сказали «темная», — вступил Гонсалес, проигнорировав взгляд, брошенный на него Фриск — она считала, что женщине нужно отдохнуть. — Вы сказали «темная машина». Она была темного цвета?

Перссон посмотрела на него сквозь слезы и задумалась.

— По-моему, да, — наконец произнесла она. — На улице было темно, но, мне кажется, я бы заметила, будь она белая или светлая. По-моему, она была черная или, может, темно-синяя.

— Но, к сожалению, вы не знаете марку машины.

Анетт Перссон удивилась:

— Конечно, знаю. У нас была такая же, до того как мы купили «берлинго». Джип. Джип «гранд чероки». Практически новый.

Прежде чем покинуть этот район и отправиться в более цивилизованные места, они позвонили в дверь к Транстрёмам, хотя и знали, что комиссар Бьёркман уже разговаривал с ними. А вдруг они вспомнили что-то еще? Однако дома никого не оказалось.

Гонсалес решительно обошел вокруг дома, наступил на тонкий слой льда и провалился в лужу, снова намочив свои кроссовки «Адидас», только-только начавшие подсыхать. Во всех окнах было темно.

Они выехали из Стровикена, основную часть которого составляли запертые дачи с покрытыми инеем окнами. Фриск включила радио, отодвинула назад сиденье и задрала ноги на приборную панель, пока Гонсалес — спокойно и аккуратно — вел машину в Бурос, к магазину супругов Бернтесон. Он считал, что его профессия и без того достаточно опасна и не стоит лишний раз подвергать свою жизнь риску из-за сумасшедшей езды.

Времени у них хватало. Инспектор криминальной полиции Фриск притворно храпела, но он не обращал на это внимания.

Майя Бернтссон повесила табличку «закрыто» на дверь как раз в тот момент, когда приехал ее муж.

Гонсалесу показалось, что тот выглядит немного испуганным, но, с другой стороны, это еще ничего не значило. Люди часто боятся разговаривать с полицией — об этом он знал, как никто другой. Множество приятелей, с которыми он общался, будучи подростком, выбрали для себя криминальный путь.

То, что Сигвард Бернтссон относился к типу людей, с которыми у Гонсалеса были особые проблемы, лишь усугубило жесткую оценку этого мужика, тем более что он был старше своей жены по крайней мере вдвое. Его лицо и грудь покрывала огромная рыжеватая курчавая борода. Но, несмотря на подозрительный вид, рукопожатие было крепким.

К сожалению, Сигвард и Майя Бернтссон ничем не могли помочь следствию, поскольку окна их спальни выходят на лес, а не на участок Барта. В ту ночь они спали, с двумя короткими перерывами. Сигвард напомнил полицейским, что их дом — последний на дороге, то есть посетители Барта не проезжали мимо них. И полицейские уже знали об этом.

— Я вставала в туалет сразу после полуночи, — сказала Майя Бернтссон, немного подумав. — Я запомнила время, потому что выключила тогда видео — вечером я записывала фильм. Потом проснулась рано утром, но тогда Улоф Барт был еще жив, потому что от него доносился громкий шум.

Супруг наморщил лоб.

— Ты ничего об этом не говорила.

Она бросила на него снисходительный взгляд.

— Да я даже тебя разбудила своими жалобами, хотя ты просто повернулся на другой бок и заснул. Кроме того, зачем об этом говорить?

Она снова повернулась к Гонсалесу.

— Здесь тоже нет ничего необычного — Улоф рано поднимался и газовал всеми этими моторами, которые ремонтировал; порой это раздражало — например, в выходные, когда хотелось тишины и покоя.

— Сколько тогда было времени?

— Ну… точно не скажу. Наверное, пять или шесть утра. Он всегда вставал с петухами.

Фриск многозначительно посмотрела на Гонсалеса.

— Майя, вы могли бы рассказать что-то еще? Может, вы слышали какие-то голоса? Подумайте хорошенько.

Бернтссон неуверенно покачала головой и посмотрела на Фриск.

— Нет… я ведь полусонная была, вставала на минутку.

Фриск положила на стол свою визитную карточку.

— О’кей. Если вспомните что-то еще, пожалуйста, сообщите мне, это важно. Что угодно. Это касается вас обоих.

Сигвард Бернтссон по-прежнему казался слегка растерянным и не подтверждал сказанного женой.

— Еще только одна вещь, — задумчиво произнес он, когда полицейские уже собирались уходить. — Я говорил с Улофом во вторник. Обычный разговор, хотя мы с ним, как правило, не общались, если вы понимаете: он был одинокий волк, — но… тогда мне показалось это странным, однако в свете случившегося…

— О чем вы говорили? — помогла ему Фриск, сцепив руки перед собой на столе.

— Улоф обратился ко мне, когда я рубил дрова, — в кой-то веки его что-то… заинтересовало. Словно он хотел чего-то. Начал говорить о разных охранных сигнализациях для вилл — какую нужно ставить, какую нет. Если честно, я практически не обратил на это внимания, мне не нравится фальшивая безопасность… ну, вы понимаете, капиталисты наживаются на страхах людей. А закончил он тем, что мы — в смысле, соседи — должны помогать друг другу и присматриваться. Я так понял, если будет кража, взлом, и все в таком духе, но… Конечно, он мог иметь в виду что-то совсем другое.

— Вам кажется, что он боялся чего-то конкретного?

— Да, словно чувствовал, что что-то должно произойти. Словно предполагал появление убийцы.

31

Экспертиза показала, что пуля, пробившая голову Улофа Барта, выпущена из того же оружия, из которого был застрелен Ларс Вальц. В связи с этим, пожалуй, можно было констатировать, что в обоих случаях действовал один и тот же убийца.

Комиссар Бьёркман и инспектор Фриск из Буроса заняли свои места в комнате для совещаний криминальной полиции Гётеборга, чтобы провести первое совместное заседание.

Сперва Телль удивился, что Бьёркман не направил никого из ассистентов, участвовавших в расследовании. Присутствуя лично, он казался еще одним членом группы комиссаров. Рассеянно подумав, что любовь к порядку у Бьёркмана с годами превратилась в потребность контроля, он представил себе, каким же тот может быть руководителем. С другой стороны, казалось, что подчиненные Бьёркмана, с которыми он встречался, ценят своего шефа. А значит, имевшееся у него представление о комплексе неполноценности у полицейских из маленьких городков, оказалось ложным. Если Бурос вообще можно назвать маленьким городком.

Эстергрен встретилась с обоими комиссарами, чтобы выяснить, как они планируют действовать дальше. Два расследования убийств внезапно приняли совершенно новый поворот и потребовали другого подхода. Возможно, на более высоком начальственном уровне было принято решение о встрече обеих руководителей расследования перед этими новыми действиями.

— Нам необходимо договориться, какую позицию мы выберем при общении с прессой, — сказала она среди прочего.

Телль вздохнул. Он ждал этих слов.

— В СМИ уже пошли слухи — в «Гётеборге постен» появилась туманная заметка после убийства в Улофсторпе, показавшая, что у них нет никаких деталей. Вопрос: не лучше ли выдать им предварительные результаты, чтобы избежать спекуляций?

Все сотрудники собрались в комнате для совещаний. Поскольку встреча происходила на его территории, Телль первым взял слово.

— Исхожу из того, что всем известно, почему мы здесь сидим, так что не буду объяснять ситуацию, даже для протокола. Полагаю также, что все, — он кивнул в сторону полицейских из Буроса, — ознакомились с распечатками допросов, связанных с убийством в Улофсторпе, а также рапортами с места преступления и от судебных медиков.

Бьёркман и Фриск кивнули.

— Поэтому предлагаю рассказать нам о том, что вы имеете, а потом мы оценим информацию в целом и проведем сравнение.

Бьёркман сложил в ровный прямоугольник лежавшую перед ним стопку бумаг.

— Да… давайте посмотрим. Итак, Улоф Барт был застрелен из того же оружия, что и ваш парень, это нам подтвердили эксперты. Пуля была обнаружена при более тщательном осмотре места преступления, но больше ничего не нашли. Вероятно, преступник не выходил из машины. Однако судебно-медицинская экспертиза утверждает, что казнь проходила не точно по плану преступника, как в вашем случае. След над левым ухом Барта показывает, что убийца сперва прижал пистолет к его голове. Однако выстрел был произведен с расстояния приблизительно в полметра. Вероятно, преступник держал Барта и прижимал оружие к его виску, но жертве удалось высвободиться. Убийца по-прежнему мог выстрелить, не выходя из машины.

— О чем это говорит? — вмешался Гонсалес. — Он не в состоянии ни на метр отойти от машины? Чертовски ленив, или у него какие-то физические недостатки.

— Я сказал, что это возможно, — задумчиво произнес Бьёркман. — Но возможно и то, что в обоих случаях убийца выходил из машины, однако не оставил после себя следов. Как мы знаем, в тот день шел сильный дождь.

Сидящие вокруг стола печально закивали: дождь — настоящий кошмар для того, кто обследует место преступления.

— Помимо крови и всего прочего, на поврежденной стене остались следы краски. Вероятно, нам удастся выяснить, о каком типе краски идет речь. Далее, имелись также отпечатки колес. Там было настоящее глиняное месиво, но в нескольких местах нам удалось сделать вполне приличные слепки. Я еще вернусь к этому.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул уголком рта.

— Как уже было сказано, преступнику не повезло. Выстрел оказался не смертельным — по крайней мере жертва умерла не сразу. Пуля прошла через нос и вышла за ухом с другой стороны, не задев мозг. Барт, наверное, мог бы выжить. Выглядел бы чудовищно, но выжил, если бы не умер от потери крови или не замерз насмерть. Однако преступник, как мы знаем, предпочел подстраховаться и потому еще и переехал его.

Он снова пролистал свои бумаги.

— Преступник переехал жертву на газоне и машиной протащил к гаражу. Когда парень, полумертвый, стоял у стены словно мишень, тот нажал на газ, и… все его внутренние органы оказались расплющены. Преступник сдал назад, и жертву протащило пару метров… на траву, где его и нашли. У нас есть промежуток времени, в который это произошло: судмедэксперт говорит, что он умер между четырьмя и шестью, и согласно опросу свидетелей… Анетт Перссон, которая страдает бессонницей и не спала ранним утром, сообщила, что без пятнадцати пять неизвестный джип двигался по направлению к дому Барта. Мы с большой долей уверенности можем констатировать, что это был убийца.

София Фриск откашлялась.

— Семью Бернтссон, других соседей Барта, разбудил шум, доносившийся со стороны его участка, — сказала она. — Среди прочего слышался громкий рев мотора. Майя Бернтссон посчитала, что Барт рано встал и уже работает — это было для него типично, — но в действительности она слышала, как его убивали.

— Разве не странно, что она не слышала ничего другого — например криков, — произнес Карлберг.

Бьёркман пожал плечами. Он поднял взгляд и, убедившись, что вопросов о причине смерти больше нет, вынул документ из красной папки и продолжил, нацепив на нос очки:

— Как уже было сказано, его обнаружили парень и девушка, Давид Янссон и Клара Пэйвэринта. Они гуляли, как вдруг их собака побежала вперед и стала лаять. Очевидно, она нашла и… не знаю. Парень сказал, что у нее весь нос был в крови. Он сперва подумал, что собаку кто-то укусил.

Бьёркман передернулся от неприятной картины, возникшей перед глазами.

— Они сразу же позвонили в полицию. Полицейские из Чинны приехали часа через два.

Несколько коллег кивнули, оценив шутку.

— Допрос? — спросил Телль, в подобные моменты не реагировавший на полицейский юмор.

— Молодые люди, естественно, были в шоке. Их допросили на месте, но они не много могли рассказать ничего не видели и не слышали, и это понятно. Звонок в полицию поступил примерно в три-четыре часа дня.

Бьёркман снова начал перебирать бумаги, а Фриск воспользовалась возникшей паузой.

— Мы с Микаэлом говорили с Анетт Перссон. Она смогла точно указать время, когда видела машину и ее марку — это бы джип «гранд чероки», довольно новый…

— Да, «гранд чероки», — прервал ее Телль.

Фриск снова кашлянула.

— …у них был такой раньше, поэтому она не сомневалась. Относительно цвета она не так уверена, но ей показалось, что машина черная или темно-синяя. И вот еще: Сигвард Бернтссон вспомнил, что Барт был чем-то обеспокоен незадолго до того, как это случилось. Говорил об охранной сигнализации для вилл и о гражданском долге. Словно что-то предчувствовал.

Бьёркман задумчиво кивнул и внес дополнения по результатам допроса ближайших соседей.

— Там есть еще один дом, в котором круглый год живут Транстрёмы, муж и жена. В тот день они уезжали, но сообщили, что неделей раньше видели в поселке спортивную машину, за рулем которой был эмигрант. Это показалось им примечательным.

Бьёркман сделал многозначительное лицо. Некоторые из гётеборгских полицейских в ответ лишь покачали головой.

— О’кей, — снова взял слово Телль. — Мы продолжим опрашивать тех, кто живет поблизости. Работаем по периметру от места преступления.

Он поднялся и сделал отметку на доске.

— Таким образом, у нас, вероятно, есть убийца на «гранд чероки». Это ведь не самая обычная машина.

— Нет, учитывая, сколько надо за нее отвалить, — согласился Карлберг.

— То есть наш убийца из высших слоев. Политик или мажор, — сказала Бекман, а Бернефлуд добавил:

— Или предприниматель.

— Сосредоточьтесь, — попросил Телль. — Нужно проверить всех зарегистрированных владельцев «гранд чероки». Начните с черных и темно-синих. Сначала в Гётеборге и Буросе, а потом перейдем на другие регионы страны.

— Каким будет район охвата? — спросила Фриск.

— Этого мы еще не знаем, — ответил Телль.

Бьёркман поднял вверх палец.

— Слушайте… был один момент, к которому я хотел бы вернуться, — следы от колес. Меня это, мягко говоря, раздражает. Оказалось, что отпечатки с двух мест преступления — от разных машин. Или, правильнее сказать, от разных шин.

На какое-то время все умолкли, в растерянности пытаясь оценить информацию.

— Но согласно нашей технической экспертизе у нас были отпечатки тяжелой машины, типа джипа, — запротестовал Гонсалес.

— Да. Мы знаем, что один из производителей шин, с которыми мы связывались, узнал свою модель по отпечаткам из Улофсторпа, — сказал Телль. — Плюс к этому у нас есть точное расстояние между колесами. Так что «гранд чероки» нам тоже подходит.

Он раздраженно отбросил ручку, которая покатилась по столу и упала на пол.

— И что это означает? Это все же не один и тот же убийца? Или преступник поменял машину, взяв другой экземпляр той же модели? Поменял на своей машине колеса? спросил Карлберг.

— Убийца один и тот же, ведь оружие совпадает, — прервала его Бекман.

— Черт, — пробормотал Телль. — Хорошо; все равно проверим списки автовладельцев.

Он задумался.

— Чтобы работать с новой информацией, свяжемся со всеми компаниями по прокату автомобилей в нашем районе, у которых есть «гранд чероки». Действуем по тому же принципу: двигаемся от центра к периферии. Проверьте, есть ли у этих компаний камеры видеонаблюдения, нам могут понадобиться записи.

Слегка приуныв, он отметил, как убывает энтузиазм. Потом огорчился своему непрофессиональному поведению. Фактически они получили намного больше информации, чем можно ожидать на столь ранней стадии расследования. Установили точное время, марку машины. Хотя это были разные автомобили, они могли связать их с убийствами по специфическим повреждениям на колесах, к тому же имелся шанс вычислить убийцу по списку зарегистрированных автовладельцев, через компанию по прокату машин или согласно показаниям свидетелей.

Он собрался.

— Метод совершения преступления один и тот же, оружие тоже. Нам нужно подумать, что общего могло быть между Ларсом Вальцем и Улофом Бартом. Для этого необходимо выяснить прошлое этих людей. Мы уже частично сделали это относительно Вальца, как вы знаете из наших рапортов. Теперь примемся за Барта. И попытаемся найти пункты, в которых их пути могли бы пересекаться. Может, что-то найдем, прямо сейчас?

— Они одного возраста, — сказала Бекман, и Карлберг кивнул.

— Вальц на два года старше.

— Может, выросли в одном районе? Ходили в одну школу?

Теперь Бьёркман покачал головой.

— На данный момент очевидно, что Улоф Барт был Улофом Бартом только… последние десять лет. Он сменил фамилию в девяносто седьмом году. До этого его звали Пильгрен. Непонятно… или как? Пока мы не смогли найти его родственников. Родителей нет в живых. У него должна быть старшая сестра, Сусанн Пильгрен, но она, кажется, известная алкоголичка, в течение многих лет не имела постоянного адреса. Однако… в детстве Улофа Барта — продолжим называть его так — семья жила в Гётеборге, в Ангереде.

Он почесал голову.

— Кажется, им пришлось нелегко, этим детям. По крайней мере о сестре стали заботиться органы социальной опеки, но здесь след обрывается, поскольку начинается тайна личности и все это дерьмо. Для получения информации нужна бумажка, которой можно было бы размахивать.

— Хорошо, Бьёркман, пока достаточно, — сказал Телль. — Пускай кто-нибудь покопается в социальных журналах Барта, если они остались, и проверит семью: мама-папа, были ли приемные родители, лечебные учреждения, отсидки и тому подобное. Кстати, я сам могу это сделать… подключу Эстергрен, если возникнет слишком много бюрократической возни, — отметил он для себя. — Раз уж мы все равно распределяем обязанности: Карлберг, поговори с парнем, который сдавал помещение Барту. Бернефлуд, ты можешь организовывать работу по поиску машины. Проверь также, нет ли транспортной фирмы с маршрутами по предполагаемому пути убийцы, и если да, то выясни расписание работы водителей. Кто-то мог видеть нашего парня — например, на заправке или стоянке. Это касается также такси, которые могли ездить тогда в предполагаемом районе. Время ведь было какое-то несусветное, и на дороге не могло быть много машин. Необходимо также проверить сотрудников бензоколонок и кафе: нам известно, что убийца был на темном «гранд чероки». Может, он заправлялся или ел по дороге. Могут также представлять интерес записи камер видеонаблюдения. Да, и, как обычно, учитывайте, что нас не слишком много и у каждого есть другие дела. Но мы должны ковать железо, пока горячо, и у нас больше всего ресурсов. Полиция Ангереда и, думаю, также полиция Чинны частично находится в нашем распоряжении. Но давайте рассчитывать на то, что в ближайшие пару дней нам придется поработать. Я спрошу у Эстергрен, скольких людей мы можем на это выделить.

Телль поспешил произнести последнюю фразу, заметив, что Бернефлуд все более хмурится.

— Начнем с этого. Рано говорить о мотивах, пока у нас нет представления о жертве номер два и о ее связи с жертвой номер один. Но мы исходим из того, что убийца имел какое-то отношение к обоим.

Он потянулся за газированной водой из специального автомата — последнего достижения внезапно начавшейся модернизации в отделении.

— Вопросы?

— Да, почему?

Это была Фриск.

— Почему? — глупо переспросил он.

— В смысле, почему мы исходим из того, будто преступник как-то связан с жертвами?

Воцарилась тишина. Карлберг наклонился впереди, схватив забытый кем-то на столе пакетик жевательного табака, открыл его и понюхал. Иногда это помогало.

— Потому что другой вариант — это маньяк, убивающий наугад. Нам известны статистические факты, свидетельствующие, насколько необычной является ситуация, при которой у убийцы и жертвы отсутствуют какие-либо контакты в прошлом. Также это плохо соотносится с методом убийства и следами — точнее, отсутствием следов.

Бекман согласилась с ним.

— Это очевидно. Растерянный человек оставляет после себя больше следов. Кроме того, метод убийства… слишком уж дышит ненавистью, чтобы быть случайным. Я хочу сказать, их обоих застрелили и переехали, и не один, а два раза: одного переехали на земле, другого расплющили о стену. Это ясно указывает на…

Она умолкла.

— Указывает на что? — поощрил ее Телль.

Она пожала плечами, внезапно смутившись от общего внимания.

— Не знаю точно, что имела в виду, но это указывает на ненависть, вызванную глубоким унижением. Сперва я подумала о сексуальном подтексте, не знаю почему.

— Ты имеешь в виду, что преступление совершила женщина, — догадался Гонсалес.

— Вовсе нет. Просто хочу сказать, что за этим скрывается ненависть. Столь глубокое чувство должно было вынашиваться долгое время по отношению к конкретному человеку. Думаю, с этим согласится любой специалист, — закончила она, не заметив, как Бернефлуд бросил многозначительный взгляд на Карлберга, который, к счастью, его проигнорировал.

— Пожалуй, здесь ты права. Именно это я и имел в виду, предположив, что жертвы знали убийцу.

Телль повернулся к Фриск.

— Но ты все равно права. Естественно, мы не должны исключать альтернативные версии и придерживаться только одной теории, пока она не получит достаточно доказательств. Это хорошее напоминание.

И с ощущением того, что он неплохой руководитель — педагогичный, внимательный, щедрый и конструктивный, — Телль закончил собрание.

32

1995 год

Резь в желудке началась, едва она сошла с поезда на станции в Буросе. Она приехала раньше, чем они договаривались, поэтому не ожидала увидеть знакомых лиц. Перрон был действительно пуст, не считая старика в плаще и зюйдвестке. В киоске она купила пару бананов и минеральную воду в надежде успокоить «желудочные нервы», как это называла мать. Живот свело после нескольких чашек кофе, выпитых в вагоне-ресторане. Она была в пути почти целый день.

Рано утром одноклассница предложила подвезти ее до станции. Мю решила все за секунду, бросила немного одежды в рюкзак и черканула несколько слов Каролин, которая еще спала. «Поеду на станцию сама — увидимся в воскресенье вечером. Целую!» В глубине души она сознавала, что бойкая записочка является способом скрыть облегчение, которое она испытала, покидая Стеншённ в такой спешке: ощущение неволи преследовало ее со времени поездки к морю. Она хотела стать свободной, хотя бы на несколько дней. Хотела доказать самой себе, что справится одна. Соскучиться, как это было в начале их отношений.

Говорить с Каролин о свободе было бесполезно: все разговоры заканчивались отчаянием и долгими наказаниями в виде молчания или утонченной злости. До сих пор Мю казалось, что ее жажда свободы пропорциональна той мере боли, которую она причиняла Каролин; она смирилась, хотя резь в желудке появилась снова и даже переросла в настоящие мучения.

Иначе можно было подумать, что гастрит возникает от города, от серости на вокзале Буроса, от пустоты вокруг. «Желудочные нервы» — аркан — характеризовали отношения с матерью, Сульвейг. Бедная Сульвейг.

Боль в желудке наложила отпечаток на ее подростковые годы и была тесно связана с чувством вины — постоянным ощущением, которому она не могла найти рациональное объяснение. Она рано поняла, что маму надо жалеть. С годами вина все теснее связывалась со злостью из-за вины, а любовь — со злостью на того, кто жил и вдыхал вину других людей.

Никакая психотерапия в мире не могла бы избавить ее от аркана, искусно наброшенного на шею, который затягивался, когда она открывала дверь.

Запах дома ударил в лицо. Он был в людях, живших там, в их нерешенных вопросах, в мебели из сосны и кресле, обитом тканью от Лауры Эшли, которое мама выиграла в лотерею журнала «Дамский мир». Хорошо развитое шестое чувство подсказывало ей, что нужно крикнуть, чтобы подготовить Сульвейг к своему появлению. Не стоит заставать ее врасплох и входить в комнату без предупреждения.

Кашель застрял в горле и превратился в мычание.

Сульвейг была в спальне. Мю ждала в дверях, зная, что мама заметила ее присутствие.

— Девочка моя, — сказала Сульвейг и повернула к Мю заплаканное лицо. Мокрая щека прижалась к руке, холодная и мягкая, как кусок теста в полиэтиленовом пакете. — Мама просто немного расстроена.

Мю с детства были знакомы эти слова.

— Но сейчас, когда ты здесь, все хорошо.

Они оставили посуду от ужина в кухне и перешли в гостиную. Сульвейг купила газировку и чипсы и приготовила поп-корн в микроволновке, а по телевизору шла романтическая комедия. Чтобы увидеть что-то с крутящегося кресла, которое покрылось слоем пыли, потому что Себастиан смотрел телевизор в основном в своей комнате, пришлось отодвинуть к стене сервировочный столик.

Гостиная была намного меньше, чем в Рюдбухольме. Но Сульвейг не смогла расстаться с мебелью. Пока они делали перестановку, она много раз повторила, как сложно ей было все уместить.

Мю терпеливо соглашалась, раз за разом.

— Конечно, мама, ты правильно поступила. Конечно, тебе нужно жить в центре города.

— Ты имеешь в виду, теперь, когда Себастиан переедет из дому? Когда я останусь совсем одна? Мне не хватает вещей, я заставила мебелью весь чердак, и мне недостает паркетного пола. Здесь ведь просто паркетная доска. А что мне вообще делать тут, в городе? Я все равно практически сижу дома. Кто-то должен платить за мое жилье, мне следовало об этом думать.

— Во-первых, Себбе только пятнадцать, и он еще какое-то время будет жить дома. Кроме того, тебе надо бы чем-то заняться, если больше не нужно ни о ком заботиться. Найти хобби, ходить куда-нибудь.

Мать посмотрела на нее с отвращением.

— И что, например?

— Понятия не имею. Танцы? Иностранный язык?

Мю пожала плечами, стараясь не принимать близко к сердцу хорошо знакомый разговор. Она знала, что это бесполезно. Мать фыркнула, взяла пачку сигарет и зажигалку и направилась к стулу у окна. Она приоткрыла створку и выдохнула дым через щель, беспокойно глядя на улицу.

— Как здесь темно… Говорили, что на этой улице сделают освещение, — едва слышно пробормотала она. — Чтобы женщины могли ходить, не опасаясь насильников и бандитов. Словно это поможет.

Она сощурилась.

— Выключи верхний свет, я посмотрю.

Мю встала рядом с Сульвейг. Они молча наблюдали за одиноким прохожим с собакой.

— Ты о Себбе беспокоишься? — наконец спросила Мю.

Сульвейг кивнула. По ее щекам покатились слезы, хотя она, казалось, не замечала этого.

Мю вздохнула.

— Мама! Время только половина девятого. Он ведь собирался на вечеринку?

— Я не разрешила ему ходить! — закричала Сульвейг, и по ее лицу вновь потекли слезы. Она так сильно втянула дым, что закашлялась и должна была наклониться вперед, чтобы восстановить дыхание.

При свете торшера Мю заметила, что волосы Сульвейг поседели и достают до пола. Концы секлись. Как долго они уже седые?

— Ты сама сказала это, Мю. — Голос матери звучал по-другому, когда слова эхом отдавались от пола. — Ему только пятнадцать. На байкерских фестивалях собираются бандиты. Сегодня я не засну без таблеток. Думаю, что не смогу справиться с этим.

Сульвейг выпрямилась и хлопнула ладонью себя по уху.

— Зло. Это называется «Эвил». Зло.

— Байкерская вечеринка? Где?

— Кажется, во Фруфэллан.

— «Эвил ридерз». Да, у них там дом. Мои знакомые там были.

Мю знала, к чему все идет. Она села на диван и положила на живот декоративную подушку.

Внезапно они показались ей смешными. Она бы засмеялась, если бы все это не было столь удручающим: они с матерью в закрытой, безумно переполненной мебелью квартире, каждая со своей психосоматической болезнью, наверняка только усиливавшейся от пребывания вместе. А теперь Сульвейг хотела, чтобы она отправилась во Фруфэллан, по маленьким дорожкам в дождь и ветер.

Она показала в темноту за окном, словно это являлось достаточным аргументом. Сама она так и считала. Разве жизни и свободе Себастиана угрожает опасность?

Сульвейг раздраженно покачала головой.

— Это твой брат! Он всего лишь ребенок, и твоя обязанность как старшей сестры забрать его. Пожалуйста, Мю, дорогая. У меня нервы не выдерживают… ты же можешь сесть на автобус, если боишься промокнуть?

Мю уже пожалела, что поехала домой. Если когда-то она мечтала покинуть Стеншённ и Каролин, то сейчас это желание померкло по сравнению с жаждой оказаться подальше от дома.

— Сульвейг, — сказала она, зная, что мать ненавидит, когда она называет ее по имени. — О’кей. Это очень далеко от остановки, так что ехать на автобусе не имеет смысла. Надеюсь, велосипед остался?

Сульвейг кивнула, и ее лицо сразу смягчилось. Она затушила сигарету в переполненной пепельнице на журнальном столике и вытерла слезы.

— Он стоит в подвале, но придется, наверное, накачать его, потому что никто им не пользовался с тех пор, как ты исчезла.

Мю хмуро кивнула.

— Я хочу выпить бокал того вина, которое стоит у тебя в буфете, пока готовлюсь унизить Себастиана перед его друзьями. И отморозить себе руки-ноги.

У нее даже не было сил смотреть, как Сульвейг ищет подходящее выражение лица, чтобы продемонстрировать, как сильно ее оскорбило предположение, будто она держит в буфете вино, хотя в последние годы во всеуслышание заявляла, что не пьет из-за своих «сердечных таблеток». В конце концов она, кажется, решила на все наплевать. Ей ведь уже удалось отправить Мю куда нужно. Она пошла за полупустой бутылкой.

«Раньше мама лгала если не правдоподобнее, то по крайней мере изобретательнее», — подумала Мю, когда двумя часами позже ехала под проливным дождем по еле освещенной велосипедной дорожке, ведущей прочь из города.

Она наивно полагала: приедет домой, и ситуация изменится, хотя бы потому, что изменятся внешние обстоятельства. В наказание за это и за все прочее на улице дул сильнейший ветер. Дождь хлестал ей в лицо, лоб заболел от холода. Она страшно ругалась. Сперва тихо, в шерстяную шаль, а потом все громче, давая выход отчаянию. Но все ругательства проглатывал ветер, получивший полную свободу после того, как вдоль дороги закончились производственные и складские помещения и началось открытое пространство.

Стало немного лучше, когда она свернула с велосипедной дорожки по направлению к клубу «Эвил ридерз». Она не беспокоилась, что заблудится: дорога была обозначена вывеской, под которой стоял факел, горевший, несмотря на жуткую погоду. Узкий проселок уходил все дальше и дальше без перекрестков и каких-либо построек. Темноту прорезал только слабенький велосипедный фонарь. Казалось, она едет в никуда, без карты и компаса.

Было уже поздно, когда она допила вино, оделась, нашла и накачала свой старый велосипед. Пожалуй, около полуночи. «Только бы добралась поскорее». Она могла бы оставить велосипед и поехать обратно с Себбе на мопеде. Мысль об этом принесла небольшое облегчение.

Энергии хватило до показавшегося в конце извилистой, напоминающей черную змею дороги освещенного клубного двора. Раздался звук мотора, и появились две машины. Послышались громкие голоса. Она остановилась на обочине, освобождая путь. В здании грохотала музыка. Входная дверь и большинство окон были открыты, несмотря на мороз. На улицу выбежала собака и задрала лапу у стены, таращась прямо на Мю, пока какой-то запах на земле не привлек ее внимания.

Сразу после этого во двор вышла девушка — блондинка в короткой юбке и сапогах. Почему-то она показалась Мю знакомой. Девушка подозвала собаку и присела на корточки, чтобы почесать ее за ухом, потом коротко кивнула Мю и снова скрылась в доме. Мю решилась войти в ворота и прислонила велосипед к стене рядом с огромным мотоциклом с коляской.

Мышцы лица напряглись, когда она перешагнула порог. Она знала — это означает, что хорошо знакомая маска, словно тонкая, но надежная пленка, защитит ее от возможных оскорблений или по крайней мере поможет не обращать на них внимание.

В дверях перед ней возник высокий мужик в кожаном комбинезоне, с длинными, собранными в хвост волосами, и загородил проход. Когда он отодвинулся, она оглядела дымное помещение.

Кроме свечей в бутылках на грубо сколоченных столах и скамьях, дюжины зажженных сигарет и маленькой лампочки над длинной, покрашенной красным барной стойкой, здесь не было никакого освещения. Углы тонули в темноте. Громкий шум, прерываемый отдельными смешками и криками, свидетельствовал, что тут полно людей, пытающихся переорать музыку со второго этажа. Когда глаза привыкли к темноте, она разглядела сидевших на полу вдоль стен.

Себастиана нигде не было. Большинству исполнилось лет тридцать. У многих на спине эмблема клуба. Мужик с хвостом вышел во двор и прикурил сигарету. Он казался доброжелательным. Мю выглянула наружу.

— Извините! Я хотела спросить — вы не знаете, здесь есть парень по имени Себастиан? Ему только пятнадцать, он должен быть с приятелем примерно того же возраста. Кажется, приятеля зовут Кристиан.

Хвост улыбнулся и выпустил дым.

— Слушай, там внутри человек двести, и я понятия не имею, как кого звать и кому сколько лет. Сегодня концерт, играет группа из США. Какой-то хор монстров. Это не моя музыка, но народу определенно нравится. Открытая вечеринка, может прийти кто угодно, надо только заплатить за вход. Доходное дело. Мы паспорта тут не проверяем, понятно? Опа, а ты не из легавки?

Громкие голоса прорезали общий шумовой фон. Мю не была готова к сильному толчку в спину, заставившему ее потерять равновесие и упасть прямо на мужика с хвостом. Тот аккуратно поймал ее и оттолкнул перепившегося парня.

— Смотри куда идешь, пьянь.

«Хвост», казалось, не обратил внимания на грубый ответ пьяного, когда тот снова ввалился внутрь, только покачал головой и показал на куртку Мю на уровне груди.

— На тебя пиво пролилось.

Он хотел помочь ей вытереть пенное пятно, но потом, наверное, решил, что его жест мог быть неправильно истолкован.

Она отмахнулась.

— Нет, я не из полиции. Я ищу своего брата. Думала: может, вы знаете.

Он кивнул и по крайней мере попытался помочь:

— Хотя, конечно, пятнадцатилетнего пацана должны были видеть. Посмотри наверху: он наверняка на втором этаже, где группа играет. А в баре смотрела? Может, сидит там и пивом наливается? Я делал именно так в пятнадцать лет.

Он усмехнулся. Оказалось, что во рту у него большая порция жевательного табака.

— И по-прежнему делаю, кстати. Но сегодня я на работе до рассвета.

Он выудил из кармана часы со сломанным браслетом.

— Через два часа начинается моя смена в баре. Угощу тебя пивом. — Он снова усмехнулся.

Мю не ответила. В ее планы не входило задерживаться.

На лестнице, ведущей на второй этаж, сидела группка молодых людей, лишь немногим старше Себбе. К счастью, один из них кивнул, когда ей наконец удалось перекричать звуки тяжелого металла, и показал на толпу рокеров, прыгавших перед сценой. Пол под ногами подозрительно дрожал, угрожая провалиться.

Себастиан действительно оказался там, завороженный существами с набеленными лицами, в черных плащах с капюшонами, дико оравшими в микрофоны. Он сидел на углу сцены, прямо перед усилителем. Судя по уровню громкости, его должно было или сдуть звуковой волной, или же лишить слуха до конца выходных.

Мю протолкалась вперед и уже собиралась дернуть брата за рукав куртки, как вдруг какой-то импульс заставил ее остановиться. Она не видела его несколько месяцев. Ей показалось, что он похудел.

Он вздрогнул, будто действительно находился в другом мире, и несколько секунд смотрел на нее отсутствующим взглядом. Она выкрикнула его имя, не слыша собственного голоса, и почти поволокла за собой. Группа молодых людей на лестнице раздвинулась, когда она толкала брата к выходу. Внезапно она страшно разозлилась на него за косвенную вину в испытаниях, которые ей пришлось сегодня вынести.

Он высвободился, но ей все же удалось вытолкнуть его во двор. Дождь и ветер прекратились, падали первые снежинки.

— Какого черта, что за дела?

Мю успокоилась, пытаясь поставить себя на его место.

— Это мама заставила меня поехать сюда за тобой. Она совсем сошла с ума от беспокойства. Говорит, что не разрешила тебе идти.

— Ну и что? Если я буду обращать внимание на все, что она говорит, то стану таким же полоумным.

Он исхудал. Она едва узнавала его. С темными кругами под глазами он выглядел старше своих пятнадцати лет. Ее наполнила неожиданно сильная нежность. Брат всегда если не раздражал ее, то, во всяком случае, был полностью безразличен. У него были пухлые щеки и влажные глаза, и он боролся за мамино внимание.

Она протянула руку и тронула его за джинсовый рукав.

— Кстати, привет. Давно не виделись. Это все, что на тебе надето?

Он упрямо кивнул и сцепил руки на груди, словно только сейчас понял, насколько сильно замерз. Она чуть смущенно коснулась его руки, но внезапно ей показалось мало простого прикосновения. Как ему, вероятно, было тяжело, когда она уехала. При мысли об этом запылали щеки. Она отняла руку. Себастиан опустил взгляд, словно решая, стоит ли ее послушаться, или желая сказать что-то важное.

Она мерзла даже в пальто.

— Себбе, поехали домой.

Желание идти на уступки пропало, когда он взглянул на нее.

— Забудь. Я буду слушать музыку. Я не поеду.

Он повернулся, чтобы снова войти внутрь, но она загородила ему дорогу. Несколько парней и девушка в возрасте Мю кружились рядом с американцем. Они дико хохотали и кричали Себбе, что ему давно уже пора баиньки.

Мю пыталась сохранять спокойствие, когда у брата в глазах появилось что-то дикое. Мысль вернуться к заплаканной Сульвейг без Себастиана была невыносима.

— Пошли, черт тебя подери, — прошипела она сквозь зубы. — И вообще: если ты не отвезешь меня на мопеде, я отсюда не выберусь — у меня сил нет катить обратно на велосипеде, — добавила она уже громче.

— Это твои проблемы, — ответил он.

Мгновение они мерялись взглядами. Мю почувствовала усталость — от того, что целый день была в дороге, от общения с Сульвейг. Усталость словно ударила ее под коленки, и она первая отвела взгляд. Себастиан резко вырвался и оттолкнул ее от себя. У нее не было сил протестовать.

Группа сделала перерыв. Когда музыка смолкла, со второго этажа донеслись аплодисменты и свист. Толпа двинулась вниз по лестнице, чтобы успеть во время перерыва запастись напитками в баре. Себастиан шел против потока, поднимаясь на второй этаж. Мю беспомощно стояла на месте в надежде, что он раскается.

Потные и запыхавшиеся рокеры заполнили двор. Оглушенные слишком большим количеством децибел, они скорее кричали, чем разговаривали, пока холодный ночной воздух остужал их.

Снова вышла та блондинка, наматывая на шею красный шарф. Теперь Мю была уверена, что знает ее. Она поймала ее взгляд и подняла руку в приветственном жесте.

— Я вроде видела тебя в «Норра».

Девушка улыбнулась и вытащила из внутреннего кармана пачку сигарет. Как бывшие постоянные посетители «Норра сташун» — из тех, кто приходил, когда кафе открывалось, и сидел там до закрытия, писал в своем дневнике, на салфетках и в знакомых и незнакомых гостевых книгах, — они больше знали о внутреннем мире друг друга, чем о внешнем виде. Как и другие авторы гостевых книг, они раскрывали свои тайны и желания для других, чтобы им аплодировали или их критиковали, — все происходило в письменном виде и под псевдонимами. Тогда это имело очень большое значение.

— Я думала, ты из Гётеборга, — сказала Мю девушке.

Та кивнула.

— Я и есть из Гётеборга. Приехала сюда с парнем, чтобы послушать группу. Кстати, я только что застукала его с другой девкой. That’s life[8].

Она пожала плечами.

— Но ты ведь из Буроса. Тингелинг.

Она помнила псевдоним Мю — это было здорово, ведь прошло уже столько времени. Мю польстил тот факт, что она, видимо, произвела впечатление.

— А ты Герл, — тоже узнала ее Мю. Какое-то время они обсуждали переписку, которую вели несколько лет.

— Ты так хорошо рисуешь, — вдруг сказала девушка. — Чертовски хорошо. Надо тебе как-то это применять.

Мю смутилась, почувствовала, как краснеют щеки.

— Спасибо, — только и смогла она выдавить.

Из здания послышались громкие голоса. Наружу вывалился парень лет тридцати — тот пьяный, толкнувший ее раньше, и харкнул в нескольких сантиметрах от ее ботинок.

Она закатила глаза.

— А кто они?

Девушка проводила взглядом пьяного, который таскался из одного конца двора в другой, и пожала плечами.

— Понятия не имею. Они вроде тоже, типа, из Гётеборга, но я ни с кем не знакома. Смотреть не на что. Гребаные алкаши.

Она снова повернулась к Мю.

— Черт с ними, давай я тебя пивом угощу. И поговорим еще о «Норра». Все равно я никого тут не знаю. А по пути к бару случайно заедем коленом в пах парню, который стоит в том углу и чуть ли не трахает девку с рожей как у обезьяны. Пошли!

Мю засмеялась и покачала головой.

— Боюсь, не смогу. Мне нужно возвращаться к матери на велосипеде, иначе она совсем с ума сойдет. Я должна была забрать брата, но он не хочет домой, а если мы оба не вернемся, она точно позвонит в полицию.

Девушка загадочно посмотрела на нее, и Мю почти передумала. Она не знала, почему вдруг прислушалась к чувствам Сульвейг, ведь давно уже решила не поддаваться материнской истерике.

Возможность выпить пива с Герл привлекала ее намного больше, чем долгая и темная обратная дорога. И все же она чувствовала, что не выдержит возможных последствий, если сейчас же не поспешит домой. Сульвейг казалась еще более ранимой, чем обычно.

— Хочешь, поедем вместе до автобуса? Я могу подвезти тебя на велосипеде.

— Нет, я останусь. Надеюсь, кто-нибудь подвезет меня потом до станции, сейчас дико холодно. И не хочу упускать случая наорать на Мортена. Просто жду подходящего момента.

Мю кивнула. Чувствуя себя побежденной, она в одиночестве выкатила из ворот велосипед, игнорируя полный намека мужской голос, звавший ее остаться. Настроения для флирта и шуток определенно не было.

Она стиснула зубы так, что заболели челюсти. Потом ее затрясло от холода. С большим трудом ей удавалось объезжать заледеневшие лужи на дороге, чтобы не свалиться с велосипеда.

До клуба было также далеко, как до шоссе, когда спустило колесо. Только тогда она заплакала — от усталости и злости. Всхлипывая, она попробовала ехать на старой, высохшей резине. Вскоре мышцы заболели от избытка молочной кислоты.

Оставалось только идти через плотную темноту и тишину, пока не замерзнут слезы.

33

Как обычно, он горько пожалел, что согласился возвращаться домой на машине, и после долгого ожидания в конце концов взбесился. Хоть его и раздражала необходимость войти внутрь еще раз — он пытался докричаться до Волка, звал его и по имени, и по фамилии, и ругался как сварливая жена, — именно это ему и пришлось сделать.

— Блин, поехали уже. Оторви свою задницу наконец.

Это не помогло. Волк только что взял себе еще одно пиво и потихоньку сосал его, полулежа на столе и вынося мозг Пилю. Обоим было плевать, что приятель ждет их на морозе. «Уроды гребаные».

— Если хотите ехать со мной, то шевелитесь или сами, блин, добирайтесь как можете.

У Молле имелся повод быть в дурном настроении: он уже больше получаса просидел в своем ржавом пикапе, облокотившись на руль. Волка лишили прав, и уже не впервые за этот год Молле использовали как какого-нибудь гребаного шофера, вынужденного ждать до рассвета, а потом тащить своего в умат пьяного приятеля под мышки и запихивать в машину, чтобы наконец-то поехать. Так получилось и в этот раз. Ему наверняка придется затаскивать Волка в дом, когда они доедут до его усадьбы, учитывая, что тот уже не мог ни идти, ни стоять, ни сидеть.

«Черт подери». Он боролся с искушением просто открыть дверцу машины и вытолкнуть Волка наружу. Как урок. Хотя парень, наверное, так и остался бы лежать там, где выпал, а в такую ночь, как сегодня, наверняка замерз бы до смерти. Пожалуй, это слишком. Непонятно только, как терпит его баба.

У Волка, единственного из них троих, была баба, и это лишний раз подтверждает, что женщины предпочитают козлов со смазливой рожей, а не нормальных ребят, но со страшными мордами. Не то чтобы с собственной мордой все было так плохо, но и красавцем его назвать трудно.

Теория о страшной морде подтверждалась и в отношении их третьего друга и товарища, Пиля. У большинства людей акне проходит с подростковым возрастом, однако Пилю не повезло в генетической лотерее. Мало того что бесчисленные оспины от выдавленных прыщей превратили его кожу в лунный ландшафт, так еще и постоянно появлялись новые, из-за чего лицо Пиля временами напоминало кусок сырого мяса. Сам он обычно говорил, что это из-за стресса, и, черт подери, действительно пребывал в подобном состоянии.

С одной стороны, наверное, хорошо, что Пиль мог свалить все на свои прыщи. Наверняка намного труднее признать, что ты просто-напросто слишком тупой: дамы сбегали, едва он успевал открыть рот. А учитывая, кто входил в его окружение — Волк например, — становилось понятно, насколько безнадежно тупым надо быть, чтобы выделяться даже на их фоне.

Вышеупомянутые дамы не сбивались с ног, пытаясь заполучить Молле, хотя одна-другая сучка и демонстрировала свой интерес. По правде говоря, он считал, что лучше оставаться одному, чем содержать склочную и сварливую бабу, которая будет во все влезать и с каждым годом становиться все толще и толще. Так обстояли дела у всех его друзей, которые по ошибке завели себе жен, не говоря уже о детях. На них можно было ставить крест.

Девчонка Волка была немного другой — по-прежнему хорошо выглядела, да и полной дурой не казалась. Поэтому еще труднее понять, почему она выбрала себе в мужья такого козла.

Он подогнал машину, и Пиль помог ему силой запихнуть внутрь Волка, во что бы то ни стало хотевшего выпить еще пивка.

Теперь Молле злился и на Пиля, который всегда был как хвост. Если бы не приказ, он наверняка сидел бы там всю ночь и слушал гнилой базар Волка, прекрасно помня, что они договорились уехать максимум в полночь. Он был как баба: боялся конфликтов, плыл по течению.

Выехав из ворот, Молле с легким беспокойством осознал, что не так трезв, как ему казалось. Внутри его плескалось несколько кружек пива. Обычно он не занимался подсчетами, поскольку ездил только по проселкам недалеко от дома, где никогда не видел полицейскую машину, но сейчас им нужно было попасть на шоссе.

Беспокойство лишь усилило раздражение. Проклятый Волк. Если бы он не пробыл там столько времени, не было бы выпито такое количество спиртного.

Злоба, заглушившая здравый смысл, заставила его взять фляжку, которую Волки Пиль передавали друг другу. Он сделал пару больших глотков. Плевать. «Если придется дуть в трубку, — подумал он, — права отберут по-любому». Кажется, он был самым трезвым в компании приятелей, но с точки зрения полиции его состояние далеко от идеала.

Помимо всего прочего начался еще и сильный снегопад. Бесполезные щетки на лобовом стекле пикапа только ухудшали обзор. Голова заболела от напряжения, когда он пытался удержать машину на дороге, чтобы этот гребаный вечер не закончился в канаве.

Как раз в тот момент, когда Волк заснул, пуская слюни, он услышал собственный крик и на секунду потерял контроль над машиной. Колеса заскользили по льду, но в последний момент ему все-таки удалось затормозить в опасной близости от канавы. Волк проснулся и уставился на него безумными глазами.

— Ты что делаешь?!

— Там что-то было. Я чуть не наехал на…

Сердце бешено колотилось. Молле лихорадочно стал вытирать изнутри запотевшее окно и увидел темную фигуру перед машиной. Он распахнул дверцу.

— Блин, глаза разуй!

Мужчина с силой ударяет кулаком по капоту и кричит:

— Блин!

Фары ослепляют Мю, она подносит руку к глазам. И все равно узнает типа, плюнувшего ей под ноги. В свое время она повидала достаточно пьяных, чтобы сразу раскусить этого: один из тех, кто впадает в ярость.

— Глаза разуй, — повторяет он, но уже не так уверенно.

Почему-то именно неуверенность заставляет ее злиться. Она отпускает велосипед и делает пару шагов навстречу мужчине.

— Это я разуй глаза? А ты как едешь, придурок чертов? Ты чуть не сшиб меня, хотя я совсем на обочине стояла!

— У тебя колесо проколото.

— Ты что, думаешь, я не знаю?

В течение нескольких секунд слышится звук от колеса, продолжавшего крутиться после того, как велосипед упал. Когда звук наконец прекращается, становятся слышны звуки леса. Падающие капли. Скрип, шелест. Между ними — полная тишина.

Мужчину не разглядеть — виден только силуэт, волосы, куртка с широкими плечами. Он делает шаг назад, выходя из круга света.

В пикапе кто-то шевелится, просыпается, стонет. Тут же открывается дверца со стороны пассажира, и еще один парень чуть не вываливается наружу. «Огромный и в жопу пьяный».

— Блин… Поедешь с нами или… Э, девушка. Можешь сесть ко мне на колени.

Он бормочет что-то и, гогоча, похлопывает себя в паху. Ставит одну ногу на землю и с трудом выбирается из машины. У него потное бородатое лицо, красные глаза.

Есть еще третий, на заднем сиденье.

Сердце Мю лихорадочно колотится, пути назад нет. «Нельзя показывать свой страх». Она чуть наклоняется к тому парню, который был за рулем, даже на расстоянии безошибочно чувствуя запах алкоголя.

— Блин, ты же пьяный. Тебе повезло. Если бы ты на меня наехал, тебя бы посадили.

Мю отступает на несколько шагов и идет к своему велосипеду.

— Свинья, — бормочет она.

— Ну извини, что ли! — Голос меняет оттенок — он, кажется, не уверен в своей злобе. — Может, положить велосипед на багажник? Ты выглядишь не очень бодро.

Нельзя показывать страх. «Только бы добраться до дома. Только бы всего этого не было».

— Если бы я даже была полудохлой, и то бы не поехала с таким алкашом, как ты.

Девчонка снова оказалась в свете фар. На этот раз она не заслоняла глаза рукой, а просто стояла как идиотка и ждала, что будет дальше. Она не могла как следует разглядеть его, а он хорошо ее видел.

Смешное милое девчачье личико, совсем не сочетавшееся с грубой мужской одеждой. Щеки на морозе покраснели, как у ребенка. «Сердитый чертов ребенок». Почему-то это показалось Молле привлекательным и трогательным. Черт, он же извинился. Предложил подвезти ее до шоссе, там она могла бы сесть на ночной автобус или взять такси. Что еще он должен сделать? Вечеринка продолжится всю ночь, и пройдет еще много часов, прежде чем узкая лесная дорога осветится фарами возвращающихся машин и мотоциклов.

Девчонке не стоило бы гулять одной ночью в лесу. С кем угодно может случиться что угодно. И никто ничего не увидит и не услышит.

Волк отпустил дверцу и подошел к Мю, как подходят к загнанному зверю.

— Ну давай прокатись с нами. У нас есть выпить и кое-что еще, тебе точно понравится. Или ты, может, не по этой части? Может, тебе член не нравится? — Его тихий голос вдруг стал трезвым и зазвучал с угрозой.

Молле чуть было не сказал Волку, чтобы тот заткнулся, но не смог. Оскорбление засело в нем как заноза. Он понял, что ему нравится внезапный страх самонадеянной девки. Теперь она уже не так уверена в себе. Наверное, решила, что лучше заткнуть пасть. И правильно сделала. Она хотела взять свой велосипед и слинять, но Волк подошел к ней и сжал руку. Тогда она закричала:

— Отпусти, ты, козел вонючий! — и стала звать на помощь.

Ну и пусть зовет. Все равно никто не услышит.

Молле тут же понял, что у нее нет шансов. Они могли сделать с ней все, что угодно, и она им не помешает. Он возбудился от этой мысли и от того, что Волк, со странным выражением на бородатом лице, тащил кричащую и брыкающуюся девчонку к машине.

Волк держал ей руки за спиной одной своей мощной лапой, а другой пытался расстегнуть штаны. Это был уже совсем другой человек, а не перебравший бубнящий дурак.

Пиль открыл дверцу машины, чтобы Волк мог бросить девчонку на сиденье, а потом встал как вкопанный, казалось, не зная, что делать дальше.

Мю словно покидает свою телесную оболочку и смотрит на происходящее с высоты, с верхушек деревьев. То, что не нужно больше сопротивляться, приносит облегчение. Ясно видны детали: жвачка в форме лошадиной головы, прилипшая к сиденью. Остатки гамбургера и бесчисленные банки пива на полу. Гомер Симпсон на шнурке, привязанном к зеркалу. Запах пота и коровьего навоза от меховой шапки, к которой прижата ее щека.

— Давай! — кричит Здоровый.

Тот, кто кажется напуганным, задирает ей пальто с гримасой, которая в других обстоятельствах показалась бы комичной, — он делает это с отвращением, словно вскрывает труп крысы. Да, сверху Мю видно, что он боится. Ее короткая коричневая юбка, надетая поверх черных лосин, задралась вверх, его лицо искажается, и он начинает быстро и тяжело дышать, словно у него приступ астмы. Он тянет за юбку, будто пытается разодрать ее по швам.

В конце концов Здоровому это надоедает, и он отталкивает своего нерешительного приятеля, но, прежде чем его туша успевает придавить ее, Мю видит свой шанс.

За долю секунды вернувшись в свое тело, она изворачивается и бьет в пах своего мучителя. Здоровый теряет равновесие и спиной падает на Трусливого, который, кажется, только и ждал момента, чтобы потерять сознание: он поскальзывается и скатывается в канаву.

Мю пользуется шансом и бежит в темноту, в никуда. Ветка царапает ей лицо. Она несется и стискивает зубы: она будет плакать, но не сейчас, потому что из-за слез ничего не сможет разглядеть в темноте.

Она безумно боится споткнуться и упасть, но не хочет видеть, как лежит ничком на замерзшей земле: тогда преследователи доберутся до нее через несколько секунд. Сейчас нужна полная концентрация: струйка крови стекает по лицу, во рту появляется горький привкус железа. Она будет кричать от этого, но не сейчас; сейчас она бежит с криком, бьющимся внутри ее. Звук треснувшей ветки заставляет ее бросить взгляд назад. Свет фар кажется очень близким.

Она не слышит ничего, кроме ударов своего сердца.

* * *

Быстрее, чем мозг успевает отреагировать, Молле обегает машину и несется за девушкой. Ему невыносима мысль, что ей удастся сбежать и выиграть. Он не отвечает за Волка, но сам уже и не думает трахнуть девчонку — она слишком жалка, но именно поэтому ее следует проучить. Потом они отвезут ее до шоссе, и она будет благодарна, что они не причинили ей зла, хотя вполне могли это сделать.

«Успокойся», — прокричал он, обращаясь одновременно и к ней, и к Волку, у которого изо рта пошла пена, еще больше подтверждая его прозвище.

Вдруг она упала. Потом ему трудно будет сказать, поскользнулась ли на мокром от дождя корне дерева или потеряла сознание, — факт тот, что упала и осталась лежать неподвижно.

Потом были только удары его сердца и шумное дыхание Волка, становившееся все слышнее, пока Молле не заорал, чтобы тот заткнулся.

Было темно, слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но он снова подумал, что фигура, лежащая на земле, чересчур неподвижна. Дрожащими руками вытащив фонарик, он так и не решился его зажечь. Волк вырвал фонарь у него из рук и посветил на снег. Потом, во время бешеной поездки до дома, Пиль рыдал как ребенок, заткнув пальцами уши. А ведь он не видел, как снег покраснел от крови вокруг ее головы, и не смотрел в ее широко раскрытые глаза.

34

2007 год

Он добрался до магазина сантехники, когда у Андерса Франзена был перерыв — во всяком случае, судя по расслабленному виду владельца. Тот сидел в каморке за выставочным залом, закинув ноги на стол. В наушниках и с закрытыми глазами Франзен, казалось, был слеп и глух к окружающему миру, включая деликатный стук Карлберга в дверь.

Карлберг громко покашлял, но и таким образом не сумел проникнуть за звуковую стену, окружавшую владельца магазинчика. В конце концов он сделал два шага вперед, насмерть перепугав Франзена. Наушники и айпод упали на пол, и Карлбергу показалось, что сейчас ему дадут в морду. Чтобы избежать подобного сценария, он отступил назад и полез во внутренний карман за полицейским жетоном.

— Я из полиции, не хотел вас напугать. Я вообще-то постучал.

Он со значением показал на наушники, лежавшие под столом. Учитывая, как сильно гремела музыка с расстояния двух метров, трудно было упрекнуть Франзена в том, что он не среагировал на стук в дверь.

Франзен удивленно почесал голову.

— Обычно я слышу, когда заходят покупатели, — извинился он. — Наверное, включил музыку слишком громко. У меня тут новый диск Люсинды Уильямс. Супер. Вы слышали?

Он протянул Карлбергу наушники. Тот отказался.

— Я хотел спросить вас о человеке, с которым вы раньше делили помещение. Улоф Барт.

Франзен поджал губы.

— Делили помещение — это он так сказал? Или с ним что-то произошло?

— Пожалуй, — согласился Карлберг. — Он мертв.

Франзен сильно побледнел.

— Мертв? Но, черт подери, если вы здесь, значит, его…

— Да, убили. Поэтому мне нужна ваша помощь по части информации. Вы сотрудничали с Бартом, правильно? Какое-то время встречались ежедневно?

— Я хотел сказать…

Андерс Франзен растерянно посмотрел на Карлберга.

— Честно говоря, не знаю, какую информацию мог бы вам предоставить. Во-первых, мы не делили помещение. Он снимал небольшую часть моего склада пару лет. Не скажу точно, что он там делал, знаю только, что занимался ремонтом. Сельскохозяйственные орудия, иногда вроде мотоциклы и машины. Могу предположить, что у него наверняка была черная бухгалтерия, но едва ли это важно сейчас.

Карлберг покачал головой.

— Нет, конечно. Но, как я понял, вы не имели особого понятия о том, кому сдаете помещение?

— Ну нет, — запротестовал Франзен. — У меня, конечно, было свое мнение, но не знаю, насколько подробно нужно разбираться в делах другого человека только потому, что он каждый месяц платит тебе аренду. Он был многостаночником, занимался всем, что может принести небольшой дополнительный доход. Покупал вещи, ремонтировал их, продавал, и ему требовалось место, где держать все это дерьмо… извините, эти вещи. У меня было большое помещение, но для своих нужд я использовал только половину и… мне нужны были деньги.

Он упрямо посмотрел на Карлберга.

— Как вы познакомились с Улофом Бартом?

— Через знакомых, Эрнста и Анетт Перссон. Они были его соседями.

Карлберг подумал, что Франзен на удивление быстро изменил грамматику речи, избрав прошедшее время относительно Барта.

— Они знали, что ему нужно помещение, а мне — арендатор. Так все и получилось.

«Удивительно, — подумал Карлберг. — Перссон, по его собственным словам, говорил с Бартом всего пару раз. Примечательно, хотя и вероятно, что в один из этих разов всплыла потребность Барта в помещении и были предоставлены координаты Франзена. Также, разумеется, странно, что люди жили рядом десять лет и совсем не разговаривали, — хотя случай и не уникален. Самое интересное — были ли у Перссонов более близкие отношения с Бартом, чем они хотели показать, поскольку в этом случае у них имелся повод лгать. Простая логика», — заключил Карлберг.

Дело в том, что никто из опрошенных не признавался, что имел с Бартом достаточно близкие контакты.

Андерс Франзен продолжал гнуть ту же линию. Теперь он занял оборонительную позицию.

— Сам я использую помещение как склад и, естественно, не бываю там каждый день. Вряд ли он тоже сидел там ежедневно, когда снимал, поскольку занимался ведь и другими делами. Работал в лесу, насколько я знаю. Я подробно не расспрашивал, зачем ему помещение. Не копался в его вещах, пока его там не было, — я не настолько любопытен. Кстати, его часть закрывалась на замок — я не смог бы войти, даже если бы захотел, но…

— Насколько я понимаю, вам ничего не известно о его делах, — прервал Карлберг. — Знаете ли вы что-то о его личной жизни, о прошлом?

Франзен быстро покачал головой.

— Вы ведь сказали, что у вас есть свое мнение?

— Да, но это же только мои мысли, а не факты.

— Да, но сейчас я спросил не о фактах, а о вашем мнении.

— Честно говоря, он казался мне немного странным. Я уже говорил, у меня нет доказательств, но мне этот тип не нравился.

Он пожал плечами.

— Продолжайте.

— Конечно, это только мое личное впечатление. С ним невозможно было говорить. Понимаете, он не смотрел в глаза. Толком не отвечал. Избегал контакта. Но опять-таки я крайне редко встречался с ним, после того как мы подписали контракт.

— Понимаю.

Карлберг решил закосить под дурака.

— По другим сведениям я понял, что вы разорвали контракт с Бартом из-за вражды.

Судя по цвету лица Франзена, это сработало.

— Да, я отказал ему в аренде. Если говорить начистоту, то я… не совсем уверен, что был тогда прав. Но все же расскажу, что произошло.

Он закинул ногу на ногу.

— Это случилось в две тысячи третьем году. Я был тогда настороже, потому что кто-то обокрал мой загородный дом. Жуткая история. Эти свиньи, иначе не назовешь, не только украли ценные вещи, но и покрутили мебель. Да еще и на пол насрали. Может, подростки, может, наркоманы… не знаю. В любом случае я говорю об этом только потому, что это могло повлиять на мои рассуждения… вероятно, я тогда слишком подозрительно ко всему относился. Но вообще-то этот Барт мне и раньше казался немного странным. Я не знал, что о нем думать, и это меня напрягало. Как я уже сказал, он избегал контактов. Ну и однажды вечером я поехал на склад — уже после закрытия магазина. Стоял ноябрь, и было ужасно темно. Не знаю, осматривали ли вы тот район, но он, как бы это сказать, находится на отшибе. Только складские помещения, народу никого. Я не успел среагировать, когда кто-то набросился на меня сзади и прижал к стене. Почувствовал, как в бок упирается что-то острое, и решил, что у него нож, я не был уверен, но вы же понимаете: в такой ситуации не до рассуждений. Он забрал бумажник и часы. А у меня ведь был «Ролекс» — моя сестра работает в рекламном бизнесе и купила часы со скидкой…

На лбу у Франзена выступили капли пота — возможно, от посттравматического стресса. Карлбергу к тому же показалось, что в маленькой конторе слишком жарко. Взгляд Франзена блуждал по помещению, а потом задержался на двери словно он ждал, что сейчас войдет грабитель и захочет рассказать свою версию происшедшего.

Кажется, он потерял нить.

— Он забрал у вас бумажник и часы, — помог Карлберг.

— Да, точно. Понимаете, после этого я был слишком напуган, все вместе это уже чересчур. И думаю, что уже тогда, безо всякой логики, связал это с Бартом. А потом, через пару недель, увидел его в городе — в смысле, Барта. Я видел его на расстоянии, на другой стороне улицы, он меня не заметил и был не один. И снова повторю, рискуя вам надоесть: не уверен на сто процентов, поскольку в тот вечер у склада было совсем темно, но в тот момент не сомневался, что именно тот мужчина меня ограбил.

— Которого вы видели вместе с Бартом.

— Именно. Я почувствовал, насколько все плохо, и воспользовался первым шансом, чтобы выкинуть Барта, а случай представился через месяц. Он немного задержал оплату, всего на несколько дней. Он всегда так делал, и обычно я не обращал внимания, поскольку этот доход являлся для меня, так сказать, побочным. Но назвал именно эту причину, когда сказал ему, что немедленно разрываю контракт.

Он выдохнул.

— Как Барт отреагировал на то, что его выставили вот так, без предупреждения?

Франзен, казалось, задумался.

— В этом и заключалась странность. Он практически не отреагировал. Просто кивнул и согласился освободить помещение в течение двух недель. А потом, на следующий день, появился тут, в магазине. — Франзен показал на пол под своими ногами. — Злой и какой-то страшный. С тихой угрозой — я бы это так назвал. Я помню, что меня тогда до костей пробрало.

— Вы помните, что он сказал?

Франзен покачал головой.

— Нет, точно не помню. Прошло ведь уже несколько лет. Но он все говорил о моей работе и, кажется… если я правильно помню, заявил, мол, если что-то случится, то нужна страховка. Или нечто подобное. Я, во всяком случае, расценил это как угрозу.

— Вы заявили на него в полицию?

— Нет, — признался Франзен. — Просто рад был от него избавиться. Больше я его не видел. Кстати, я ничего не рассказывал Эрнсту и Анетт, так что буду признателен, если вы не станете упоминать об этом в разговоре с ними.

Увидев, что Карлберг удивленно приподнял брови, Франзен пояснил:

— Да. Я не хотел понапрасну их беспокоить, они ведь жили с Бартом по соседству. А если узнают, что я скрывал.

Карлберг кивнул со слегка отсутствующим видом, надеясь получить от Франзена более интересные сведения. Он еще раз огляделся, вытаскивая из бумажника визитку.

Пока они разговаривали, одна из дверей большого шкафа, стоявшего за спиной Франзена, приоткрылась, и за ней обнаружилась огромная коллекция компакт-дисков. Для магазина сантехники ее объем был поразительным. Франзен проследил за взглядом Карлберга и расцвел, как гордый папаша в роддоме. Все мучения, отображавшиеся раньше на его лице, исчезли, когда он сказал:

— Это может показаться странным, но ведь я провожу здесь столько же времени, сколько и дома. А дома — сами знаете. Когда занимаешься с детьми, времени уже ни на что не остается, поэтому в один прекрасный день я взял и перенес диски сюда. Жена все равно особо не интересуется музыкой.

Он поднялся и любовно провел рукой по коробкам с дисками.

— Мой старший брат владел этим магазином, пока не переехал за границу, — объяснил он. — А я подумал — почему нет? Работа есть работа, а мне тогда как раз нужно было определиться. Не потому, что магазины сейчас процветают. В последнее время строительные гипермаркеты вырастают везде как грибы, а мне никогда не удастся удерживать такой уровень цен, как там.

Он нахмурился, но только на мгновение.

— Я всегда мечтал иметь магазин пластинок, с самого детства. Тогда, конечно, были виниловые пластинки, но сейчас идут только компакт-диски. Если вы, конечно, не экстремальный коллекционер. Скажите, вам нравится кантри?

— Да нет, не особенно, — честно признался Карлберг, и огонек в глазах владельца магазина погас. Очевидно, он был более разносторонним человеком, чем казалось с первого взгляда.

— А то сейчас появилась целая волна новых исполнителей, которые несут культуру кантри, но при этом развивают ее и делают проще для восприятия обычным слушателем.

Он начал быстро перебирать ряды дисков, пытаясь найти что-то способное понравиться столь взыскательному слушателю.

Карлберг вежливо, но решительно направился к двери.

— Я не так хорошо осведомлен, — извинился он. Его спас клиент, который зашел в магазин и, кажется, заинтересовался ассортиментом.

Франзен тяжело вздохнул, словно рассматривал клиентов исключительно как помеху своим музыкальным переживаниям.

— Вообще-то в такое время обычно никто не заходит, — разочарованно заметил он.

Карлберг воспользовался случаем, чтобы попрощаться.

35

Учитывая, что приехал на два часа позже назначенного времени, он не мог пожаловаться, что его футболят то туда, то сюда, как ипохондрика в отделении «Скорой помощи».

Телль находился в одном из грязно-желтых кирпичных домов, в которых размещалась Индивидуальная и семейная медико-социальная помощь. По телефону ему обещали, что директор сможет встретиться с ним в первой половине дня. Однако чтобы добыть нужные разрешения для получения информации, составляющей врачебную тайну, у Телля ушло больше времени, чем он рассчитывал. Когда он наконец приехал, директор уже покинул контору, отправившись на какую-то встречу у руководства.

После того как Телль тактично расставил приоритеты между расследованием убийства и встречей у руководства, секретарь предложила разыскать начальника отдела по работе с детьми и подростками.

— Она наверняка сможет вам помочь, учитывая, что сведения, которые вам нужны, относятся к делу несовершеннолетнего. Но, кажется, сегодня в первой половине дня она собиралась в областной административный суд.

Еще через какое-то время, проведенное в приемной, оказалось, что начальник отдела вернется только после обеда. Телль покинул здание, вызвавшее у него зубовный скрежет, чтобы пройтись вокруг центральной площади Ангереда.

Компания алкашей громко перекликалась перед входом в винный магазин. Телль узнал лицо из прошлого. Лиза.

Лиза Йонссон — он знал ее с тех пор, как был простым патрульным, а она — тощим и нахальным подростком с площади Фемман. Потом — через отдел нравов, когда она пошла на панель, чтобы добывать себе деньги на героин. Он видел ее в последний раз много лет назад — тогда она сплошь была покрыта синяками. Она хотела заявить в полицию на своего парня за рукоприкладство. Телль не знал, сделала ли она это, — в его обязанности тогда уже не входил прием заявлений. Он отслужил положенное в качестве констебля.

«Удивительно, что она еще жива». Обычно эти девушки недотягивали до такого возраста. Ведь Лиза вовсе не уникальна. Вокруг плохих парней всех уровней всегда полно девок. Типы вроде Ронни, парня и сутенера Лизы, становились злобными и бесчувственными от необходимости выживать, обманывать и удовлетворять постоянную потребность в наркотиках. Парни, у которых осталась только пара зубов, избивали своих девок, поскольку это единственное средство позволяло им поверить, что они контролируют ситуацию — хоть на миг. Другие парни относились к более высокой касте — покупали, продавали и передавали полномочия своим подчиненным. Подчиненным приходилось учиться сначала бить, а потом думать. Все они жили по принципу «миром правит страх». Девушки вокруг них жили опасной жизнью в руках неуравновешенных психопатов — в мире, где засчитывалось только последнее доказательство твоей преданности боссу, а одна-единственная ошибка могла стоить жизни. Но такие парни к Лизе и близко бы не подошли.

Она обзавелась длинными красными косами из пряжи, свисавшими до бедер, по-мальчишески узких. Сзади ее можно было принять за тринадцатилетнего подростка.

Телль содрогнулся, когда она обернулась. Удивительно, как прошлое может напомнить о себе, когда меньше всего этого ждешь, а человек, прослуживший в полиции двадцать лет, по-прежнему содрогается при виде людей, находящихся в трудном положении.

Он хотел было подойти к ней, но передумал: может, потому, что она держала на поводке бойцовую собаку, которая лаяла и рвалась, и окружало ее слишком много громко орущих мужиков.

К тому же Телль утратил сентиментальность, решив, что она его скорее всего не узнает. За эти годы она встречалась с сотнями полицейских. Он тоже видел сотни проституток, но почему-то именно эта особо ему запомнилась. Вероятно, он был тогда молод и воображал, будто способен помочь, что-то изменить.

Со временем разбитые и порезанные женские лица, которые он видел на работе, слились в одно — возможно, именно лицо Лизы как представительницы… чего? Обратной стороны общества? Ущемленного положения женщины?

— Чего пялишься? — заорал один из парней, сделал несколько нетвердых шагов по направлению к Теллю, заржал и погрозил ему кулаком.

Лиза Йонссон мгновение смотрела Теллю в глаза. Ему показалось, что по ее лицу пробежала дрожь, прежде чем она отвела взгляд. Возможно, не узнала его, но за версту почуяла полицейского. Люди, стоящие вне закона, обычно всегда сразу распознают полицейских, хотя сотрудники не понимали, что же именно их выдает: одежда или уверенная осанка.

А может, Лиза Йонссон отвела взгляд просто по привычке.

Опоздав на полчаса, начальник отдела Биргитта Сундин быстрыми шагами прошла в свой кабинет. Телль уже сидел в красном кресле сбоку от стола для совещаний.

Сундин оказалась пожилой женщиной в очках, с седыми волосами, подстриженными а-ля паж. На плечи был красиво наброшен яркий платок, контрастировавший со строгой одеждой.

— Мне сообщили, почему вы здесь, но я пока не обладаю достаточной информацией, — напряженно произнесла она.

Телль почувствовал, как в душе закипает злоба. Она поспешила продолжить:

— Но как только переговорю с Евой Абрахамссон, нашим директором, я лично прослежу, чтобы материалы отправили вам. В смысле, если они находятся здесь. Существует риск, что необходимые вам документы уничтожены. Мы ведь говорим о бумагах сорокалетней давности, не так ли?

Ее мобильник завибрировал. Звук усиливался, распространяясь по поверхности стола. Она сцепила руки перед собой, словно опасаясь, что они потянутся к телефону против ее воли.

— Мне жаль, что вам пришлось напрасно ждать, — добавила она.

— Да не только в этом, — сказал Телль. — Мне сообщили, что необходимые мне дела вошли в тот процент документации, которая сохраняется для исследований, то есть я знаю, что они не уничтожены. Они должны быть здесь или в каком-то архиве, и мне обещали, что я смогу поискать в них необходимую мне информацию. У меня имеются все нужные бумаги и разрешения. Я не уйду отсюда, пока не получу той помощи, которую сочту достаточной для расследования убийства.

Телефон Сундин снова завибрировал, и на этот раз она позволила себе на него покоситься. К большому удивлению Телля, она решилась даже ответить — отвернулась от него на вращающемся стуле и быстро закончила односложный разговор.

— Вот, кстати, это была Ева. Она забрала дела и положила их в свой архивный шкаф, когда вы не пришли в назначенное время.

Короткая пауза, чтобы убедиться, что Телль уловил укол. Он уловил.

— Да, конечно, продолжайте.

— Ее секретарь отопрет для вас шкаф.

Телль поднялся и отметил, что разговор с Биргиттой Сундин занял ровно пять минут.

— Спасибо за помощь, — не удержался он.

Сундин заправила волосы за уши, сперва раздраженно. Потом чуть-чуть расслабилась. Или, как потом сказал Телль Карлбергу, «ей удалось вытащить занозу из жопы».

Она вздохнула и слегка наклонилась вперед.

— Простите, я не расслышала, как вас…

— Кристиан Телль, комиссар криминальной полиции.

Она протянула ему одну из перчаток, упавшую на пол.

— Комиссар криминальной полиции Телль, не подумайте, что я не понимаю, насколько важны для вас эти дела. И что вы хотите получить их как можно скорее. А я говорю, что не обязана их вам предоставлять. Но для меня это явилось неожиданностью. Вы должны понимать: я совершила бы должностное преступление, если бы не убедилась, что все сделано по правилам.

Он молча протянул ей руку.

Она не приняла ее.

— Присядьте на секунду, — попросила она. — Мне кажется, я могла бы немного помочь вам в качестве компенсации за то, что мы неправильно друг друга поняли.

Телль стоял, уже готовый к походу на верхний этаж и борьбе со столь же «усердным» секретарем директора.

— Каким образом?

Она, казалось, приняла какое-то решение.

— Я слышала, что интересующие вас карты принадлежат семье Пильгрен. Детям Сусанн и Улофу.

Телль снова заинтересовался.

— В следующем году я выхожу на пенсию, но у меня такое впечатление, будто я всегда здесь трудилась, — начала объяснять Сундин. — Я была секретарем социальной службы, занималась экономической помощью, потом работала со взрослыми… с молодежью, семьями с детьми… с ситуацией на рынке труда… да… а в последние годы я начальник. Сначала руководила группой приема, сейчас отделом по работе с семьями. И я довольно хорошо знаю эту семью, или, правильнее сказать, знала — прошло ведь уже много лет. В то время я была секретарем социальной службы и занималась их семьей.

Она умолкла и посмотрела в окно.

— Невозможно запомнить всех детей или все семьи, с которыми работаешь, — произнесла она. — Но эту семью я хорошо помню. Не знаю почему: помню, и все. Может, потому, что это было одно из моих первых дел.

Телль кивнул, представив Лизу Йонссон с красными косами. Он прекрасно понял, о чем идет речь.

— Когда я пришла к ним в первый раз, Улоф еще лежал в утробе матери, а Сусси было года три-четыре, — начала Биргитта Сундин после того, как они забрали дела из архивного шкафа Евы Абрахамссон и положили на столе между собой.

— Они тогда недавно переехали. Вообще они откуда-то с севера, потом переезжали с места на место в окрестностях Стокгольма. В Гётеборге оказались, сбежав из Стокгольма в процессе расследования…

— Какого? Простите, что перебиваю. Какого расследования?

— Социальная служба обязана следить, чтобы дети и подростки росли в хороших, комфортных условиях. Если социальной службе становится известно, что это не так — например, поступает соответствующее заявление, — то мы обязаны начать расследование. Вам, как полицейскому, это должно быть известно.

Она покосилась на Телля. Он не был уверен, что это вопрос.

— Это не совсем моя область, — коротко ответил он и попросил ее продолжать. — Вы могли бы что-то рассказать о матери и отце?

Она просмотрела листки из дела, в котором было задокументировано растущее вмешательство социальной службы, и положила рядом толстую стопку листов с описанием принятых мер. Вместе они составляли своего рода дневник, который ответственный секретарь социальной службы вел по контактам с семьей.

— Чтобы память не подвела, — сказала она и стала вроде бы беспорядочно перелистывать записи. Многие из них были подписаны ее собственными инициалами. Она сложила страницы вместе и лихорадочно потерла кожу под краем очков. Под глазами появилось раздражение.

— Ну… как бы это точнее выразиться… Два индивидуалиста каждый со своими пагубными привычками, встречаются и заводят детей. Это если говорить цинично.

Она криво улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела.

— На самом деле Сесилию Пильгрен легко было полюбить. Мне кажется, она имела врожденные способности, которые не смогла реализовать, — естественно, из-за собственного неустроенного детства. Но так, пожалуй, всегда и бывает. Со временем стало ясно, что у нее просто-напросто не было хороших примеров для подражания. Тянулась только к мужчинам с проблемами… вы понимаете. У Магнуса была тяжелая форма зависимости. Агрессивный тип, бил и Сесилию, и детей, когда у него случались приступы. В глубине души он, пожалуй, тоже желал своим детям только добра, ведь этого все хотят, и когда бывал трезв, с ним можно было говорить. Агрессивный фасад скрывал глубоко запрятанную добрую душу.

На мгновение ее взгляд стал отсутствующим, но она тряхнула головой и снова начала листать дело.

— Но я отвлеклась. Как я уже сказала, на эту семью поступило несколько заявлений из тех мест, где они жили раньше… После нескольких неудачных попыток со стороны социальной службы… они сбежали. Если я правильно помню, они жили в Сульне. Да, точно, они переехали оттуда.

— Неудачных попыток?

Телль хмуро рассматривал дела. Они были толстые, как телефонные каталоги, наполненные заключениями различных специалистов: врачей, учителей, воспитателей детских садов. Список можно было продолжить, но общим являлась сильная озабоченность условиями, в которых находятся дома дети Пильгрен.

— Прежде чем мы производим такое радикальное вмешательство в жизнь семьи, как взятие под опеку, то есть передача детей приемным родителям, согласно закону социальная служба должна сначала испробовать все другие методы поддержки.

— Например?

— Например, различные формы помощи дома. Магнус начал проходить курс лечения от своей зависимости, но не закончил его. Сесилии тоже предлагали помощь.

— Но, насколько я понимаю, из этого ничего не вышло, — догадался Телль.

— Именно. Прежде всего, что Сесилия пряталась, но для мамы в ее положении в этом нет ничего необычного. Это и странно, и объяснимо.

— Что вы имеете в виду?

— Вы должны понять, что хотя все эти формы помощи направлены на поддержку родителей в их родительских обязанностях, это все равно некий нож, приставленный к горлу. Если они отвергают помощь и пытаются справиться сами, проявляя добрую волю, дело все равно может закончиться опекой.

— То есть поддержка добровольная, но у них нет выбора?

— Точно. Поэтому такие родители редко настроены позитивно к мерам социальной службы, если вы понимаете, о чем я говорю. Это касалось и Сесилии. Отстраненность в сочетании с плохо организованной и беспорядочной жизнью привела к тому, что ей так и не удалось выполнить свою часть… договора, скажем так. Как вам известно, все закончилось передачей детей в приемную семью, и наверняка то же самое случилось бы и в Сульне, если бы они не переехали оттуда.

— Почему же вы сразу не исполнили намерение тамошней социальной службы? Они ведь, наверное, уже вынесли свое заключение?

Сундин улыбнулась чуть снисходительно, но признала, что в словах Телля есть доля истины.

— В принципе так и должно быть. Но во многих случаях практика не следует принципу. Нередко случается, что эти… мультипроблемные семьи, назовем их так, начинают систематически переезжать из одного муниципалитета в другой, как только их «припекает», если вы понимаете, о чем я. И зачастую они сами думают, что заживут по-новому на новом месте и все наладится, если только они уедут от старого дерьма. Наверняка так и получается, по крайней мере на какое-то время, пока семья снова не начинает трещать по швам и на нее не обращает внимание следующая социальная служба.

— Или же на новом месте все действительно становится по-другому, — вдруг вставил Телль, удивившись своему нежданному и отчаянному оптимизму.

— Гм, да. Хочется в это верить, — многозначительно ответила Сундин.

Телль решил больше не высовываться.

— Вы хотите сказать, что информация о проблемных семьях не передается автоматически в другой муниципалитет?

— Именно.

— Иначе говоря, на практике дети из этих семей могут пройти через ад сколько угодно раз, и никто не будет этим заниматься только потому, что семья переезжает и дело закрывается.

— На практике выходит так.

Какое-то время они молча размышляли над этим.

— Это бессмысленно, — наконец произнес Телль. — Я говорю о способности человека изменить свою жизнь или о праве сделать это, не будучи осужденным заранее, на основе предыдущих неудач.

Он снова подумал о Лизе Йонссон.

— Я имею в виду неприкосновенность личности и все такое.

Биргитта Сундин медленно покачала головой.

— Несмотря ни на что, мы превыше всего должны ставить интересы ребенка, но, как в любой большой организации, люди иногда оказываются между стульями. Ну так вот. Я встретилась с ними впервые после того, как они прожил здесь несколько месяцев… подождите, сейчас проверю по записям в журнале, правильно ли помню. К нам поступил заявление от соседей, что в их квартире, простите, черт знает что творится. Вскоре после этого Магнус так сильно избил Сесилию, что та оказалась в больнице. Потом она ка кое-то время жила в кризисном женском центре вместе Сусси. Сесилия подала на Магнуса заявление в полицию, потом забрала его.

Телль кивнул. Ситуация была ему знакома.

— Если вкратце, то мы сделали все от нас зависящее, чтобы мотивировать Сесилию принять нашу помощь. Они Магнусом разъехались незадолго до родов. Я помню, что тот да мне это показалось шагом в правильном направлении. Будучи беременной, она сильно сократила употребление амфетамина — вот здесь есть довольно позитивное заключение из исследовательского центра, где она находилась в время беременности.

Она показала Теллю кипу пожелтевших машинописны страниц с логотипом «Исследовательский центр Хестевикена».

— Если женщины, страдающие от зависимости, когда либо и могут собраться и положить конец наркотикам, та это во время беременности, поэтому исчезновение Магнуса я расценила как новый шанс для Сесилии.

Она вытащила пачку леденцов для горла из верхнего ящика стола.

— К сожалению, зачастую в подобных семьях мы уже на ранней стадии перестаем принимать отца в расчет, — сказала она, стараясь не выглядеть при этом виноватой. Мы пытались и так и сяк, но когда Улоф родился, уровень злоупотребления у Сесилии опять повысился и она потеряла контроль над Сусси, — видите, я отметила здесь, что она перестала водить ее в садик и прекратила все контакты и с социальной службой, и с дошкольным учреждением. Если я правильно помню, Улофу едва исполнилось полгода, когда Сусси взяли на попечение.

— Так на попечение взяли девочку, а не мальчика? — удивился Телль.

— Да, тогда было принято именно такое решение — от состояния Сесилии больше страдает именно старшая девочка. Часто матери нормально справляются со своими новорожденными детьми, но когда те подрастают, теряют над ними контроль. Когда дети начинают перечить и выдвигать требования. Так случилось и с Сесилией. Но мы были готовы дать ей еще один шанс с Улофом. Хотя вы понимаете, что по прошествии времени легко обо всем судить.

Она приготовилась к обороне.

— В противоположность тому, что думают люди, будто в этой стране мы не берем детей на попечение, если для этого нет оснований, мы все же это делаем, но недостаточно часто, если хотите знать мое мнение. Но возвращаясь к нашей истории: в конце концов с помощью обещаний и угроз нам удалось уговорить ее переехать в приют для матерей с детьми. На другом конце страны, кажется, в Даларне. Сесилия и Улоф жили там год.

— Что там за жизнь? — спросил Телль, инстинктивно чувствуя, что эти давнишние события окажутся как-то связаны с проводимым им расследованием.

Сундин не успела ответить — раздался стук в дверь, и на пороге появился полный мужчина лет тридцати. Он сообщил, что группа по работе с молодежью собралась в комнате для совещаний и ждет, когда она начнет разбирать с ними дела.

— Минуту, Петер, — коротко произнесла Сундин. — Мы с комиссаром почти закончили.

Она бросила взгляд на часы, но не забыла о вопросе Телля.

— В приюте должны наблюдать за матерью и детьми и постоянно докладывать о родительских способностях матери, о контакте между матерью и ребенком и обо всем, что еще потребуется узнать заказчику. Сейчас большинство приютов приспосабливает перечень своих услуг к потребностям заказчика. И это естественно: во-первых, и в их среде сегодня большая конкуренция, а во-вторых, они ведь обычно берут неплохие деньги за свои услуги.

Она пролистала дело Улофа вперед, а потом с извиняющимся видом закрыла папки.

— Ну, если коротко, сначала у них все было хорошо. Сотрудники приюта в Даларне верили в Сесилию. Вернувшись в город, она получила собственный контракт на аренду квартиры. Пару лет практически не употребляла наркотики во многом благодаря постоянной помощи и вмешательству со стороны социальной службы. Однако, когда Улофу исполнилось пять лет, Сесилия встретила нового парня — нам он был прекрасно известен: по-моему, жуткий тип. Он снова втянул ее в это болото, причем довольно быстро. Когда год спустя Улофа привезли в отделение неотложной помощи с тяжкими телесными повреждениями и сломанной рукой, его немедленно отдали под опеку. Нам не удалось выяснить, кто его избил — Сесилия или Марко, потому что они валили все друг на друга.

— И куда отправили Улофа?

— Сначала в дежурную, а потом в постоянную приемную семью. Семья из Экерё. У них был большой опыт работы с приемными детьми. Улоф жил там до десяти лет, но потом глава семьи внезапно скончался от инфаркта, и его жена не могла справляться с работой одна.

— С работой?

— Она не могла одна справиться с приемными детьми. Была в трауре и все такое. Улофа переместили в семью в Бергуме, в Улофсторпе.

Кристиан Телль отвлекся от мыслей о тяжелом существовании приемных детей и навострил уши.

— В Улофсторпе, говорите?

— Да, где-то в том районе. Фамилия семьи начиналась на «Йи» — Йидбрандт, кажется, муж и жена. Это также была опытная приемная семья. Во всяком случае, когда там появился Улоф, у них уже жила приемная девочка.

Телль наклонился вперед и поймал взгляд Сундин.

— Вы можете рассказать что-нибудь об этих двух семьях — я имею в виду, приемных семьях?

Она покачала головой.

— Нет, не думаю. Это было давно. Возможно, семей было не две, а больше, и, мне кажется, Улоф еще короткое время находился в каком-то учреждении, но не поклянусь в этом.

Телль показал на дело Улофа Барта.

— Но вся информация должна быть здесь?

Сундин кивнула:

— Да, или, во всяком случае, все материалы, которые рассматривает социальная комиссия. На каждую приемную семью заводится досье, и должно наличествовать положительное заключение, в котором секретарь социальной службы и секретарь по работе с приемными семьями обосновывают, почему данного ребенка рекомендуется поместить именно сюда. Вы можете прочитать об этом подробнее.

Она поднялась, быстро взяла свой блокнот со стола и папку с книжной полки.

— Мне надо бежать. Надеюсь, что смогла помочь вам.

Телль кивнул и пожал ее протянутую руку.

— Спасибо, что уделили мне время. Еще только одна вещь. Кого я могу спросить о Сусанн Пильгрен? Может, кому-то известно, где она сейчас?

— Живет здесь, в Ангереде?

— Здесь? Нет, не знаю. Согласно последней переписи, она была зарегистрирована в Хёгсбу.

— Тогда она к нам не относится; попробуйте связаться с Хёгсбу. Сейчас мне действительно нужно идти.

Она уже собиралась открыть дверь, и вдруг остановилась на пороге.

— Кстати, что случилось с Улофом? Его убили, или он кого-то убил?

36

1995 год

Комната была его свободной территорией.

Сульвейг полностью лишилась разума, но казалось, понимала, что в их доме только один умалишенный. Он тоже наверняка сошел бы с ума, если бы не имел возможности уходить в свою комнату без риска, что она потащится за ним, выплевывая свои горькие обвинения.

Он уже давно стыдился своей комнаты: грязные плакаты с гоночными машинами; покрывало из детского отдела магазина «Оленс» с Тинтином и Милу — маленьким он обожал Тинтина; позорный коврик в форме рыбки — он был позорным, уже когда Сульвейг подарила его ему на тринадцатилетие. Коврик лежал перед его кроватью в Рюдбухольме по единственной причине — закрывал пятно на полу. Хотя приятелям лучше было видеть пятно, и он убирал коврик в шкаф до тех пор, пока они не оставались вдвоем с матерью. Ее как известно, легко обидеть.

Теперь он был благодарен себе за то, что после переезда скопировал обстановку старой детской комнаты маленького мальчика: противный коврик-рыбка выражал чистую детскую наивность, которую он теперь считал не унизительной а скорее успокаивающей. Любой человек, входящий в эту комнату, не знающий, кто он и что сделал, сразу понял бы: здесь живет ребенок. А ребенок не может быть виновен.

Мужчина — социальный работник, приходивший, чтобы поговорить с матерью после исчезновения Мю, — занял такую же позицию. Как робот, он монотонно повторял одно и то же, словно текст заранее записан на пленку: «Это не твоя вина, Себастиан». И столько же раз он повторил Сульвейг: «Вовсе не обязательно, что что-то случилось, Сульвейг».

Себастиан лучше знал свою мать и ждал, когда произойдет взрыв. Взрыв произошел, и результатом стала рваная рана на руке социального работника от вазы, разлетевшейся на куски. Вообще-то Сульвейг бросила вазу не в него — он поранился, собирая осколки с пола. Но она обрушилась на него словесно, также тихо и монотонно, какой сам говорил раньше, только ее голос был наполнен гневом. Социальный работник, наверняка обученный общаться с агрессивными людьми в моменты кризиса, столь же монотонно ответил: он видит, что Сульвейг переживает. Он слышит, что Сульвейг переживает.

Тогда Сульвейг в ярости выставила его за дверь. Словно это социальный работник виноват в том, что Мю не вернулась домой в ночь после вечеринки. Словно он был виноват, что старшая сестра, уехавшая домой на несколько часов раньше младшего брата, так и не появилась, когда тот в изрядном подпитии прокрался по коридору в четыре часа утра и был встречен с таким же праведным гневом, от которого утром пришлось пострадать и телефонисту, и дежурному в полицейском участке.

Полицейским, наконец-то нашедшим время выслушать Сульвейг, также удалось сохранить спокойствие, получив свою порцию гнева.

— Ей ведь девятнадцать лет, госпожа Гранит. Вы же понимаете, что она могла отправиться куда-то по собственному желанию. Они все такие в этом возрасте. Достаточно взрослые, чтобы самим о себе позаботиться, но не думать о тех, кто, возможно, о них беспокоится. Вот увидите, госпожа Гранит, она скоро появится.

Себастиан понял, что полицейские наверняка смотрели на его мать как на истеричную дуру. Он к этому привык. Однажды случайно услышал, как владелец их дома назвал Сульвейг пациенткой психушки с восьмого этажа. Мужик забыл нажать кнопку блокировки разговора на своем телефоне. В тот раз Сульвейг вбила себе в голову, что под полом живут крысы, и заставила позвонить Себастиана, подозревая, что секретарь нарочно не переключает ее звонки на шефа.

Себастиана не особенно трогало, что люди пренебрежительно отзываются о его матери.

Они не сказали, сыграло ли здесь какую-то роль твердое убеждение Сульвейг, но полиция приняла решение о розыске Мю, исходя из версии, что с ней произошло несчастье.

Они успели побеседовать с организаторами вечеринки в клубе. Те по памяти перечислили всех участников этого закрытого мероприятия — никаких списков, естественно, не было, — назвав имена лишь некоторых находившихся там персон. Только нескольким из указанных лиц позвонили и попросили вспомнить, не видели ли они на вечеринке такую-то девушку и не слышали ли что-либо о ее планах после ухода из клуба; не заметили ли, с кем она разговаривала. Больше ничего сделать не успели.

Поиски в окрестностях клуба прекратились в тот же день, когда и были начаты, поскольку Мю обнаружили в паре километров от клуба. Она лежала открыто, всего в тридцати метрах от дороги, и собаки сразу нашли ее. Велосипед с проколотым колесом валялся в канаве.

На второй день к ним домой пришли другие полицейские — два констебля, пожилой мужчина и молодая женщина. У женщины-констебля сочувствие, кажется, было высечено на лице. Словно она раз и навсегда среди нескольких выражений выбрала именно это.

Он тогда подумал, что Мю мертва.

— Она не умерла, госпожа Гранит, — сказал мужчина. — Но у нее сильное охлаждение и она находится без сознания. Вы должны быть готовы к худшему.

Себастиан подошел на цыпочках, когда Сульвейг закрыла за собой дверь ванной и оттуда понеслись тягучие вопли, которые он с детства ненавидел. Пожилой констебль вздрогнул и закашлялся, вдруг увидев Себастиана, стоящего в дверях гостиной.

— Она ударилась головой и находится без сознания, она… неизвестно, придет ли она в себя.

Полицейские не оставили Себастиана в квартире, хотя он молча вцепился в дверь своей детской и отказывался идти. Теперь он сидел в приемном отделении с приглушенным зеленоватым светом, чувствуя на своих плечах тяжелые руки врача — словно тот хотел удержать его, если он надумает сбежать. Себастиану очень хотелось сбежать.

— Она упала и ударилась головой о камень, — объясняла женщина, державшая за руку Сульвейг.

Врачей, как и полицейских, было двое: немолодая женщина и мужчина, про которого только через несколько лет можно будет сказать, что он достиг среднего возраста. Себастиан не разобрал его имя.

— У нее сильное переохлаждение из-за того, что она так долго лежала на морозе, и большая потеря крови из-за раны на голове.

Врач пыталась донести эти слова до сознания собеседников, прежде чем продолжить, но женщина напротив нее оставалась полностью безразличной. Лицо было пепельно-серым, она почти не мигала. Лишь двигающийся мускул под левым ухом показывал, что она ритмично сжимает зубы. Это движение было единственным признаком жизни.

— Она жива в том смысле, что у нее бьется сердце, но мозг не функционирует.

Врач подвинула стул ближе к Сульвейг, и они соприкоснулись коленями. Сульвейг вздрогнула. От режущего звука металлического стула по полу у Себастиана потемнело в глазах.

— Ее мозг никогда больше не будет функционировать.

Врач-мужчина обнял Себастиана за плечи и привлек к своей груди и животу. От него пахло туалетной водой и немного — дезинфицирующим средством.

— Вот так, вот так, — сказал он и повернул голову Себастиана щека прижалась к зеленому халату, а нос уткнулся в подмышку. Себастиан почувствовал запах пота.

Он вырвался, и его стошнило на брюки Сульвейг. Он не успел посмотреть, попал ли на женщину-врача, и выбежал из приемной.

— Я же сказал, что хочу остаться дома, — бормотал он, несясь по коридору. — Я же сказал, что не хочу с ними ехать.

Оказавшись в зале ожидания где-то в глубине огромной больницы, после того как бежал сломя голову по коридорам, спускался и поднимался по лестницам, Себастиан наконец-то немного успокоился. Его привлекло отсутствие в этом зале ожидания дневного света. Лампы в темных углах еще не зажгли… У него не было сил смотреть кому-то в глаза.

Он опустился на зеленый, в катышках диван и стал ждать, когда появятся слезы. Они не появлялись. Глаза были болезненно-сухими и горячими, как при высокой температуре. Сердце билось неровными толчками. Он схватил какой-то журнал и положил его на колени как защиту, чтобы взгляд не блуждал, за что-то зацепившись.

В поле его зрения появилась фигура в белом — молодая женщина с забранными в хвост волосами. Она склонила голову набок и заговорила с ним, ее лицо выражало беспокойство. Шум в ушах то усиливался, то пропадал. Он напрягся, пытаясь понять ее слова — не потому, что его это интересовало, просто чтобы не показаться сумасшедшим, — но не сумел ничего уловить. Комбинации ничего не меняющих слов.

Он поднялся, оставив озадаченную женщину. Быстрыми шагами пошел по коридору к вращающимся дверям и лифтам, которые могли доставить его в другие части больницы — например, на тот этаж, на котором сейчас предположительно лежала его мама. Она накачана лекарствами и наверняка привязана к кровати, по крайней мере первое время, пока успокоительное не начнет действовать. Она вполне могла задушить кого-нибудь из докторов, и Себастиан подумал, что даже в ситуации, при которой любой нормальный человек был в праве кричать и сходить с ума, она не могла держать себя в рамках. Ее сумасшествие, как обычно, переливалась через край. Пределов не существовало. В конце концов им все равно придется запереть ее в отделение для буйнопомешанных.

Или же он мог выбрать этаж, на котором лежала Мю. Она выглядела как спящая или как мертвая, но это не было ни то ни другое.

Он вдруг вспомнил комикс, который как-то читал. Наверное, это было очень давно, поскольку он с трудом разбирал слова в рамках и, когда уже совсем не получалось, довольствовался тем, что разглядывал картинки: грубо набросанные фигуры, яркие цвета. Комикс был про мужчину, которого пытались зарезать; он выжил, но впал в кому. Находясь без сознания, он плавал между жизнью и смертью и пребывал в особой стране: переходной. Большинство людей, мгновенно умирающих от инфаркта или удара об асфальт, выбросившись из окна, успевают лишь краем глаза заметить эту страну и потом думают, будто им просто показалось, — в смысле, если вообще есть какое-либо «потом».

Люди-призраки, населяющие переходную страну, особенные: не знающие покоя, лишенные корней. Временные. Сейчас Мю была одной из них, находилась в изгнании.

«Отпустите их, — пришла ему в голову мысль. — Избавьте призраков от их страха — вот самое гуманное, что можно сделать». Он считал, что именно в этом заключался смысл комикса, если в комиксах вообще есть какой-то смысл.

К нему приблизился еще один человек в белом халате и попытался встретиться с ним взглядом.

— Я жду свою бабушку, — сказал Себастиан, и прозвучавший голос был абсолютно чужим.

Разве нельзя побыть в покое? Он почувствовал, как в душе снова нарастает паника. Белый халат кивнул, казалось, не слишком удовлетворенный ответом. Он собирался что-то спросить, но в этот момент пейджер у него на поясе запищал и он, не сказав ни слова, быстро пошел прочь.

Себастиан вдруг испугался: может, врачи матери ищут его по зданию? Может, персоналу больницы разослали сообщение. «Увидев нервного некрасивого пятнадцатилетнего юнца в джинсовой куртке, джинсах, красной кофте с капюшоном, с угревой сыпью, приведите его в психиатрическое отделение к матери и двум ее врачам».

Его переполнил гнев из-за фальшивой заботы, которая лишь частично скрывала обвинения: они все равно явно виднелись в глазах добрых самаритян. Это касалось их всех: теток из социальной службы, врачей, кураторов, учителей — их фальшь была враждебной. Их презрение к Сульвейг, не умевшей справиться со своими детьми и самой разгрести свое дерьмо, за то, что все у нее трещало по швам и она выносила сор из избы, не исключало презрения этих людей и к нему самому — к нему, у которого отсутствовали все естественные инстинкты защитника своей сестры.

Теперь он заставил себя подумать об этом.

Он знал, что той ночью было темно и до ближайшего жилья далеко, что вокруг было полно пьяных идиотов; если бы не выступление той группы, он вообще никогда бы туда не поехал и не стоял бы рядом с тупоумными крестьянами.

«Если бы Кристер так не ныл». Кристер, как и все, с кем он общался, считавший, что смерть — это шутка. Никто из их знакомых не одевался как гот, и Себастиан тоже, а Кристер хотел поехать на эту вечеринку только потому, что там без вопросов продавали пиво пятнадцатилетним.

Себастиан всегда сдавался, если Кристер начинал ныть, и когда ныли другие, сдавался тоже. В нем не было ни стержня, ни собственной воли. Он качался то туда, то сюда, поддавался, стоило встретить хоть малейшее сопротивление.

Так что он виновен, что Мю лежит там, где сейчас находится. Логика проста. Хотя он и не просил, чтобы его спасали, мог сам о себе позаботиться и отвергал липкий, тяжелый страх Сульвейг, который в основе своей был лишь ее чистым эгоизмом.

Но он думал об этом. Когда Мю села на велосипед и выехала из ворот, он услышал, как один из неандертальцев — тот, кому перед этим за что-то вставлял его приятель, прокричал ей вслед какую-то отвратительную похабщину. Он считал это безумием.

Себастиан спрятался на темной лестнице, ведущей на второй этаж, и видел через маленькое окошко, как она поехала прочь. Он винил себя именно поэтому — сидел там, на лестнице, и чувствовал, что она может так и не добраться до шоссе. Он не остановил ее, хотя в мозгу без конца прокручивались картины, как ее насилуют и убивают. Словно он действительно был там и видел это, а не просто вообразил себе в кошмарном сценарии.

Ее не насиловали. Врачи повторили много раз, словно от этого маме и Себастиану должно было стать легче. На теле не было ран, только на голове — из-за того, что она упала на острый камень, раскроивший череп. Это доказало полицейское расследование, настолько смешное, что перед полицией Себастиан закрылся наглухо.

Царапины на руках и на лице Мю появились от того, что она бежала через густой кустарник.

Никто пока не мог ответить, что заставило Мю бежать вот так, Сломя голову, в темный лес. Однако Себастиан знал, что чувствовала Мю, когда бежала. Если бы он не старался изо всех сил абстрагироваться от этого, его тело переполнилось бы той паникой, которую испытывала она.

Понимание ужаса Мю в ее последние минуты он прятал глубоко в душе, чтобы дотянуться до него, только когда будет нужно. Там, в глубине, в потайной комнате, хранилось еще много чего. Иногда Себастиан размышлял, что случится в тот день, когда он достанет ключ, распахнет дверь в эту комнату и поток грехов выльется наружу. Горе оказавшемуся у него на пути: можно только надеяться, что они будут заслуживать такой участи. Потому что есть злые люди на свете, это точно. Что бы ни говорили врачи и полицейские, он не сомневался, случившееся с Мю произошло под влиянием зла.

Зачем бы ей иначе бросать велосипед и бежать в лес, если она не боялась за свою жизнь? Нет, только отчетливый и сильный страх мог заставить Мю мчаться так, что замерзшие ветки до крови расцарапали руки и щеки. Он был уверен в этом. И снова пришлось вытеснять страх из собственного тела. Страх не должен взять над ним верх. Он потихоньку прокрался обратно в темный зал ожидания и опустился на диван.

Вообще обвинения и чувство вины стекали с него как с гуся вода: он нарастил себе толстое оперение, чтобы выживать рядом с Сульвейг. Чтобы не стать как Мю, вступавшая в конфликты, а между ними готовая убить Сульвейг.

Он уже давно решил не принимать в этом участия. Смирился с тем, что в наказание получает уменьшенную порцию любви и постоянно оказывается на втором месте в борьбе за мамину благосклонность. Первое место стоило слишком дорого — хотя одному только Богу известно, как он кричал, чтобы оказаться на первом месте, когда был маленький.

Медсестра в стучащих деревянных башмаках и со звенящими в кармане ключами вошла в коридор и зажгла напольную лампу. Мягкий свет достал как раз до ботинок Себастиана.

Очевидно, он не сможет остаться спать здесь, в больнице. Это привлечет внимание, хотя он, наверное, мог бы просидеть без сна на этом диване остаток вечера и всю ночь, просто таращась перед собой. Единственное, чего ему не хватало, — его CD-плейера. Для него было бы освобождением спрятаться сейчас за стеной музыки хэви метал: ничто другое не поможет ему избавиться от неопределенного, бессмысленного несчастья, которым становится его жизнь. Так ему казалось.

37

2007 год

— Наверное, мне придется попросить вас, констебль, назвать и фамилию?

Голос мужчины свидетельствовал о сильной простуде или, возможно, явился результатом многолетней привычки к курению и напомнил Теллю Марлона Брандо в фильме «Крестный отец», но он тут же подумал, что на этом сходство между Брандо и приемным отцом Кнутом Йидстеном заканчивается. В результате огромной детективной работы ему удалось обнаружить Йидстена в маленьком поселке к северу от Эстерсунда.

— У нас было… я думаю, тридцать приемных детей в течение двадцати пяти лет, не считая находившихся по несколько дней. Мы были дежурной приемной семьей в муниципалитете, — объяснил он. — Потом для нас это стало слишком сложно. Слишком тяжело для наших собственных детей.

Телль потянулся и откинулся на стуле, приведя его практически в горизонтальное положение относительно письменного стола.

Всю первую половину дня они посвятили скучному сидению у телефона и компьютера, не достигнув при этом заметного результата. Гонсалес вместе с Софией Фриск разработал систему поиска всех счастливых владельцев джипа марки «Гранд чероки». Их имена передавались двум констеблям, взятым в помощь из полиции Чинны, в скучную задачу которых входили первичный контроль и проверка алиби всех этих людей. Эта работа требовала много времени. Пока не появилось ничего интересного, кроме новости, что Каспер Юнассон, известный и подразделению по борьбе с насильственными преступлениями, и отделу по борьбе с наркотиками, ездил теперь на джипе. Однако тот вечер, а также всю ночь и утро, он провел в гостинице «Рэдиссон». Там с размахом праздновалось двадцатипятилетие его младшего брата, и огромное количество гостей, к счастью для Юнассона, могли подтвердить его присутствие.

Они также проверяли фирмы по аренде автомобилей в окрестностях Гётеборга и Буроса, в радиусе около ста километров. Телль больше склонялся к версии, что джип находился во временном пользовании у преступника судя по находкам экспертов, при совершении убийств использовалось две разные машины одной и той же модели. В ближайшие недели до совершения убийств не было заявлено ни об одном угоне «гранд чероки», хотя они проверили всю Западную Швецию. Кроме того, они полагали, что тот факт, что в обоих убийствах использовалась одна модель, но не одна и та же машина, в принципе исключал возможность их угона убийцей. Угнать большой джип известной марки, основным девизом которой является безопасность, достаточно сложно даже один раз.

Работу полицейских облегчало достаточно малое число фирм по аренде автомашин, имеющих «гранд чероки», но для полной ясности все равно следовало обзванивать и опрашивать всех. В принципе полицейские раз за разом задавали один и тот же вопрос усталому клерку, не работавшему в тот день, не имевшему доступа к сведениям об аренде автомобилей даже за последнее время или обязанному получить разрешение начальства, прежде чем сообщать какую-либо информацию.

С заправочными станциями в этом районе дело обстояло еще хуже. Во-первых, создавалось впечатление, будто в течение одних суток работали по меньшей мере десять человек. Во-вторых, кажется, все постоянные сотрудники, нанятые на почасовую работу, и стажеры имели средний возраст около семнадцати лет. По опыту Телль знал, что подростки не видели и не слышали ничего, кроме экрана своего мобильного телефона и музыки из айпода.

На больших заправках были свои камеры наблюдения, записи с которых им так или иначе придется просмотреть. Эстергрен обещала, что если все записи привезут в отделение, то она попытается найти людей, которые выполнят смертельно скучную работу.

— Посади Бернефлуда отсматривать их, — сказала Бекман. — Он все равно не в состоянии оторвать свою задницу от стула.

Да, пожалуй, но при этом существовал большой риск, что он вместо этого заснет в невентилируемом помещении.

* * *

— Пильгрен, — сказал Телль и попытался почесать голень, не свалившись при этом назад. — Улоф Пильгрен. Он должен был появиться у вас в семьдесят пятом году. Тогда ему было одиннадцать…

— А, Улоф. Да, конечно. Улоф жил у нас несколько лет, до… восьмидесятого года. Или до восемьдесят первого. Нет, не настолько уж у меня плохая память, чтобы я забыл Улофа.

— То есть ему было… шестнадцать или семнадцать, когда он переехал из дома?

— Он уезжал отсюда, по крайней мере по будним дням. И в конце концов оказался в каком-то интернате.

— Вы имеете в виду «Виллу Бьёркудден»?

Телль сделал пометку в копии журнала социальной службы.

— Да, кажется, это называлось так. На самом деле все было довольно странно, — задумчиво сказал Йидстен.

Последовала пауза, во время которой он прикурил сигарету, затянулся и закашлялся.

— Я имею в виду, странно, что он так себя повел. Не поймите меня неправильно. Я много чего повидал, и приемные дети редко бывают ангелами. — Он невесело рассмеялся. Ангелам не доводилось пережить и половины того, что выпало на долю этих детей, прежде чем они попали к нам, но, помнится, я все равно считал ситуацию с Улофом странной.

— Почему именно странной? Я вижу в его журнале социальной службы, что он пытался ограбить магазин. Был также угон машины.

Йидстен выпустил дым.

— Нет, я просто имею в виду, что Улоф производил впечатление… осторожного человека. Он был сам по себе. Достаточно покорный, почти боязливый. Помню, не смотрел в глаза. Всегда вниз. Удивительно, что этот недееспособный парень вдруг начал тыкать кому-то пистолет в лицо и требовать денег. Помню, что я… когда мы были в отчаянии от его выходки… мне показалось это своего рода успехом наоборот. То, что он в кои-то веки совершил самостоятельный поступок. Хотя ему, конечно, помогли более продвинутые приятели. Я понимаю, что для полицейского подобные рассуждения звучат странно, но, думаю, вы понимаете, о чем я…

Телль не понимал, но не стал ничего говорить.

— То есть «Вилла Бьёркудден» была своего рода результатом преступления.

— Именно. Детский дом для школьников, закрытый интернат или что-то в этом духе. Он жил там только год, но это вы можете посмотреть по своим бумагам. Мы продолжали быть его контактной семьей, так что первые полгода он приезжал домой на выходные.

— А потом?

Йидстен пожал плечами.

— Социальная служба изменила ему форму опеки, и она больше не включала контактную семью.

— А после того как он отбыл там наказание?

— Это, наверное, вам лучше знать. Мы потеряли контакт с Улофом.

Он тихо усмехнулся.

— Полагаю, с ним не все хорошо, иначе вы, пожалуй, не стали бы звонить. Кстати, я впечатлен, что вы нашли нас.

Телль закончил разговор, встал и схватился за поясницу. Трудно было свыкнуться с мыслью, что тело уже не так верно служит, как прежде. Годы начинают брать свое. Он подумал, что нужно больше двигаться.

Раньше он играл по четвергам во флорбол, и члены команды из разных подразделений полиции наполняли спортзал криками, стонами, запахом пота и азартом, а потом отправлялись в баню или, иногда, в бар, чтобы попить пива. Это было здорово. И он не мог понять, почему четверги с флорболом последние несколько лет отсутствовали в его жизни. Он снова сел к компьютеру и послал имейл Кенту Стриду, который был капитаном команды, по крайней мере когда Телль играл в ней. Хорошие привычки достойны того, чтобы их поддерживать.

Какое-то время он сидел, безразлично глядя в окно. Откуда-то доносился звук радио.

* * *

Насколько Телль мог понять из журнала социальной службы, после пребывания в «Вилла Бьёркудден» Улоф Пильгрен переехал в собственное жилье. Точный адрес выяснить не удалось — он понял только, что квартира находилась в Елльбу. На полях было записано имя — Турбьёрн Перссон — и номер телефона. Естественно, абонент давно уже не был зарегистрирован по этому адресу.

Тогда Телль позвонил Биргитте Сундин, и та объяснила, что Пильгрену было предложено молодежное жилье под присмотром контактного лица.

Потратив следующие полчаса на обзвон множества Турбьёрнов Перссонов в окрестностях Гётеборга, чтобы спросить, не работали ли они в качестве контактного лица в восьмидесятые годы, он наконец-то обнаружил зацепку. К счастью, Перссон по-прежнему жил в городе и согласился встретиться с ним.

— Я мог бы заехать к вам, — сказал он в тот самый момент, когда в дверях появился Гонсалес с беспроводным телефоном, прижатым к уху.

Телль нажал кнопку блокировки разговора.

— Есть. Девушка на заправке под Буросом, в Хедвигсборге, обслуживала клиента на «гранд чероки». Время сходится, они пришлют запись с камеры наблюдения. Кроме того, после рассылки, которую мы сделали на днях, объявились две фирмы по аренде машин: одна на Мёльндальсвэген, у них вроде не работает камера, а другая рядом с Ульрицехамном — у них нет наблюдения. Но в обеих фирмах хорошо помнят клиента, бравшего джип.

— Что ты им сказал?

— Что мы приедем.

— О’кей.

Телль договорился о встрече с Перссоном на следующий день после обеда. Если бы не больная поясница, он на радостях выпрыгнул бы из кресла.

Телефонный разговор с соседями Лисе-Лотт Эделль Бертилем и Дагни Мулин, запланированный, чтобы выяснить, известен ли им Улоф Пильгрен — Барт, с тем же успехом можно было провести и позже.

— Тогда поехали, — сказал Телль и толкнул Гонсалеса в плечо.

38

Гонсалес вошел в здание заправки, а Телль остался снаружи. Молодая продавщица видела лишь собственное отражение в окошке у кассы. Колонки были хорошо освещены; в данный момент там заправлялась женщина в шубе на старинном «мерседесе». Она стала копаться в карманах.

На секунду Гонсалес вообразил, что женщина сейчас закурит сигарету, и собрался снова выйти на улицу, чтобы сделать ей внушение. Ведь люди, как известно, невероятно тупы. Однако из шубы появилась не сигарета, а маленький несессер. Привычной рукой она накрасила губы — наверное, решила воспользоваться ярким светом на заправке.

— Давай, я платил в прошлый раз!

Хлопнула дверь, вошли два молодых человека и, продолжая громко болтать, взяли пиво и чипсы. Гонсалес разглядывал заголовки в вечерних газетах, ожидая возможности заговорить с продавщицей; на ее бейдже было написано «Анн-Катрин Хёгберг». Она не проверила удостоверение личности у платившего парня, хотя у нее на этот счет наверняка была строгая инструкция. Может, у нее просто не было сил выслушивать дурацкую болтовню: «Я забыл права дома, но всегда тут покупаю. Ведь в пятницу я тут покупал пиво», — и тому подобное.

Женщина в шубе вошла, чтобы оплатить бензин. Выходя обратно на улицу, она столкнулась с неопрятным мужчиной лет тридцати. Он взял вечернюю газету, подошел к кассе и начал теребить пачку презервативов.

— Вот эти хорошие? — обнажил он в ухмылке желтые зубы.

Гонсалес испытал к нему отвращение: спрашивает так, словно девушка не продавец, а специалист по вопросам половых отношений. Анн-Катрин Хёгберг мрачно взглянула на парня.

— Нет, думаю, чтобы пользоваться этим сортом, вас должно быть двое, — холодно произнесла она и быстро застучала по кнопкам кассового аппарата. — Что-то еще?

Парень хмуро покачал головой. Гонсалес смотрел, как он пошел напрямик, через колонки, втянув голову в плечи. Магазин опустел.

Он подошел к кассе и показал свое удостоверение.

— Мы говорили с вами по телефону.

Девушка нервно засмеялась и с преувеличенной силой захлопнула ящик с мелочью.

— Ой, бамс. Я, наверное, ждала, что приедет кто-то в форме.

По непонятной причине она залилась краской — возможно, только что продала алкоголь несовершеннолетним.

— У меня осталось смутное воспоминание об этом парне на джипе; кажется, я уже говорила по телефону.

Она быстро провела кончиками пальцев под глазами, скрывая неловкость.

— Вряд ли я сумею помочь вам.

Гонсалес покачал головой и ответил, что важна любая информация. Успокаивающие слова сразу же дали результат. Девушка расслабилась и слегка задумалась.

— Он вел себя не угрожающе — я абсолютно в этом уверена, — но что-то в его поведении было странным, поэтому я его и запомнила.

Потом снова вышла заминка. Услышав, что полиция ищет тех, кто видел темный «гранд чероки», девушка тут же позвонила, хотя время не совсем соответствовало тому, о котором говорили полицейские. Вернее, или мужчина, которого она видела, не был их подозреваемым, или же появился в этом районе раньше, чем они предполагали. Она работала до полуночи и была уверена, что обслуживала парня на «чероки» по крайней мере часа за два до конца смены. Да, естественно, это могла быть похожая машина другой марки, она разбиралась в этом не слишком хорошо. Кроме того, она видела машину на расстоянии. Но вообще-то была уверена, что это «гранд чероки». В любом случае записи с камеры наблюдения должны показать точное время и приметы мужчины.

— Курт, мой начальник, занимается записями, — сказала она и кивнула присоединившемуся к ним Теллю.

Стоило ей упомянуть имя начальника, как из глубины магазина послышался нетерпеливый мужской голос. Полицейские пошли за Анн-Катрин Хёгберг в комнату для персонала. Голос принадлежал, как оказалось, господину средних лет с зачесом на лысине и в желтоватых очках. Он находился в импровизированной кухоньке с холодильником, двумя плитками и мойкой. Там же стояли узкий диванчик и маленький телевизор.

Не утруждая себя приветствием, господин нажал кнопку на пульте и беспомощно показал на черно-белую кашу на экране телевизора: результат записи камеры за тот самый день. Конечно, было понятно, что на картинке изображены четыре колонки и вход в магазин, и, конечно, виднелись неясные фигуры, перемещавшиеся от колонок к магазину и обратно. Однако определить лица было невозможно.

— Видели, какая фигня, — огорчился он. — Не передашь в полицию. Ведь это нельзя использовать. — И требовательно посмотрел на продавщицу. — Вся надежда на тебя, Анки.

В том-то и дело. Следующие полчаса Телль и Гонсалес сидели в душной, тесной кухоньке и снова и снова задавали одни и те же вопросы. «Как он выглядел? Помните ли вы какие-нибудь детали, все, что угодно? Одежда, диалект, голос, бумажник, возраст. Какие у него были кредитные карты? Как он расплатился? Наличными, да, конечно. Он покупал еще что-то или только заплатил за бензин? Он нервничал? Цвет волос, одежда?»

В конце концов Хёгберг закрыла лицо руками. Чем больше они спрашивали, тем меньше она, казалось, могла вспомнить. Телль и Гонсалес обменялись взглядами: если они продолжат вести себя так, словно готовы пройти десять километров по горящим углям из-за самой малой толики информации, девушка неосознанно придумает приметы, лишь бы им угодить.

Они попрощались. Все было без толку, хотя они и заверили директора магазина, что видеотехники могут сотворить чудо даже из самого плохого материала.

Анн-Катрин Хёгберг, казалось, расстроилась из-за своей ненадежной памяти. Она в растерянности прислонилась к стойке со снеками. Стойка перевернулась, и на пол хлынули пакетики чипсов, рогаликов, орешков и хлопьев. Хёгберг и так уже чувствовала себя никчемной, а тут еще директор закатил глаза, глядя на Телля, засовывавшего в сумку видеокассеты.

— Мы сами все сделаем, — произнес мужчина, наивно полагая, будто полицейские останутся и все приберут, прежде чем уехать.

Хёгберг мужественно улыбнулась, когда Гонсалес положил перед ней свою визитку, хотя глаза у нее были на мокром месте.

— Позвоните, если что-нибудь вспомните. Возможно, вас вызовут, чтобы вы описали того человека сотруднику, который составляет фотороботы. Я имею в виду потом, если вдруг вспомните что-нибудь еще. Спасибо, что позвонили.

Она напряженно кивнула, глядя на полку с коробочками леденцов.

Они уже выходили, когда она прокричала:

— Он купил леденцы «Лэкероль».

Полицейские замерли в дверях и с надеждой обернулись.

— Он купил пачку «Лэкероль», — снова повторила она. — И бутерброд в упаковке.

Она смотрела на леденцы от кашля, словно они могли вызвать образ тогдашнего покупателя.

Она зажмурилась и, кажется, попыталась представить себя тем вечером. Полосатая форменная рубашка сотрудника заправки и слегка усталая улыбка Мисс Любезности. Руки на кассовом аппарате, а вот и он: светлые волосы и кепка.

— Не помню насчет эмблемы, но сама кепка была черной. У него довольно глубоко посаженные глаза, под глазами синяки, словно он много ночей не спал. Слишком красные для парня губы, рот словно зацелованный. Кажется, невысокий или среднего роста. Какой-то пуховик или, может, стеганая куртка. Было ведь довольно холодно.

Телль и Гонсалес ехали в молчании, думая об одном и том же. Нет никаких гарантий, что человек, описание которого они только что получили, и есть убийца, но это определенно самый отчетливый след за последнее время. Вне зависимости от того, ведет ли он в верном направлении.

Несмотря на час пик, участок шоссе между Буросом и Ульрицехамном быт не особенно сильно загружен. Телль уже давно превысил все скоростные ограничения, и Гонсалес, в который раз за время работы в полиции, подумал, что самые злостные нарушители правил дорожного движения — полицейские. Или же это относится только к отдельно взятым полицейским, с которыми он работает. Слава Богу, сейчас он не боялся скорости, Телль вел машину уверенно.

Он включил радио и попал на последний выпуск новостей: наблюдения за изменениями климата, повлиявшими на большую часть страны, вызвав наводнения. Средства массовой информации еще не взялись за убийство Улофа Барта. Пока им не удастся обнаружить связь между Бартом и Вальцем, маловероятно, что они поднимут шумиху. Гонсалес слышал о планируемой пресс-конференции, но, кажется, она не состоится. Пожалуй, и хорошо: пока преступник не знает, что они связали между собой два убийства, у полиции есть преимущество.

Новости сменились суперэнергичной музыкой с элементами рэпа и сильными ударными. Гонсалес снова уменьшил громкость.

Стало смеркаться, и, как обычно во время шведской зимы, это произошло очень быстро. Когда они въехали в Ульрицехамн, город уже погрузился в темноту.

— Не знаю, как ты, — произнес Телль, сворачивая на парковку попавшейся ему на глаза пиццерии под названием «Капри», — но я жутко голоден.

Гонсалес благодарно кивнул. Его живот уже давно протестовал против низкокалорийного обеда, наспех съеденного в столовой.

Только они собрались двумя прыжками преодолеть четыре ступеньки, как дверь отворилась и на пороге появился крупный мужчина лет сорока.

— Я закрываюсь, — коротко сказал он и демонстративно потряс связкой ключей.

— Простите? — Потрясенный Телль блокировал ему дорогу. — Что вы хотите сказать? — не смог он скрыть возмущения. — Вы что, считаете, что люди едят пиццу на завтрак? Что это за чертова пиццерия, которая закрывается до шести вечера?

— Пиццерия для обедов, — коротко произнес мужчина и, решительно отодвинув Телля, спустился по лестнице.

— Всего доброго.

Так что настроение у Телля было скверное, когда, поблуждав немного, он обнаружил фирму «Юханссон и Юханссон». Фирма по прокату автомобилей находилась в небольшом индустриальном районе на выезде из города, между магазином красок и закрытым складом. Свет редких уличных фонарей отражался в лужицах талой воды и разлитого бензина. Телль быстро перекурил и понюхал воздух, как охотничья собака. Здесь чувствовался запах горелой пластмассы.

Берит Юханссон, очевидно, ждала их, потому что на подносе стоял термос с кофе и блюдо с печеньем.

— Я только закрою, — сказала женщина. Она заперла дверь, вернулась и села напротив Телля и Гонсалеса, бесцеремонно поглощавших печенье. — Угощайтесь, пожалуйста, — пригласила она, хотя в этом уже не было необходимости.

— Вы отдавали в аренду «гранд чероки» в интересующий нас период времени, — сказал Телль, набив рот рулетом. Он слишком устал и проголодался, чтобы тратить силы на пустые вежливые фразы.

— Йес, — сказала женщина и вытащила бумажку, лежавшую в нагрудном кармане блузки. Водрузив на нос очки для чтения, она прочитала: — Он был здесь примерно между половиной шестого и шестью в среду. По средам у меня открыто до семи. К тому же мы работаем между праздниками и каждый год неплохо зарабатываем на этом. Многие берут машины напрокат, чтобы навестить родственников и друзей во время рождественских каникул.

Телль задумчиво кивнул. Если это их подозреваемый, значит, он взял машину за день до того, как отправиться к Улофу Барту. В принципе это вполне возможно. Он задумался, что это им дает. Убийца живет в окрестностях Ульрицехамна? С другой стороны, если он берет машину в своем районе, то просто дурак — сам Телль не сделал бы так, соберись он кого-то убить.

— Продолжайте.

— Среднего роста, глаза голубые. Волосы, кажется, светлые. На голове была шапка, и он не снял ее, зайдя внутрь.

Она подняла глаза от бумажки.

— Я записала все детали, какие только могла вспомнить, после нашего разговора с вами по телефону, господин Гонсалес.

Она произнесла фамилию, удлинив звук «а», и посмотрела на него, словно ожидая похвалы.

Гонсалес кивнул, чтобы она продолжала.

— Одет он был довольно небрежно. По-моему, в какую-то спортивную одежду темного цвета.

— Как он сюда добрался? — спросил Телль.

Берит Юханссон вопросительно взглянула на него.

— Ну-у… не знаю. Наверное, пешком. Иногда клиенты ставят свои машины на нашей парковке, например, если берут напрокат какой-то большой автомобиль, но я знаю, что, когда он брал джип, на парковке было пусто. Так что он явно пришел пешком.

— А автобусы сюда ходят? — спросил Гонсалес.

Она кивнула.

— Автобус останавливается примерно в километре отсюда, номер двенадцать. Правда, ходит он не часто.

«Автобус/водители, маршрут 12, — записал Гонсалес в своем блокноте и добавил: — Обход района». Но сначала нужно выяснить, не была ли машина взята на другое имя.

— Остановка называется «Майгатан», — сказала Юханссон, стараясь помочь им.

— Вы наверняка фиксируете каждую арендованную машину, — продолжил Телль и ухватил еще одно имбирное печенье, хотя от сладостей, съеденных на голодный желудок, его стало подташнивать.

Юханссон, видимо, ожидала вопроса, поскольку сразу протянула им квитанцию, в которой было указано, что некто Марк Шёдин, 18 июля 1972 года рождения, брал напрокат автомобиль «гранд чероки» на межпраздничные дни.

— Он, конечно же, предъявил удостоверение личности. Мы всегда это требуем. И я потом пыталась связаться с этим клиентом по поводу страхового случая, потому что, когда машину сдали, у нее спереди имелись повреждения. Но он просто оставил машину на парковке с ключами в зажигании.

Она протянула Теллю квитанцию, подписанную и Берит Юханссон, и тем, кто выдавал себя за Марка Шёдина. То есть если это не был настоящий Марк Шёдин, не имеющий никакого отношения к убийству, — такой вариант тоже нельзя исключать.

Расшифровка подписи была написана маленькими неровными буквами. «Написано кем-то, не привыкшим так зваться?» Но это, конечно, только догадки. Ведь Марк Шёдин с тем же успехом мог быть и дислектиком.

— Машина стоит в гараже? Хорошо. Тогда мы посмотрим.

— Она… — замялась Берит Юханссон, — мы ведь ее сдавали после этого, в смысле… мы не знали. Машину чистили, несколько раз. А снаружи клиент вымыл ее, возвращая. Она тогда блестела.

— Мы хотели бы взглянуть.

Он поднялся, стряхнув крошки с пиджака. Юханссон последовала его примеру.

— Тогда пойдемте со мной, господа.

Когда они подъезжали к Буллебюгд и по радио звучал; «Я уже говорил, что люблю тебя?» с Ван Моррисоном, Гонсалес заснул. Он не проснулся, даже когда Теллю на мобильный позвонил Бернефлуд, чтобы отчитаться о своем посещении фирмы по аренде машин на Мёльндальсвэген. Владелец рассказал, что в межпраздничные дни некто Ральф Стенмарк брал у них напрокат джип. Однако описанные его сотрудниками приметы резко контрастировали с теми, что указали Берит Юханссон и Анн-Катрин Хёгберг. Все работавшие на Мёльндальсвэген тем вечером показали, что Стенмарк высокий, худой, темноволосый и был в костюме.

Телль закончил разговор с Бернефлудом и задумался, что все это значит.

Джип, продемонстрированный им Берит Юханссон, действительно хорошо почистили. После Шёдина машиной пользовались еще два клиента, и, соответственно, ее пылесосили и протирали трижды, что сводило к нулю их шансы найти там пригодные для анализа отпечатки пальцев. Само собой разумеется, предполагаемый убийца вытер руль и приборную панель, прежде чем сдать машину. Согласно Берит Юханссон, снаружи машина была идеально чистой.

Они несколько раз обошли вокруг автомобиля и отметили повреждение, о котором говорила Берит Юханссон, — вмятину сбоку на капоте. Телль сразу же заметил ее. Юханссон заверила, что до того, как Шёдин взял машину, вмятины не было.

Она растерялась, получив от полицейских указание не трогать джип, пока они не решат, стоит ли техникам проводить тщательный осмотр.

Телль успокоил ее: если Марк Шёдин вообще существует и внятно объяснит, зачем брал напрокат джип, а также докажет свое алиби в ночь убийства, фирме «Юханссон и Юханссон» сразу же сообщат, что машину можно снова сдавать. Понятно, что для собственного процветания фирма должна использовать все имеющиеся у нее машины.

А вот если Шёдина не существует — другое дело. Тогда машина будет хорошей уликой и ее обследуют так же тщательно, как и весь район около фирмы «Юханссон и Юханссон». В этом случае техники незамедлительно начнут работу.

Он позвонил Карлбергу в надежде, что тот на месте. Карлберг оказался у себя.

— Ты еще будешь какое-то время?

— Пожалуй, да.

— Марк Шёдин и Ральф Стенмарк. Посмотри, что на них есть.

— Это результат бесед с прокатом машин?

— Да, Ульрицехамн и Мёльндальсвэген.

Сидевший рядом с ним Гонсалес поменял позу, подбородок прижался к груди. Он начал похрапывать.

Был уже поздний вечер, когда Телль повернул на площадь Хаммаркуллеторгет за магазином «Кууп» и припарковался, заняв два места. Гонсалес вздрогнул от резкого звука, когда Телль громко хлопнул в ладоши.

— Пора вставать, sleeping beauty[9]. Черт, как хорошо, что я не дал тебе сесть за руль, хотя ты и ныл. — Он подмигнул еще не до конца проснувшемуся Гонсалесу. — Ты ведь здесь живешь?

Гонсалес растерянно кивнул и потер глаза. Он не мог понять, как умудрился заснуть — наверняка это произошло от голода.

— Я не привык пропускать обед или ужин, — смущенно извинился он и начал собирать свои вещи на заднем сиденье.

Телль неуклюже потянулся и помассировал больную спину. Гонсалес устыдился, что не вызвался вести машину на обратном пути, к тому же Телль доставил его к самому дому. Кажется, Телль понял, о чем он думает.

— Да ладно, все нормально. В качестве наказания я поднимусь с тобой на две минуты. Хочу в туалет от самого Буроса.

Огромные тела домов в темноте словно нависали над площадью, а окна и антенны — это их глаза и уши. Гонсалес поздоровался с мальчишками, несмотря на поздний час толпившимися около кафе «Мариас». Благодаря последней моде можно было рассмотреть, какой фирмы у них трусы, — сзади, между короткой курткой и штанами с мотней до колен, оставался большой участок голого тела. Кафе было закрыто, но ребята тусовались в свете ламп, горевших круглые сутки. Нависающая над главным входом крыша защищала от возможного дождя, однако от холода ничто не спасало. «Если только отправиться домой, в свою детскую, и играть там в железную дорогу», — подумал Телль. В таком возрасте он делал именно это. Может, им некуда было идти.

У каждого в зубах торчала сигарета.

Во времена, когда Телль был ребенком, прилюдно закурившего двенадцатилетнего подростка любой сознательный гражданин отправил бы к родителям. По крайней мере так ему помнилось. Или же он был не только полон предрассудков, но еще и наивен, став жертвой собственной сентиментальности. Он не помнил, когда сам начал курить, но должен был признаться, что до совершеннолетия было еще далеко.

Что заставляет мальчишек тусоваться на площади и курить в такое время и такой мороз?

— Надеюсь, они не собираются ограбить пару пенсионеров, — пробормотал Телль, вспомнив о серии грабежей, в последнее время совершаемых бандой подростков. Жестокость преступлений горячо обсуждалась в прессе.

Он мельком взглянул на компанию, направившуюся через площадь к киоску с сосисками.

— Им что, пойти некуда?

Гонсалес рассмеялся.

— Этим парням? Они и белку не решатся ограбить. Добрые как ягнята. Кстати, это ребята из Бископсгорден грабят старушек. Здесь только смирные черномазые.

— Черт, я совсем не это… — обиделся Телль.

Гонсалес снова рассмеялся.

— Я знаю.

Когда они встретились с галдящими парнями, выходившими из помещения сомалийской общины, расположенной в небольшом подвальчике на Бредфьелльсгатан, Гонсалес не сдержался и фыркнул:

— Держи крепче бумажник, дедуля.

На лестничной площадке перед квартирой семьи Гонсалес на восьмом этаже пахло едой и немного сыростью. На площадку выставили старую мебель. На розовом, обитом тканью кресле была приколота записка от собственника дома с угрозой выбросить мебель на помойку, если ее не уберут через неделю. Музыка в стиле латина-поп лилась через щель для газет. Гонсалес открыл дверь, и музыка заполнила лестничную клетку.

Он вошел в прихожую через зашелестевшую занавеску из бусин.

— Мама! Ты же обещала убрать этот хлам сегодня.

В коридоре показалась женщина в длинном платье, с шоколадно-коричневыми кудрявыми волосами, облаком обрамлявшими ее белое лицо.

— Микаэл.

Она беззастенчиво оглядела Телля с головы до ног, заставив его почувствовать себя десятилетним пацаном, в первый раз зашедшим в гости к однокласснику, хотя на первый взгляд женщина казалась не старше его самого.

— И с тобой товарищ.

Гонсалес закатил глаза.

— Это моя мама Франческа. Мама, это мой коллега Кристиан. Ему нужно в туалет.

После столь достойного представления Телль почувствовал, что пора перехватить инициативу. Протянув руку, он шагнул к Франческе Гонсалес, которая испуганно попятилась и показала на его ноги.

— Ботинки, пожалуйста.

Телль растерялся и уставился на свою обувь.

— Я только хотел зайти в туалет.

— Там ванная.

Она постучала по двери, на которой висела керамическая дощечка в форме сердца.

— Ужин поздно. Был готов шесть часов.

— Мама, — смущенно попросил Гонсалес. — У Кристиана другие дела.

Не слушая его, она вернулась на кухню и включила воду.

— Мне, наверное, надо…

Телль махнул в сторону входной двери. Он не помнил, когда в последний раз был в гостях у чьей-нибудь мамы.

Гонсалес усмехнулся.

— Уйти? Попробуй сказать это маме.

Могучие телеса Франчески снова закрыли дверь в кухню. Она вытерла пот со лба и шлепнула Гонсалеса по бедру.

— Микаэль, что с тобой? Показывать другу квартиру. Pastel de choclo готово три минуты, мы ужинать.

Телль только развел руками. Он был слишком голоден.

Кроме Микаэла и его мамы семья Гонсалес состояла из папы Хосе — худощавого молчаливого мужчины, с улыбкой покачавшего головой, когда Телль к нему обратился, старшей из сестер, двадцатичетырехлетней и настолько красивой, что Телль уронил вилку, когда она взглянула на него своими карими, огромными, как у косули, глазами. Она вежливо объяснила, что папа не очень разговорчив.

— Правда, папа?

Габриэла — средняя сестра — являла собой типичный пример безбашенного подростка семнадцати лет. Поев, она заперлась в своей комнате и, включив телевизор на полную громкость, стала смотреть MTV, так что Франческе пришлось стучать в дверь и кричать, чтобы она сделала потише.

Младшая, Мария — торнадо одиннадцати лет, — была поклонницей Елены Папарицу. Когда со стола убрали и Телль опять забормотал, что должен идти, она пихнула его на диван и продемонстрировала шоу, держа флакон с лаком для волос как микрофон и пританцовывая на ковре гостиной:

Ты моя тайная любовь.

Ты моя секретная любовь,

И у меня нет другой.

Франческа, вместе с Евой вытиравшая посуду, покачала головой и пробурчала что-то по-испански, а Хосе Гонсалес радостно рассмеялся после выступления дочери.

Ева тоже засмеялась.

— Папа музыкант, довольно известный в Чили. Сейчас он живет на две страны — и в Чили, и в Швеции. — Она показала на гитару на подставке, стоявшую в углу гостиной. — Он всегда поощрял нас, когда мы хотели слушать музыку или танцевать.

Телля немного смутило то, как она говорит о своем отце — словно его нет в гостиной. Сидя в кресле, Телль смотрел на покрытый лесом район Ангеред. Поздним вечером с восьмого этажа электрический свет из серых бетонных домов напоминал лист бумаги с точечной азбукой.

Хосе Гонсалес раскурил трубку. С наслаждением втянув дым с вишневым запахом, он поднялся и подошел к темно-коричневому серванту с цветочным узором на стеклах. Оттуда он извлек бутылку бренди и налил в три красно-зеленых бокала. Молча угостив Телля, сына и самого себя, он серьезно кивнул и проглотил напиток. Потом отставил бокал в сторону и закрыл глаза. Через минуту послышался храп.

Тепло разлилось по телу. Гонсалес взял бутылку и вопросительно взглянул на Телля, но тот покачал головой.

— Нет, мне ведь еще домой ехать. — Телль почувствовал, насколько устал. — Поздно уже. Надо бы поспать. После хорошей работы.

— А что получилось?

— В смысле? Из сегодняшней работы? Посмотрим. Но кое-что не нравится мне во всем этом.

— И что же?

— Эти два мужика. Очевидно, что их застрелил один убийца. И это единственное, что их объединяет. Я имею в виду вот что. У нас есть Лассе Вальц: фотограф с художественными амбициями. Разведенный владелец таунхауса, двое хорошо воспитанных детей. Разумеется, существует еще обиженная бывшая жена, но едва ли ее обида тянет на убийство. Он вырос в нормальной городской семье, ничего криминального за ним не водилось. Уравновешенный человек, имеет верных друзей, влюбился. И есть Улоф Барт: суперподозрительный тип. Трудное детство, рано встал на преступный путь. Никогда не имел постоянных отношений с женщинами — по крайней мере насколько нам известно. Социально несостоятельный. Неуравновешенный. Зарабатывал всем понемногу — вероятно, не всегда законным способом. Жил один в лесу, и все утверждают, что едва с ним знакомы.

— И тогда возникает вопрос: что общего между этими двумя.

— Именно. Почему некто отправляется в карательную экспедицию и сперва убивает среднестатистического шведа, а потом подозрительного типа, — убивает одним и тем же способом, словно совершает ритуал. В смысле, достаточно ведь просто застрелить, но ему потребовалось еще и переехать.

Гонсалес вышел с Теллем в прихожую и понизил голос:

— Мы должны исходить из того, что пути этих двоих где-то пересекались, как бы неправдоподобно это ни звучало.

Телль печально кивнул.

— Самое ужасное, что чем дальше мы расследуем дело, тем более неправдоподобным это кажется.

39

— Мы должны по крайней мере исходить из того, что оба они в какой-то момент перешли дорогу убийце, — сказал Гонсалес, повторив слова Телля, произнесенные накануне вечером.

Телль опоздал на утреннюю встречу на четверть часа, полностью сознавая, насколько сильно его всегда раздражали подобные проступки коллег. От недосыпа болела голова. Или, может, от большой порции виски, которую он влил в себя, прежде чем без сил рухнуть на кровать в три часа ночи.

Он налил себе кофе из термоса и покосился на Гонсалеса, которому ранний подъем тоже наверняка тяжело дался. Очевидно, тот еще наслаждался привилегией юности — выглядеть свежо, даже чувствуя себя выжатым как лимон.

— Думаю, мы вернемся к твоему замечанию, Гонсалес, сопоставив свежие факты. В конце встречи предлагаю поразмыслить, какие новые выводы можно сделать. Я расскажу о беседе с социальной службой.

Быстро составили повестку дня, при этом Бернефлуд добровольно вызвался вести протокол. Телль поразился этому и мысленно перекрестился.

— Нам стало известно, что Барт был помещен в приемную семью в Улофсторпе. — Телль почувствовал, как от крепкого кофе жизненные силы понемногу возвращаются. В семью Йидстен, и прожил там с одиннадцати до семнадцати лет.

— Ты говорил с ними? — спросила Бекман.

— Только по телефону. Теперь они живут в Емтланде. Могу предположить, что отдел счел бы неэффективными расходы на мой авиабилет до Эстерсунда.

Все промолчали.

— Но тогда там не было Вальца, — возразила Бекман. — Или как? Ведь когда Барт был подростком и жил в Улофсторпе, Вальц обитал в Майурна. Так что здесь нет прямой связи.

— Нет, — вздохнул Телль. — Но, возможно, мы к ней приближаемся.

— Я зацепил Сусанн, — сказал Карлберг.

Бернефлуд потянулся вперед и шлепнул его по руке.

— Во, блин. И как, зацепилась?

Карлберг злобно отдернул руку.

— Очень весело. Я пытался найти ее — если выражаться языком, понятным даже Бернефлуду. Она постоянный гость в приюте «Клара» для бездомных женщин. Заведующий приютом городской миссии тоже ее знает, но там она появляется не так часто. Она приписана — или как это правильно сказать? — к социальной службе в Хёгсбу, но уже больше года не являлась на встречу с секретарем. В последний раз она получала жилье от Хёгсбу в пансионате в восточной части города. Это частное заведение, которым владеет семья Линден: пансионат Линденов.

— Пансионат? — недоверчиво переспросил Телль.

— Так они его называют. Очевидно, социальная служба покупает там места для бездомных. Задорого, кстати.

— О’кей, — сказал Телль. — Но ты не знаешь, где она сейчас.

Карлберг проигнорировал его нетерпение.

— Нет, но попросил персонал всех трех заведений сообщить мне, как только они ее увидят. Также могу сказать, что она известна как Сусанн Енсен, а не Сусанн Пильгрен. Десять лет назад она вышла замуж и носит фамилию мужа, хотя они и развелись через год. То есть получается, что она зарегистрирована как Пильгрен, но представляется Енсен. Поэтому мне пришлось снова прошерстить все ночлежки. И они узнали ее как Енсен.

Он многозначительно покачал головой, как будто смена фамилий брата и сестры была направлена только на то, чтобы испортить жизнь лично ему.

— Тогда ждем, — сказал Телль.

Он хлопнул ладонью по столу, словно принимая решение, и продолжил:

— Я подробно ознакомился с составом преступления, которое Барт совершил в шестнадцать лет. Вооруженное ограбление, но потом оказалось, что пистолет бутафорский. Он грабил один, но на улице в машине его ждал приятель. Продавец был настолько шокирован, что запомнил только внешность Барта, и кто был его подельник, выяснить не удалось.

— А он так и не раскололся, с кем был?

— Ни слова не сказал. Кажется, он уже тогда умел молчать. При определении наказания было учтено и то, что он ранее угнал машину, точнее, две машины: приемного отца и еще одну, — обе в пятнадцать лет.

— То есть приемный отец заявил на него в полицию за угон автомобиля? — спросила Бекман.

— Точно, — ответил Телль. — Закрытый интернат, «Вилла Бьёркудден», существует и сегодня, но в другом формате. Теперь они специализируются на молодых людях с шизофренией или… в психопатическом состоянии, если я правильно понял. В любом случае несколько человек из старого персонала по-прежнему там работают. Одна из них, Титти Муберг-Старк, стала заведующей. Она постарается помочь и припомнить что-то или посмотреть в давних списках, кто находился там одновременно с Бартом. Может, это что-то даст.

Телль перекинул распечатку карты с маршрутом Бернефлуду.

— Это место находится под Уддевалой. Они ждут нас завтра в первой половине дня. Я подумал, что ты можешь этим заняться, Бернефлуд. — Что у нас еще? Бекман? — поспешил он продолжить.

Бекман откашлялась. Она охрипла и выглядела так, словно ей не помешали бы несколько лишних часов сна.

— Да, что у нас еще?.. — пробормотала она, выпрямила спину и продолжила более уверенно: — Я занималась распечатками звонков стационарного телефона супругов Вальц — Эделль. Лисе-Лотт помогла мне отсортировать, какие номера принадлежат ее знакомым, их с Ларсом общим знакомым и неизвестные ей номера. Их оказалось семь и выяснилось, что все они так или иначе связаны с его работой фотографа. Я продолжаю изучать их. Номера из мобильного, которые он использовал при работе автомехаником, в общем, совпадают со списком клиентов, обнаруженным Кристианом в мастерской. Я проверила большинство номеров и выявила одного клиента, который, по всей вероятности, встречался с Ларсом в день убийства. По его словам, что-то в Ларсе показалось ему странным во время их встречи, но, возможно, просто почудилось. Я вызвал его сюда, чтобы поговорить. У Ларса был еще третий телефон, мобильный, который он называл личным. Все звонки в течение последних недель можно пересчитать по пальцам. Несколько раз встречается Закариассон — помните, друг детства Ларса?

Она пожала плечами.

— Трудно вести такой широкий поиск. Сложно понять, где начинать копать.

— С Закариассоном все ясно? — спросил Телль, поворачиваясь к Бернефлуду.

Тот кивнул.

— И да и нет. Скорее нет. У него есть алиби на вечер вторника — он был в ресторане с тремя коллегами и бывшей однокурсницей, подтвердившими это. Ночью он находился дома один, но… вспомнил, что поднимался на лифте вместе с соседом. Сосед тоже подтвердил. Кроме того, еще один сосед стучал Закариассону в стену через пару часов, когда тот слишком громко включил музыку в гостиной, после чего, как подтверждает сосед, он убавил громкость. Показания соседей свидетельствуют, что он был дома, по крайней мере до трех часов ночи. Естественно, он мог поехать ранним утром и…

— Да-да, но нам ведь теперь известно, что Вальца убили раньше. Кроме того, у него нет мотива, — прервал Телль слишком подробный отчет Бернефлуда. — Мы должны сконцентрироваться на тех, у кого есть хоть какие-то мотивы.

— Рейно Эделль, — сказал Бернефлуд, — показал, что он был дома и смотрел телевизор до половины десятого, а потом лег в постель и разгадывал кроссворд. Жена подтвердила, что он находился дома всю ночь, но они спят в разных спальнях. То есть он вполне мог уйти. Впрочем, я уверен, что она спокойно могла бы солгать по его требованию.

— Другими словами, у него довольно шаткое алиби.

Бернефлуд кивнул.

Подняв глаза от своих записей, Телль тут же встретил изучающий взгляд Анн-Кристин Эстергрен. Он не знал, давно ли она стоит в дверях, глядя на него, и настроение тут же испортилось.

Раньше они всегда хорошо работали вместе. Он проклинал свой эгоцентризм и теперь чувствовал себя преступником на рабочем месте. Ситуация свидетельствовала об отсутствии контроля на всех уровнях. Расследование стояло на месте. Они собирали материалы, не дававшие никаких следов, он в данный момент мог концентрироваться лишь на собственных внутренних конфликтах. Он был настолько влюблен, что рисковал проговориться о Сейе, но все равно далек от того, чтобы ради влюбленности пожертвовать работой или репутацией. И, как однажды сказала Карина, если бы не работа, что бы у него тогда было?

Эстергрен снова встретилась с ним взглядом и знаком попросила зайти к ней после собрания. Он молча кивнул. Внутри все похолодело. Возможно, ей что-то известно? Но как она могла узнать?

Придется закончить отношения с Сейей. Она фигурирует в расследовании, которое он возглавляет, и никакие рациональные объяснения не покажутся Эстергрен убедительными. Если уже не слишком поздно.

Он уловил вопросительные взгляды коллег и стряхнул оцепенение.

— У бывшей жены, напротив, железное алиби, — сказал он. — Мария Вальц ночевала вместе с младшим сыном у своих родителей в Кунгсбаке. Мать подтверждает, что у Мари ночью были желудочные колики и она несколько раз грела ей бутылки с водой.

— Тогда ее вычеркиваем.

— А сыновья? Почему мы о них не говорим? — спросила Бекман.

— А что с ними? — поинтересовался Карлберг.

— Вы считаете, что дети не могут убить своих родителей, а подростки совершить убийство? Посмотрите статистику преступлений, и ваше мнение изменится.

— Ну, мы планировали переговорить с мальчишками, — попытался защититься Телль и посмотрел на Карлберга. — Карлберг их вызовет. Пусть с младшим придет мать, чтобы не началась вся эта канитель с социальными работниками. Все равно они наверняка скажут, что в этом нет необходимости.

Он увидел, как окаменело лицо Бекман. Возможно, ее задело, что Телль отдавал предпочтение Карлбергу в умении разговорить сыновей Вальца.

Решение Телля было основано на возрастном аспекте. При ведении допросов у начинающих ассистентов часто ощущался недостаток полицейского опыта. Но в данном случае он верил в Карлберга: тот еще молод и, возможно, лучше поймет образ мыслей семнадцатилетнего парня.

Телль поймал себя на том, что по-прежнему думает об Андреасе Карлберге как о зеленом юнце, хотя тот уже проработал в полиции довольно много лет. Кроме того, он был тихим симпатичным человеком, которому люди легко доверялись, чего Телль не мог сказать, например, о себе.

Он раздраженно пригладил волосы с ощущением, что упустил основную нить расследования. Вернулась мысль, не дававшая ему покоя вчера: нет никаких логических объяснений, почему один и тот же человек хотел убить двух мужчин столь разного происхождения и положения, между которыми нет абсолютно ничего общего? Обнаружение прокатного джипа «гранд чероки» в Ульрицехамне, конечно, шаг вперед, но Марк Шёдин пользовался им только два дня и, следовательно, мог переехать лишь одну из жертв. Да и техническая экспертиза показала, что при убийствах использовались разные машины.

Утром до собрания Теллю сообщили, что Марк Шёдин, предъявивший свое удостоверение личности Берит Юханссон в Ульрицехамне, действительно существует и зарегистрирован по адресу в Дальшёфорсе. Вначале он собирался позвонить Шёдину и вызвать его на уточняющий допрос в отдел. Ездить самим сейчас уже не было возможности. Телль исключил версию о том, что Шёдин может быть убийцей, взявшим орудие убийства напрокат на собственное имя.

Теллю не удалось дозвониться до Шёдина до начала встречи, и он еще успевал оценить, стоит ли обращаться с Шёдином как с подозреваемым, каковым тот формально являлся.

Тогда он, не теряя времени, решил отправить патрульную машину в деревню за Шёдином. Он извинился и пошел к Рене, чтобы поручить ей это задание.

Вернувшись в комнату для совещаний, где было безумно душно, он почувствовал, что настроение улучшается.

После сообщения Бекман и Бернефлуда о работе со старыми делами по схожим насильственным преступлениям увы, безрезультатной — они обсудили другие дела отдела, которые нельзя уже было больше откладывать.

Телль прекрасно понимал, что дополнительные ресурсы, на время выделенные в его распоряжение, висят на волоске. Если в течение ближайших дней он не покажет конкретные успехи, ресурсы отберут. Осознание этого факта снова испортило настроение. Когда Бекман, помимо всего прочего, еще сообщила, что Лисе-Лотт Эделль вернулась в усадьбу и просит выделить ей охрану, пропала последняя капля радости от работы.

Очевидно, Эделль боялась, что убийца — ведь никто так и не знал, кто и почему убил ее мужа — вернется и попытается убить ее.

— Об этом и речи быть не может, — сказал Телль, не пытаясь скрыть раздражение. — Ничто не указывает на существование подобной угрозы. Да и людей у нас нет.

В окне он увидел свое отражение. Иногда он уставал от себя самого.

40

Человек, сидевший по другую сторону стола, имел дурную привычку обдирать кожу вокруг ногтей. Телль попытался не смотреть на воспаленные ранки, которые Марк Шёдин не оставлял в покое, и должен был признать, что они не вписываются в общую картину.

Во всем остальном Шёдин был невероятно элегантен и выглядел именно таким экспертом по дебету и кредиту, каковым и являлся. Это было первое, о чем он сообщил Теллю: «Аудит Шёдина», фирма находится в Буросе.

Капля крови окрасила большой палец Марка Шёдина.

Телль вспомнил клинический пример, как-то приведенный Бекман из своей психологической практики. Речь шла о человеке, наверняка похожем на сидевшего перед ним Шёдина, который собирал свой кал в ящике под кроватью. Теллю не хватало специального образования, чтобы дать научное объяснение столь абсурдному поведению, но он предполагал, что каждый человека стремится дать выход своему напряжению. Если сохранять совершенство в других областях, то, что ты не хочешь выставлять на свет, хранится под кроватью в ящике дерьма.

Телль выработал собственную теорию, в которой был абсолютно уверен, хотя единственным ее научным элементом являлся его собственный эмпирический опыт двадцатилетней работы в полиции, многолетние навыки общения с людьми в ситуациях, обнажавших их примитивные инстинкты. Теория, собственно, заключалась в том, что совершенство что-то скрывает. Человеку, показывавшему безупречный фасад и ангельское терпение, есть что таить. Гнев, настолько сильный, что без постоянного жесткого контроля может перевернуть мир. Ящик дерьма под кроватью. Или труп, зарытый в саду.

Поэтому, на его взгляд, воспаленная кутикула делала Марка Шёдина человечным.

— То есть вы говорите, что я брал напрокат черный джип в Ульрицехамне в межпраздничные дни?

— Я сказал, что аренда джипа зарегистрирована на ваше имя двадцать седьмого декабря в прокатной фирме «Юханссон и Юханссон» в Ульрицехамне. Вы утверждаете, что брали тогда машину напрокат?

— Я даже не находился поблизости от Ульрицехамна в указанное время.

Ранка рядом с левым большим пальцем Шёдина снова открылась, и он остановил кровь, привычным жестом прижав к ней указательный палец.

Телль поднялся и взял упаковку носовых платочков, лежавшую на раковине за спиной Шёдина.

Лоб аудитора оставался сухим, несмотря на жар, исходивший от сильных ламп, а он по-прежнему не отрывал взгляд от Телля и явно не нервничал.

Протянув ему упаковку и кивнув на кровящую ранку, Телль показал, что сумел заглянуть за его фасад. Шёдин пробормотал что-то и обернул бумагу вокруг большого пальца.

Люди, казалось, безразличные к разговору в допросной полицейского отдела, о чем бы ни шел этот разговор, всегда вызывали у Телля подозрение. Если человек так хорошо держится в стрессовой ситуации, ему определенно есть что скрывать.

Шёдин откашлялся в третий раз и, кажется, наконец потерял терпение.

Если бы все оказалось так просто и Шёдин являлся убийцей, Телль определенно радовался бы больше. Однако это было не так, а Шёдина вдруг осенило и он произнес с явным облегчением:

— Теперь я понимаю, в чем дело! На второй день Рождества у меня украли бумажник — видимо, причина в этом. Кто-то воспользовался моими документами, чтобы украсть машину.

— Речь идет не только об угоне машины, мы расследуем убийство.

Шёдин замер и тяжело задышал ртом, не замечая, что его очки запотели.

— Вы хотите сказать, что человек, воспользовавшийся моими документами, кого-то убил?

Телль не ответил, наблюдая, как лощеный фасад Шёдина впитывает полученную информацию.

— Почему вы не заявили о краже бумажника? — наконец спросил он.

— Я заявил! — возмущенно воскликнул Шёдин. — Если бы кошку моей дочери не задавила машина, я заявил бы сразу, как только вернулся домой из магазина «Кууп», где украли бумажник. Я делал покупки в «Куупе» в Буросе, и пока оплачивал и упаковывал товары в кассе, вор стащил бумажник — может, я отложил его на несколько секунд, складывая покупки…

— Когда вы заявили в полицию?

— Через два дня, двадцать восьмого декабря.

— Вы не помните, кто стоял перед вами или сзади вас в очереди в кассу? Может, кто-то подходил к вам излишне близко?

Шёдин решительно покачал головой.

— Я уже думал об этом, поскольку мне, естественно, было интересно, кто решился стянуть бумажник у меня из-под носа, но… не помню ничего особенного.

— Может, вы помните, в какую кассу стояли?

— Да, это самая дальняя касса от входа. Я еще вернулся и спросил кассиршу, не находила ли она мой бумажник. Она, естественно, его не видела.

— Хорошо.

Телль встал и протянул Шёдину руку.

— Я посмотрю ваше заявление. В остальном мы закончили.

Марк Шёдин сидел еще с минуту. Он снял очки, протер и только потом без спешки покинул допросную вместе с Теллем.

— А каковы перспективы вернуть мой бумажник? — смиренно спросил он.

— А вы сами как думаете? — ответил Телль и оставил аудитора на произвол судьбы или, точнее говоря, передал в руки секретаря, который помог ему найти выход.

Именно это он и предполагал — удостоверение личности украли. Вероятность того, что убийца взял напрокат «чероки» в Ульрицехамне, увеличивалась, и следовало работать в этом направлении.

Он заглянул в комнату Гонсалеса.

— Немедленно распорядись доставить сюда джип из Ульрицехамна для технического обследования.

Гонсалес начал набирать номер «Юханссон и Юханссон», а Телль услышал, что в его комнате звонит телефон.

Определитель показал номер Сейи Лундберг, и он немедленно вспомнил изучающий взгляд Остергрен утром. Черт, он забыл свое обещание зайти к шефу сразу после встречи, и теперь Остергрен еще больше заинтересуется, почему Телль ее избегает. Он ведь избегал ее. Телефон замолчал.

Один пропущенный вызов.

Иногда в жизни приходится делать выбор — убеждал он себя. Единственный правильный выбор в ситуации, когда он рисковал потерять репутацию на работе, — закончить отношения с Сейей Лундберг, которые только начались. На самом деле это был не правильный, а единственно возможный выход. Поскольку, как уже было сказано: если он потеряет работу, что у него останется?

С тяжелым сердцем он направился к кабинету Эстергрен и узнал от секретаря, что та уже ушла домой. Он почувствовал явное облегчение, хотя просто смешно, ведь завтра проблема никуда не уйдет.

Избежав трудного разговора с Эстергрен, он понял, что готов прослушать сообщение Сейи: «Я пытаюсь заниматься перед экзаменом, но мысли все время возвращаются к тебе. Я сдаюсь и звоню, потому что ты, похоже, не позвонишь никогда. Я решила, что мне уже поздно играть в неприступность — на самом деле я не такая».

Ее голос прервался, оставив болезненную пустоту. Телль стер сообщение.

41

1995 год

Пока он не увидел ее на лестнице — ненакрашенную, лохматую, страшную, как Баба-яга, — мысль о Сульвейг вызывала у него желание загнать иголки в мозг, только бы не думать о ней.

Он представлял себе, что будет скрываться годами, а потом, лет через двадцать, они случайно встретятся на улице. Только так она могла присутствовать в его сознании. В мыслях он представлял, что ему двадцать пять, он в бежевом летнем костюме, позволяющем ему излучать уверенность, которая, как он думал, приходит с возрастом. Почему-то эта сцена всегда происходила в Вилластадене, рядом с одним из входов в парк Аннелунд. Он берет ее узловатые серые руки в свои, а она шепчет: «Я потеряла тебя из-за своей глупости, Себастиан. Позволь мне не потерять тебя вновь».

И он, конечно же, простит ее. В одной из версий она говорила: «Я искала тебя по всему миру», — но это было уже совсем невероятно. У Сульвейг ни за что не хватило бы сил проехать по миру, да и единственным местом, где он мог спрятаться, сбежав, была квартира Брассе. Из всех его знакомых только Брассе имел свою квартиру.

Если бы он пошел к Кристеру, мама Кристера позвонила бы Сульвейг уже на следующий день. Кроме того, мама Кристера, да и любая другая мама тоже, не позволила бы ему прийти с рюкзаком и остаться жить.

Учитывая, что существование квартиры Брассе не было тайной, Сульвейг стала бы искать в первую очередь у него, и ей не требовалось для этого обойти весь мир. Реши она искать его, как решала в его мечтах.

И она действительно решила. Она нашла его. Как бы ни был тяжел груз его вины, все равно отыскала. Необычайно теплая энергия заструилась по его телу, и он вдруг понял, что до сих пор мерз. Он не знал сколько, но когда усталая баба-яга посмотрела на него, ему странным образом показалось, как будто он сел в горячую ванну после похода на лыжах в метель.

— Что ты здесь делаешь? — все равно сказал он, чтобы удостовериться, не будет ли она обвинять его в убийстве и не бросит ли бомбу в засранную однокомнатную квартирку Брассе.

— Они заставили меня подумать, прежде чем я приму решение, — тихо произнесла Сульвейг. Она выглядела как ребенок, такая худая в этих грязных, вытянутых на коленках лосинах и светло-желтой длинной вязаной кофте, плоско лежавшей на груди. На ногах у нее были кроссовки, когда-то белые, тонкие резиновые подошвы которых практически полностью стерлись. Даже морщины на лице, за клочьями серых волос, не позволяли ей выглядеть как женщина средних лет.

— Ты, наверное, до смерти замерзла, — показал он на ее ветровку и кроссовки.

— Они заставляли меня подумать, — снова произнесла она, — хочу я отключить Мю или нет.

Голос стал выше и сорвался на фальцет. По лестнице разнеслось эхо. Он услышал, как внизу открылась входная дверь и кто-то стал подниматься.

— Ты зайдешь или как? — спросил он, обрадовавшись, что Брассе нет дома. Сульвейг с неожиданной решимостью вошла в маленькую прихожую. Она стояла так близко, что он чувствовал ее дыхание — леденцы от кашля и какой-то химический запах. Она так сильно стиснула его руку, что остались синяки в форме ее пальцев.

— Они думают, что я убью собственную дочь. Они ничего не знают. Обо мне. О Мю. Я сказала, что не буду думать об этом. Но они хотели, чтобы я поехала домой и подумала. Они сказали, что только я могу решить.

— Она ведь на самом деле уже мертва, мама. Ведь ее мозг умер, — сказал Себастиан.

Он не успел среагировать — так молниеносно она выпустила его руку и дала ему пощечину; щеку будто обожгло огнем. Сульвейг зарыдала и бросилась ему на шею. Запах леденцов от кашля сменился запахом маминых волос. Он не был ни плохим, ни хорошим, этот запах — просто мамины волосы. Она рыдала.

Он закрыл глаза и выдавил пару слезинок.

— Теперь мы должны бороться, Себастиан, — сказала она.

Ее волосы попали ему в рот. Вдруг он вспомнил, как назывался комикс: «The Living Dead». «Живые мертвецы».

Он снова переехал домой.

Ночью Сульвейг пришла к нему в комнату. Раньше она никогда этого не делала.

Он спал без сновидений, но проснулся в панике, с ощущением, будто чья-то рука сжимает его горло и не дает дышать. Это не могли быть руки Сульвейг, потому что она находилась в дверях, в другом конце комнаты. В коридоре горела лампа. С кровати, стоявшей в темном углу, Сульвейг казалась просто силуэтом: длинные волосы свисали над узкими плечами, как кучки травы.

Он попытался выровнять дыхание и обещал себе впредь спать со светом. Он еще не знал, как вести себя с Сульвейг, осуждает ли она его. Сидит ли на лекарствах. Полностью ли она все понимает.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

На этот раз она не ответила, просто стояла и, кажется, покачивалась. Словно в комнате дул ветер, а ей не хватало сил противостоять ему. На мгновение он подумал, что она пьяна.

— Мама, — снова сказал он и услышал, насколько просителен его голос. Себастиан ненавидел просительный голос. Он хотел встать, подойти к ней и почувствовать, что давно уже не беззащитный ребенок. Напомнить себе, что перерос ее на голову, быть более защищенным, одетым. Увидеть ее лицо. — Мама.

— Ты бы знал, каким испуганным выглядишь, когда я смотрю на тебя, — произнесла она голосом, напоминающим тонкий, треснутый фарфор. — Ты боишься меня, мой мальчик. Потому что думаешь, будто это из-за тебя Мю поехала в ту ночь, когда все случилось. И знаешь, что мне известно, как ты отказался поехать с ней, и поэтому она умерла одна в лесу. Ты думаешь, что с таким же успехом мог сам изнасиловать и убить ее. Не важно, кто нанес последний удар. Важно, кто ударил первым. Об этом ты думаешь. Поэтому боишься.

Себастиан уставился на силуэт, чтобы увидеть, не приближается ли тот к кровати, но он неподвижно стоял в дверях, перестав качаться. Слова, кажется, придали слабой фигуре сил.

— Ее не изнасиловали, — тихо сказал он. — Она упала и ударилась головой о камень.

— Тебе не надо бояться, но я говорю так, как говорила, когда ты был маленький, Себастиан. — Мать медленно повернулась к коридору, и на мгновение он различил ее профиль со слабым подбородком. — Ты должен признаться, а не делать вид, что ничего не происходит. Когда ты делаешь вид, будто ничего не происходит, я сержусь. Ты же не хочешь, чтобы я сердилась? Ты ведь все, что у меня теперь осталось. Мы должны держаться вместе.

Голос пропал, когда она закрыла дверь в свою спальню. Себастиан зажег ночник и бессмысленно уставился на коврик в виде рыбки, пытаясь дышать ровно. Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем он обратил внимание на звук секундной часовой стрелки.

Осознание того, что хотела от него рука, сжавшая горло, начало обретать форму.

Коврик в виде рыбки скользнул в сторону, обнажая пятно на линолеуме, точно такой же величины, как перед кроватью в Рюдбухольме. Он подумал, что это удивительно и, вероятно, является тем знаком, которого он ждал, сам того не зная.

«Что было сначала: ковер или пятно? — монотонно бубнил он про себя, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди. — Что первично, курица или яйцо, ковер или рыба?»

Очнувшись, он решил, что должен искать еще знаки. Для этого ему нужно отправиться в больницу.

Он торопливо оделся, выскользнул в коридор и надел ботинки и куртку. Дверь в комнату Сульвейг была закрыта, однако из-под нее пробивался свет. Он напряженно прислушался, но не смог понять — или мать так глубоко спит, или это его собственное затрудненное дыхание; в этой квартире он не контролировал свое тело.

Как только он вышел из дому, сердечный ритм начал восстанавливаться. Когда его окружил неоновый свет пустых городских улиц, он перестал бежать и выплюнул изо рта привкус крови.

Как он и ожидал, никто не присматривал за человеком с умершим мозгом.

— Ничто, когда-либо совершенное, никогда не будет иметь никакого значения, — бормотал он. — Так зачем же смотреть?

Мю лежала в палате одна, окруженная аппаратами, поддерживавшими в ней жизнь. Желтоватый ночник был милостиво включен для родственников или, может, для ночной медсестры, которая рано или поздно должна совершить обход: проверить вдохи и выдохи респиратора, проконтролировать мониторы, сообщавшие, как себя чувствуют живые мертвецы. «The Living Dead».

Шансы на то, что медсестра появится в течение ближайшего получаса, слишком малы. А через полчаса его уже здесь не будет.

Себастиан взял вялую руку, лежавшую на одеяле, и удивился, насколько она теплая, — поразительно, как врачам удается столь успешно поддерживать в теле жизнь. Они наверняка гордились собой, эти доктора, протянувшие трубки через тело его сестры. Они ведь ничего не знали.

Не знали о границе между жизнью и смертью, о бесконечном страхе и неприкаянности. Не знали, каково это — не найти себе места, потерять право на этот мир, не имея возможности войти в следующий, царство мертвых, потому что другие своим решением привязали тебя за руки и за ноги, чтобы помешать оторваться и освободиться.

Он напомнил себе, что, согласно комиксу, в состоянии пограничного человека есть один особенно мучительный аспект — пограничная страна была интегрирована в обычный мир.

Ему показалось, что это Мю шепчет ему:

— Пограничные люди, эти несчастные, незримы, но каждую секунду вокруг нас — они нас видят, а мы их нет. Поскольку невозможно уловить разницу между обычным умершим и живым мертвецом, даже для самого живого мертвеца, — они постоянно боятся друг друга: неприкаянность рождает страх. Боязнь рождает страх. Страх рождает бессилие. Бессилие рождает злобу, и живые мертвецы кипят от гнева, но не могут никуда его направить, потому что невидимы для всех, кроме себе подобных, и отчаянно боятся друг друга. Они могут выместить свою злобу только на собратьях по несчастью, и нет боязни хуже, чем неведение о чем-то ужасном.

Что первично: ковер или пятно? Нет ничего страшнее бесконечной оторванности от мира.

Он никогда не будет так уверен, как сейчас. Он не сможет жить дальше, если позволит липкому страху встать на своем пути.

Его слабых попыток подготовиться оказалось более чем достаточно: все получилось легче, чем он себе представлял. Когда шум респиратора затих и последний вздох прозвучал как «прощай», он ответил: «Прощай, Мю». Последним знаком стала неожиданная легкость дыхания, и он уверился, что поступил правильно.

Мю покинула пограничную страну и вступила в царство мертвых.

42

2007 год

Беспроводной телефон лежал рядом с ней, на скамейке у стены конюшни. Она не знала, сколько слушает долгие гудки, сигнализировавшие, что линия свободна. И выключила телефон.

Она уже выучила наизусть текст на автоответчике Телля, и на рабочем, и на домашнем телефоне. При желании, подстроившись под его глубокий, мелодичный гётеборгский диалект, она могла довольно точно сымитировать его. «С вами говорит автоответчик Кристиана Телля. К сожалению, сейчас я не могу подойти к телефону…» Но стоит ли развивать этот талант?

Руки, державшие телефон — это излучавшее зло орудие пытки, вокруг которого она ходила кругами в последние дни, — покраснели от мороза и стали сухими. Она медленно натянула варежки и постаралась собраться с силами, чтобы заняться необходимыми делами в конюшне: нужно вычистить денник. Нужно вычистить Лукаса. Нужно смазать сбрую.

«И вот опять я тут сижу», — подумала она. Из глаз покатились сердитые слезы. Она обещала себе, что никогда больше не будет заниматься самоуничижением. С уходом Мартина она не позволила дому стать символом их неудачного совместного предприятия. Вместо этого она придерживалась мысли, что Глэнтан символизирует ее новую жизнь сильной и самостоятельной женщины.

Дом, лошадь и кошка, символы деревенского быта, предъявляли свои требования, достаточно высокие, чтобы не дать ей увязнуть в боязни остаться одной и нелюбимой, и весьма незначительные для сохранения недавно обретенного спокойствия без стресса и чувства собственной неполноценности. Хотя спады настроения периодически повторялись — чаще всего они возникали от беспокойства о доме, разрушавшемся все сильнее, — она была довольна своим существованием.

Именно поэтому Сейя и проклинала Кристиана Телля. Он не только вытащил на свет божий ее демонов, но и бросил ее. Оставалось лишь осознать, что так оно и есть. Он два дня не отвечал на телефонные звонки и не перезванивал ей, хотя она оставила множество сообщений.

Желание набрать его номер появилось снова, а ведь в последний раз она звонила всего пять минут назад. Сейя вздохнула: так не пойдет. Она взрослая женщина и понимает, что от любовной тоски в общем-то не умирают. Нужно вести себя соответственно.

Ее не покидали мысли о расследовании, которое вел этот изменник и в ходе которого они, собственно, и столкнулись. Она чувствовала, что никакая прогулка не прервет подключенный к ее нервной системе электрический ток.

В запертом ящике секретера, унаследованного от старика Грена, лежала папка с распечатками фотографий из Бьёрсареда. В первые дни, еще пребывая в шоковом состоянии, она каждую минуту пыталась ответить на вопрос, что делать с воспоминаниями, внезапно ее одолевавшими.

Потом появилась любовная связь с комиссаром криминальной полиции. В его присутствии она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы отогнать эти мысли. Только тогда она начала писать. Ей требовалось дистанцироваться от события. Создать достаточное расстояние между собой и мертвым.

Пустота, которую оставил после себя Кристиан Телль, заставила ее почувствовать, насколько сильно она нуждалась в любви, в мужчине в своей жизни, чтобы быть спокойной. Пустота напугала ее и снова сделала легкой добычей для нежелательных мыслей.

Ее словно отбросило назад, в тот период середины девяностых годов, когда у нее были высветленные волосы, кольцо в нижней губе и жажда любви бросала ее из одних мужских объятий в другие. Мысль об этом причиняла боль, и она гнала ее от себя. Прошло всего десять лет, но это была другая жизнь. Рядом не осталось никого из тогдашних друзей.

Если только Ханна… Может, осталась Ханна? Она была последней лучшей подружкой, прежде чем эти слова стали чужими и неприятными.

Несколько лет назад они попытались возобновить контакт: пара встреч за кофе, за пивом и разговорами о прошлом. У Ханны тогда появилась напряженность, наигранная задушевность, которой не было раньше.

Она ведь и сама решила приоткрыть только некоторые моменты своей жизни, преувеличить и приукрасить и прошлое, и настоящее. И все равно потом разочаровалась. Многое осталось невысказанным и отдаляло их друг от друга, поскольку ни одна не была готова говорить. В конце концов Ханна переехала, не оставив нового адреса.

Теперь, когда сильно накрашенное лицо Ханны Аронссон снова появилось в памяти Сейи, она уже не могла избавиться от этой картинки, чувствуя, что готова разговаривать с Ханной.

Не то чтобы она избавилась от беспокойства. Сообщение Кристиана на Новый год о втором убийстве поразило ее как удар в спину.

Она начала действовать.

В справочной ей дали телефонные номера шести Ханн Аронссон в Гётеборге и окрестностях. Первый номер, на Энгельбректсгатан в Вазастане, принадлежал женщине, которая бросила трубку, едва поняв, что Сейя, видимо, ошиблась номером. Была еще одна Ханна Аронссон в Гомоссен в Аскиме и на улице Данскавэген, но их не оказалось дома.

На четвертой попытке, номер на улице Парадисгатан в Мастхюггет, ей повезло. Она сразу же узнала Ханну. Глубокий и слегка напряженный, взрослый голос у нее был уже в подростковом возрасте. Чувственный — если не рассматривать его в контексте с зелено-розовыми волосами, окрашенными дома в ванной, и изношенными ботинками «Доктор Мартенс». Изношенности они добивались с помощью наждачной бумаги.

Ханна была лучшей подругой Сейи с седьмого класса, и их отношения, полные соперничества, переходили границы и отдавали эротизмом. Это была подростковая дружба. Они нашли друг друга естественным образом, когда люди в ком-то нуждаются. Несколько бурных лет они делились друг с другом одеждой и секретами в кровати. Даже несколько дней встречались с одним и тем же парнем. Впрочем, это выяснилось случайно, и открытие сначала сделало их непримиримыми врагами, пока к ним не вернулся здравый смысл, объединив их против этого негодяя.

Сейя с ностальгией вспомнила узкую кровать Ханны на Ландсвэгсгатан, чайник на подносе в изножье и полную мешанину из музыки: Синди Лаулер, дум метал, Аста Каск, Кейт Буш. Дверь забаррикадирована от мамаши Ханны, которая пила вино в гостиной и слушала в наушниках Ульфа Лунделла, по обыкновению, злая как черт. Несколько лет спустя она покончила жизнь самоубийством. Сейя прочла об этом в газете — небольшая заметка о том, что одна из деятелей культуры Гётеборга обнаружена мертвой в своей квартире, никаких признаков насильственной смерти.

Но на Ландсвэгсгатан, в дыму самокруток, Ханна и Сейя, естественно, ничего не знали о будущем. На Сейе полупрозрачное и, как ей тогда казалось, стильное платье-рубашка в духе шестидесятых из магазина секонд-хэнд; оно было настолько велико в почти не существующей груди, что вырез доходил чуть ли не до живота.

Они учились в одном классе, и хотя ни мамаше Ханны, ни родителям Сейи не нравилось, что Сейя ночует у Ханны по будням, видимо, чувство было не слишком сильным, поскольку никто этого не запрещал.

Ближе к полуночи они делали музыку потише и разговаривали шепотом, чтобы поддатая мамаша не стучала в дверь, требуя тишины. Комната Ханны была удачно расположена — они могли пробраться и в кухню, чтобы в молчании заварить еще один чайник травяного чая с медом, и сходить в туалет, поскольку из-за чая приходилось бегать туда ночью бесчисленное количество раз, не проходя при этом мимо спальни матери.

По утрам линолеум пестрел пятнами от чая и меда. Пустые коробки из-под дисков лежали вперемешку с книгами, которые они читали друг другу вслух: антологии молодых поэтов с громкими словами свободной любви в тот период жизни, когда любовь наиболее сильна.

Сейя уже не помнила, что их разлучило. Ах да, гимназия когда они выбрали разные уклоны. Ханна предпочла ремесленнический уклон. Естественно, уже через год она разочаровалась, но время ушло. Контакт был потерян. Закончились ночи на Ландсвэгсгатан. В юности более сильной и хрупкой бывает не только любовь. Это же относится и к дружбе.

Неужели речь шла всего о паре лет? Она считала, что Ханна знает ее лучше, чем кто-либо другой. Определенно лучше родителей и друзей детства, которым было отказано в дружбе со взрослой Сейей — той Сейей, которая спала с парнями и сделала аборт после девятого класса.

Дружба достигла кульминации именно в тот вечер: она упала в кровать Ханны, после того как ее выпустили из больницы Эстра, взяв обещание, что она сразу же отправится домой к родителям. Они словно никогда еще не были так близки. Выпившая красного вина мамаша подозрительно обхаживала ее и спрашивала снова и снова, не позвонить ли все же маме Сейи. В конце концов Ханна закричала, чтобы она не лезла не в свое дело.

И именно после той ночи дружба начала таять. Общение с другими друзьями участилось. Внезапно контакты с Ханной свелись к встречам только на вечеринках, организованных приятелями.

Теперь Ханна смущенно рассмеялась в телефонную трубку.

— Прошло лет шесть. Или больше. Чем занимаешься?

— А ты чем занимаешься? — задала встречный вопрос Сейя, услышав детский голосок на заднем плане. — Ты что стала мамой?

— Да…

В голосе Ханны прозвучала гордость.

— Его зовут Маркус. Ему четыре.

— О Боже. Я и понятия не имела, что у тебя ребенок.

— Но в этом нет ничего странного. Мы ведь не общались…

— Да, шесть лет. Или больше. Я… — Она помедлила. — Я слышала о твоей маме. Мне очень жаль.

На другом конце линии стало тихо, и на мгновение Сейя подумала, что поспешила. Ханна тяжело вздохнула.

— Ох да. Спасибо. Это случилось вскоре после того, как мы виделись в последний раз. Странно, что можно так чертовски сильно злиться на кого-то за нежелание больше жить, но для меня это было как предательство… Нет, не предательство. Черт, как удар кулаком в лицо. Вот тебе за уверенность, будто я навечно в твоем распоряжении только потому, что мне случилось быть твоей мамашей… ведь на самом деле она всегда чувствовала себя неважно… Она вскрыла вены в ванной — как мы писали в наших подростковых стихах. Так она и сделала.

— Я читала в газете, но не знала, каким образом…

— Нет, я знаю. Конечно, одна из деятелей культуры Гётеборга. Это чересчур дипломатично. В последние десять лет ее нельзя было назвать даже «кем-то бывшей», учитывая, что она никогда не являлась никем особенным. Просто злобной старой алкоголичкой с комплексом неполноценности, скрываемым за манией величия. Фу, я такая ужасная — слышишь, я по-прежнему злюсь. Но ты же помнишь, какая она была.

Сейя промолчала, не сумев найти правильных слов. Она всегда чувствовала себя неловко в обществе матери Ханны — но вовсе не столь неуютно, как случается в обществе родителей друзей. Она так и не смогла понять, в чем заключалась эта неловкость.

Ханна, кажется, поняла.

— Я хочу сказать, в то время она казалась мне напряжной, но какой подросток не считает такой свою мамашу? Я только потом поняла, что на самом деле у нее было не все в порядке с головой. Самовлюбленная эгоистка, которой проще лишить ребенка матери, чем растормошить себя и найти нормальную работу, стать как все обычные люди. Нет, ей требовалось быть неудачливой, непринятой и непонятой актрисой. Лучше умереть, чем работать кассиршей в универмаге «ИКА».

После горького смеха Ханны воцарилась тишина.

— Прости. Сейчас я чувствую себя такой же сумасшедшей, как она. Ты звонишь первый раз за столько лет, а я вываливаю на тебя… Ты просто застигла меня врасплох. Услышала твой голос, и разом нахлынули воспоминания. Тинейджерские пьянки и первая… все первое.

— Да, как раз в те годы все было в первый раз, — согласилась Сейя и устыдилась, что раньше не нашла Ханну из-за собственного упрямства. — Я тоже много раз собиралась тебе позвонить, знаешь… В последние наши встречи я не очень хорошо себя чувствовала…

Ханна помедлила.

— На самом деле все началось, когда я бросила гимназию. У меня был приступ анорексии, и, понимаешь… всего стало слишком много. Парни, и все это дерьмо…

Сейя осторожно кивнула, хотя Ханна не могла этого увидеть. Ей казалось, что она понимает, поскольку и сама пережила то время, когда жизнь вдруг ускорялась в том круге, на пороге которого они стояли, смешные подростки в кожаных куртках с заклепками и висячими замками на шее. После тех первых, неловких и стыдных сексуальных опытов она верила, что это и есть ключ к счастью и самоутверждению, хотя раз за разом они приводили лишь к унижению и печали.

Она вспомнила, как однажды они сидели у Ханны за туалетным столиком и критически рассматривали свои отражения в зеркале.

— Мы две грязные потаскушки, — сказала Ханна, и Сейя серьезно кивнула, а секунду спустя они начали безумно хохотать и Ханна швырнула Сейе в лицо мокрое полотенце.

Сейе лучше удалось сохранить свою репутацию — она встретила парня не из круга их знакомых, и оставалась вместе с ним полгода, до конца девятого класса, пока Ханна перебиралась из одной койки в другую. То, что у Ханны был грубый, богатый сексуальными терминами жаргон, успешно скрывавший ее неуверенность в себе, не улучшало ситуацию. Как и то, что она предпочитала облегающие топы и джинсы, которые даже наполовину не смотрелись столь же привлекательно на тонких ногах и плоской груди Сейи, как на рано развившемся теле Ханны. Этой комбинации вполне хватало для их окружения, выносившего быстрые приговоры, — ограниченного круга старших парней и их свиты из молодых девчонок. Ханну окрестили подстилкой.

В первый раз Сейя услышала прозвище Ханна Герпес, сидя за столиком у окна в кафе «Норра сташун». Она проигнорировала это — все знали, что Ханна ее подруга, но оно ей нравилось. Постепенно прозвище все больше приживалось, и Сейя каждый раз протестовала: «Эй, она уже не трахается больше направо и налево, она повзрослела…» Но и тогда чувствовала, как ее уверенность в себе возрастает при сравнении с той, кого она раньше считала лучше себя с ее большими сиськами, волнующим голосом и вечеринками, на которые все приходили.

Естественно, девочки-подростки радуются чужим неудачам и постоянно проводят сравнения, но Сейе все равно стало стыдно, когда Ханна заговорила о том, как плохо ей было, когда их связь прервалась.

— Я переехала в Стрёмстад и ходила в гимназию там. Одна из приятельниц матери сжалилась надо мной. Для меня это было хорошо. Отрешиться от всего и начать заново. С чистого листа, когда никто о тебе ничего не знает. Это, кстати, напоминает наркотик. Появляется желание снова и снова срываться и оседать где-то в другом месте.

Сейя подумала о Глэнтан:

— Я хотела пригласить тебя к себе, — сказала она, убедившись, что хочет именно этого. — Бери с собой Маркуса и приезжай. Но не буду притворяться: я позвонила тебе еще и потому, что мне нужна твоя помощь в одном вопросе.

— Помощь? А чем же я могу тебе помочь? — удивилась Ханна.

— Скажем так, мне нужна твоя помощь в том, чтобы покопаться в прошлом.

Ханна саркастически рассмеялась.

— Черт, Сейя. Но, конечно, я хорошо умею копаться в прошлом.

— Ну, тогда я буду страшно рада тебя видеть, — поспешила сказать Сейя. — У меня несчастная любовь, а дома имеется несколько бутылок вина. Ты окажешь мне большую услугу, если приедешь и поможешь их выпить.

В этот раз Ханна рассмеялась беззаботно.

— Когда? Сейчас?

— Да, немедленно. Я встречу тебя на остановке.

— Наркоманка.

— Да, кажется, но, думаю, в последнее время она соскочила, прежде чем… пропасть.

— То есть она пропала?

Ханна посмотрела на нее, вытаращив глаза, хотя за секунду до этого ее веки выглядели отяжелевшими от выпитого вина.

Они перетащили на чердак телевизор и видео, и Маркус заснул под фильмы, предусмотрительно захваченные с собой его мамой. Из динамиков шептала Нора Джонс: «Пойдем со мной: мы будем целоваться на вершине горы», — на мойке стояли остатки цыпленка по-тайски. Почти полностью опустошенная трехлитровая коробка вина балансировала на краю полки.

Сейя приоткрыла окно на кухне и впустила ночной воздух, когда Ханна прикурила сигарету. Высокое пламя зажигалки опалило ей ресницы, и Ханна вздрогнула.

— Черт, черт! И это тоже совсем как раньше!

— Ну нет… Так вот, она исчезла, но пока плевать на это. Мне просто нужно узнать, кто она была. Я потом тебе все объясню, а сейчас хочу разобраться в нескольких вещах, поскольку они просто-напросто жутко действуют мне на нервы.

— Да, Сейя, я очень хочу тебе помочь, но не помню ее. Так много было всякого народа — приходили и уходили из нашей компании. Молодые девчонки и… знакомые, которых мы на самом деле не знали. Только узнавали при встрече. Да… но ты сказала, темноволосая?

— Черноволосая, по крайней мере потом. Кажется, сперва у нее были красные волосы, розово-красные. Какое-то время я часто видела ее в «Норра», мы говорили об этом, когда встречались в последний раз. Она обычно писала в гостевых книгах. У нее был псевдоним… э-э… черт, я забыла.

Ханна улыбнулась при воспоминании о гостевых книгах кафе «Норра».

— У меня был ник Ханнами.

Сейя оживилась.

— Интересно, что стало с этими книгами.

— Ты имеешь в виду потом?

— Да, когда кафе закрылось.

— Ну, будем надеяться, что их сожгли. Учитывая все то сентиментальное дерьмо, которое мы там понаписали. Помню, однажды написала о своих мыслях о самоубийстве, даже не подумав, что список псевдонимов меня разоблачит. Так что когда я пришла туда в следующий раз, там сидели три совершенно незнакомые девицы, или почти незнакомые, и ждали меня, чтобы убедить, что жизнь не такая уж плохая вещь. А я уже почти забыла, что написала это!

Она пролила вино на брюки. Сейя встала, чтобы дать ей соль, но Ханна только отмахнулась.

— А, плевать. Эти старые джинсы все равно на мне не застегиваются. Пора понять, что они мне малы, и выбросить.

— Мне кажется, она дружила с Коре… Я часто их видела вместе. Они не встречались, но, во всяком случае, были друзьями. Хотя о Коре мы тоже уже черт знает сколько не слышали.

Ханна, кажется, задумалась. Столбик пепла с сигареты упал ей на колени.

— Хотя подожди. Кажется, я знаю, о ком ты говоришь. Довольно маленькая девчонка, я имею в виду, невысокая. Помнишь, она всегда носила белую кожаную куртку?

— Точно, белая кожанка, а на спине написано «Alice Under».

— И эти розово-красные волосы!

— Да, про нее я и говорю!

Теперь настала очередь Сейи пролить вино. Пятно впиталось в светло-зеленую скатерть, образовав узоры вокруг тарелочек с горящими колеблющимися свечами. Приглушенные звуки с чердака заставили ее прижать руку ко рту.

Ханна встала и на нетвердых ногах направилась в коридор.

Сейя осталась сидеть и какое-то время смотрела на пятно, потом взяла солонку и высыпала ее содержимое на скатерть. Образовалась розовая кашица.

Лестница заскрипела, и Ханна прокралась обратно в кухню.

— Я знаю. Она какое-то время встречалась с Магнусом. Помнишь, Магнус, такой, с бородкой. Который на скрипке играл. Однажды я целый день проболтала с ними в Сульсидан. Не помню, как ее звали и о чем мы говорили. Черт знает, о чем я тогда могла говорить!

Она тяжело опустилась на стул и накрыла ладонью руку Сейи.

— Но теперь ты должна рассказать, в чем, собственно дело!

Сейя посмотрела на пальцы Ханны с длинными ногтями, покрытыми темно-фиолетовым лаком. Под ее собственными, коротко остриженными и ненакрашенными, ясно виднелась полоска грязи с конюшни.

Она понадеялась, что взгляд отражает ее чувства.

— Обещаю, Ханна. В свое время. Но сейчас мне нужно просто узнать ее имя и… что с ней случилось.

— То есть ты думаешь, с ней что-то случилось?

— Я слышала, будто с ней что-то произошло… и потом узнала, что она мертва. Мне просто нужно знать это, иначе я не успокоюсь, а единственное, что у меня есть, — это отрывочные воспоминания и ты.

— И конечно, гостевые книги «Норра». Список псевдонимов, — добавила Ханна.

— Да, точно. Но пока я о них не думала.

Ханна подозрительно посмотрела на нее.

— Сейя, какое отношение все это имеет к тебе? Ты уверена, что не нужно за тебя волноваться?

Сейя сжала руки.

— Не нужно волноваться. По крайней мере сильно. А сейчас я постелю себе на диване, потому что тебе придется тесниться в моей кровати вместе с сыном.

У Ханны, казалось, уже не было сил протестовать против такого щедрого предложения. Она благодарно кивнула Сейе.

— Я на самом деле жутко устала. И напилась.

Перед тем как забраться на чердак, она обернулась.

— Ты ведь сама это сказала.

— Что?

— Про гостевые книги. Я знаю парня, знакомого с одним из бывших владельцев «Норра». У него ресторан на соседней с Кунгсгатан улице.

Ханна отправилась спать, а Сейя в последний раз пошла на конюшню. Старая дверь заскрипела. Нужно не забыть смазать петли. Она не стала зажигать лампочку, а просто стояла в темноте и слушала успокаивающие звуки — шуршание лошадиной морды по овсу и хрумканье. Усталость и опьянение исчезли, сменившись редкой, почти невероятной по силе энергией.

Она вернулась в дом, включила компьютер и как безумная писала остаток ночи.

43

Отправиться в ночлежку «Клара» в половине восьмого вечера выпало надолго Бекман. Она как раз собиралась закончить рабочий день и уже дважды звонила Ёрану и детям, предупреждая, что задержится.

Заведующая ночлежкой для бездомных женщин позвонила Карлбергу сразу после семи и сообщила, что Сусанн Енсен за десять минут до того зарегистрировалась для ночлега. Как обычно, в случаях с детьми или женщинами, находящимися в трудных жизненных ситуациях, комиссар передал эту работу Бекман. Ей нравился Телль, но он был слишком предсказуем.

Она молча приняла поручение, сознавая, что Ёран запишет ей в минус еще одну задержку на работе и в качестве компенсации проведет очередной вечер в баре.

Простуда начала проходить, но она по-прежнему чувствовала себя смертельно уставшей. Если бы не гордость, она бы попросила Телля направить туда кого-нибудь другого из группы, не проведшего почти все рождественские праздники вдали от своих детей. Но она достаточно давно работала в полиции, чтобы сознавать: это подобно добровольному согласию съесть все то дерьмо, которое охотно выльют на нее старые консервативные служаки, как только им представится удобный случай. Трудно в это поверить, но все еще существовали полицейские, считавшие, будто эта профессия требует большей отдачи, чем может себе позволить нормальная, ответственная мама с маленькими детьми. Это приводило ее в бешенство. Однако порой она готова была с ними согласиться.

Когда она набрала номер домашнего телефона в третий раз, в ухо забубнил автоответчик — они частенько не успевали вовремя подойти к телефону. Обычно она клала трубку и перезванивала, зная, что они дома. Теперь же не стала этого делать, обрадовавшись, что не придется препираться с Ёраном, слушая его в лучшем случае насмешливый, а в худшем — разочарованный голос, когда он поймет, что и сегодня вечером она не успеет пожелать детям спокойной ночи. Она наговорила короткое сообщение, три раза чмокнула трубку и отправилась в путь.

В Бруннспаркене она с трудом пробралась сквозь столпотворение трамваев, велосипедистов и пешеходов, выходивших на проезжую часть, даже не оглянувшись. В этот момент позвонил Карлберг, чтобы сообщить о новом звонке из «Клара». Теперь оттуда сообщили, что Суссан Енсен там не осталась. Заведующая не знала, что это означает. Или она вышла за покупками и скоро вернется, или же пронюхала, что ее разыскивает полиция.

Бекман решила все же проделать остаток пути. Перед ней возвышалось здание суда, а ночлежка должна находиться прямо за ним. Если она и упустила Енсен, то по крайней мере переговорит с персоналом.

В это время суток в длинном коридоре царило оживление. Одновременно с Бекман пришли две женщины и привычно запихнули свои ботинки, куртки и сумочки в запирающиеся шкафы, стоявшие вдоль одной из стен. Ключи были снабжены резиновыми браслетами, какие обычно бывают в бассейне. За шкафами следовала раскрытая книга регистрации, рядом с которой стояла молодая женщина с тонкими хвостиками и коротко здоровалась с ночными гостями. Многие наверняка бывали здесь постоянно, поскольку большинство из них она называла по именам.

Бекман попыталась не рассматривать здешних посетителей в качестве трагических личностей, убедив себя, как обычно при общении с людьми, находящимися в уязвимом положении, в несколько другом: это совершенно обычные мужчины и женщины, которым не повезло в жизни, оказавшиеся на дне, но пытающиеся выбраться наверх. Ведь в жизни нет ничего постоянного.

«Это ведь могла быть и я». Сейчас у нее не было сил додумать эту мысль до конца — например, что может случиться, если во время следующей серьезной ссоры Ёран выставит ее за дверь, поскольку дом изначально принадлежал ему. «Но это не я».

Пожилая женщина с темными волосами, стянутыми в узел на затылке, показалась ей знакомой. Она сняла с шеи ярко-зеленый платок, и Бекман попыталась вспомнить, где могла ее видеть. Потом в памяти всплыли теледебаты о новом законе о проституции. Женщина выступала от имени всех проституток, бездомных, алкоголичек и наркоманок и яростно утверждала, что новый закон о покупке сексуальных услуг ухудшает положение уличных женщин, поскольку клеймит их занятие и вынуждает скрываться. Затем последовали стандартные аргументы «за» и «против», и Бекман удивилась, как эта статная женщина может принадлежать к так называемым отбросам общества.

Не то чтобы Бекман была готова поверить в миф о счастливой проститутке. В тесной прихожей, словно лишенной кислорода, имелась масса доказательств противоположного. Здесь стоял сильный запах немытых тел и перегара. Она заметила, что никто не встречается с ней взглядом, и сперва отнесла это на счет того, что, как обычно, невольно обнародовала свою принадлежность к полиции.

— Вы должны зарегистрироваться, — все же сказала девушка с хвостиками как раз в тот момент, когда Бекман собиралась представиться.

На секунду она потеряла дар речи, испытав детское желание решительно опровергнуть собственную причастность к миру бездомных, но тут же поняла, что это абсурдно и к тому же унизительно для окружающих. Вместо этого она незаметно показала свое удостоверение, как и собиралась с самого начала. У девушки с хвостиками покраснели уши, но она быстро опомнилась.

— Маргарета говорила, что вы должны прийти. Пойдемте со мной, я покажу, где она сидит.

Она направилась впереди Бекман по коридору. Судя по высоким шкафам, здесь раньше был проход для официантов в красивых старых парадных апартаментах, где размещалась ночлежка.

Девушка явно сожалела о своей ошибке и, казалось, хотела объясниться.

— Красивое помещение, — опередила ее Бекман, прервав напряженное молчание.

— Да, точно. Тут объединены две огромные квартиры. Мы их немного перестроили, но постарались сохранить очарование старины.

«Мы, — подумала Бекман. — Ей вряд ли больше двадцати пяти лет».

— Вы давно здесь работаете?

Девушка, которую, согласно надписи на бейдже, звали Сандра, остановилась перед дверью. Рядом горела красная лампочка «занято».

— Я работаю здесь полтора года, пришла сразу после окончания учебы.

Она сделала извиняющийся жест.

— Сюда каждый вечер приходит так много народу, невозможно всех запомнить. Я, конечно, сразу заметила, что вы не…

— Ничего страшного, — прервала ее Бекман. — Вы встречали Сусси — Сусанн Пильгрен, или Енсен, — за то время, что работаете здесь?

— У нас есть одна Сусанн Енсен. Периодически бывает раз или два в неделю. Потом какое-то время отсутствует и появляется снова.

— Что вы можете о ней сказать?

— Вы имеете в виду как о человеке? Ну… Часто мы не слишком много знаем о женщинах, которые живут здесь, в наши задачи не входит собирать информацию. Поэтому они и приходят сюда — поскольку могут побыть в безопасности и, простите, никто ничего не вынюхивает. А Сусси вообще неразговорчива — спит и уходит рано утром. Никогда ни с кем не ссорилась, если вы это имеете в виду.

— Она всегда приходит сама? И в каком состоянии? — спросила Бекман.

За закрытой дверью послышался голос заведующей Маргареты Сконер. Сперва она говорила громко, потом тише, будто пристыдив кого-то.

— Вы имеете в виду, пьяная ли она? Да, частенько. Большинство женщин, которые живут здесь, злоупотребляют алкоголем или наркотиками. У нас в отличие от других мест нет таких правил, что нельзя приходить, если они пьяны или обкурены. Тогда от нас бы не было никакой помощи — женщины в самом уязвимом положении оказались бы беззащитны. Так что, конечно, она часто в плохом состоянии, но не создает проблем, как другие. Во всяком случае, здесь.

Бекман кивнула. За дверью по-прежнему было тихо. Несмотря на горящую красную лампочку, она постучала костяшками пальцев и вошла.

Маргарета Сконер удивленно подняла взгляд от чистого письменного стола.

— Простите?

— Карин Бекман из полиции. Мы разговаривали по телефону.

Сандра пробормотала, что вернется к регистрации, и Сконер коротко кивнула в ее сторону.

— Да, конечно, по поводу Сусанн Енсен. Вы слышали, что она снова ушла. Иногда у здешних обитателей обостренный нюх на блюстителей закона… Может, я чем-то могу помочь?

Бекман присела на стул для посетителей, гораздо менее удобный, чем тот, на котором сидела Сконер, и в дверь осторожно постучали. В проеме снова появилось лицо Сандры.

— Простите, я только хотела сказать, что Сусси снова пришла. Она на кухне.

— Меня ждут дела, — поспешила сказать Сконер, заметив, что Бекман собралась встать. — Может, мы закончим здесь, прежде чем вы начнете с Сусанн?

Бекман заколебалась.

— Я вернусь к вам в другой день, если понадобится, — наконец решила она. — Наверное, лучше сразу взяться за Сусанн. Как вы сами сказали… дух полиции распространяется мгновенно.

Верхняя часть двери была стеклянной, и через нее Бекман увидела огромную, как в ресторане, кухню. Дверь была приоткрыта, и наружу сочился запах еды, готовящейся на плите, и лазаньи из многочисленных коробок. На бумажке, приклеенной к копилке, было написано, что лазанья стоит десять крон за коробочку. За длинным столом ели три женщины. Одна из них читала газету и оживленно разговаривала сама с собой.

— Сусси — та, с короткими волосами и в красной кофте.

Сандра взяла Бекман за руку.

— Постарайтесь быть немного более… гибкой с ней. Понимаете, мне кажется, в «Клара» хорошо то, что женщины чувствуют себя здесь в безопасности. Не думаю, что в городе есть много мест, где они ощущают себя защищенными, если вы понимаете, о чем я…

Бекман улыбнулась.

— Обещаю быть настолько гибкой, насколько это возможно.

Представляясь, Бекман поняла, что Сусанн Енсен, возможно, даже не знает, что ее брат мертв. Енсен судорожно отдернула руку, когда Бекман попыталась дотронуться до нее, предложив поговорить наедине. Однако Енсен явно хотела избежать сцены и в конце концов неровной походкой отправилась вместе с Бекман в комнату, где должна была ночевать.

Комната была небольшой, а меблировка состояла из двух двухъярусных кроватей и комода, но покрашенные в белый цвет стены и высокие окна все равно делали пространство уютным и воздушным. Кровати были заправлены белым, накрахмаленным бельем. Увидев их, Бекман вдруг испытала странное желание лечь на нижнюю койку и просто поспать, без мужа и детей, постоянно требующих внимания. Потом она поразилась, что даже в такой ситуации не чувствует благодарности за свое привилегированное существование. Усталость действительно побеждает все остальное.

Сусанн Енсен по-турецки уселась на покрывало и уставилась на свои носки. Она промолчала, когда Бекман обратилась к ней. Внешне она не походила на брата. По крайней мере на фото Улофа Барта, прикрепленное к доске в комнате для совещаний полиции. Он был брюнетом, а она — светловолосой; возможно, схожесть проглядывалась в заостренности черт. Лицо Сусанн Енсен было почти прозрачным, с темно-фиолетовыми кругами под глазами, словно она всю жизнь недосыпала.

— Прежде всего я должна сказать вам, что ваш брат Улоф мертв, — тихо произнесла Бекман. Инстинктивно, словно чтобы согреть, она снова попыталась положить руку на колено Енсен. Та отбросила руку, но осталась сидеть неподвижно. Выражение ее лица не выдавало, поняла ли она содержание этих слов.

— Мне очень жаль.

Бекман показалось, что она заметила тень насмешливой улыбки, промелькнувшей на лице сидевшей напротив женщины.

Бекман неуверенно продолжила:

— Я понимаю, что у вас наверняка отрицательный опыт общения с полицией и вы не хотите со мной разговаривать. Но все, что вы могли бы рассказать, пригодится для розыска убийцы вашего брата. Я не знаю, как вы общались, попав в приемные семьи, и мне почти ничего не известно о юности Улофа и его взрослой жизни. Может, вы вспомните, были ли у него враги или кто-то желал ему зла. Все, что вы скажете, очень важно.

Она умолкла, ожидая реакции. Ее не последовало.

— Сусанн?

Енсен выглядела так, будто сильно замерзла: плечи подняты, челюсти стиснуты, кожа вокруг рта отливает красным и желтым. Руки плотно сжаты.

Бекман одернула себя. Следует уважать желание женщины, чтобы ее не трогали.

— Если я побуду еще какое-то время, может, вы скажете что-то попозже? — попыталась она снова. — А если не вспомните ничего, пока я здесь, то могли бы позвонить или написать мне потом. Я дам вам свои телефоны. Я бы также просила вас подумать, не слышали ли вы когда-либо, чтобы имя Ларса Вальца упоминалось в связи с вашим братом. Но не зацикливайтесь на этом. Это просто след, по которому мы пытаемся идти, но он может оказаться ошибочным.

Она просидела напротив отстраненной Сусанн Енсен три четверти часа, потом встала и размяла ноги, затекшие от неудобного положения.

— Я пойду.

Она осторожно положила рядом с Енсен свою визитку. Казалось, женщина спит с открытыми глазами. Но вдруг она повернула голову и на короткое время встретилась взглядом с Бекман, прежде чем снова сфокусироваться на своих руках, которыми теперь обхватила щиколотки. Издалека, если не приглядываться, она выглядела лет на двенадцать.

Бекман не приглядывалась, но, казалось, видела Сусанн Енсен яснее, чем ей бы хотелось.

— Пожалуйста, позвоните мне, — наконец сказала она. — Даже если не желаете говорить о брате.

Когда Бекман вышла в прихожую, та была пуста, а десять строчек в книге регистрации уже заполнились. Она почувствовала тяжесть в груди, шагнув на булыжную мостовую переулка, ведущего к центру города. Столь же узкая, как и переулок, полоска неба выделялась сине-серым цветом на фоне старинных каменных домов. В конце переулка светилась реклама распродаж на площади Фемман.

44

Он застал Анн-Кристин Эстергрен стоящей у окна. Внизу, на стадионе Уллеви, велись какие-то строительные работы, но происходящее на арене ее явно не интересовало. Он вдруг понял, что в последнее время часто видел ее такой, глубоко погруженной в собственные мысли. Ее поза на расстоянии говорила о неуверенности, она стояла, наматывая на палец прядь волос. Да и выглядела более усталой, чем когда-либо.

Ей оставалось всего пара лет до пенсии, но подчиненные не воспринимали этот факт всерьез. Эстергрен не в роли полицейского? Пенсионерка, вышивающая подушки в своем дачном домике? Невозможно себе представить.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил он.

Кажется, она совсем не удивилась, когда его голос нарушил относительную тишину, стоявшую в той части отдела, где она располагалась.

— Кристиан, хорошо, что пришел.

Она жестом пригласила его присесть.

— Выглядишь словно школьник на пороге кабинета директора.

Телль напряженно улыбнулся. Казалось, он полностью потерял способность общаться со своим начальником. Возможно, представление закончится здесь и сейчас, если речь пойдет о том, чего он так боялся. С какой-то стороны это было бы хорошо.

Он сел в одно из двух кресел и положил ногу на ногу. Для видимости он взял с собой материалы по убийствам, совершенным на джипе, и по делу о пиромании, над которым они интенсивно работали, пока убийство в Улофсторпе не стало наиболее приоритетным.

Эстергрен молчала, и он неловко начал докладывать о ходе расследования, но она отмахнулась от его усилий. Он закрыт папки.

Из ящика стола она вытащила пачку сигарет, сохраняя вопросительно-упрямое выражение лица.

— Недопустимо, — сказал Телль.

Курить в здании полиции было строго запрещено, с тех пор как ликвидировали курилки, а на их месте появились более полезные для здоровья комнаты релаксации, которые, однако, не рассматривались курильщиками как способ расслабления и зачастую становились приютом для нарушающих правила никотиноманов. При этом никто не считал своим долгом докладывать об этом административно-хозяйственному отделу.

Эстергрен приоткрыла балкон, поставила стул поближе к щели и с наслаждением затянулась.

— Я знаю, что нельзя, но, черт, как же трудно устоять! — сказала она.

Телль кивнул. Ему все это было прекрасно известно.

Вскоре кабинет наполнился холодным воздухом и дымом, и он вдруг вспомнил о лихорадочных проветриваниях, которые устраивал в юности, когда мама или папа стучали в его комнату.

Он тайком огляделся. Все эти годы кабинет выглядел одинаково: письменный стол, два кресла и небольшой круглый столик — вот и вся мебель, не считая обязательных полок с папками и сборниками законов. Никаких комнатных растений, никаких личных вещей вроде фотографий детей или внуков. Он подумал, что даже не знает, есть ли у нее дети и внуки. Что ждет ее дома через пару лет.

Почему-то ему показалось, что и она сидит на работе допоздна, чтобы отсрочить момент, когда откроется дверь в пустую квартиру, которую каждый вечер нужно заново и в одиночку делать если не уютной, то по крайней мере пригодной для проживания.

С поразительной ясностью он осознал, что именно так и воспринимал свое существование, выключив Сейю из жизни — столь же быстро, как она вошла в нее. Ее отсутствие было не менее явным, чем его прежнее прославление одиночества: возможности делать все, что угодно, и когда хочется, и общаться только с теми, кого он сам предпочтет.

Возможно, именно это он чувствовал и по отношению к Карине. В начале их отношений он, по своему обыкновению, боролся со страхом привязанности, а Карина терпеливо ждала. Он действительно был влюблен в нее, нельзя этого отрицать; достаточно, чтобы в конце концов отбросить страхи вместе с цинизмом и решиться проделать весь путь, с помолвкой и обещаниями вечной верности. И все равно ничего не получилось. И где гарантия, что на сей раз все вновь не закончится поруганными чувствами и горькими обвинениями?

Когда Эстергрен повернулась к открытой балконной двери, чтобы выпустить дым, он внимательно посмотрел на нее. Никогда раньше она не казалась ему столь отстраненной. Наоборот, он всегда ценил в ней ощутимое присутствие, ясность. Энергию, заражавшую окружающих.

Черная рубашка поло, обычно элегантно контрастировавшая с бледной кожей и белыми волосами, сегодня подчеркивала серый цвет лица и темные круги под глазами. Очки увеличивали бледно-голубые глаза с покрасневшими веками, окруженные глубокими морщинами.

У Телля внезапно появилось ощущение, что она вовсе не собиралась говорить с ним о его личной жизни, на короткий момент пересекшейся с работой, поскольку никому до этого нет дела; кроме того, сейчас его личная жизнь отсутствовала также явно, как и обычно. Какая эгоцентричность! Почему он ни разу не спросил Эстергрен, замужем ли она? Почему даже не задался таким вопросом?

Ему сильно захотелось курить, и он пожалел, что не взял с собой пачку. Словно прочитав его мысли, Эстергрен перекинула ему свою.

— Прости. Я задумалась.

Она затушила сигарету, выкурив ее только наполовину, и скривилась, что никак не вязалось с тем довольным вздохом, который она издала после первой затяжки.

— Фу.

Она помахала рукой перед лицом, разгоняя дым. Телль подумал, не затушить ли и ему сигарету, которую только что прикурил.

— Моего врача зовут Бьёрнберг, — сказала она, откинувшись на стуле. — Он одного возраста со мной, и мы с мужем ходим к нему бог знает сколько лет. На днях он сказал, что мне недолго осталось. Это было известно. Но неожиданно оказалось слишком близко и так буквально.

Она показала на пачку сигарет.

— То, что я перешла на эти полумеры под названием «лайт», не особо помогает. Моей первой мыслью было сменить врача.

Она сняла очки и потерла глаза.

— Понимаешь? Он всегда сообщал мне только позитивные вещи, и я считала, что с ним приятно иметь дело. У меня ведь и простуды толком не случалось. Мне нравилось поговорить с ним о том о сем во время приема. Мои дети тоже к нему ходят, он о них всегда спрашивает. Помнит имена внуков и все такое. Приятно. И вдруг сообщает вот это! Я страшно разозлилась.

Голос подвел ее, и она кашлянула.

— Я подумала, что ты должен знать.

До Телля медленно доходил смысл того, что пыталась сказать ему его начальница. Без очков она выглядела удивительно беззащитной, просящей, и на секунду ему померещился страх в ее взгляде. Телль неожиданно обрадовался, что сидит, — земля в буквальном смысле уходила у него из-под ног. Он хотел как-то облегчить ситуацию, задать массу вопросов или сказать, что всему приходит конец, но достаточно хорошо знал Эстергрен, чтобы просто молчать и ждать продолжения. Она никогда не заговорила бы об этом без стопроцентной уверенности. Интуитивно он понимал: она знает, когда нужно бороться, а когда следует просто принять все как есть.

Она показала на зажженную сигарету в его руке.

— Кстати, о курении. Первые десять лет мы курили оба — я и мой муж. Потом он бросил, и последующее десятилетие читал раздражающие лекции, как это может делать только бывший курильщик, каждый раз, когда я зажигала сигарету. Последние двадцать лет он лишь бросал на меня отчаянный взгляд, как только я вставала под вытяжку, и говорил иногда: «Ты ведь знаешь, Анки, что в один прекрасный день это тебя погубит». Боже, как с ним было сложно. И в довершение всего он оказался прав.

Она печально улыбнулась.

— Всю дорогу домой из приемной врача я слушала, как он повторяет: «Я ведь говорил тебе». Прошло четыре дня, прежде чем я смогла рассказать.

— И что он тогда сказал? — с трудом выдавил Телль.

— Плакал и все проклинал. В том числе и меня за то, что не рассказала сразу. И за то, что могла подумать, будто он станет меня обвинять. Но прежде всего, как мне кажется, он проклинал то, что столько всего запланировал теперь, когда мы наконец-то должны выйти на пенсию. По крайней мере, он считает, что «наконец-то».

— А вы?

Эстергрен медленно пожала плечами, да так и опустила их.

— Не знаю, покачала головой она. — В каком-то смысле это кажется мне иронией судьбы. Или чем-то само собой разумеющимся. На самом деле у меня никогда не получалось всерьез относиться к тем планам, которые строил для нас Густав — что мы будем делать после волшебного дня шестидесятипятилетия. Путешествия в разные уголки мира, где мы не успели побывать, интересные занятия. Различные курсы. Все то время, которое у нас появится друг для друга. Понимаешь… Каким-то образом я всегда чувствовала… что это не для меня. Словно все время знала: мне не придется в этом участвовать. Как будто притворялась заинтересованной, только чтобы не расстроить его.

Она встала и прикрыла балконную дверь, не переставая смотреть на Телля.

— Словно я должна была притворяться ради него, ведь ему пришлось ждать все эти годы. На первом месте всегда была моя работа. Важнее его. Важнее детей. Когда однажды, много лет назад, он понял, что не имеет смысла больше ругаться и обвинять меня, речь все время шла о будущем: потом у нас будет время; потом мы окажемся в тишине и спокойствии; потом у нас начнется нормальная жизнь. И вдруг он столь жестоким образом узнает, что этого самого «потом» не существует. Есть только «сейчас». Потом не будет ничего.

— Это рак? — тихо спросил Телль.

Эстергрен кивнула.

— Да, уже на поздней стадии. Бьёрнберг говорил о химиотерапии, но откровенно признался, что шансы на успех минимальны.

Теллю было мучительно ощущать собственное дыхание.

— Мне жаль.

Она едва заметно кивнула. На язык просились банальности, и он ненавидел себя за то, что словами ничего нельзя изменить.

— Если я могу что-то сделать… — невольно произнес он. Ему бы очень хотелось сделать что-то, но обыденность сказанного была невыносима.

— Странно.

Она задумчиво посмотрела в окно. Над крышами домов висели темные облака и, казалось, ждали только удобного случая, чтобы раскрыться и пролить свое содержимое на город.

— Все эти годы я… не то чтобы не обращала внимания на чувства Густава, но, во всяком случае, не обращала большого внимания, меняя приоритеты. Я была бесконечно эгоистична. А сейчас его чувства — это единственное, о чем могу думать, когда я… И все равно я не умею действовать по-другому, не так, как обычно. Каким-то образом я должна следовать своему всегдашнему укладу.

Эстергрен молчала так долго, что Телль подумал, не забыла ли она о его присутствии. Потом она глубоко вздохнула и продолжила.

— Я чувствую себя предателем. Как это возможно, Кристиан? В смысле, с любовью? Ты соглашаешься прожить свою жизнь с любимым человеком, но при этом его взгляды, как правило, никогда не совпадают с твоими?

У нее покраснели щеки, возбуждение придало ей более здоровый вид.

— Наверное, все так и есть, — пробормотал Телль, понимая, что вопрос на самом деле риторический. — Любовь. Мне не так много о ней известно.

Она покачала головой.

— Теперь он считает само собой разумеющимся, что я возьму больничный и проведу свое… последнее время дома. Густав и Бьёрнберг объединились и даже не допускают мысли, будто я могу считать по-другому. А хуже всего то, что я не могу. Понимаешь? Мне следовало бы воспользоваться случаем отблагодарить Густава, показать ему, что я хочу заново его узнать, ценю его и понимаю, — нам вопреки всему удалось многое создать за эти годы, и он моя тихая гавань… Но сейчас я сильнее, чем когда-либо, чувствую потребность быть эгоисткой. Сейчас я меньше всего готова оставить полицию, сидеть дома и ждать смерти. Мне кажется, я должна держаться за работу, пока меня с нее не вынесут.

Они вздрогнули, когда раздался стук в дверь. Бекман заглянула в кабинет. Очевидно, она почувствовала царившее там настроение, потому что извинилась и собиралась уж закрыть дверь, но Эстергрен пригласила ее войти.

— Ничего, у меня есть время.

— В общем-то я хотела переговорить с Теллем.

Она шагнула внутрь.

— Позвонил техник по поводу джипа из Ульрицехамна. Износ шин соответствует следам с места убийства, а в машине обнаружено шесть разных отпечатков пальцев, все достаточно отчетливые. Кроме того, найдены следы крови.

Максимальным усилием воли Телль заставил себя мыслить рационально.

— Хорошо. Проверь по базе: может, эти отпечатки нам известны. Узнай в фирме по прокату, кто пользовался машиной, и действуй методом исключения — вызывай их и снимай отпечатки.

Бекман нетерпеливо кивнула, явно недовольная, что ее учат азам полицейской работы в присутствии Эстергрен. Но Теллю нужно было говорить о вещах, которые он по-прежнему мог контролировать.

— Попытайся идентифицировать отпечатки каждого человека или по крайней мере тех пятерых, которые, как мы надеемся, брали машину, — продолжал бубнить он. — Но не забудь, что один из отпечатков скорее всего принадлежит самой Берит Юханссон — она ведь наводила порядок в салоне. Проверь также ее мужа — или кто там второй Юханссон.

Бекман раздраженно фыркнула и исчезла, когда на поясе у Эстергрен зазвонил мобильный, и та жестом показала, что должна ответить на звонок. Телль кивнул и поднялся. В ногах чувствовалась такая тяжесть, что он с трудом переставлял их.

До двери было ровно четыре шага.

45

1995 год

Ему назначили помогать по хозяйству красивую девушку. По словам секретаря социальной службы, он имел право на помощь по хозяйству, пока мамаша находится в психушке, где она пребывала со времени необъяснимой смерти Мю. Хотя необъяснимой она была только для дебила. Врачу с заученным сочувствием в глазах нужно было бы дать «Оскар» за лучшее исполнение после спектакля, который он разыграл, когда выяснилось, что аппараты, поддерживающие в Мю жизнь, оказались отключены после обхода ночной сестры и до появления утренней смены.

В глубине этих глаз Себастиан рассмотрел, что доктор Снелль прекрасно знал о причине «этого случайного, крайне печального, необъяснимого и абсолютно неприемлемого перебоя в работе оборудования». Ему стало почти жаль врача, когда тот бормотал что-то о невозможности положиться на технику, а тело Мю само решило закончить свое искусственное существование. Как будто Мю в своем состоянии могла что-то решать. Это было глупо, особенно учитывая основной аргумент самого Снелля, призывавшего позволить Мю умереть: она больше никогда не будет думать, чувствовать или знать. Это называлось решением родственников, но было очевидно, что речь идет о враче. Сульвейг должна была позволить Мю закончить свою жизнь единственным достойным способом.

Одновременно с признательностью, которую Себастиан испытывал к доктору Снеллю, решившему обойтись без обвинений, он чувствовал обиду за мать, поскольку люди в белых халатах обращались с ней как со слабоумной. Словно она на самом деле считала, будто техника, поддерживающая жизнь в человеке, действительно могла пострадать из-за какого-то перебоя в электричестве!

Сульвейг явно знала, что это он, Себастиан, подтолкнул Мю к порогу в царство мертвых. У него пока не хватало смелости встретиться с ней взглядом.

Среди других людей — например, во время искусственно поддерживаемых семейных бесед в присутствии куратора — она предпочитала опускать веки, когда ее вынуждали повернуться к сыну. Она сознавала, какая ненависть горит в ней, под этой стеклянной, ничего не выражающей оболочкой. Незащищенная кожа его лица начинала гореть как от огня, стоило ему только взглянуть на нее уголком глаза. Они оба предпочли не оставаться наедине с тех пор, как Мю не стало.

А теперь он проживал день за днем. Девушка Амина с глазами как у косули приходила на два часа каждый день, чтобы помочь ему «структурировать повседневную жизнь», — она назвала это так, когда они сидели за столом на кухне и планировали свою «совместную работу». В действительности она стирала ему белье, убирала, делала покупки и готовила еду. Как будто он совершил огромный скачок из подросткового возраста в старость и внезапно обзавелся сиделкой или, скажем, экономкой.

Он замечал, что она, возможно, должна была найти к нему подход. Он уже достаточно часто сталкивался с этим раньше и мог распознать наводящие вопросы взрослого ответственного человека. Он был готов смириться с этим: оставался таким, каким предпочитал себя показать. Это относилось и к Амине, и к секретарю социальной службы. Как обычно, он играючи пробирался сквозь их вопросы и утверждения. Они могли прийти в его дом и исполнять свой долг, чтобы чувствовать себя спокойно, задавать вопросы и верить его словам, но к тому, что у него внутри, не имели никакого отношения. И не должны иметь. Он не такой, как Мю или Сульвейг, которые раз за разом выворачивали себя наизнанку, веря, что кто-то может им помочь.

Но она все равно красивая, Амина. И его оболочка, как обычно, производила благоприятное впечатление. Достаточно быть спокойным, собранным и иногда допускать какие-нибудь подростковые глупости со слезами на глазах. Это удовлетворяло их раздутое эго.

Амина пыталась казаться опытной, употребляла различные термины, говоря о мыслях и ощущениях подростков. Она сама совсем недавно была подростком, но при этом исходила из своего профессионального опыта, не слишком большого. Это не особенно его беспокоило. Но он не смог удержаться от невинного вопроса: долго ли она уже работает — просто чтобы увидеть, как краснеют ее уши, когда она призналась, что еще не закончила обучение.

Его грязное белье представляло для нее особенную сложность. Мысль об этом давала ему ощущение безопасности.

Чтобы успокоить ее раненую гордость, он доверился ей, сказав, что боится возвращения Сульвейг из больницы домой. Он не хотел оказаться один в этот момент. Амина обещала, что попросит врача Сульвейг отпустить ее домой на выходные и будет держать Себастиана за руку, когда маму выпишут из больницы. Он увидел, как она записывает в своем недавно заведенном журнале: «Наладила контакт». Если Себастиан чему-то и научился в этой жизни, так это тому, что люди в большинстве своем чертовски предсказуемы.

— Ты сильный, Себастиан, — сказала она смущенно, поскольку еще не привыкла говорить прописные истины о чужих людях. Со временем они закалялись, эти тетки из социальной службы. Вскоре и она без проблем начнет совать нос в чужие дела.

Та же Амина сообщила Себастиану, что его мать выходит из тумана. Сульвейг вдруг села на кровати — в тот момент на ней не было смирительной рубашки — и констатировала, что больше не связана ни со своей печалью, ни с радостью. Она уже довольно долгое время находилась под воздействием сильных успокоительных таблеток, но теперь собиралась покончить с ними.

Смысл приема лекарств заключался как раз в том, чтобы примирить ее с печалью, слишком тяжелой, чтобы ее вынести. Консилиум врачей склонялся к ранней стадии, но, невзирая на это, Сульвейг утверждала, что готова бороться со своими демонами. Так она выразилась.

Судя по всему, Амина считала, что это превращение носит положительный характер. Себастиан постарался как можно лучше изобразить облегчение, являвшееся, несомненно, самой нормальной реакцией. Ведь его мама вышла из явной стадии помешательства.

— Она хочет сразу же вернуться домой, — сказала Амина. — К тебе, Себастиан. Мне кажется, что именно мысль о тебе заставила ее бороться и не сдаваться. И я буду здесь в переходный период. Ты же знаешь — если тебе нужно поговорить, то я здесь.

Первое, что сделала Сульвейг, вернувшись домой, это поменяла замки, словно хотела оставить снаружи существо со стеклянным взглядом и седыми волосами, колтуном сбившимися на затылке. В то же утро она отправилась к парикмахеру, покрасилась в платиновую блондинку и сделала прическу а-ля паж, более подходящую ее возрасту. Вернулась она в зеленом платье, которого он раньше не видел, и очках, избавивших ее от привычки щуриться. Она действительно выглядела более здоровой.

— Как все здесь стало, — сказала она, критически осмотрев опрятно прибранную прихожую. — Спасибо, вы можете идти.

Она вежливо, но беспрекословно выставила растерянную Амину на лестницу и захлопнула дверь перед ее носом.

Когда в подъезде стихли нерешительные шаги, обстановка в прихожей настолько накалилась, что воздух можно было резать ножом. Сульвейг отряхнула руки, будто убрала с глаза мешающий волосок.

— Уф, Себастиан. Сейчас я начну убираться. Потом ты пойдешь в магазин, я приготовлю ужин и мы сядем перед телевизором.

— Мама…

Она с лихорадочной энергией принялась возиться на кухне.

— Вот так. Теперь мама снова дома. Я не стану говорить, как быстро мне нашлась замена, помоложе и покрасивее.

Она по-прежнему избегала встречаться с ним взглядом. Засмеялась коротким, обращенным внутрь себя смехом и снова приобрела контроль над повседневной жизнью, вытаскивая вещи из кухонных шкафов и влажной тряпкой стирая следы своего отсутствия.

— Это не твоя вина, Себастиан. У тебя просто наступает такой возраст. Тебя заливают в ту же форму, что и остальных мужчин: слишком банальную. Удобный. Нелояльный. Неверующий. Привязанный к поверхностным вещам… телесным потребностям.

— Мама, Мю… — начал Себастиан, но остановился, потому что она резко обернулась и обожгла его горящим взглядом.

— Ни одного слова, Себастиан. Об этом мы не будем говорить ни одного чертова слова.

Через пару недель, по инициативе доктора Снелля, они подали заявление на больницу и врача за халатность, повлекшую за собой смерть Мю.

Потом Сульвейг начала копаться в воспоминаниях.

46

2007 год

Пятнадцать лет назад ему было тридцать, и его считали старым. Сейя не питала надежд, будто он имел представление о тайном мире, который в то время представляли собой гостевые книги и их закодированные хроникеры. И даже если мужчина, сидевший перед ней сейчас, когда-либо и пролистывал эти книги, ему было явно плевать на них, поскольку любовные стихи многословны и приторны, угрозы самоубийства исходят от подростков, требующих к себе повышенного внимания и страдающих нарциссизмом, а высокопарные политические дискуссии копируют основной курс обществознания для девятого класса.

Возможно, он и его компаньоны оценили искусные рисунки чернилами и карандашом, и даже могли догадаться, кто из их авторов потом продолжил обучение в различных художественных школах города: Хуведску, Думен или Баланде.

Чаще всего это были портреты посетителей кафе: юные девушки с дредами, склонившиеся над чашками с чаем; компании молодых людей в одинаковой одежде: черный костюм из магазина секонд-хэнд «Мюрурна», длинное черное пальто и шляпа — точно такую же носил Том Уэйтс.

Владельцы «Норра сташун» наверняка не подозревали, какой культ создали, когда первый раз по какой-то причине решили купить тетрадь формата A4 в твердой обложке и выложить ее в одну из глубоких оконных ниш.

Действительно, в ответ на просьбу Сейи лицо мужчины выразило недоверие и удивление.

— Я думал, вам нужна работа, — выпалил он и провел руками по волосам, затвердевшим от количества нанесенного на них воска.

— Мы давали объявление, — пояснил он. — Нам нужен официант. Не интересует?

Сейя и Ханна вежливо отказались.

— А у вас остались эти книги? Или, может, у кого-то еще, работавшего в то время.

Он откинулся назад в кожаном кресле.

— Эти книги так и летели. Мне кажется, мы покупали новую раз в две недели на протяжении нескольких лет. Так что вы наверняка понимаете, что все они не сохранились — да и кому могло бы понадобиться их хранить. Но…

Он просиял и посмотрел на Сейю так, будто она только что выиграла в лотерею.

— Вам все равно повезло. Я знаю, что Сирка сохранила некоторые из них, по каким-то сентиментальным причинам. Ведь в то время эти книги были как бы частью нашего дела. Они показывали стиль наших посетителей, молодежи с художественными амбициями. Черт, я не психолог, но думаю, что детям полезно иметь возможности для самовыражения. А у некоторых был явный талант.

Он несколько секунд пристально рассматривал Сейю, и вдруг вспомнил:

— Точно. Теперь я точно тебя узнал. Сколько лет тебе тогда было?

— Шестнадцать-семнадцать.

Сейя скривилась. Она уже давно перестала рассказывать о своих чувствах и переживаниях полузнакомым людям за чашкой кофе. Она напрасно пыталась вспомнить, какие записи оставила в этих книгах. Естественно, у нее был псевдоним, и вряд ли этот мужчина мог его знать.

Между ними по-прежнему существовала большая разница в возрасте, но она в свои тридцать совершенно другая, нежели он в тот же период, когда она была неуверенным в себе шестнадцатилетним подростком. «К счастью», — подумала Сейя.

К ее облегчению, мужчина повернулся к Ханне, чтобы поговорить о возможных общих воспоминаниях, хотя таковых и быть не может.

— Как тебя зовут? Ханна? Ханна Андерссон, правильно?

— Аронссон.

— Точно. Я помню тебя, ты была… Мне кажется, ты была на нескольких тусовках, которые я организовывал. На музыкальных вечеринках. «Вельвет»? «Магазин двенадцать»? И приходила с моим приятелем Манге, если я правильно помню.

У Ханны был такой вид, словно она не знала, подтверждать это или смущаться. Вероятно, у нее сохранились не особо четкие воспоминания о тех событиях.

— Я почти все забыла. Понимаете — тогда довольно много всего происходило. Так что воспоминания у меня несколько расплывчатые.

Он захохотал и почесал щетину на подбородке.

— Да, согласен. И вы были довольно отвязными подростками, если я не ошибаюсь.

— Сирка, — напомнила Сейя, которую все это начало уже утомлять. Она не сомневалась, что этот мужик не помнит ни ее, ни Ханну. Возможно, воображает типаж: одетый в черное, с панковской стрижкой подросток, погруженный в мысли о своей личности и со слезой, нарисованной на щеке подводкой. Ему, наверное, уже в то время трудно было отличать их друг от друга и не подшучивать над характерной для всех юнцов тенденцией воспринимать себя исключительно всерьез.

Он скрестил руки на груди, демонстрируя, что способен, если нужно, обойтись без пустой болтовни.

— Если она их сохранила, то у себя дома. Можете пойти к ней, она живет в нескольких шагах отсюда. Я позвоню и предупрежу, что вы зайдете. Или попрошу взять книги с собой — она подойдет сюда через пару часов.

Пока они говорили с владельцем ресторана, солнце вышло из-за туч. Лучи отражались от хромированных столов на летней веранде, и солнечные зайчики плясали в окнах кафе на другой стороне улицы. Несколько девушек, потягивая горячие напитки из высоких стаканов, дрожали от холода, хотя сидели, завернувшись в пледы.

Сейя и Ханна собрались было быстренько перекусить в кафе, но решили сначала завершить работу, то есть зайти к Сирке и забрать у нее гостевые книги.

Карта, которую набросал им на салфетке владелец ресторана, без проблем привела их на Кунгсхёйде, это действительно оказалось совсем недалеко. Узкие переулки и лестницы с Кунгсгатан вывели их к каменному дому, построенному в начале двадцатого века и стоявшему высоко над морем. Прежде чем войти, они восхитились видом на город и гавань.

— Я перевернула всю гардеробную.

Сирка Немо не изменилась. Подростками они восторгались ею и значительностью, которую она имела, несмотря на небольшой рост. Она по-прежнему была такой же маленькой и худенькой, черные крашеные волосы обрамляли лицо а-ля Роберт Смит. Казалось, одежда на ее тощем теле не менялась с тех давних пор — тот же ушедший и не имеющий возраста стиль, как и обстановка крошечной однокомнатной квартирки, где они оказались.

— Я только что нашла свои старые «бабушкины» ботинки, которые купила в Лондоне, когда мне было девятнадцать. Глядите! Суперприкольные!

Она подняла с пола пару обуви кричащего оранжевого цвета. Сейя услужливо кивнула. Как меняется жизнь. Она была здесь, дома у Сирки Немо, и общалась с ней на равных! А Сирка, казалось, не удивилась их странной просьбе. Наверное, потому, что странные вещи обычны в ее жизни?

«Странные случаи происходят каждый день», пронеслось у нее в голове. И она резко приказала себе вернуться к действительности. В юности она восхищалась этой женщиной с хриплым стокгольмским диалектом и несомненным авторитетом, хотя на фоне девочек, нервно втиравших клерасил в упрямые подростковые прыщи на лбу, большинство людей казались умудренными опытом. Она по-прежнему считала, что уверенность в себе — это сексуально, но, стряхнув с глаз подростковую пелену, не могла не обратить внимания на жесткую линию рта Сирки Немо. И на затхлый запах из переполненного мусорного пакета в маленьком кухонном уголке — точно такой же был у Сейи в ее первой студенческой квартире.

Сейя догадывалась, что Сирка по крайней мере в два раза старше ее. Когда Сирка не улыбалась, уголки рта опускались к подбородку, кожа под которым уже становилась дряблой. Отросшие корни волос были седыми.

Сейя не могла удержаться от тайного тщательного изучения внешности женщины. Прошедшие годы особенно очевидны при рассмотрении частицы своего прошлого: в Какой-то степени неизменного, но и совершенно изменившегося. Это открыло ей, что и она теперь другая. Уже не тот неуверенный в себе тинейджер, обливавшийся потом каждый раз, когда к нему обращался кто-то стоящий выше в иерархии девушек-подростков.

— Они лежали в самой глубине вместе с гостевыми книгами из «Норра». Вам повезло, иначе они давно бы уже отправились в мусор. Трудно сохранять ностальгические воспоминания, когда живешь на тридцати квадратных метрах.

Они поняли, о чем она говорит. Маленькая квартирка от пола до потолка была забита виниловыми пластинками. Да и в остальном здесь не многое изменилось с конца восьмидесятых — времени искусственного шелка и бархата. На одной из стен, покрашенной в черный цвет, мерцали наклеенные звезды, а пространство, не занятое музыкальной коллекцией, заполняли плакаты в рамах: «Столкновение», Нина Хаген, «Кьюр», «Сестры милосердия», Ник Кейв. Прямо на полу лежал пружинный матрас, а на нем — пачка потрепанных тетрадей в черных обложках.

Сейя сразу же их узнала.

* * *

— Я была страшно влюблена в Вуди.

Взгляд Ханны затуманился, и Сейя не удержалась от смеха. Они покинули венгерский ресторан в рыночном комплексе, где угодили в разгар обеденного перерыва и очередь за дешевым гороховым супом и гуляшом из колбасок с зеленым чили и джамбалайей, и обосновались в эспрессо-баре рядом.

— Не нужно быть гением, чтобы понять это.

Сейя показала на несколько комментариев под рисунками Вуди, которые сделала тогда Ханна.

— Ханнами. Кстати, откуда взялось это «ми»?

Ханна закатила глаза.

— Ханнами. Господи, как тупо. Мое второе имя Мария, так что это как бы сокращение. Помню, я так представлялась какое-то время. Словно двойное имя. Я даже пыталась поменять имя в официальной регистрации, но для этого требовалось согласие родителей. Мама, естественно, отказалась подписать — может, оно и к лучшему.

— Серьезно? Я называлась просто Герл, и точка. Посмотри: «Вуди, твои рисунки трогают меня за душу. Если ты думаешь, будто ничто не имеет смысла, то ошибаешься!.. В самый мрачный час, когда тебе кажется, что никто тебя не утешит, помни, что я с тобой… Ханнами».

Ханна передернулась и, смущенно засмеявшись, пожала плечами.

— Стыдно. Тогда казалось, что делаешь это незаметно. Но согласись, он круто рисовал.

За пару часов они разобрали большую часть обширного материала. Стоявшая за стойкой владелица кафе начала хмуро поглядывать на их пустые кофейные чашки. Чтобы усыпить ее бдительность, они взяли еще по одной.

К сожалению, они пока не нашли этот список псевдонимов, который, каким казалось, должен быть в конце каждой гостевой книги.

Первая книга была датирована 1991 годом. Ни Ханны, ни Сейи там еще не было, они появились позже. Герл и Ханнами возникли только в следующем году, вначале они делали записи редко и осторожно, словно хотели сперва проверить реакцию, прежде чем бросить свои творения на растерзание волкам. Позже их записи стали более личными. В нескольких местах встречались фрагменты, напоминавшие официальную переписку или политические дебаты между Сейей и Крабом, называвшим себя анархистом, в то время как Сейя предпочла именоваться социалистом. Она удивленно читала написанное. Многие аргументы казались наивными, однако другие были продуманными и интересными.

«Мы все же размышляли, как выглядит мир». Она не удержалась от ассоциаций с современной, смотрящей сериалы молодежью, чьи интересы, похоже, сводятся только к человеческой внешности и функциям мобильного. Сейчас она не обращала внимания на тот факт, что они были столь же сильно зациклены на своем откровении, как и современная молодежь.

— Она, кстати, тоже рисовала, — вдруг вспомнила Сейя. — Белая Кожаная Куртка. Помню, когда я разговаривала с ней на той вечеринке, то сказала, что она хорошо рисует. Проверь все рисунки.

Они снова и снова перелистывали книги. И чувствовали себя подавленными, поскольку обнаружили лишь малую часть урожая, который собирал персонал «Норра сташун» после закрытия кафе. Вполне возможно, что искомого и вовсе нет среди этих книг, а записи и рисунки Белой Кожаной Куртки много лет назад отправились в мусор. Поэтому усилия Сейи и Ханны могут оказаться напрасными.

— Черт, это следовало бы выставить в музее, городской библиотеке или где-то еще, — сказала Ханна и зачитала короткое стихотворение о несчастной любви, одновременно вытаскивая из кармана пачку жвачки. — Как ты думаешь? Выставка о мыслях и чувствах подростков. О первой любви, несчастной любви, о сексе. О смысле жизни, о страхе, счастье и общности. Проще говоря, о подростковой культуре, совершенно естественной. Было бы прикольно, тебе не кажется?

— Да… Но слушай…

Сейя держала в руках картинку, выпавшую из книги. На ней была изображена пышная обнаженная женщина перед зеркалом. А в зеркале виднелось не ее отражение, а волк на задних ногах с широко открытой пастью, смотрящий прямо на зрителя. Рисунок был сделан на листке бумаги, сложенном и вклеенном в книгу чем-то вроде использованной жвачки.

— Видишь? — оживилась Сейя, показав на закорючку в углу зеркала. Она почти что пропустила подпись, поскольку та стояла не внизу, а в середине картинки.

— Кажется, здесь написано «Тингелинг». Ханна, я почти уверена, что это был ее ник, Белой Кожаной Куртки. Тингелинг. Теперь припоминаю. Она всегда так подписывала свои рисунки — в середине картинки, и имени почти не было видно.

Они молча смотрели на рисунок.

— Простите! — послышался властный голос владелицы кафе из-за стойки. — Если вы не собираетесь больше ничего заказывать, я попрошу вас покинуть бар и освободить место для других посетителей.

Сейя и Ханна многозначительно посмотрели на ряд пустых барных стульев, но не стали спорить. Женщина, кажется, уже достаточно раздражена на сегодня.

— Мы уже уходим, — сказала Сейя и дружелюбно улыбнулась. Хозяйка смерила ее убийственным взглядом. Сейя взглянула на часы и поняла, что они просидели на высоких стульях без спинки несколько часов. У нее заныла спина, когда они стали собирать свои вещи.

— Господи, я обещала няне вернуться уже больше часа назад!

Ханна понеслась через площадь Грёнсаксторгет, на ходу надевая куртку. Сейя немного постояла, держа тяжелую кипу тетрадей. Смеркалось. Нужно было идти к остановке Нильс Эрикссонсплатсен, прежде чем начнутся большие перерывы в движении автобусов, но она не хотела останавливаться, чувствуя, что находится так близко от ответов на вопросы, волновавшие ее в последние дни.

Теперь она знала псевдоним Белой Кожаной Куртки — Тингелинг. И воспоминания о ней тут же стали более отчетливыми. Тонкие черты лица, маленький рот, слишком тонкая верхняя губа. Встрепанные волосы, покрашенные в несколько цветов. Тонкие ноги в рваных колготках, поверх которых натянуты чулки в сеточку. Тяжелые ботинки. Странный вид — но трудно опустить колючки и быть самим собой в шестнадцать лет.

Однако в последнюю их встречу она, кажется, стряхнула большую часть этой шелухи. На ней было черное мужское пальто.

Сейя медленно спустилась к каналу и села на краешек мокрой скамейки. Из бара «Кунгспортсавенюн Бэрсобар» доносилась приглушенная музыка каждый раз, когда дверь открывалась и люди приходили или уходили.

Только одна из книг была закончена после того злосчастного года: на ее обложке стояло «„НОРРА СТАШУН“ 1996–1997». Это, должно быть, слишком поздно. Однако в книге упоминалось имя Тингелинг. Буквы, казалось, налезали друг на друга, когда Сейя читала, нервно перелистывая страницы вперед и назад: «Куда она исчезла? Что с ней случилось, правда ли, что произошло нечто ужасное? Это было изнасилование?» Многие подростки хотели увековечить ее имя стихотворением или отрывком из песни, а между строк горел страх и жажда сенсации. Печаль; хотя авторы знали друг друга больше письменно, чем лично, они явно чувствовали сильное родство по отношению друг к другу. Так все было и в воспоминаниях Сейи.

Большинство, кажется, считали, что Тингелинг покончила жизнь самоубийством; некоторые думали, будто она умерла от передозировки. Другие выражались более туманно: намекали, что причиной ее исчезновения было преступление. Кто-то пустил слухи, начавшие расходиться как круги по воде. Но никто ничего не знал точно. Кажется, никого из них не было с ней в тот вечер, когда она пропала.

Сейя продолжала читать, пока влага не проникла сквозь джинсовую ткань, а руки не застыли от холода при внезапном ледяном порыве ветра. Плавучий ресторан «Отта Глас» едва заметно двигался по воде. И тут она нашла что искала.

Вот он, список, о котором она все время думала, аккуратно составленный каким-то любителем порядка во всем. Сердце забилось быстрее, и она начала лихорадочно искать среди имен что-то знакомое. Многие не заполнили сведения о себе на пустой строке, оставленной после ника, — хотели сохранить анонимность, отказывались считать свое настоящее имя более реальным, чем псевдоним, или просто-напросто не видели списка. Другие, наоборот, внесли даже адрес и номер телефона — наверняка надеялись на расширение контактов с единомышленниками.

Сама Сейя написала: «Герл: Сейя Лундберг». Именно поэтому она была так уверена, что список существует. С сильно бьющимся сердцем она продолжила искать среди имен и была вознаграждена. «Тингелинг: Мю Гранит». Там же был указан адрес в Буросе. Это была она.

Сейя вытащила мобильный, чтобы позвонить Кристиану Теллю. Замерзшие пальцы не попадали по клавишам, телефон выскользнул из рук и упал на землю к ее ногам. Она задумалась. Потом медленно подобрала мобильный и опустила в карман куртки.

В свое время она поговорит с ним, с глазу на глаз, и он поможет ей справиться с этим.

47

Обычно стресс делал его образцом организованности. В этом Телль походил на своего отца: ненавидел отсутствие планирования.

Временами, удовлетворенный положением вещей, он мог пренебречь порядком. Тогда он даже ставил себе в заслугу это пренебрежение порядком, в то время как отец оставался образцом педантичности. Но когда горы обязанностей и невыполненных обещаний вырастали выше головы и не было видно конца вопросам, остававшимся без ответа, он походил на отца. Тогда порядок становился способом отдыха и единственно возможной стратегией.

С одной стороны, он ненавидел усердие. Самодовольство. Как только понял, что для отца это способ психологической защиты. Бессознательной. Не хочется знать о бессознательных сторонах своих родителей. По крайней мере когда они используют свой недостаток в качестве достоинства и повода смотреть на окружающих сверху вниз.

С другой стороны, Телль, как все мужчины, приближающиеся к среднему возрасту, стал замечать, что с каждым днем все больше походит на отца. Но, ненавидя отсутствие спонтанности и креативности, связанное с педантизмом, он понимал, что его раздражают люди, не способные планировать. В молодости он убедил себя, что наиболее ценное качество, к которому постоянно следует стремиться, — это терпимость. Однако он не только не достиг этой цели, а, похоже, все более отдалялся от нее.

Расследования убийств, стоявшие на месте, всегда приводили его в состояние стресса. Он чувствовал личную ответственность, когда время шло, а преступление не раскрывалось. Перед близкими, естественно. Но и перед своими коллегами и начальством.

Он спал без сновидений. Заметил, что ход мыслей изменился. Он прилагал все силы, чтобы размышлять о расследовании как можно шире, и часто делал это за счет прочей умственной деятельности. В отношении личного он стал более рациональным, сведя его до минимума. В какой-то степени он лишился чувствительности, чтобы направить всю энергию туда, где она более всего требовалась. Таким образом, в остатке оставалась довольно ограниченная личность, и он полностью сознавал это. Кто сказал, что достаточно сознавать свои недостатки, чтобы быть в состоянии изменить их? А он даже не был уверен, что хочет меняться: подобно своему отцу он нашел вполне работоспособную стратегию выживания. В списке его заслуг имелось большое количество раскрытых дел. До сих пор он держался на плаву. После многих лет работы полицейским он хорошо знал свои установки и принимал их.

А сейчас Телль ясно видел, что отходит от собственных принципов. Несмотря на сложную ситуацию с расследованием, он действовал не только спонтанно, но и полностью иррационально. И в результате находился там, где был сейчас: в занюханной пиццерии в Улофсторпе.

Это было лучшее место для размышлений, которое он нашел, — точнее говоря, единственное, где можно выпить кофе по пути в Стенаред и к Сейе Лундберг.

Он бесцельно провел утро в полиции. Пропустил утреннее совещание под предлогом срочной встречи — неизвестно с кем, но, естественно, по работе, и сел в машину, подумывая, не нанести ли визит Марии Карлссон. Вместе со своим мужем, Ёраном Карлссоном, она первая взяла Улофа Барта, или Пильгрена, когда тот в шесть лет оказался на попечении социальной службы.

Согласно полученной информации, через четыре года после этого Ёран Карлссон скоропостижно скончался, и Мария решила покончить с приемной семьей. Она по-прежнему была зарегистрирована по адресу в Экерё, но Телль не стал звонком предупреждать ее о своем приезде. Иногда лучше приезжать без предупреждения, чтобы человек не успел упорядочить свои воспоминания и, таким образом, затруднить работу полиции.

Прежде чем принять решение о неожиданном визите к Марии Карлссон, которой, вероятно, уже немало лет, он оценил возможности выловить также Марко Яаконена, имевшего отношения с матерью Улофа. И счел их ничтожными. Оказалось, что Марко Яаконен повесился в тюрьме через семь лет после того, как Улофа отдали в приемную семью. Яаконен сел за убийство известного наркодилера, и, очевидно, не вынес столь сильного чувства вины. Или нечто в этом духе. В любом случае это был тупик.

В довершение всего Эстергрен отозвала Телля в сторону и спросила, с чем связано столь детальное расследование прошлого одного из убитых. Телль мог сослаться только на интуицию.

Турбьёрн Перссон из службы жилья для молодежи сообщил им, что Барт вернулся в Улофсторп, отбыв положенный год в «Вилла Бьёркудден», и прожил три испытательных года в маленькой однокомнатной квартирке в Елльбу.

Перссон хорошо помнил это. Поскольку поведение Барта во время испытательного срока не вызвало нареканий, он должен был получить собственное жилье. Однако Барт сообщил своему секретарю социальной службы, что снял небольшой домик где-то на выселках в районе Улофсторпа. Тот попытался убедить его еще раз подумать о своем выборе, потому что даже в то время сложно было получить собственное жилье, если ты ранее осужденный безработный молодой человек.

Но Барт настаивал на своем решении. Он хотел жить не в квартире, а в лесу, даже в столь юном возрасте. Это, естественно, беспокоило Турбьёрна Перссона, и хотя его миссия формально закончилась в тот самый момент, когда закрылось дело Барта, он в течение нескольких лет поддерживал контакт с ним. Звонил иногда. Ездил, чтобы проверить, как у него дела.

Перссон только пожал плечами, когда Телль спросил, как двадцатилетнему Улофу Пильгрену, которого тогда еще звали так, жилось одному в лесной избе.

— Да… Он был довольно странный, этот Улоф. Казалось, жить ему там довольно одиноко, но все равно приемлемо. К тому же через какое-то время у него появились приятели, пара парней такого же плана, с которыми он постоянно зависал. Свен и Магнус или Томас и Магнус. А может, его звали Никлас?

Естественно, что если он и слышал когда-нибудь их фамилии, то уже давно забыл. Что было потом, он не знал. Через несколько лет Барт отказался от контактов без какой-либо видимой причины. Просто счел их беседы ненужными. Он справится сам. И действительно справлялся. Вышел из-под опеки социальной службы, хотя находился под ней всю жизнь. И Турбьёрн Перссон, конечно, дал ему эту вновь обретенную свободу.

Телль велел Карлбергу проехаться вместе с Перссоном по окрестностям Улофсторпа, чтобы попытаться найти дом, который снимал Барт, когда ему было двадцать.

Что-то подсказывало ему: можно скорее обнаружить ответ в, мягко говоря, бурной юности Улофа Барта, нежели исследуя прошлое Вальца. Они не то чтобы забыли про фотографа, просто до конца исчерпали и идеи, и ресурсы, и Телль почти оставил надежду, что между двумя жертвами убийств существует связь.

Слово «интуиция» звучало не слишком убедительно даже для него самого, но пока это был единственный аргумент. Эстергрен приняла его без дальнейших вопросов. Ее доверие принесло Теллю и удовлетворение, и беспокойство. В настоящий момент он и сам не слишком полагался на свой профессиональный опыт, а еще меньше — на свою интуицию.

Когда настало время решать, он не поехал в Экере, вместо этого направился по дороге Мариехольмследен по направлению к Гробу. Увидев въезд в Улофсторп и дорогу, идущую дальше, в Стенаред, он одумался и помчался со скоростью сто двадцать километров, пока не оказался в Шёвике.

Больше часа он просидел в машине, таращась на озеро Мьёрн с парковки, находившейся совсем рядом с берегом. Вода была покрыта потрескавшимся льдом. В конце концов стекла машины настолько запотели от его дыхания, что он уже не видел озера. Он воспринял это как знак отправляться в путь.

Телль медленно поехал обратно в город. Пиццерия выглядела достаточно невинно, и он убедил себя, что, если заедет в поселок, это ни к чему его не обяжет. Он сядет в ресторанчике, который только что открылся, продумает и взвесит альтернативы: поместит их в колонки со знаком «плюс» и «минус».

Поехать к Сейе домой и попытаться объяснить. Рассказать о хаосе, который она подняла в его душе, о том, что у шефа рак, об отцовских страхах, кажется, становившихся его собственными. Или вернуться на работу и наплевать на все — и на то, что Эстергрен скоро умрет.

Волнение мешало ему найти ключ к разгадке. Он не мог сосредоточиться. Может, его поразил страх смерти?

Он слышал как-то, что небольшой стресс усиливает чувства и способствует концентрации эффективнее полного расслабления. Однако слишком сильный стресс дает обратный эффект: теряется фокус, выносятся ложные оценки. Он начинает действовать необдуманно. Это пугало Телля: неожиданное осознание, что не можешь полагаться на собственную оценку.

У него появилось желание заказать пиво вместо кофе, который остыл и стал похож на бурду, но он справился с этим порывом. Он на работе.

Он набрал номер полицейского отделения — в качестве компенсации за утреннее собрание, которое пропустил, — чтобы узнать последние новости. У Карлберга никто не отвечал, и он перезвонил Бекман. Она подошла в тот момент, когда он уже собрался отключиться.

— Я сейчас занята, Кристиан. Я перезвоню, — коротко ответила она и положила трубку.

Телль сделал пару глотков противного кофе. На блюдце лежал кусочек побелевшего шоколада, и он его машинально съел.

Через несколько минут телефон, лежавший на запятнанной мраморной поверхности стола, завибрировал. В пустом помещении звук усилился. Из кухни выглянул сотрудник, чтобы посмотреть, что происходит.

— Да?

— Это Бекман. Когда ты позвонил, у меня сидел один из тех, кто оставил свои отпечатки в «чероки» из Ульрицехамна.

— Они уже все у тебя побывали?

— Двое из них. Не могу найти некоего Бенгта Фалька. Пара отпечатков, как и ожидалось, принадлежит Берит Юханссон, владелице. Некто Сигрид Магнуссон и Леннарт Кристианссон оставили отпечатки, которые соответствуют имеющимся в машине. Два из шести отчетливых отпечатков по-прежнему не идентифицированы.

— И могут принадлежать Бенгту Фальку, поддельному Марку Шёдину или кому-то еще. Если повезет, у нас будут отпечатки убийцы. Остается только найти самого убийцу.

— Да… — вздохнула Бекман. — Подумать только, если бы мы могли собрать всех каким-то образом фигурировавших в жизни жертв и снять у них отпечатки. Тогда, наверное, сразу получили бы ответ.

— В свое время мы все равно его найдем, — сказал Телль и сам восхитился своей внезапной способности утолять нетерпение других.

У него вдруг появилось непреодолимое желание рассказать Бекман о своем разговоре с Эстергрен, но мог ли он предать оказанное ему доверие?

— А что сыновья Вальца? — спросил он вместо этого. — Карлберг там?

— Нет. Кажется, он вызвал их на сегодня после обеда. Мария Вальц вроде бы начала кричать про адвоката…

Телль присвистнул.

— Ах вот как. Ну посмотрим, что из этого получится. Тогда она наверняка будет присутствовать при допросе младшего?

— Не знаю. Я могу попросить Карлберга позвонить тебе, если ты уже не вернешься сегодня.

— Нет-нет, — поспешно сказал Телль. — Не нужно. Я подъеду попозже… только выясню кое-что…

Его голос дрогнул. Телль не был уверен, хочет ли сегодня снова показаться на работе.

— Конечно. Тогда увидимся.

Он окончательно решился. Сейчас или никогда.

Он проехал поворот к месту преступления. Оттуда до дома Сейи было всего десять минут езды. Когда он набрался мужества и все-таки подошел к дому, для него оказалось неприятным сюрпризом, что свет в окнах не горит. Он растерянно застыл на лужайке, не зная, на что решиться. Чтобы окончательно удостовериться, он постучал в дверь. Его раздражало, что ее нет на месте, когда он наконец-то созрел. Одновременно с этим он испытывал облегчение, что разговор, исход которого он не мог предугадать, откладывается.

Удивительно, что ее машина припаркована у дороги.

Он открыл дверь в конюшню, и стоявшая там тишина подсказала ответ: она каталась верхом. Значит, встреча еще может состояться. Хотя он предпочел бы с головой окунуться в неизвестность, вместо того чтобы сидеть и ждать, рискуя поменять свое мнение и сбежать с поджатым хвостом.

Он с горечью сознавал, что не реагировал на ее сообщения и держал в напряжении, всеми способами пытаясь остаться недоступным. Это зависело исключительно от его собственной слабости и отсутствия стержня. Он не настолько глуп, чтобы не понять: она чертовски зла на него или разочарована. Разочарование, конечно, хуже всего.

Когда он увидел, что дверь в дом открыта, то решение пришло само собой. Он вошел и уселся в кухне, наслаждаясь теплом и досадуя на небрежность, позволившую человеку оставить свой дом, не предприняв даже простейшей меры предосторожности против воров. И она одна считает, что в атмосфере добрососедства не может случиться ничего плохого? Любое явление преступного характера было подобно ядовитому шипу, всаженному в невинность и доверие, и оставляло после себя заражение и незаживающие шрамы. Будучи полицейским, он определенно не обладал этим типом наивности. Скорее наоборот, достиг уже той ступени, на которой лишь малая толика человеческой изобретательности, направленной на порчу и кражу чужого имущества, могла его удивить.

На стене тикали часы. Звук вторгся в его мысли и разогнал их. Телль попробовал снять пальто, чтобы не усиливать впечатление, будто он лишь случайность в ее жизни, но поскольку огонь в камине не горел, в доме царил холод.

Ему трудно было понять, почему она решила жить вот так, вдали от цивилизации, удовольствий и других людей.

Когда он окончательно замерз, ожидание стало невыносимым. Однако зажечь камин, сварить кофе и включить музыку, чтобы заглушить тиканье часов, показалось ему слишком фамильярным, это наверняка покоробило бы ее. Словно у него есть на это право. Словно он считает, будто у него есть права, но нет обязанностей.

Теллю казалось, что прошло уже много времени. Смотреть на часы не было смысла, поскольку он не имел ни малейшего понятия, во сколько уселся на плетеный стул у раскладного столика и хмуро уставился на тропинку, ведущую в лес. Весь этот день прошел для него в растерянности из-за утраты ощущения времени.

Он переместился в комнату в надежде, что холод из коридора не ощущается там так сильно. И когда садился на диван, что-то привлекло его внимание, заставив бросить взгляд на стол. Увиденное там показалось ему неприятно знакомым.

В середине раскрытого атласа мира лежала фотография. Он медленно приблизился к книге, и в голове зазвучала то ли напряженная музыка, как в фильмах ужасов Хичкока, то ли вой испуганных животных. Явное преувеличение, порожденное чрезмерной усталостью. Но все равно это задело его.

Он уставился на фотографию, не слишком понимая, что именно видит. Это была нечеткая распечатка на фотобумаге, но у него не оставалось сомнений, что на ней изображен Ларс Вальц, лежащий на гравии в своем дворе с простреленной головой. Под изображением стояло несколько в спешке написанных комментариев, которые он не разобрал, а обратная сторона была полностью исписана карандашом. Присмотревшись к тонкому, едва читаемому почерку, он убедился, что все написано по-фински.

Донесшийся звук заставил его застыть на месте. А если это Сейя вернулась с верховой прогулки? Следовало мгновенно решить, как вести себя с ней, держа в руках нечто совершенно непонятное. Мысли путались, повергая его в состояние шока от непосильной загадки. Рука, державшая фотографию, дрожала.

Неужели Сейя замешана в это как-то еще, помимо того что оказалась первым свидетелем на месте преступления? И было ли случайным ее появление тем утром в усадьбе?

Мелькнувшая в окне тень заставила его напрячься и вновь расслабиться. Кошка. Зазвенели пластмассовые миски на каменной лестнице. У него есть еще немного времени.

Только сейчас он вспомнил о своих сомнениях, возникших в то утро, когда в полицию заявили об убийстве Ларса Вальца. Он не понимал, в чем именно дело, но что-то казалось неправильным в рассказе Сейи Лундберг и Оке Мелькерссона о том, как они нашли тело. Телль обнаружил пробелы в их истории, и оказалось, что они действительно лгут. Он собирался допросить их позже и с появлением новой лжи расколоть и посмотреть, что за всем этим стоит. Люди, как правило, лгут на допросах — по каким-то банальным и пустым причинам скрывают факты, затрудняя работу полиции.

Он не выполнил свое намерение, и прекрасно знал почему. Ему помешала ложная оценка. Теперь придется расплачиваться за ошибку, и совершенно не тем способом, которого он ожидал.

Телль сделал два больших шага и выглянул во двор. Дверь конюшни была еще закрыта. Он стал быстро соображать.

Где-то в доме есть что-то еще, способное дать ему объяснения. Где бы оно ни находилось, он собирался найти это, даже если придется перевернуть все вверх дном. Он не сможет встретиться с ней, пока не поймет, что все это значит.

За неимением лучших идей Телль открыл окно. Теперь он по крайней мере услышит, когда она подъедет.

Перебрав папки на полке и письменном столе, он обнаружил несколько текстов. Некоторые были дописаны до конца, но никак не объясняли фото с места преступления. Ящик стола был заперт, и у него ушло несколько минут, чтобы найти ключ на дне горшка, стоявшего на окне. В ящике лежала тонкая папка. Телль находился в страшном возбуждении и вынужден был несколько раз перечитать лежавшие там два листа, чтобы постигнуть смысл. Документ, кажется, представлял собой краткое содержание некоего большого текста. Короткие предложения скорее напоминали вопросы, чем ответы, и хотя он не до конца понял, что именно скрывала от него Сейя Лундберг, информации все равно хватило, чтобы у него появилась новая идея.

Она явно здесь замешана — непонятно, правда, каким именно образом. Но он обязательно это выяснит.

Он нашел ноутбук, втиснутый между двумя большими иллюстрированными книгами на полке. Какая-то мысль о безопасности у нее все же присутствовала: прошла целая вечность, прежде чем включился компьютер, защищенный паролем.

Телль бросил взгляд на часы. «Интересно, во сколько Лисе-Лотт Эделль закрывает свой магазин тканей?» Если вдавить педаль газа в пол, то он будет в Гробу через четверть часа.

48

1997 год

Она позволяла себе снимать пленку с кровати только два раза в день: утром и вечером. Без этих ограничений запах Мю исчез бы за несколько месяцев. Уже сейчас Сульвейг чувствовала, как он слабеет с каждым разом, когда благоговейно поднимала потрепанное одеяло в розочках, бывшее у Мю с детства, ложилась щекой на простыню и глубоко вдыхала: медленно и осторожно, чтобы не закашляться. Она даже сократила количество выкуриваемых за день сигарет, снижавших обоняние. Потеряв возможность чувствовать запах, она лишится еще одной частички Мю.

Когда-нибудь это непременно произойдет. Частички человеческого тела не могут жить вечно, но в тот день, когда это случится, она займется чем-то другим. Дневниками Мю — с самого ее детства. Одеждой Мю, которую Сульвейг притащила с чердака, — она хранилась там в мешках для мусора. Одежда была на разные возрасты и сберегалась для потенциальных внуков.

Теперь она распихала собственные вещи по маленьким шкафам в спальне, чтобы ритуально развесить наряды Мю в гардеробной: каждый на своей вешалке. Младенческие одежки были аккуратно уложены в синий комод — рваные обноски в середине, верхняя одежда в глубине. Она ездила на автобусе в «ИКЕА», чтобы купить новые красивые вешалки, по десять штук в упаковке. Требовалось много вешалок.

Ей всегда трудно было выбрасывать вещи. Она хранила их, словно всегда знала: придет день, когда придется цепляться за каждый предмет, чтобы выжить.

Внутреннюю стену она оклеила безумно дорогими темно-фиолетовыми обоями, прибила к ней позолоченные крючки и развесила платки, странные шляпы, береты и прочие аксессуары, которые носила Мю, сделав маленькую выставку, где любой экспонат символизировал эпоху из слишком короткой жизни дочери.

В гардеробной она проводила большую часть времени. Постоянно находились новые дела. Особенно порадовал ковер, пробивший большую брешь в бюджете. Однако ничто не могло быть слишком хорошо для Мю. Важно, чтобы все получилось правильно. Цвета Мю. Ее любимые материалы.

Пока Сульвейг работала, ей удавалось бороться с шумом в ушах и держать панику на расстоянии вытянутой руки, но, оборудовав комнату памяти, придется погрузиться в пламя, сжигавшее ее всякий раз, когда она на секунду останавливалась и задумывалась. Однако это произойдет еще не скоро, поскольку, как уже было сказано, дел не убавлялось.

У нее был альбом с фотографиями, которые следовало рассортировать, увеличить и обрамить. На чердаке стоял ящик с музыкальными дисками Мю — их требовалось прослушать и найти нечто важное, что могло там быть. Каждая строчка могла содержать те слова, которые Мю так и не успела сказать.

В раннем подростковом возрасте музыка была для Мю всем. Она жила в мире мелодий, обклеила свою комнату плакатами с любимыми исполнителями, одевалась, как они, цитировала их снова и снова.

Сульвейг не разбиралась в музыке и уж тем более ничего не соображала в том, что слушала Мю. Но она не могла не понять: слова тоже важны, не меньше, чем мелодия. Мю писала черной подводкой для глаз на своем зеркале, прикалывала булавками на стены цитаты, выведенные красной тушью на рисовой бумаге, делала из слов произведения искусства. Сульвейг никогда не читала их — ее английский ведь не так уж хорош. Она прежде не сознавала, насколько важно понять эти слова — ведь они вели во внутренний мир ее дочери. Могли дать ключи и ответы на те вопросы, которые она так и не успела задать.

Ящики с виниловыми пластинками не поместились в гардеробной, их пришлось поставить в спальне.

Если раньше Сульвейг просто жалела, что переехала из большой квартиры в Рюдбухольме, то сейчас буквально проклинала себя за это. Там у Мю была детская, там Мю присутствовала в каждой мелочи. Пятна на обоях от зубной пасты, которой Мю пришло в голову приклеить афиши. Во встроенном шкафу Мю без разрешения нарисовала пейзаж темперой. Сульвейг пришла в ярость и боялась, что ее заставят заплатить собственнику компенсацию за покраску, когда они переезжали оттуда. Царапины внизу дверей, оставленные противной кошкой, которую приволокла домой Мю. У кошки оказался лишай, и она успела заразить их всех, прежде чем ее выкинули обратно на улицу.

В новой квартире Мю не жила постоянно, бывая только наездами. Здесь Сульвейг пришлось воссоздавать то, чего никогда не было. А в старой комнате Мю в Рюдбухольме поселились новые жильцы. Может, такая же девочка-подросток слушает музыку так громко, что стены дрожат, на нее жалуются соседи, и она не умерла.

Со временем Сульвейг получила вещи Мю из Высшей народной школы, их привезли в деревянном ящике с наклеенной бумажкой с адресом. Казалось, в дом доставили гроб с телом, и в тот момент, когда она открыла крышку, на сотую долю секунды появилось ощущение, что она обнаружит там Мю. Не живую, естественно, но у нее по крайней мере будет тело. Потому что она безумно боялась забыть.

Рядом с пластинками она поставила проигрыватель. Только устав настолько, что руки, непривычные к физической работе, начали болеть и задрожали, она забралась в постель и стала разбирать пластинки.

Под странную какофонию звуков, которую раньше ненавидела, она пыталась утешиться мыслью, что это музыка Мю, представлявшая мир дочери, и ее нужно любой ценой понять и принять. Потому что теперь Мю была безукоризненна. Полна. Совершенна. Сульвейг будет отстаивать это до самой смерти.

Пока Сульвейг с отчаянной энергией работала над увековечением памяти Мю, Себастиан кругами ходил вокруг матери. Он редко обращался к ней напрямую — может, подозревал, что в эти дни она слышит только потусторонний голос старшей сестры. Или его вина все еще являлась молчаливой договоренностью между ними. Иногда он сидел на некотором расстоянии и смотрел на мать. Порой мог чем-то помочь: подержать полку, пока Сульвейг прикручивала ее; сделать кофе, когда ей требовалась передышка.

В доме Гранитов поменялся не только внешний вид. Например, Себастиан никогда не замечал раньше у матери такой кипучей энергии: обычно для нее были характерны усталость, безразличие и апатия, заражавшие и других.

Часто он и сам начинал испытывать усталость, едва перешагнув порог дома. Они как-то обсуждали это с Мю: дом высасывал из них силы. Это был не единственный раз, когда они говорили друг с другом о Сульвейг, но именно эти слова он запомнил лучше всего. Их произнесла Мю: Сульвейг высасывает из нее силы. Иногда он хотел сказать их матери, прямо в бледное, отекшее лицо с покрасневшими от пыли глазами и лихорадочно горящими щеками.

«Мю ненавидела тебя. Пойми. Она ненавидела тебя. Сейчас ты помнишь только то, чего никогда не было. Ты помнишь, что она любила тебя. Что у вас был прекрасный контакт. Ты думаешь, мама, что вы были одним целым, но вы не имели ничего общего. Мю была сильной, действительно сильной. А ты, мама, просто дерьмо. Ты дерьмо, и все об этом знают».

Естественно, он ни разу не сказал этого. У него больше не было права на свое мнение, он знал это, признавал новые неписаные законы их дома и следовал им. Знал, что сейчас Сульвейг взяла верх.

Однажды утром она проснулась, как всегда, с криком, рвущимся из груди. Сон без сновидений был настолько тяжелым из-за выпитых таблеток, что рука, на которой она лежала, затекла и потеряла чувствительность. «Мертвечина, — подумала она, случайно задев комод этой рукой. — Тяжелая как свинец, почти невыносимо таскать».

Как только она села в постели, крик целенаправленно двигался к выходу, чтобы дождаться ее выбора: вырваться через рот или застрять в ушах, как стон раненого животного.

«С шумом в ушах ничего нельзя поделать, — сказал один из тех врачей, которых она регулярно посещала. — Избегайте шумных мест». Теперь она так и делала. И еще он выписал успокоительное — чтобы приглушить звук или по какой-то иной причине, она точно не знала. В любом случае Сульвейг принимала лекарство, но оно не сильно помогало.

Дыхание прерывалось, она вынуждена была хватать ртом воздух и отдавать самой себе приказы. «Встань с кровати, Сульвейг. Пройди через коридор. Открой дверь в гардеробную. Зажги лампу, Сульвейг».

При взгляде на свое произведение она почувствовала, как временное спокойствие распространяется по телу словно слабый теплый поток. Крик пропал. В руке стало покалывать, начала возвращаться чувствительность. Она зарылась лицом в потертую белую кожаную куртку Мю. Кое-где красная подкладка порвалась и замахрилась, и Сульвейг решила зашить ее. Медленным движением она сняла куртку с вешалки и прижала к груди. Теперь, найдя себе работу на день, она могла дышать спокойно.

Она уже собиралась закрыть дверь, когда заметила это. Она отодвинула верхнюю одежду и уставилась на то, что было за ней.

Масса картинок покрывала стену от пола и почти до потолка. Она не видела коллаж много лет. Он был потрепан по краям и, кажется, раньше лежал скрученным.

Сульвейг провела рукой по неровной поверхности. Она точно знала, сколько ему лет: Мю было одиннадцать, когда она нашла пакет с журналами в мусоросборнике. Не теми, что читала иногда Сульвейг — «Хэнт и векан» и «Адлерс», — а толстыми шикарными женскими журналами «Клик» и «Элль», полными репортажей с модных показов в Париже и интервью с актерами, художниками и модельерами.

Мю затаив дыхание неделями изучала их, словно они содержали некий код, который мог пригодиться ей во взрослой жизни. Она срисовывала некоторые фотографии: худые, одетые в черное, бледные темноглазые женщины, прислонившиеся к старым деревьям. Реклама духов с нагими телами в живописных позах. Чернокожие мужчины с обнаженными торсами и блестящими белыми зубами с золотыми пломбами. Мужчины в женской одежде. Женщины в костюмах. Женщины со скулами, за которые можно убить.

Она вырезала и наклеивала несколько месяцев, пока наконец не сочла коллаж готовым: взрыв лиц, тел и цветов. Она рисовала пастелью прямо по фотографиям, меняя их. Наклеивала несколько снимков друг на друга толстыми слоями клея и отрывала полоски с частью изображений лиц и тел прежде, чем клей застынет, чтобы обнажить нижние изображения: пара глаз с пронизывающим взглядом. Грудь. Нога в песке. Змея.

Сульвейг не понравилось, что Мю повесила коллаж на стене своей комнаты. Ее коробили многочисленные глаза, казалось, таращившиеся на нее, в каком бы углу комнаты она ни находилась, хотя феномен объяснялся просто: модели смотрели в камеру, когда их фотографировали. И поэтому спастись от их насмешки она не могла, даже прижавшись к стене, на которой висел коллаж, — они все равно смотрели ей прямо в глаза. К тому же она считала, что все эти обнаженные тела — перебор для одиннадцатилетнего ребенка.

Она сказала Мю: «Что с тобой? Однажды это принесет тебе несчастье. Прежде чем ты поймешь, что оно того не стоит».

Должно быть, Себастиан ночью тайком повесил коллаж, и еще: он втайне хранил его все эти годы. Теперь же решил подарить свое сокровище комнате памяти. В душе поднялась волна благодарности, и ей пришлось откашляться, чтобы не заплакать.

Это было признание со стороны Себастиана. Шаг на пути к примирению.

Она босиком прошла по квартире и приоткрыла дверь в комнату Себастиана.

Вечером того дня, когда последний штрих завершил создание комнаты памяти, в дверь постучала она. Сульвейг, уже давно с трудом проводившая четкую границу между воображаемым миром и действительностью, увидев высокую женщину в длинном черном пальто, приняла ее сперва за плод своей фантазии. Она просто-напросто не вписывалась в старый грязный подъезд со своими накрашенными красной помадой губами и широкополой шляпой, под которой, как оказалось, скрываются по-мальчишески коротко стриженные волосы.

— Я сперва подумала, что ты какая-то артистка, — искренне сказала ей Сульвейг много позже. Не потому, что женщина показалась ей красивой, скорее наоборот. Она воспитывалась на других идеалах — девушки должны были быть мягкими, тонкими и прозрачными, как эльфы.

В женщине с широким ртом, большими губами и квадратным подбородком не было ничего от эльфа — она была красива скорее мужской, чем классической женской красотой.

Она представилась подругой Мю и шагнула через порог так уверенно, словно уже тогда знала, что переселится сюда. Словно не могла даже представить себе, что ей в этом откажут.

В прихожей Сульвейг быстро ощутила запах, издаваемый телом женщины, — аромат корицы и дыма. Женщина расстегнула пальто, чтобы снять его, и Сульвейг охватило ощущение сладкой теплоты, которое раньше заключалось только в пледе. Оно было концентрированным, почти опьяняющим. Она почувствовала нечто похожее на легкое эротическое влечение и даже сделала шаг назад, прислонилась к стене.

Незнакомка застыла, словно только что осознала неожиданный эффект, произведенный на Сульвейг. Она опустила руки, и те безвольно повисли вдоль тела.

— Не бойтесь, — тихо сказала она. — Я просто хочу поговорить о Мю. Я знаю, с ней что-то случилось, и, мне кажется, просто умру, если не смогу поговорить о ней.

Сульвейг вцепилась в большую руку женщины, как утопающий цепляется за своего спасителя, и молча повела ее в гардеробную. Потом Сульвейг будет смотреть на эту женщину как на посланницу свыше.

49

2007 год

Теллю хотелось ударить себя чем-нибудь тяжелым по голове, и он так бы и поступил, будь от этого хоть какая-то польза.

Как он мог столь поверхностно вести расследование, что пропустил самое простое и банальное? Если бы он не вторгся в дом одной из свидетельниц по делу, с которой к тому же спал и которую потом игнорировал, поскольку боялся ее так же, как своего шефа, то и в дальнейшем заставлял бы своих подчиненных копать все глубже, не понимая, что они копают не в том месте.

Его самооценка упала до минусовой отметки. Невероятным усилием воли Телль заставил себя вернуться на работу, чтобы сделать попытку что-то исправить и отыграть хоть малую толику времени, потерянного из-за необдуманности его поступков.

В коридоре отдела по расследованию убийств Карлберг беседовал с какой-то женщиной в синем платье. Подойдя поближе, Телль понял, что это Мария Вальц. Она прижимала к животу красную сумочку — яркая вещь из искусственной кожи под крокодила.

В паре метров от них стояли два долговязых существа, таких подавленных, что у каждого вполне можно было бы написать на лбу: «Подросток». Или: «Напуган до смерти». А чего еще можно ожидать? Отца только что убили, а их вызвали на допрос. Телль надеялся, что у Карлберга хватило такта сделать это достаточно дипломатично. Если бы Мария Вальц не жестикулировала так злобно, то он бы не усомнился в коллеге, но сейчас возникал вопрос, не надавил ли Карлберг слишком жестко. Неудивительно, если все так и оказалось: это расследование измотало всех сотрудников.

— Они только что потеряли отца, — взволнованно говорила бывшая жена Вальца. Однако, когда Телль прошел мимо нее и приблизился к сыновьям, замолчала.

Те, кажется, еще больше стушевались, когда Телль положил руку на плечо старшему. По крайней мере он выглядел старше. Братья были очень похожи и одинаково одеты — бежевые брюки и тесные клетчатые рубашки.

Телль представился и тихо выразил свои соболезнования. Парень, казавшийся старшим, заправил волосы за уши. Похоже, его сильно дезориентировало, что к нему обращались как к взрослому.

— Было ошибкой вызвать вас сюда сегодня, — громко сказал Телль, чтобы его слышала и Мария Вальц. — Можете возвращаться домой.

Карлберг застыл с вопросительной миной на лице. Телль молча прошел в свою комнату, слыша, как тот бормочет, что полиция свяжется с ними, когда поступит какая-либо информация или потребуется их помощь. Потом раздались шаги Марии Вальц, гордо покидавшей здание полиции. Следом за ней плелись сыновья.

В дверях появился Карлберг.

— Ну и какого черта это должно означать? Мне казалось, что это ты приказал мне привести их сюда?

— Да, это я приказал. Но теперь передумал.

Он хлопнул по столу пачкой исписанных листов и начал демонстративно рвать их перед Карлбергом, поражавшимся все больше и больше. Карлберг славился способностью сохранять спокойствие в самых трудных ситуациях, но ему не нравилось изображать взволнованную публику перед комиссаром, вдруг обнаружившим тягу к драматическим представлениям.

— Ты объяснишься или продолжишь рвать бумажки? Вообще-то у нас есть шредер, если ты не знал.

Телль понял, что испытывает его терпение.

— Пригласи группу в комнату для совещаний. Я приду, как только соберусь с мыслями.

Карлберг еще несколько секунд стоял в дверях, ожидая продолжения. Когда его не последовало, он развернулся и ушел.

Через десять минут все собрались в комнате для совещаний. Поскольку каждый вынужден был без каких-либо объяснений бросить все, чем занимался в тот момент, здесь царила атмосфера раздражения, смешанного с любопытством. Телль не удержался от искушения войти туда как Пуаро. Несколько человек закатили глаза.

— Я попросил всех собраться, поскольку мне пришла в голову одна идея. Я был… плевать, где я был, в любом случае мне кажется, что мы пошли в ложном направлении. Сконцентрировались не на том человеке во время расследования. И, если подумать, в этом нет ничего странного. Мы, как и полагается, занялись жертвой, ее окружением и связями. Но все равно копали не в том месте. И именно поэтому ходили по кругу.

Он победно посмотрел на группу и понял, что все в растерянности. Приподнятые брови коллег выражали обеспокоенность его психическим здоровьем.

— Может, я ошибаюсь, дорогие мои, но мне кажется, что Ларса Вальца убили по ошибке. Кроме того, тут, похоже, имеется связь с одним давно закрытым делом, но я пока недостаточно уверен, чтобы говорить об этом подробнее. Мне кажется, убить собирались прежнего мужа Лисе-Лотт, Томаса Эделля. Убийца по какой-то причине не знал, что тот уже умер, и убил того, кто оказался в мастерской…

Он многозначительно махнул в воздухе рукой и случайно указал на Бекман.

— Мастерская Томаса Эделля, — вставила Бекман.

— …уверенный, что это и есть Эделль.

В комнате воцарилась тишина. Телль почувствовал, что самооценка снова повышается.

— Почему я так считаю? Как вам известно, мы не смогли найти связи между первой и второй жертвами. Мы спрашивали Лисе-Лотт, знал ли ее муж Ларс Вальц некоего Улофа Барта, но не спрашивали, знал ли ее бывший муж Томас Эделль некоего Улофа Пильгрена, как звали Барта до тысяча девятьсот девяносто седьмого года, то есть до того, как Вальц вообще появился в ее жизни. Улавливаете? С восемьдесят третьего по восемьдесят шестой год у Улофа Барта имелся надзиратель, точнее говоря, контактное лицо по месту проживания, Турбьёрн Перссон. Тот вспомнил, что у Улофа был приятель, которого звали Томас. Кроме того, по дороге сюда я говорил с Лисе-Лотт Эделль, и она подтвердила, что ее бывший муж Томас общался с парнем, которого звали Пиль. Пильгрен!

Брови Гонсалеса были решительно сдвинуты, но Карлберг после недолгого молчания позволил себе кивнуть в знак согласия.

— О’кей, Телль, хотя все это и кажется слегка притянутым за уши. Если даже мы согласимся с тем, что убийца охотился на Эделля, все равно остается важный вопрос: почему? Мотивы, преступник? Даже если ты прав, мы все равно в том же положении. И помимо всего прочего: если кто-то ненавидит человека до такой степени, что готов его убить, то едва ли следит за ним столь небрежно и не знает о его смерти. Черт, сколько его уже нет на свете? Лет семь или восемь?

— Да, — согласился Телль, — верно. Ты думаешь, что речь могла идти о каком-то акте мести против этих двоих?

— Да, черт подери, а ты сам-то что думаешь?

— Нам не слишком легко думать, потому что ты выдаешь несколько туманную информацию, — вставила Бекман и улыбнулась, несмотря на свое критическое замечание.

Телль, казалось, погрузился в свои мысли. Он кивнул и уставился на дверь, словно ему больше всего хотелось выйти из этой комнаты. Открыл рот, но тут же закрыл его, так и не ответив на вопрос Карлберга, застегнул воротник рубашки и откашлялся. Взгляды коллег вдруг показались ему слишком требовательными.

Ему необходимо было сделать нечто важное, встретиться с Сейей, прежде чем он займется чем-то еще. До этого он не мог ни действовать, ни говорить достоверно. Сейчас он пожалел, что не дождался ее. Проснувшееся вдруг неодолимое желание действовать сослужило ему дурную службу.

— О чем ты говоришь, Телль? — послышался раздраженный голос Бернефлуда из угла, где он тихо сидел до тех пор. — Ты не хочешь начинать… Черт, это все, блин, одно и то же! Мы все вместе тут сидим, или ты один гребешь в своей гребаной лодке? Ты что, параллельно проводишь собственное расследование? Я хочу знать, в чем дело, а ты скрываешь результаты расследования от остальной группы! Ты что, играешь в супергероя и хочешь один управиться? Я понятия не имею, какое у тебя представление о раскрытии преступления, но мой опыт говорит мне только одно: как, черт подери, можно работать, если мы не одна команда?

Он оглядел сидящих в комнате в поисках поддержки, но ответом ему была полная тишина. Тяжелый вздох Карлберга мог быть истолкован двояко, но скорее всего был направлен против пламенной речи Бернефлуда.

— Может, постараемся повысить немного уровень дискуссии, — попытался он выступить в качестве посредника, но Телль заметил его вопросительный взгляд.

Бекман хлопнула в ладоши.

— В данной ситуации непозволительно сидеть и рассуждать, кто тут герой, а кто нет. И мы в любом случае обязаны проработать все имеющиеся направления. Мы действительно не нашли мотив и связь между Вальцем и Бартом. Если будет доказано, что пути Эделля и Барта пересекались, то мы, естественно, проследим, куда ведет эта ниточка. А ты, Телль, конечно же, проинформируешь нас о своих размышлениях, как только они окончательно оформятся.

Телль поднялся и благодарно взглянул на Бекман, ответившую ему двусмысленной гримасой.

— Спасибо. О’кей: меняем направление. Пока оставим Ларса Вальца и сконцентрируемся на Томасе Эделле: происхождение, семья, круг общения, работа… хочу надеяться, каждый здесь знает, чем именно ему следует заняться. Предлагаю рассматривать это как естественный перерыв и использовать вечер для поездки домой и осмысления этого нового направления. Увидимся здесь завтра утром, ровно в восемь, с новыми силами.

— Чтобы снова начать сначала, — добавил Бернефлуд.

Он бросил скомканную бумажную салфетку в корзину для мусора, но промахнулся.

По дороге в Стенаред он почувствовал тихий гнев, порожденный разочарованием, чувством, что она обманным путем проникла на принадлежавшую ему территорию.

И хуже того: для этого должен быть повод. Она не поделилась с ним тайной информацией, которой почему-то обладала, хотя лучше других знала, сколько усилий ему приходилось прикладывать, чтобы все кусочки головоломного расследования встали на свое место. Значит, не доверяла ему. Больше всего он разозлился бы, притворись она, что ничего не знает. Она не сделала этого, не стала недоуменно качать головой и говорить, будто не понимает, о чем речь.

Ее реакция оказалась неожиданной: она пришла в ярость от того, что он рылся в ее вещах. Что он вошел в ее дом.

— Не могу понять, как ты мог войти. Распоряжаться тут. Открывать ящики. Включить мой компьютер! Что ты искал? Ты что, и здесь комиссар криминальной полиции, а я преступник?

Она спросила его, всегда ли он поступает так с преступными элементами: ложится с ними в постель, чтобы получить доступ к возможным доказательствам, которыми они обладают. Он ответил, что сейчас она не понимает, о чем говорит, и у нее просто гребаная истерика. Она действительно была в истерике, и в какой-то момент ему показалось, что она сейчас в него вцепится.

Вместо этого Сейя отошла и села в кресло у камина, тяжело опустив голову на руки.

— Ты вроде как обыскал мой дом. Ты даже рылся в ящике с моим нижним бельем. Черт, это просто безумие какое-то.

— Что «ты», почему ты все время говоришь это «ты»? — в конце концов раздражился он, ненавидя себя за это. — Как будто я последний, кто мог бы увидеть твои тайны.

— Я такого о тебе не думала, — просто сказала она. — Я надеялась, что все это было по-настоящему — ты и я.

В комнате воцарилась тишина, нарушенная криком птицы, взлетевшей с верхушки ели.

Он вдруг почувствовал страшную усталость: непропорционально тяжелую, связанную с той, что крылась за всеми ссорами, происходившими у него с женщинами за все эти годы. Сколько он повторял себе: «Не впадай в истерику». Бесчисленное количество, но это ни разу не сработало.

Телль опустился в кресло напротив нее и попытался собраться с мыслями, подавить естественный порыв сесть в машину и вернуться на работу. Она заставила его устыдиться, было это истерикой или нет. Он ведь действительно залезал в ящики, где она хранила нижнее белье. Не потому, конечно, что испытывал к этому хоть малейший интерес. Единственное, что было у него тогда перед глазами, — папка с фотографиями Ларса Вальца с простреленной головой, текст, написанный на финском языке, и документ в компьютере, в котором упоминался Томас Эделль.

Он допускал, что она чувствует себя униженной. Но едва согласился с тем, что ее взрыв частично оправдан, как тут же понял: она заставила его полностью забыть о первоначальном намерении, и это еще больше его взбесило.

Он был в ярости. Его обманули. Но пришлось взять себя в руки, ведь он не заставит ее говорить, если будет продолжать тем же обвинительным тоном.

— Ты знаешь финский? — Это был единственный вопрос, который он смог задать.

Она закрыла глаза и покачала головой, словно не веря своим ушам.

— Да, — коротко ответила она, громче, чем нужно. — Моя мама родилась в Финляндии.

Она не смотрела на него, явно подавленная. Телль подумал, что все же есть шанс, коли она чувствует хоть капельку стыда за свою ложь. Ему вдруг стало жаль ее. И неловко за то удовлетворение, которое он ощутил, увидев, что ее защита дала трещину. Словно она была объектом допроса, а не женщиной, в чьи волосы он всего лишь несколько дней назад зарывался лицом и думал: this is it[10].

— Это для того, чтобы никто не смог прочитать? — спросил он уже мягче, и она едва заметно пожала плечами.

— Я всегда писала по-фински, когда была маленькой, если не хотела, чтобы другие дети поняли. — Она говорила в пространство. Может, считала, что слишком много чести обращаться к Теллю напрямую. — Финский был моим тайным языком.

Он подавил желание взять ее руку: она выглядела такой ранимой, потерянной в детских воспоминаниях.

— Ты собиралась мне рассказать? — наконец спросил он.

Ранимость тут же снова сменилась раздражением. Она развела руками.

— Кристиан, я даже не представляю, что тут рассказывать. Я не знала — и по-прежнему не знаю, — связано ли то, что мне известно, с твоим расследованием. Черт, ведь там лежал не Томас Эделль! Это был не он! И именно поэтому я ничего не сказала. Как… как можно определить, что является правдой в воспоминаниях о трудном периоде жизни, — ты ведь понимаешь. Память — чертовски странная штука; ты сам решаешь, что хочешь помнить, исходя из того, кем в данный момент являешься.

Она молча смотрела на него ссутулившись, потом тяжело выдохнула и погрузилась в свое прошлое.

Комната утонула во мраке. Они не зажигали свет; когда она все же начала рассказывать, он задержал дыхание, словно малейшее непреднамеренное движение с его стороны могло нарушить хрупкое доверие. Она постоянно отклонялась от темы. В нем кипело желание задать конкретные вопросы: «Зачем тебе несколько увеличенных фотографии жертвы? Как это связано с тем фактом, что ты первой оказалась на месте преступления и, кроме того, вступила в любовные отношения с комиссаром, ведущим расследование?» Но он был достаточно деликатен, чтобы понять: слишком большое давление с его стороны заставит ее замолчать.

Он впился ногтями в ладонь, чтобы набраться терпения и вынести ее попытки выразить словами всплывающие в памяти картины и выводы, за последние десять лет рожденные ее подсознанием.

Ему следовало бы удовольствоваться ролью слушателя и порадоваться возможности ближе узнать ее, но он не мог, ограниченный рамками, накладываемыми работой. Не умел раздвоиться, и она, кажется, тоже. Она не пыталась сделать свой рассказ понятным, погруженная в свои мысли. Иногда слов не хватало, и она начинала заново.

Потом у него перед глазами появилась картинка: две молодые женщины, каждая — на своем перепутье. Сейя была одной из них. Другая казалась смутно знакомой. Сейя рассказывала о холодной февральской ночи в клубе в одной усадьбе, вдали от цивилизации. Она случайно встретила вторую девушку около полуночи. Они собирались уйти оттуда вместе, но Сейя решила остаться. Она ощутила присутствие беды — по крайней мере так ей виделось при воспоминании об этом.

Она замолчала, словно собираясь с силами.

Потом среди их знакомых пошел слух, что эту девушку нашли мертвой в лесу в окрестностях усадьбы. Об этом писали в газетах. Подозревали, что это убийство, но преступника так и не нашли. Кто-то говорил, что девушку изнасиловали, другие утверждали, будто она была пьяна, упала и разбила голову о камень. Никто из знакомых Сейи не знал ничего наверняка.

— Я делала вид, что это меня не касается. Помню, сказала парню, первым сообщившему мне об этом — это случилось на вечеринке, и мы были едва знакомы, — что не знала найденную в лесу мертвой. Так оно и было. Я убедила себя, что это не имеет ко мне никакого отношения.

Полицейские говорили со многими из тех, кто был тогда в клубе, и объявили, что все не значившиеся в списках организаторов должны связаться со следователями. Сейя никому не призналась, что была там.

«Почему?» — хотел было спросить Телль, но она опередила его. Причина оказалась та же, по которой она не решилась раньше рассказать Теллю об увиденном и услышанном в ту ночь: просто-напросто не была достаточно уверена. Пока ее не приперли к стене и не вынудили ответить, ей не требовалось принимать решение о своей причастности или о нежелании что-либо предпринять и вмешаться.

Прежде чем она успела что-то рассказать, драма окончилась. Расследование прекратили в связи с отсутствием доказательств, и жизнь пошла своим чередом.

— Я видела, как он смотрел на нее, его взгляд. Смесь злобы и нажима. Он видел, что она ушла. И он со своими дружками уехал сразу после нее. Почему-то я обратила на это внимание. Что она ушла одна. Что было страшно темно и эти неприятные парни отправились следом. Я еще довольно долго стояла там, во дворе. Знаю, что прошло много времени. Я не решалась войти внутрь.

По ее щекам покатились слезы, она не утирала их.

— Знаю, это звучит смешно, но я чувствовала зло, витавшее в воздухе, Кристиан. Я уловила что-то непонятное, но не представляла, как это предотвратить. Так что просто стояла там. Помню, пошел снег, и я дико замерзла. Я слышала, как на втором этаже играет группа, песню за песней, и никто больше не ушел с вечеринки, кроме тех троих. Она бы уже успела за это время добраться до шоссе. Понимаешь?

Он кивнул. Ясно, к чему она ведет. Он осторожно протянул руку и вытер ее щеку. Она вздрогнула от прикосновения и посмотрела на него глазами, полными слез. Ресницы слиплись, и ему показалось, что она смотрит на него со слабым удивлением. Будто только что вернулась в реальность и хотела спросить, что он здесь делает, слушая историю из ее жизни. Явно не самую лучшую.

Ее голос вновь прервался.

— Что бы ни случилось в ту ночь, ты не смогла бы помешать этому, — мягко произнес он, проигнорировав, что она резко покачала головой, вновь доказывая свою причастность. — Хотя сейчас тебе кажется, будто тогда ты что-то почувствовала, это надуманно. Как ты могла знать об этом? Но даже если и знала, что могла сделать? Ты ведь сама сказала — тебе было всего семнадцать. Когда совершается преступление, вина порой распределяется на людей, находившихся поблизости, но это неправильно. Ты здесь ни при чем. Вся вина лежит на тех трех мужчинах. Ты ведь сказала, что их было трое?

Он говорил и одновременно лихорадочно пытался связать в уме одну историю с другой. Хотя и представлял себе ответ, он должен быт задать вопросы. «Как они выглядели? Сколько лет, по ее мнению, им было? Что еще она помнила о них?»

— Точно: я помню все в деталях. Один из них был в бешенстве, хотел уехать оттуда и орал на других, что они должны сопровождать его.

Ее руки лежали на коленях ладонями вверх, как олицетворение покорности, когда она наконец рассказала ему о том, что терзало ее в последние дни.

— Прямо перед отъездом тот из них, кто был в ярости, назвал одного из двоих оставшихся по имени и фамилии — так говорят, когда хотят особо подчеркнуть что-то. Он назвал его Томасом Эделлем. «Томас Эделль, пойдем уже, черт тебя раздери» — это должны были слышать многие, но, насколько я знаю, никто не сказал полицейским… До этого он называл его просто… Лисом или, может, Волком. Не знаю, почему я запомнила это. В конце концов им пришлось почти что нести Эделля к машине — ему и его приятелю.

Только глубоко вдохнув, Телль понял, что затаил дыхание.

— Сейя, послушай. Узнала бы ты этого приятеля, если бы увидела?

Она удивленно уставилась на него. Только сейчас до нее дошло, что ее исповедь могла иметь и иные последствия, нежели облегчение, испытанное ею после того, как она открыла душу. Она, кажется, ненадолго задумалась, прежде чем ответить.

— Наверное. Это случилось давно, но я ведь сразу поняла, что там, во дворе усадьбы, лежал не Томас Эделль, хотя было много крови и… Не думаю, что могла ошибиться. Хотя я и не сознавала этого, его лицо было отпечатано в моей памяти больше десяти лет.

Они расстались в молчании. Места для личной боли не осталось.

50

Абонент недоступен. Они получили этот номер более полутора лет назад, он был записан на обратной стороне фотографии двоих детей той женщины. Дагни упрямо настаивала, что карточка должна стоять у них на пианино. Словно это были дети Свена, которыми можно похвастаться.

Он переписал номер в свою черную телефонную книжку, лежавшую перед ним на столике. Единственная телефонная розетка в доме находилась внизу, в коридоре, поэтому ему пришлось ждать, когда Дагни ляжет поспать после обеда или вечером, чтобы попытаться дозвониться. Каждый раз отвечал один и тот же безликий женский голос, утверждавший что сын, точнее говоря, абонент, временно недоступен.

Он не исключал, что сын оставил неправильный номер, чтобы не попасть из огня да в полымя. Неизвестно, что для него хуже: рисковать, что ему позвонят родители, или отказаться дать им свой номер.

Бертиль Мулин был реалистом в большей степени, чем его жена. Он никогда бы не унизился до утверждения, будто у него хорошие отношения с сыном — как это делала Дагни, отчаянно цеплявшаяся за полуправду, — лишь бы не чувствовать себя полным неудачником. Но у женщин все по-другому. Они из иного теста.

Впрочем, это семейная черта. На взгляд Бертиля Мулина, сила заключалась в умении взглянуть в лицо правде. Признать, что прожил жизнь, не оправдавшую ожиданий. Предупредить волну огорчения и досады, способную просто смыть человека. Ребенка с избыточным весом, подшучивающего над своей полнотой, никто не называет толстяком — это он знал еще в детстве.

С Дагни, превозносившей сына, все было по-другому. Как только кто-то заходил в дом, она немедленно начинала хвастаться этой китаянкой, тайкой или как там она называлась.

При мысли об этом он фыркнул. Они ни разу не встречались с женщиной, на которой сын женился пять лет назад. Даже не знали ее имени. Возможно, Свен упоминал его в одном из их немногочисленных телефонных разговоров. Или не упоминал. Бертиль Мулин не настолько глуп, чтобы не понимать: разочарование, которое он испытывает, является обоюдным. И если Свен и упоминал имя своей жены, то оно не осталось у Бертиля в памяти.

Он знал лишь, что сын полетел в одну из бедных стран мира с картинкой из каталога в чемодане, чтобы купить себе жену там, где люди очень бедны и за деньги можно приобрести все. Только это ему требовалось о ней знать. Ей нечего　 было предложить Свену, кроме отсутствия гордости, когда она, подобно скотине, позволила перевезти себя в другую часть земного шара вместе с двумя своими выродками, чтобы ее содержали и разглядывали в маленьком местечке Мёльнебу, где жил Свен. И к тому же испортить репутацию мужа. Не потому, что он много знал о репутации Свена. Абонент по-прежнему был недоступен. Он осторожно положил трубку, чтобы не разбудить Дагни. Риск был не слишком велик. Она повернулась лицом к спинке дивана, а тяжелое дыхание перешло в храп. Она проспит еще какое-то время. Значит, он может подождать четверть часа и попробовать снова! Это единственное, что можно сделать, убеждал он себя.

В глубине души он понимал, что если не дозвонится до Свена в самое ближайшее время, то в один прекрасный день пожалеет о своем бездействии. Что он не наплевал на ненадежное сердце и пелену, застилавшую глаза, не сел в машину и не поехал в Мёльнебу, чтобы поговорить с сыном с глазу на глаз. Рассказать о заметке в газете и происшествии в соседней усадьбе. Предупредить его.

Он подкрался к окну и через кружевные занавески бросил взгляд на старый «рено», посмотрел через поле, в сторону Эделлей. На втором этаже горел свет. Она вернулась домой, Лисе-Лотт.

51

1999 год

Впоследствии трудно было бы рассказать, как все произошло. Если бы кто-то спросил Сульвейг через полгода после того, как Себастиан стал спать на диване и Каролин переселилась в его комнату, то она бы ответила что-нибудь неопределенное — мол, в один прекрасный день та просто возникла на их пороге в своем пальто и в шляпе, а потом вошла и осталась. Переместилась в темную трехкомнатную квартиру с пыльными углами. Это сказала сама Каролин, в первый вечер в гардеробной, превратившейся в комнату памяти: «Я остаюсь. Я не предатель». Вероятно после того, как Сульвейг произносила что-то типа «не уходи, не оставляй нас здесь наедине с этой цепенящей скорбью». Сульвейг позволила чужой женщине зализывать свои незаживающие раны.

То что она осталась, было благословением. Сначала своего рода отсрочкой, периодом, в течение которого Сульвейг и Себастиану не требовалось выстраивать отношения в свете совершенного преступления.

Позже она поняла, что Каролин спасает Мю из того забытья, в котором больше всего страшилась стать виновной Сульвейг. Она безумно боялась забыть точные выражения лица Мю, ее черты. Заменить их своими собственными и в конце концов полностью запутаться.

Еще Каролин любила Мю единственной любовью, которой та и заслуживала: чистой, высокой, безупречной. Такой же стала и любовь Сульвейг к дочери после ее смерти, заставив ее поверить в собственное благородство. Раньше, в прошлой жизни, у нее случались безумные приступы ревности, когда любовь направлялась на кого-либо другого; то, что это могли быть ее дети, не имело никакого значения.

Ей удалось также проигнорировать свое отвращение к тем сексуальным отношениям, которые, очевидно, были у Каролин с ее дочерью. С годами она научилась скрывать от себя неприятную правду. В Каролин была жесткость; в ее взгляде Сульвейг видела концентрированное, холодное бешенство. Вершина айсберга. Она никогда не пошла бы против Каролин. «В беде нужно выбирать своих сторонников, — думала она, — отдавать предпочтение наиболее выигрышным отношениям». В данный момент Каролин помогала ей выживать, рассеивая скорбь. Каролин говорила о Мю и слушала, когда Сульвейг говорила о Мю.

Каролин замечала все те черты Мю, которые, как считала Сульвейг, могла заметить только мать: привычку прикладывать кончики пальцев к губам, когда смеялась; склонять голову набок, когда нервничала. Бесчисленное количество смешных поговорок, совсем не сочетавшихся с ее личностью, и легкое смущение, когда одна из них все же непроизвольно срывалась с ее губ.

Мю была центром их отношений, а комната памяти — тем исходным пунктом, в котором появлялись воспоминания и мысли о будущем. Даже после того, как кураторы, психологи и врачи перестали прислушиваться к скорби Сульвейг и говорили: «Прошло почти три года. Сейчас вам нужно идти дальше, отпустить с миром свою дочь и смотреть вперед». Сейчас их общая позиция стала настолько устойчивой, что все советы профессионалов были Сульвейг более безразличны, чем когда-либо.

Они с Каролин прятались от мира, жили сами по себе, и их убеждение продолжало расти. Из той вины, которую Сульвейг сначала возложила на Себастиана, выросла уверенность, что с Мю случилось нечто ужасное и последние минуты ее жизни были наполнены неразделенным страхом. И как бы велика ни была ответственность Себастиана за то, что она осталась один на один со своим убийцей, все же не Себастиан ударил ее головой об острый камень. Однако кто-то сделал это, и этот кто-то еще не понес наказание.

— Я узнаю, кто это сделал, — сказала Каролин, держа голову Сульвейг в своих руках. — Верь мне. Но мне нужна помощь Себастиана.

— Себастиана? — растерянно спросила Сульвейг.

В тот момент она готова была согласиться с чем угодно. Слабый электрический ток шел от рук Каролин, переливаясь в голову Сульвейг. И словно бы замороженная, голова начала медленно оттаивать. В темных зрачках Каролин она увидела Мю. Мю двигалась в зрачках Каролин.

— Он мне нужен, чтобы, так сказать, сориентироваться на местности.

В тот вечер, когда Каролин получила согласие Сульвейг на расследование того, что же на самом деле произошло той февральской ночью, они нашли Себастиана на полу в ванной. У него были перерезаны вены на обоих запястьях.

Его увезла «скорая», и хотя через несколько часов в больнице Буроса выяснилось, что порезы не слишком глубоки, его все же оставили там на несколько дней для медицинского обследования.

Естественно, при попытке суицида обязательной являлась также беседа с куратором.

— Себастиан? Пришла твоя девушка.

Медсестра, заглянувшая в палату, наигранно подмигнула, изобразив задиристую улыбку.

— Моя девушка? — усомнился Себастиан; голос все еще не до конца повиновался ему.

— Да! Она… — девушка искала подходящее слово, — внушает уважение.

Себастиан понял, что это Каролин ждала разрешения войти в закрытое отделение. У него появился комок в горле. Он вдруг опять подумал, что ничего не знает о Каролин. Она всегда давала о себе короткие, часто противоречивые сведения; у нее словно не было истории. Не было очертаний. Когда он пытался представить себе ее лицо, получалась размытая картинка — персонаж из сна, о котором уже начал забывать. В такие моменты он сомневался, что она вообще существует. Может, это лишь плод их с матерью фантазии?

Как-то он смотрел фильм с Брюсом Уиллисом, и когда появлялось привидение, становилось холодно. Себастиан улавливал присутствие Каролин по холодку, пробегавшему по затылку, прежде чем она появлялась. Он пытался убедить себя, что это просто смешно, однако предпочитал не оставаться дома наедине с ней.

Она постоянно меняла внешность, и делала это не как обычные люди — новая прическа, новый стиль в одежде. Нет, самой странной в Каролин была ее способность сбрасывать кожу и принимать совершенно иной облик. Каждое утро он встречал на кухне нового человека: другой голос, диалект, форма лица. Она могла быть нежной, как заботливая мать, какой никогда не была Сульвейг. Могла стать бледной, со светлыми волосами, сгорбленной, жалеющей себя — по контрасту со своим обычным превосходством. Но Себастиан не обманывался на этот счет: он никогда не сомневался, что она может убить его одним только взглядом.

Сульвейг, казалось, не обращала внимания на эти превращения или вообще не замечала их. Теперь она все больше отдалялась от него, сильнее и сильнее запутываясь в сетях этой женщины. Пойманная в сети, она словно потеряла способность видеть, и он был уверен — ей не уйти живой от Каролин. Он жалел Сульвейг, жалел о своем одиночестве. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя столь одиноким.

Без согласия пациента посещения не разрешались, но он все равно не решился бы отказать ей хоть в чем-то.

— Хорошо, — сказал он и неопределенно махнул рукой в сторону двери, делая вид, что ему все равно. Он вообще не понимал, почему лежит в кровати — как будто застиранные и заглаженные казенные простыни могли смягчить остроту приведших его сюда обстоятельств.

После того как порезал себе вены, он помнил только грязь, въевшуюся между плитками. Желтые отложения, скопившиеся в полу ванной за много лет, прямо перед глазами, в углу, где он лежал и вспоминал выражение «жизнь вытекла из него».

Такое чувство бывает перед погружением в сон: тело становится и тяжелее, и легче одновременно. Его затянуло в водоворот ярких красок, кружившихся все быстрее, пока он не потерял ощущение времени и пространства, и все вокруг сперва стало захватывающим и торжественным, а потом вдруг почернело, и он успел подумать: «Я умираю».

По словам врача, его ассоциация со сном была верной: вероятно, он действительно просто заснул там, лежа на полу. Поскольку кровь на порезах свернулась, угрозы для его жизни не было.

Ему не хотелось, чтобы Каролин и Сульвейг узнали, что и здесь ему ничего не удалось. Но он очнулся в машине «скорой помощи» с завывающей сиреной, и с одной стороны от него сидел медбрат, а с другой — Сульвейг.

Странно, но он не помнил, действительно ли хотел умереть, поэтому не чувствовал ни облегчения, ни разочарования, только полное безразличие. Избегая каких-либо контактов, он продолжал лежать с закрытыми глазами, позволяя холодной влажной материнской руке держать его руку.

Прежде чем дверь со скрипом отворилась, из коридора донесся какой-то звук.

— Привет…

Он неосознанно сфокусировал взгляд на приоткрытой двери, когда медсестра сказала ему, что пришел посетитель, поэтому его удивил не звук голоса. И не внешний вид Каролин, хотя за последние несколько дней она изменилась.

Его поразил ее взгляд. Она смотрела абсолютно по-новому. Он отметил, что у нее сильно накрашены глаза, синие и зеленые тени, блеск. Помада пахла жиром и сладостями.

— Тебя не узнать, — сказал он и показал на ее длинные тугие локоны шоколадного цвета. — Это парик?

— Нет…

Она улыбнулась и наклонила голову, чтобы показать маленькие пластмассовые заколочки, которыми множество накладных прядей крепилось к ее собственным коротким волосам.

— Чуть более красивая подделка.

Улыбка словно приклеилась к ее лицу. Это его смутило. Каролин была союзницей его матери. Хотя она уже давно была естественной, но не самой приятной частью его повседневной жизни, он не чувствовал ничего общего между ними. Наоборот, явно стоял вне той общности, в центре которой находилась его умершая сестра. Причину этого никто не называл, хотя она и находилась в их доме.

Сульвейг не сомневалась, что он мог предотвратить смерть Мю. Она не обвиняла его вслух только потому, что не видела в этом необходимости. Он и так винил себя.

Он не ответил на улыбку Каролин, руководствуясь подростковыми правилами поведения. Недовольство, за редким исключением, было универсальным выражением чувств.

Она пугала его, он все равно не мог унять кипевший в нем гнев.

— У тебя духи Мю.

Он уставился на нее, хотя ее взгляд заставил комнату поплыть перед глазами. Вместо ответа она положила руки на одеяло с легким, но безошибочным нажатием, от которого у него задрожали бедра. Дыхание перехватило, но он не отвел взгляда.

Медленно, делая ударение на каждом слоге, она произнесла его имя.

— Знаешь, на другой стороне земного шара в полной изоляции живет одно очень религиозное племя. Юноши этого племени проходят через специальный ритуал, чтобы стать мужчинами: режут себе ноги и руки и мажутся кровью. Это как-то связано с признанием своих грехов подобно мученикам в христианстве. Потом юноша лежит в особой пещере, которую готовят пожилые женщины, они жгут там какой-то особый кустарник — не помню, как он называется, что-то вроде нашего можжевельника, с сильным и пряным запахом. Юноша лежит на постели из листьев три дня и три ночи. Случается, что он режет свое тело слишком глубоко и истекает кровью: тогда боги видят его мужество и немедленно призывают к себе, — но чаще юноша выживает и через три дня возвращается в деревню, а его раны становятся шрамами: длинными темными змеями, обвивающими тело. Чем больше узор из шрамов, тем выше статус мужчины. Они доказательство его храбрости. И того, что он приобрел знание о чем-то важном. Он понял и взял на себя груз вины, и готов посвятить остаток своей жизни ее искуплению.

Она склонилась к его лицу, и тепло от ее тела заставило ноги неметь. На лбу и под мышками выступил пот.

Его ноздри уловили ее дыхание, сладкий и резкий запах, вызвавший желание и отстраниться, и приблизиться.

— Такого племени не существует, — произнес он слабым голосом.

Ее влажные губы блеснули, и на лице появилась улыбка.

Он хотел настоять на своем: его учитель обществознания говорил, что чувство вины и мученичество характерны исключительно для западноевропейских религий, — но в легких не хватало воздуха, чтобы это произнести. Она была слишком тяжела для его тела, ее взгляд жег глаза, пугал его, вынуждая молчать и лежать неподвижно. В тот момент, когда он подумал, что сейчас потеряет сознание от недостатка кислорода, она откинулась назад, но сначала провела руками по простыням. Влажно приникнув к пересохшему рту, она всосала его нижнюю губу. Боль отдалась в позвоночнике, когда она укусила его. Он забился в конвульсиях, подняв колени, руки и ладони, пытаясь защитить себя и свое тело.

Каролин сделала шаг. Ее лицо выражало сострадание и презрение, своего рода нежность, которую он вызвал в ней слезами своего стыда.

Она легко дотронулась кончиками пальцев до его мокрой щеки.

— Когда ты вернешься домой, можешь снова переехать в свою комнату.

52

2007 год

Собака кружилась у его ног с жалобным писком, странным для огромного ньюфаундленда. Споткнувшись несколько раз подряд, Свен направленным ударом заставил собаку отпрыгнуть на расстояние метра и отмахнулся от слабых угрызений совести. Ему было о чем подумать.

Обычно им обоим нравился неторопливый ритуал кормления норок. После многих лет одинокой жизни у Свена выработалась привычка разговаривать со своими собаками. Альберт был его третьим ньюфаундлендом. В среднем они жили недолго — недостаток для таких больших псов. Лапы искривлялись, и животное становилось олицетворением боли и потерянного достоинства. Два раза ему пришлось пристреливать собак за домом. Это было невесело, но все равно более человечно, чем заставлять животное страдать.

Глядя через окошко на верхушки елей, он понял, что ветер стих.

Перед домом виднелись две фигуры в одинаковых, слишком больших красных куртках с подходящими по цвету красно-синими школьными ранцами. Они махали куда-то в сторону дороги. Перед ними возник старый «сааб» Эрикссонов. В следующую минуту их уже не было.

Раз в три дня Свен забирал утром детей Эрикссонов и Кайсы. Он высаживал всю ораву у школьного забора, чтобы встретить их на том же месте в три часа. Это называлось «совместная поездка». Когда наступала его очередь играть роль школьного автобуса, он редко бывал в хорошем настроении. Обычно лишь коротко ворчал, когда дети забирались на заднее сиденье.

Они также вели себя на удивление молчаливо во время поездки. У Свена не было опыта общения с другими детьми, кроме двоих, оказавшихся у него на шее после женитьбы на Ли, но он все равно считал, что дети обычно шумят и кричат. Ну это уж их дело. Лично он радовался, что они молчали.

Он стыдился, что Ли так и не научилась водить машину. С разной степенью раздражения он пытался объяснить ей, что в столь далеком от цивилизации и общественного транспорта месте, где живут они, водительские права являются жизненной необходимостью.

Ли. Готовка и уборка — вот о чем он думал, когда несколько лет назад понял, что ему нужна женщина. Любовь, конечно, тоже — он ведь не пень какой-нибудь, — но прежде всего он хотел избавиться от обязанностей по дому, недостойных мужчины. На приходящую домработницу у него не было денег.

В доме никогда не было так чисто. Этого у нее не отнять. И она не презирала свои обязанности, как зачастую делают шведки, в особенности те из них, кто увлекся феминизмом в поисках ответа, почему они недовольны собой и своей жизнью. Он встречал такой тип женщин. Прежнее одиночество не означает, что у него нет опыта общения с противоположным полом.

Посредническая контора после заполнения всех анкет нашла ему Ли не потому, что он не мог лично вступить в контакт со шведской женщиной. В нем нет ничего отталкивающего. Прежде всего он привлекателен как владелец работающего предприятия — хотя норковая ферма сейчас, в это проклятое время защиты прав животных, и функционировала практически благодаря дотациям.

Не слишком трудно заставить городскую тетку нарисовать себе романтические картинки о деревенской кухне и садах с душистыми травами и возбудиться до такой степени, что она пошла бы хоть за черта, хоть за дьявола, только бы ее мечты осуществились. Но найти женщину, которая могла засучить рукава и работать, даже когда сельская жизнь становилась изнурительной и скучной, не рассуждая при этом о равноправии и самореализации, куда сложнее.

Он вынашивал мысль об этом несколько лет, решив начать сначала и купить усадьбу. Выбор пал на Таиланд, в общем-то случайно. То, что это оказалась именно Ли, тоже было непредвиденно, если уж оставаться до конца откровенным. Каталоги предлагали тысячи полных надежды женщин всех возрастов. Он в основном интересовался молодыми, но не слишком юными: подозревал, что у них еще не спала с глаз романтическая пелена. Они легко могли вообразить себе, что действительность и есть мечта. Те, которые постарше, рассуждал он, возможно, уже успели пройти суровую школу жизни и осознать, что на самом деле так редко бывает. А ему требовалась повседневная помощь, а не дискуссионный клуб с тем, кто себя жалеет или указывает ему, что он должен делать.

Так что во многом он был доволен Ли. Хотя она оказалась обманщицей: скрывала от него двоих детей до того самого момента, когда время обручения уже было назначено, они выправили ей паспорт и купили обратные билеты. Только прибрав его к рукам, она бросила бомбу, сообщив, что двое ее детей живут в деревне — без отца, со старой бабушкой.

«Пусть там и сидят, — сказал он, охваченный злобой. Он ненавидел, когда его пытались каким-либо образом обмануть или использовать. — Или пошло все к черту».

Она рыдала в гостинице. Бросалась на потертое ковровое покрытие, цеплялась за его ноги как безумная и кричала так, что владелец отеля начал колотить в дверь, испугавшись, не убивают ли кого-то в его заведении.

Весь день и вечер он бродил по Бангкоку — средоточию шума, торговли и вони. Шагал вверх и вниз по улицам, пока чернота перед глазами постепенно не поблекла, сменившись трезвым расчетом. Он вложил в этот проект много денег. И ни при каких условиях не собирался возвращаться домой с пустыми руками.

Начать все сначала — значит, потратить еще целое состояние. Нет никаких гарантий, что он найдет новую женщину, столь же хорошо отвечающую его требованиям. Даже если останется в Бангкоке еще на два месяца, что явно невозможно, поскольку плата за замену полностью разорит его. Кроме того, у него не осталось сил на надуманные вечеринки и нескончаемый съем в грязноватых ресторанчиках. Особенно если одна женщина так поразительно похожа на другую — это часто бывает с азиатами, — а недостаточное знание языка не позволяет активно общаться.

Он вернулся в номер ближе к утру, ожидая, что Ли уже собрала свои манатки и исчезла. Признала свою ошибку и отправилась домой к бабушке и детям, в деревню, названия которой он не знал. Или, в худшем случае, вернулась к посредникам, чтобы обманом заполучить другого мужчину с Запада, готового принести ей счастье и благополучие. Вставляя в замок пластиковую карточку, он уже видел перед собой слишком мягкую, пустую гостиничную кровать, аккуратно заправленную и накрытую светло-коричневым, чуть потертым плюшевым покрывалом.

Однако в свете, сочившемся сквозь безвкусные пестрые гардины, он увидел очертания ее тела под простыней. Что-то похожее на благодарность вдруг комом встало в горле. Не любовь, нет, для этого было слишком рано. «Лояльность» — вот слово, возникшее у него в мыслях, пока он стоял тогда в дверях. А нормальный брак и должен строиться на лояльности.

Они взяли напрокат машину, поехали в деревню и забрали детей, о которых она умолчала. Мальчик и девочка, тихие как мыши, с коричневыми тощими телами и волосами, похожими на блестящие шлемы.

Как он и ожидал, там было бедно, сыро и ужасно, а старая карга, бабушка Ли, предложила ему чай, но не смотрела в глаза. Когда они наконец-то собрались уезжать, она взяла его руки в свои, морщинистые и дрожащие, и заплакала. Из беззубого рта вырывались отрывочные непонятные слова, и ему хотелось, чтобы женщина, на которой он только что женился, вмешалась и спасла его от неловкости. Но она молча стояла, не собираясь никого спасать.

Он неловко отнял свои руки и сел в машину, а Ли и дети стали прощаться со старухой. Кучка людей собралась перед маленькой лачугой, бабушкиным домом. Он не знал, куда деваться. Не только потому, что столь явно был исключен из их круга, — он чувствовал явное осуждение, исходившее из маленьких щелочек, заменявших им глаза. Иногда ему казалось: это же осуждение сквозит в глазах Ли.

Его раздражало, что она не могла научиться водить машину.

— Я оплачу, — обычно говорил он. — Я оплатить школу вождения, — кое-как произносил он по-английски. В первые месяцы он везде возил ее и детей, словно ему больше нечем было заняться. — Но нужна практика. Я научу.

Сопротивление — когда он в шутку подтолкнул ее на водительское сиденье и отпустил ручной тормоз — раздражало его. Он заметил страх, отразившийся на ее лице, едва заработал мотор, но решил, что неуверенность пройдет через какое-то время. Как только она начнет управлять машиной.

Этого не произошло. Она действительно не могла научиться водить. Ей не хватало одновременности в действиях, словно она не понимала связи между причиной и следствием. Как будто машина — существо, действовавшее по своему усмотрению, вне зависимости от ее рук и ног. Прежде всего она боялась, и положение не улучшилось, после того как она въехала в канаву у гаража Карлссона — просто бросила руль, закрыла лицо ладонями, закричала и нажала на газ.

Карлссону пришлось вытаскивать их трактором. Он хохотал, но Свену все это вовсе не казалось смешным.

— Каждый может научиться водить, — сказал он в качестве поощрения, но и сам услышал горечь в своем голосе: — Шестнадцатилетние ребята могут водить, почему у тебя не получается?

Ли тогда единственный раз повысила голос. Вытаращила на него глаза со словами: «Больше никакого вождения, понял?» — произнесенными на ее особом диалекте, который был еще хуже его английского. Он открыл рот, чтобы возразить, и у нее вырвалось что-то язвительное. Потом она снова громко и преувеличенно отчетливо произнесла «пони» и стиснула зубы. На том все и кончилось.

После этого она в молчании брала детей и тащилась к ближайшей остановке. Она волокла пакеты с продуктами по гравийной дороге или везла их на маленькой тележке, которую нашла в сарае. Они действительно представляли собой печальное зрелище — три раскосые, тощие чужеземные птицы с блестящими волосами, тянущие за собой красную тележку, подпрыгивающую на ухабах: километр за километром, со стоическими лицами. Он стискивал зубы, чтобы не взорваться.

Избегая насмешек соседей, он снова стал ездить в магазин «Хемчёп» два раза в неделю, хотя это и раздражало его.

Альберт растянулся на спине, выставив на всеобщее обозрение косматое брюхо в пятнах. Свен сел на корточки и почесал его. Собака наслаждалась; когда Ли открыла дверь террасы и пошла по траве к перекладине для выбивания ковров, он обратил на нее не больше внимания, чем на муху на кухонном полу.

Согнувшись под тяжестью большого ковра из гостиной, она выглядела едва ли старше своих детей, которым только что махала.

Свен, как обычно, обрадовался, что они с Ли остались дома вдвоем. Не потому, что много говорили друг с другом, занимались сексом в гостиной или делали нечто невозможное в присутствии детей. В основном они просто молча передвигались каждый в своей плоскости, параллельно друг другу: она в доме, он на улице. Но это было приятно. Они двое взрослых людей, имеющих полное представление о своих обязанностях. Просыпаясь утром, они уже знали, как будет выглядеть их день.

Он должен был бы привыкнуть к детям, но те по-прежнему заставляли его немного нервничать. Не потому, что были особенно непредсказуемы, нет, для этого они слишком хорошо воспитаны. Скорее дело в их самоконтроле, от которого ему становилось дурно. Словно за маской застенчивости скрывались мысли и импульсы, которые по какой-то причине следовало прятать. Иногда он слышал, как поздно вечером они хихикают за закрытой дверью своей спальни. Он оборудовал для них чердачный этаж, чтобы дети со своими играми не мешались у него под ногами.

В такие моменты он был уверен, что они смеются над ним. Как-то раз он распахнул дверь с такой силой, что порыв воздуха поднял их тяжелые волосы, обнажив высокие коричневые лбы. Он просто стоял в дверях. Смущенный. Уже не знал, за каким занятием ожидал их застать. Они встретили его спокойными, вопросительными взглядами.

Он поставил кормушки на пол и попытался дышать ровно. Чувствовал себя совсем разбитым. Успокоить нервы могла только уверенность, что ничто не имеет значения. В каком-то смысле сейчас это было правдой.

В самом низу холодильника стояло шесть банок крепкого пива в упаковке. Он всерьез задумался, а не наплевать ли ему на кормление норок и не завалиться ли с пивом на диван — как раз учитывая, что ничто уже не имеет значения: все раскроется. И, в худшем случае, ему придется за это заплатить.

В тишине перезимовавшая муха раз за разом билась в грязное оконное стекло. Из-под шапки по лицу струился пот.

Невероятным усилием воли он поднял кормушки. Можно взглянуть на это и так: на грани катастрофы рутинные занятия были единственным, за что хочется зацепиться.

Громкий звук ударов выбивалки по ковру отдавался от стен, напоминая револьверные выстрелы. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Звук прекратился, когда Ли опустила руку, и та неподвижно повисла вдоль тела. Она была такая маленькая, что выбивалка доставала до земли, напоминая клюку. Она вдруг показалась ему старой и больной, как та беззубая женщина, которую представила как свою бабушку. Свен ни разу не спросил Ли, думала ли она, что бабушка все еще жива.

С тех пор как он впервые за много месяцев поговорил с отцом по телефону, в нем постоянно жил страх: снедающее беспокойство, вгрызавшееся в нервную систему, временами становилось ледяным ужасом, чтобы потом сублимироваться в физическую активность и вновь зарождаться комком слабого беспокойства где-то в животе. При взгляде на Ли оно переместилось под адамово яблоко, и на мгновение ему показалось, что он сейчас заплачет.

Она стояла и смотрела на него, такая же растерянная.

«Господи, пусть с тобой ничего не случится», — подумал он, и горло сжало еще сильнее. И только тогда он принял решение. Назад пути нет. Нет, если ему дорога жизнь.

Удивительно, но сейчас он понял, что она ему дорога.

53

Кабинеты коллег опустели. Но хотя рабочий день уже закончился, все двери оказались распахнуты, а компьютеры включены. Телль быстрыми шагами пошел на звук голосов.

Пространство, прилегающее к кухонному уголку, служило в качестве кафе для не желающих идти в полицейскую столовую. Дверной проем закрывали широкие плечи Бернефлуда.

— Хорошо, что пришел, — сказала Бекман, сидевшая на мойке, помешивая в чашке горячий шоколад.

Кто-то бросил на стол пакет печенья. Телль вдруг почувствовал зверский голод — он не помнил, ел ли сегодня что-нибудь, кроме завтрака. Он потянулся через стол к пакету, чтобы взять горсть печенья. Карлберг закашлялся, когда Телль накрыл его своим пальто.

— Я пыталась тебе дозвониться.

Телль кивнул с набитым ртом.

— Наверное, мобильник разрядился.

«Или был выключен», — мог бы добавить он, но не стал рисковать своей репутацией еще раз за сегодняшний день и налил себе чашку кофе.

— Я и не думал, что мои старые товарищи засидятся тут до позднего вечера, — сказал Телль с нарочитой небрежностью, — очевидно, сильно недооценил ваше рвение. Что скажете, если мы прямо сейчас обсудим ситуацию, раз уж все равно собрались?

Он открыл окно, что требовало особого усилия после того, как все окна и двери заменили на шумоизолирующие и безопасные для детей — «защищенные от людей», как их обычно называл Бернефлуд.

— Вы осудили меня утром за то, что я не поделился с вами своими соображениями о нашем случае с джипом, и, наверное, в чем-то были правы. Я мог бы сделать это сейчас. То есть попытался бы более подробно разобраться в нераскрытом деле, о котором раньше говорил, и…

— Я только что доложила о разговоре с Сусанн Енсен, старшей сестрой Улофа Барта, — прервала его Бекман. — Поэтому мы пытались до тебя дозвониться. И до Гонсалеса, но он на Фредриксхамнском пароме, и если ему не удастся уговорить капитана развернуть посудину, он не сможет к нам присоединиться.

— Фредриксхамн?! — с наигранным ужасом воскликнул Телль. — Я разве не говорил, что хотел бы знать, когда кто-то собирается плыть на алкогольном пароме? Может, я сделал бы заказ…

— Тсс… этот номер больше не пройдет, — встрял Карлберг.

— Хватит болтать! И что?

Все, кроме Телля, уже выслушали доклад Бекман. Было поздно, он страшно проголодался, и у него не осталось других радостей.

— Ну, Сусанн Енсен сидела в приемной, — продолжила Бекман. — Я уже собиралась домой, но она пришла ко мне. Помнишь, я встречалась с ней на днях в «Клара»? Тогда она вообще ничего не сказала, но теперь, очевидно, решила заговорить. И рассказала, что несколько лет назад они с Улофом здорово напились и ближе к утру он раскололся и поведал ей о каком-то убийстве, в котором был замешан, убийстве молодой девушки в каком-то клубе — «Ангелы ада» или что-то типа того. В Буросе. По ошибке. Сусанн не знала, шла ли речь об изнасиловании или грабеже, закончившемся убийством, поскольку он говорил несвязно, а расспрашивать ей показалось отвратительным. Предполагаю, ты имел в виду именно это дело?

Телль оживленно кивнул.

— Продолжай.

— Да, но больше она особо ничего не сказала. Кроме того, что вспомнила об этом случае, когда я спросила, знает ли она кого-то, кто мог бы желать смерти ее брата. Она решила помочь и сочла, что теперь, когда он все равно уже мертв, это не сыграет роли. Что она сдаст его.

— Необычайная ясность мысли для наркоманки, — сказал Бернефлуд.

— Она не помнила, говорил ли Улоф, когда было совершено это преступление и когда именно рассказал ей об этом, но брат с сестрой не общались последние пять или шесть лет, так что прошло по меньшей мере столько времени. Она сказала, что с тех пор, как Улоф переехал в Чинну, она была у него только однажды. То есть именно тогда он излил перед ней душу.

Бекман задумчиво смахнула челку с глаз.

— Она говорит об Улофе то же, что и все остальные: с ним было трудно. Молчаливый, довольно замкнутый. Кстати, то же самое можно сказать и о Сусанн. Видно, что жизнь обошлась с ней жестоко. Но чем-то она мне нравится.

— Ну, Бекман, это мы уже поняли, — широко улыбнулся Бернефлуд, демонстрируя амальгамные пломбы. — Что тебе нравятся наркоманы, проститутки и всякое отребье. Их ведь просто жалко, правда?

— Заткнись.

Телль стоял, упираясь ладонями в столешницу, и не мог скрыть возбуждение.

— Тогда вопрос…

— Был ли он один? Нет, Барт был не один, — снова прервала его Бекман. — Насколько поняла Сусанн, их было трое. Сказал ли он сестре, как звали остальных злодеев, и точно ли она это помнит? Ответ, естественно, отрицательный. Но как только мы здесь закончим, я сяду за компьютер и просмотрю нераскрытые случаи убийства или подозрения в убийстве молодых девушек в окрестностях Буроса с девяностого по двухтысячный год…

— В этом нет необходимости.

Телль выпрямился так быстро, что в спине что-то опасно щелкнуло.

— Проверь тысяча девятьсот девяносто пятый. Эм-Си-клуб под названием «Эвил ридерз». Девушку звали Мю Гранит. Есть ее адрес.

Карлберг, Бернефлуд и Бекман посмотрели на Телля так, словно он был спускающимся на землю НЛО.

— У тебя есть адрес? — спросила наконец Бекман.

— По которому Мю Гранит проживала в девяносто втором году. Шансы, что кто-либо из родственников по-прежнему живет там, невелики, но они есть. В противном случае ты, Бекман, займешься их поиском и изучишь старое дело. Кстати, поговори с Бьёркманом, это его район. Важнее всего сейчас проверить, можем ли мы связать Эделля с вечеринкой в том клубе, а главное, докопаться, кто был третьим. Мне ведь не нужно говорить, что, вероятно, и он находится в опасности.

— Но какого черта они делали в Буросе? — поинтересовался Бернефлуд с таким удивлением, словно речь шла об отдаленной и крайне труднодоступной деревне в Новой Гвинее.

— И… — Телль вдруг почувствовал, что ему безумно жарко, и с трудом стащил пальто в тесной кухне. Он едва обратил внимание на приглушенный стон Карлберга, заехав тому локтем в живот. — Я подумал… что-то в распечатке твоего допроса соседей, Бекман… Мулльберг?

— Мулин, — сказала Бекман и резко выпрямилась на стуле. — Черт, точно! Сын! Он ведь был лучшим другом Эделля!

— Именно. Поэтому, считаю, кто-то должен проверить… Кстати, нужно позвонить Бьёркману домой — Карлберг, позвони ему ты. И найди сына Мулинов, его зовут Свен Мулин. Свен. Позвони мне или Бекман, как только свяжешься с ним…

Карлберг по-прежнему держался за живот, и лишь кивнул шефу.

— …а мы с Бекман немедленно поедем к его родителям.

В последний их приезд в усадьбу Мулинов ржавый красный «рено» был припаркован перед надворной постройкой. Теперь на посыпанной гравием площадке лежала только большая ветка — должно быть, прошлой ночью ее оторвал от дерева сильный ветер. А поскольку окна жилого дома темнели на фоне грязно-серого фасада, Телль и Бекман могли решить, что в усадьбе никого нет, к тому же и дверь никто не открывал, хотя они позвонили уже несколько раз.

Наученные профессиональным опытом, они обошли вокруг дома и сразу же увидели «рено». Машина стояла на траве за сараем. Колеса оставили глубокие колеи на газоне, в которых уже начала собираться вода.

Возмущенный Телль с такой силой застучал кулаком по хлипкой двери, что та задрожала.

— Давайте открывайте! Мы знаем, что вы здесь!

Он уже собирался сесть на крыльцо, испытывая терпение пожилой пары, но тут в доме послышались шаги, сопровождаемые приглушенным кашлем. Бертиль Мулин продолжал прочищать горло, когда в замке заскрипел ключ и дверь медленно отворилась. На нем были хлопчатобумажные штаны и рубашка в бело-голубую клетку. Рекламный логотип на кепке давно уже стерся и стал неразличим.

Он не слишком обрадовался, увидев их. Покашливания, призванные нарушить тишину, перешли в столь сильный приступ, что Бертиль Мулин попятился в прихожую и согнулся пополам.

— Можно нам войти? — осведомился Телль.

— Это зависит от того, по какому делу вы пришли, — хмуро ответил Мулин. Его лицо покраснело от натуги.

— Можно сказать, что мы хотим освежить старые воспоминания.

Протиснувшись мимо Мулина, Телль прошел через прихожую в маленькую кухню. Единственными предметами мебели в ней были стол и два стула. Он опустился на один из них, не позаботившись снять верхнюю одежду.

Бекман вошла следом и прислонилась к мойке, большую часть стены над которой занимали расписанные синим тарелки. На печке стояли чашка из обычного фарфора, молоко и банка меда. Бертиль Мулин как раз собирался пить чай. В кухне чувствовался сильный запах лимона.

Пока они ждали, чтобы Мулин соблаговолил появиться, Телль набрал номер Карлберга, который поднял трубку после первого гудка.

— Он отвечает по домашнему?

— Свен Мулин? Нет. И по мобильному тоже.

— О’кей. Продолжай звонить.

В прихожей было подозрительно тихо. Телль встретился взглядом с Бекман и скорчил гримасу. «Он что, собрался сбежать, этот Мулин?» Однако через мгновение хозяин дома с плохо скрытым беспокойством показался на пороге.

Мулин посмотрел сперва на Телля за столом, потом на Бекман у мойки и, кажется, понял, что выбор у него невелик. Кухня была достаточно маленькой, чтобы двое стоящих людей оказались в неприятной близости друг от друга. Он лихорадочно тер ладонь о штаны, словно страдал чесоткой.

— Мы можем пройти в столовую… Моя жена спит на втором этаже. Если мы сядем в комнате, то не помешаем ей…

— В этом нет необходимости, — прервал Телль. — Кроме того, думаю, что если мы разбудим вашу жену, она тоже сможет нам помочь. У меня есть несколько вопросов о вашем сыне.

Мулин вздрогнул, потом, смирившись, опустил руки и уставился на них так, как будто никогда раньше не видел.

— Не думаю, что у вас есть повод говорить со Свеном, — произнес он наконец. — Он не может быть замешан в этом ужасе. Он не был здесь уже много лет.

— Что вы подразумеваете под ужасом?

Бертиль Мулин поднял взгляд на Телля и перевел его куда-то в темноту за окном.

— Да… на другой стороне поля убили парня, не так ли? — Он произносил слова преувеличенно отчетливо, словно обращаясь к двум несмышленым, но любопытным детям. — Вы здесь именно поэтому, или я ошибаюсь? Не вижу другого повода, чтобы задавать мне вопросы, если только они не связаны с этим убийством. А если вы спрашиваете о моем сыне Свене, то, полагаю, считаете, будто он имеет какое-то отношение к убийству. Что совершенно невероятно, поскольку он, как я уже сказал, за десять лет не перемолвился с Лисе-Лотт Эделль ни одним словом. И это наверняка можно как-то доказать.

Теллю и Бекман понадобилось время, чтобы прийти в себя после столь неожиданной демонстрации Мулином собственного красноречия.

По пути сюда они обсуждали, как разговорить супругов Мулин. Пока они лишь располагали сведениями, что их сын общался с двумя парнями, предположительно напавшими на девушку двенадцать лет назад. Это преступление так и не было доказано.

Они обсуждали эффект неожиданности — намек, что тебе известно больше, чем на самом деле, обычно срабатывал. С другой стороны, сочувствие могло тронуть Мулина и заставить поделиться своей гнетущей тайной. Третий вариант — просто выложить карты на стол: нам известно вот это, и в данный момент мы думаем вот так.

Если они и сомневались в том, что Мулину есть что скрывать, то сомнения быстро рассеялись. В этом доме определенно был скелет в шкафу. Вопрос только, чей именно.

— Почему вы так взволнованы?

Бекман изучающе смотрела на Мулина, пытаясь найти спрей для носа в своей сумке. Она пшикнула в каждую ноздрю и закинула голову. Полупустая пачка жвачки выпала из внутреннего кармана на пол у ее ног. Она наклонилась с безразличным видом, чтобы поднять ее.

— Вы переставили свою машину, она стоит за домом.

— И?.. — спросил Мулин, но не сумел придать лицу надменность, прозвучавшую в его тоне.

Бекман пожала плечами.

— По-моему, так обычно делают, желая показать, будто вас нет дома, только и всего.

С верхнего этажа послышался шум, словно кто-то заснул с раскрытой книгой на груди, проснулся от того, что она упала на пол, и босиком зашаркал к лестнице.

— Оставайся там, Дагни!

Телль удивленно поднял брови.

— Оставайся там.

В ответ донеслось неразборчивое бормотание.

— Она должна думать о своем сердце, — объяснил Мулин Теллю и Бекман. — Ей нельзя волноваться.

— Тогда я повторю свой вопрос, — немедленно отреагировала Бекман. — Из-за чего тут волноваться?

Мулин, тяжело вздохнув, долго качал головой, бессознательно подчеркивая растерянность, не позволявшую ему мыслить ясно.

Он извинился и пошел к прихожей. Они слышали, как он преодолел лестницу в несколько больших шагов — настоящий подвиг для пенсионера. Затем наступила тишина. Супруги не шептались приглушенно и, кажется, не спускались из окна на связанных простынях.

Телль раздраженно зашипел, когда Бекман решила попить и открыла кран.

— Да, да, но здесь чертовски жарко, — буркнула она в ответ и настежь распахнула чуть приоткрытое окно. Потом уставилась в потолок в надежде расслышать возможные звуки.

— Не приведешь их вниз? — спросила Бекман через некоторое время. — Или наплюем на них и поедем прямо к Свену Мулину?

— Подожди немного. Ты же видела, он словно онемел. Я только хочу убедиться, что это именно по той причине, о которой мы думаем.

На втором этаже закрылась дверь. Через секунду Бертиль Мулин уже спускался по лестнице тяжелыми шагами. Он сделал слабый жест в сторону Телля и Бекман, обул стоптанные войлочные тапки и вышел на улицу. На углу дома он остановился, покопался в глубоком нагрудном кармане и выудил из него спичечный коробок и маленькую трубку.

Когда после двух глубоких вдохов табак в трубке задымился, Бертиль Мулин, кажется, слегка приободрился и повернулся к Теллю. Он был достаточно стар, чтобы в серьезной ситуации не обращать внимания на женщину-полицейского, когда поблизости находился мужчина. Бекман хорошо знала этот тип. В начале карьеры, когда с ней не считались еще и из-за юного возраста, это приводило ее в бешенство. Теперь же она с удовольствием предоставляла возможность своим коллегам мужчинам общаться с занудными стариками, вовсе не нуждаясь в их признании.

— Выкладывайте, что вы думаете, — коротко сказал Мулин.

Телль с готовностью кивнул.

— Мы полагаем, что ваш сын, Свен Мулин, участвовал в нападении на девушку около клуба в окрестностях Буроса двенадцать лет назад, и избежал наказания за это. Полагаем также, что двух других мужчин, участвовавших в убийстве девушки, звали Улоф Пильгрен и Томас Эделль.

Бертиль Мулин открыл рот. Напряжение на его лице сменилось усталой безнадежностью. Дрожащий вздох нарушил хрупкое спокойствие, которое он имитировал до тех пор. Телль шагнул к Мулину и заметил желтый след на воротнике его рубашки.

— Послушайте. Нам ничего от вас не нужно. Пока мы здесь стоим, наш коллега в отделе проверяет вашего сына — начиная с того, как он ходил в садик, и заканчивая неоплаченными счетами за парковку.

Он вытащил из кармана мобильный и показал его Мулину.

— Набрав короткий номер, я выясню, умерла ли девятнадцатилетняя девушка в тот вечер в результате травм. Была ли она изнасилована. И имелись ли подозреваемые.

Мулин упрямо отказывался смотреть Теллю в глаза. Его взгляд был направлен вверх, на окно чердачного этажа, покрытую мхом черепицу или облака, проносившиеся над коньком крыши и словно бы разбивавшиеся об него.

— Мы с коллегой находимся здесь по одной причине, — продолжал Телль. — Жизни Свена может угрожать опасность, и, мне кажется, вам это тоже понятно. Так что или вы помогаете нам найти его как можно скорее, или мы сами найдем его рано или поздно, но убийца может добраться до него первым. Решайте сами.

Мулин тяжело задышал, захрипел и схватился за грудь.

— Успокойтесь.

Телль отступил, давая старику свободное пространство. Тот поднес руки ко рту. Вскоре его дыхание выровнялось. Он сделал едва заметное движение, словно подавая небу тайный знак.

— Где может скрываться Свен? — продолжил Телль. — Известно ли вам об участии Свена в том, что произошло в девяносто пятом году?

— Он был в полном безумии.

Голос ударил Теллю в спину. Он обернулся и встретился взглядом с заплаканной Дагни Мулин. На ней была застиранная длинная юбка, на плечи накинут халат в мелкий цветочек, но она все равно дрожала — от холода или от слез — и вынуждена была прислониться к углу дома, чтобы не упасть.

— Дагни… — начал было Бертиль Мулин, но его жена покачала головой:

— Нет. Дай мне рассказать.

Она плотнее завернулась в халат и прижала руки к груди, чтобы они не тряслись.

— Он был в невменяемом состоянии, когда вернулся домой той ночью. Я обычно не ждала, пока он придет, он ведь был уже взрослый, имел свою квартиру в подвальном этаже. Но в то утро вошел и сел в гостиной. У меня была бессонница, я пришла из кухни, чтобы посмотреть, как он, и… его вырвало на пол.

Она вытерла слезы.

— Увидев меня, он побежал по лестнице вниз, но… поскользнулся на ковре в прихожей, упал и снова начал рыдать, лежа на полу. Бертиль проснулся и пришел на шум…

Голос прервался, и она с трудом перевела дыхание, прежде чем продолжить.

— Свен был весь в глине, промокший, и вроде на одежде была кровь, но, может, мне просто показалось. Я пыталась узнать, что произошло, пока снимала с него мокрую одежду, как с ребенка, но Свен только рыдал… В конце концов он уснул на диване.

— А наутро?

— Он закрылся, захлопнул створки. Не говорил, что произошло. Прошло много времени, прежде чем он снова стал самим собой. Пожалуй, я бы даже сказала, что он так и не стал самим собой, наш мальчик. Это… ярмо тяготило его и не давало больше смеяться.

— Но вы же интересовались… — начала Бекман.

Дагни Мулин печально кивнула.

— Я убедила себя, что все дело в алкоголе — от него пахло спиртным, когда он вернулся домой в ту ночь, а где начинается алкоголь, там кончается разум, — но так до конца и не успокоилась, потому что… да, он был слишком… примитивным.

— Он?

— Да, страх. Печаль. Он кричал, как ребенок, чью собаку только что переехала машина.

— Или потерявший невинность, — пробормотала Бекман.

Она нашла в сумочке упаковку носовых платочков и протянула ее Дагни Мулин. Та с благодарностью взяла ее, бросив испуганный взгляд на мужа.

— Как вы узнали? — спросил Телль.

Она громко высморкалась и кивнула.

— С нами связались, уже много позже. Через несколько лет после этого мы получили письмо, естественно, адресованное Свену, но я открыла его, потому что… да, Свен ведь уже не жил с нами, и, наверное… не знаю. В любом случае в письме было написано, что… Свен вместе с Томасом Эделлем и Улофом Пильгреном…

Она какое-то время сопела в платок, потом откашлялась и продолжила:

— Я помню, что оно было странно написано. По-детски, с ошибками, большие и маленькие буквы вперемежку. Может, я и не обратила бы на него внимания, решив, что это чья-то дурная шутка, если бы не видела глаза Свена в ту ночь. Страх в них. Я поняла, что это правда.

— Как вы думаете, почему кто-то послал это письмо?

— Чтобы вынудить его сдаться полиции, мне кажется. Так было написано в письме — он должен понести наказание, или же ему придется… заплатить. Может, этот человек хотел денег.

— Письмо осталось у вас? — спросил Телль.

Теперь уже Бертиль Мулин покачал головой:

— Нет. Мы его выбросили.

Он смотрел вниз, на свои войлочные туфли, носки которых намокли и стали темно-серыми.

— Прошло так много времени. Мы, наверное, посчитали, что… У нас сложилось впечатление, что тот, кто это написал, был не совсем…

— Кто написал письмо? — уточнила Бекман.

Дагни Мулин уверенно встретила ее взгляд.

— Понятия не имею. Мы не знаем.

Она выпрямилась и посмотрела на Бекман с внезапным упрямством.

— Более того, нам почти ничего не известно о жизни Свена. Мы практически не контактируем с ним.

Она склонилась вперед и зарыдала. Бекман положила руку ей на спину и ощутила выступающие позвонки.

54

Сейя по-прежнему сидела на диване, откинувшись назад. По потолку шла широкая трещина, от которой расходились трещинки поменьше, напоминая рисунок дерева с ветвями. Она внимательно изучила узор. Между потолком и верхним краем окна после протечки расплылось желто-коричневое пятно, которого Сейя раньше не видела.

Нужно чинить крышу. Может, полностью снять ее и переложить заново? А вдруг наверху, на чердаке, где она спит, завелась плесень? Или влага от тающего снега годами копилась в стенах? Она похолодела при мысли, что дом мог стать трухлявым.

— Здесь пахнет точно так же, как на даче моей тетки на Готланде, — с энтузиазмом прошептала она на ухо Мартину, когда они быстро осматривали дом со стариком Греном, а потом сразу же договорились и купили его. Тогда там не топили уже несколько месяцев. Самым очевидным сходством между летним домом тетки на Готланде, где редко кто-то бывал, и этим прекрасным, но таким заброшенным местом было то, что влажный холод словно въелся в стены, или, как написала Туве Янссон, «дождь и ненастье поселились в комнатах». Возможно, дом скоро развалится. И что может сделать она, одинокая городская крыса, да еще и женщина? Стоит ли говорить о феминизме и равноправии, если рядом нет никого, с кем можно уравняться в правах?

Она осторожно понюхала воздух и возненавидела себя, подумав, что здесь сохранился дух Кристиана Телля: смесь сигаретного дыма, какого-то несовременного лосьона после бритья типа «Олд спайс» или «Палмолив» и сладковатый запах пота.

Слезы жалости к себе заволокли глаза, угрожая перелиться через край при мысли о предательстве, одиночестве, о доме и конюшне и о долгой работе плотников, которые могли бы сделать жилища ее и Лукаса достойными, только вот она не могла оплатить ее со своей стипендии. Может, взять в библиотеке книги по ремонту дома?

Наверное, у нее руки растут не из того места и ни одна из задумок не осуществлена до конца.

Нужно стащить себя с дивана и начать писать. Пойти на конюшню и задать корм Лукасу, принести из сарая дров, чтобы поддержать огонь в гаснущем камине. Создать тепло и в маленьких комнатках, и в душе. Встать с дивана и настежь распахнуть окно, чтобы впустить свежий вечерний воздух, выгнать запах влаги и Кристиана Телля, его старого мужского одеколона и невыполненных обещаний.

После его ухода она чувствовала себя слабой и потерянной. Ожесточение с его стороны постепенно сменилось желанием понять. На мгновение ей показалось, что он хочет возобновить потерянную близость, пока она не осознала, что он стремится не понять ее, а только разобраться в этом деле. Когда он в конце концов ушел, между ними пролегла пропасть.

По половицам тянуло сквозняком. Пальцы свисавшей с дивана руки все больше теряли чувствительность, и в итоге это решило дело: она, кажется, снова попалась. Влюбилась и позволила себе надеяться на продолжение, которого не последовало. Но это ее дом, с плесенью или без. По крайней мере она не должна замерзать тут без необходимости.

Прежде чем выйти из дому, она погасила горевшую на крыльце лампочку. Стояла, освещаемая светом из кухонного окна, и ждала, пока глаза привыкнут к темноте.

Когда ей требовалось выйти на конюшню или в сарай с наступлением темноты, четкий круг внешнего освещения почему-то пугал ее; она боялась переступить границу между светом и мраком, боялась шагнуть в черную неизвестность. Ей мерещились опасности, только и ждущие, чтобы она сделала этот шаг.

55

Он подумывал, не распахнуть ли дверцы клеток и позволить маленьким противным зверькам убежать. Так он мог бы обмануть местную полицию и заставить ее сперва поверить, что смерть Мулина наступила в результате нападения «Воинствующих веганов», или как там они называли себя, эти одетые в черное придурки. Так ему удалось бы выиграть сутки или двое.

В дни перед Рождеством Каролин покупала и внимательно прочитывала все утренние и вечерние газеты. Себастиан был уверен что она искала информацию об убийствах. Как ей удавалось вычислить, он не знал. Странно: каждый из них понимал, о чем нельзя говорить. Она поддерживала его своим молчаливым согласием. Он так истолковал ее взгляд: «Теперь мы в одной упряжке. Теперь мы пройдем эту дорогу до конца».

Сам он потом констатировал, с горящими щеками закрывшись в памятной комнате, что было только две заметки. В новостях по местному телевидению показали короткий неинтересный репортаж, и все.

Он ощутил некое иррациональное разочарование, хотя не был настолько глуп, чтобы не понять: равнодушие со стороны медиа им на пользу.

Он гордился тем, что все прошло по плану. Он проявил больше мужества, чем многие находят в себе за всю жизнь: уничтожил двух мужчин — нет, двух подонков, своим существованием осквернявших землю, по которой ходили, и воздух, которым дышали. Теперь он не сомневался, что медленно приближается к точке, в которой встретит любовь Каролин, а потом и любовь матери, и действительно заслужит ее. Потому что смысл всего был именно в том, чтобы заслужить.

В этот раз он на всякий случай поехал на машине другой марки, взятой напрокат аж в районе Варберга. Ему хотелось ненадолго остановиться на побережье возле Скреа, отдохнуть в песчаных дюнах, послушать ветер, шуршащий высокой сухой травой, и звук накатывающихся волн. Он позволил себе медленно проехать вдоль набережной. На несколько минут выключил мотор и полюбовался сине-серым горизонтом, видневшимся между кабинками для переодевания и роскошными, хорошо охраняемыми виллами.

Единственное отчетливое воспоминание его детства было тесно связано с линией морского берега; к остальному, оставшемуся в памяти, он в лучшем случае был безразличен, а в худшем — предпочел забыть.

Ему было совсем мало лет, когда их с Мю на лето отправили в семью в Фалькенберге. Вообще-то он не должен был ничего помнить, однако воспоминания остались на удивление отчетливыми, яркими, словно рекламный ролик. В Скреа вода была ясно-голубой, песок — раскалившимся от солнца, похожим на горячий шоколад со сливками. Плавки, купленные в магазине «Консум» перед поездкой, — красными и блестящими.

Они должны были вернуться сюда следующим летом и еще через год, может, на рождественские каникулы, но Сульвейг вместо это забрала свою заявку на получение социальной поддержки через неделю. Наверное, без детей оказалось не так приятно, как она думала. То есть Себастиан не был больше в Скреа. Лазурно-голубое море появилось вновь лишь сегодня, когда он наконец-то приготовился взять жизнь в свои руки.

Он решил оставить норок в клетках. Не стоило создавать суматоху и раньше времени привлекать внимание полиции к усадьбе в глуши.

Услышав отдаленный шум мотора, он поднял бинокль. Грязный грузовик на повороте поднял облако пыли. Мулин возвращался в усадьбу: прошло ровно два часа с тех пор, как он вывез отсюда азиатку и детей.

Себастиан понял: Мулин каким-то образом узнал о судьбе своих бывших друзей и почувствовал неладное. Ощутил опасность. Создавалось впечатление, что он и сам хочет скрыться, поскольку еще раньше забросил на заднее сиденье спальный мешок и пластиковый пакет. Себастиан оглядел поле перед домом и ели за ним.

Странно, но его не особо волновали приготовления Мулина. Скорее он наслаждался витавшим в воздухе запахом страха. Он понял, что это награда. Мулин сложил два и два и осознал, почему должен умереть. Попытка спрятаться не имеет особого значения — все равно не успеет уйти далеко.

Однако Себастиан понял, что вынужден изменить план действий. Мулин, вероятно, знал, что предыдущих жертв застрелили из машины, был настороже и скорее всего вооружился охотничьим ружьем, которое у него наверняка имелось. Другими словами, будет трудно подобраться к нему достаточно близко, чтобы казнить. Кроме того, опыт Себастиана в стрельбе был крайне невелик.

Достать оружие оказалось до смешного легко благодаря папаше одного из друзей — криминальному элементу, проглотившему сбивчивое объяснение Себастиана о карточных долгах и о том, что оружие нужно ему только затем, чтобы заставить противников его уважать. Заполучив пистолет, он пару раз стрелял в лесу и едва ли стал настоящим стрелком.

Удовольствие стрелять и давить Эделля и Пильгрена. резко повышало уровень адреналина. Однако треск костей под тяжестью машины — как он сейчас понял — не шел ни в какое сравнение с тем, чтобы из укрытия наблюдать двенадцатилетний стыд и страх Мулина.

Себастиан переместился за старую, готовую развалиться надворную постройку. Пока еще не стоило раскрывать перед Мулином свое присутствие. В одно опасное мгновение Себастиан чуть было не поддался искушению подойти к дому и постучаться. Спросить, например, где ближайшая заправка, просто чтобы увидеть, как Мулин меряет его взглядом.

В последний момент он мертвой хваткой вцепился в торец постройки и переждал этот приступ. Он продолжал твердить себе: сегодня — только разведка. И разбил свою одноместную палатку в глубине леса, на безопасном расстоянии от усадьбы.

Время придет. Время придет, и он увидит страх смерти в глазах Мулина, хотя всего лишь на мгновение.

56

Преследуемый дурным предчувствием, Телль давил на газ. Было уже больше восьми часов, и после Кунгэльва перед ними простиралась лишь пустая дорога и все более густой лес по обочинам. Дыхание было коротким и прерывистым.

Хотелось курить. Вместо этого он открыл окно, и в замкнутое пространство ворвался запах хвойного леса, и звездное небо было необычайно прекрасным. Однако, к его неудовольствию, этот вид заставил его мысли принять другой оборот; он вперил взгляд в бегущий под колеса асфальт попытался избавиться от образа Сейи. Ведь за время их короткого знакомства ей одним лишь фактом своего существования удалось разрушить его обычную решительность.

Предательство жгло ему грудь. Чувство, возникшее, ко да она сидела перед ним, как ветром сдуло.

Все оказалось предельно просто. Она использовала его доверие, поставив на карту жизни людей. Разве он мог еще когда-нибудь довериться ей? Она не только сознательно скрыла от него факты, способные помочь раскрыть убийство, но и втайне проводила собственное расследование, слушая при этом, как он развивает ошибочные гипотезы. Она обманула его. Чем больше он копался в себе, тем сильнее стыдился. Но больше всего его выводило из равновесия сознание, что он, дав свидетелю запутать и обмануть его, совершил серьезный должностной проступок, угрожавший нарушить обоюдное уважение между ним и его шефом.

Вспомнив о последнем разговоре с Эстергрен, он вы тряхнул из пачки сигарету и бросил извиняющийся взгляд на Бекман.

— Тебе, кажется, это необходимо, — пожала она плечами Дым поднимался вверх и вырывался через открытое окно.

— Я думаю об этом письме, — сказал Телль через какое то время.

— Я тоже.

— Логично предположить, что Эделль и Барт тоже должны были получить такие письма?

— Эделль же был мертв.

— В смысле?

— Он уже был мертв. Мулины сказали, что получили письмо через несколько лет после нападения, произошедшего в девяносто пятом году. Эделль умер в девяносто восьмом или девяносто девятом, если я правильно помню.

— Может, он был еще жив. Сумеем мы выяснить, был ли он жив, когда пришло письмо? Если он к тому времени уже умер, существует вероятность, что письмо оказалось в руках Лисе-Лотт?

— Разве она в таком случае не должна была об этом сказать?

Бекман порылась в сумке.

— Не будем строить догадки.

Она набрала номер Лисе-Лотт Эделль и после короткого разговора закрыла телефон.

— Она не знала ни о каком письме. Или Эделль сам получил его до того, как свалился с лестницы — вряд ли он рассказал бы жене о подобном послании, — или же отправитель в отличие от убийцы знал, что тот уже мертв.

— Следовательно, убийца и автор письма — не один и тот же человек.

— Да, но разве это не очевидно?

Какое-то время они сидели в молчании, погрузившись каждый в свои размышления.

— Я думаю о Сусанн Енсен, — сказала наконец Бекман.

Телль улыбнулся совпадению.

— Я, кстати, тоже. Исходя из записей в журналах социальной службы.

Точно. Там было написано, что у нее дислексия. Мулин сказал, что в письме большие и маленькие буквы перемешались.

Телль резко затормозил, когда испуганный заяц тенью метнулся через дорогу, и хлопнул рукой по рулю.

— Хотя нет. Это не вписывается в картину. Сусанн Енсен, сестра одного из преступников девяносто пятого года. Как она с этим связана? Это же ее брат… Она что, послала письмо с угрозами и ему тоже? И почему? А кроме того, она же пришла к тебе и все рассказала, или как? О пьяной болтовне Улофа. Если бы она пыталась выжать из Мулина и Эделля деньги, действительно привлекла бы внимание полиции к этому делу и рисковала быть обнаруженной.

— Может, у нее есть совесть и она хотела справедливости. Виновный должен заплатить и так далее. Или же ей просто требовались деньги на дозу, когда она писала эти письма. А теперь ее замучили угрызения совести. Или, может, ее саму когда-то изнасиловали и она хотела…

— Но там не было изнасилования.

— Возможно, она не была в этом уверена. О’кей, во всяком случае, мне не кажется странным, что теперь, когда ее брата убили, она пересмотрела свое отношение к этому. Конечно, она хочет, чтобы убийца туда поехал. И очевидно, думает, что про деньги уже забыли.

Телль вздохнул.

— Давай пока оставим это.

В бардачке лежала упаковка леденцов от кашля, Бекман взяла два и кинула в рот. Липкая масса застряла между зубами.

— И что ты думаешь? — спросила она, поковыряв в зубах ногтем.

Она закрыла окно и снова повторила вопрос. Телль кивнул в знак того, что понял, о чем она говорит; поиски Свена Мулина начались быстро, и если бы не безлюдная местность, скорость, с которой он ехал, уже давно привлекла бы внимание полицейских.

Он ответил не сразу.

— Вообще-то не знаю, — наконец произнес он. — У меня просто… ощущение, что речь идет о времени. Как и всегда но сейчас больше, чем когда-либо.

Бекман приняла ничего не объясняющий ответ и задумалась, что могла дать поездка в Бенгтфорс. И нужно ли ей уговорить Телля связаться с коллегами из местной полиции прежде чем они приедут в усадьбу Свена Мулина. И стоит ли позвонить домой и сказать, что она вернется сегодня очень поздно.

Обычного возбуждения во время выезда не возникало — вероятно, потому, что на сей раз ей не были известны соображения Телля. В стрессовых ситуациях он мог быть капризным, нелогичным и иногда даже авторитарным, но она приняла это и с годами даже научилась использовать.

Когда она была новичком в группе, ей приносил тайное удовлетворение тот факт, что за жестким фасадом Телля — а он порой требовал неоправданно много от своих подчиненных — проглядывал справедливый и самокритичный руководитель, имеющий большее представление об отношениях между людьми, чем хочет показать. Но в последнее время она не узнавала его. Он был обеспокоен чем-то и скрывал это от группы.

Она покосилась на Телля. Он взлохматил волосы и нахмурился, сердитый и подавленный.

— Что-то случилось? — наконец решилась она спросить. — Я имею в виду, что-то другое.

Машина вильнула к обочине, когда он неловко потянулся, чтобы включить радио. Грянула поп-музыка, и Бекман резко выключила звук. Он быстро взглянул на нее.

— Прости, не слышал, что ты сказала.

— Я спросила, что случилось.

Когда он снова не ответил, она откинулась на сиденье и вздохнула.

— У тебя есть несколько минут, чтобы поделиться со мной информацией, пока мы не приехали. Ты должен, это входит в нашу работу. Или это… что-то другое? Может, я не могу тебе помочь, но ведь в состоянии выслушать. Если ты хочешь.

Поворот на съезд оказался более крутым, чем он думал. Завизжали колеса. Они проехали заброшенную заправку с погашенной вывеской.

— Я просто… — Бекман подыскивала нужные слова. — Тебе в последнее время, кажется, есть о чем подумать. Как сейчас, например. Я вижу, тебя что-то гнетет.

Неуверенный взгляд Телля заставил ее быстро добавить:

— Я имею в виду, помимо расследования.

Теперь настала очередь Телля вздохнуть.

— От тебя, конечно, ничего не скроется. Но, если хочешь знать, я думал о разговоре, который состоялся у меня на днях с Анн-Кристин…

Это был пробный камень — если ей тоже известно, она поймет, что речь идет о смерти, внезапно оказавшейся столь близкой. Но в то же время он не хотел раскрывать доверенную ему тайну. Она отметила, что он сказал «Анн-Кристин». Телль никогда не называл ее иначе, чем «Эстергрен», или, с шутливой дистанцией, «шеф». Анн-Кристин — это человек, стоящий за тем лидерством, которое она всегда демонстрировала в профессии.

Когда Бекман взглядом показала Теллю, что тоже знает, это «Анн-Кристин» вдруг расстроило их обоих. Словно она потеряла непререкаемый авторитет, показав им свою человеческую уязвимость.

— Самое ужасное, что я чувствую себя… беспомощным, — сказал он.

— Потому что тебе страшно?

— Потому что я чувствую… — он на секунду задумался, — будто от меня что-то ожидается. Но, черт возьми, не знаю, что именно. Не знаю даже, что ей сказать.

— Почему ты считаешь, будто она ожидает от тебя чего-то большего, чем от других?

— Просто мне так кажется… Можешь посмотреть карту? Мы правильно едем?

Бекман зашуршала распечаткой из «Эниро» и направила его на перекрестке на нужную проселочную дорогу.

— Из-за твоей должности или из-за того, что ты считаешь себя ее другом?

— Черт, не знаю, — пробормотал Телль. — Наверное, и то и другое. Я долго работал с ней, так что… Мы всегда хорошо ладили.

— Ты думаешь, что тебе будет ее не хватать.

— Черт, Бекман!

Он преодолел поворот быстрее, чем нужно, и Бекман инстинктивно схватилась за ручку.

— Ты всегда приписываешь людям свои соображения, — возмутился он. — Вам что, рекомендуют так делать на занятиях по психологии?

Она открыла рот, чтобы ответить, но тут же передумала и стала смотреть вперед.

Он тяжело вздохнул.

— Я чувствую себя бесцеремонным ребенком. Хуже всего что моя первая мысль была об освобождающейся должности, когда она… уйдет. Не потому, что это мне нужно просто меня поставят перед выбором. Разве это не ужасно.

Бекман медленно пожала плечами.

— А какой была вторая мысль?

— Что я не хочу там сидеть — с сознанием, что ничего нельзя сделать. Что остался, может, еще год. Год мучении.

Он сильно ударил рукой по рулю и невесело рассмеялся.

— Ты слышишь, о чем я говорю? Она умирает, а речь все равно обо мне.

— Нет. Знаешь, что я слышу? Человека, эгоцентричного в своих постоянных муках совести. Иногда мне кажется, что ты не расстаешься с придуманным чувством вины, и сам не знаешь, откуда оно взялось и почему. И это сильно утомляет.

Она ненадолго умолкла. Потом продолжила, уже тише:

— Мне кажется, не надо винить себя в том, что смерть пугает. Ведь это очень по-человечески — становиться эгоистом, когда речь заходит о самом сильном страхе в жизни.

— Ты имеешь в виду, что мой самый сильный страх — это смерть?

— А разве не так? И ты далеко не первый, кто так считает. Я подумала еще об одном… Кристиан, обещай, что не будешь злиться.

Он криво улыбнулся.

— Что теперь?

— Тебе, наверное, не нужно много говорить. Анн-Кристин, я имею в виду Эстергрен.

— Наверное, нет.

— Почему ты считаешь, будто сказанное тобой могло бы изменить ее ситуацию, ее самочувствие? Довольно самонадеянно наделять себя такой властью, или как?

Она помедлила, прежде чем продолжить, чтобы дат ему возможность ответить. Тишина заставила ее говорит дальше.

— Но я заметила одну вещь… С тех пор как ты… или мы узнали, что Эстергрен больна, у меня создалось впечатление что ты стал избегать ее. Постоянно. Словно не можешь больше находиться с ней в одной комнате. Это так?

— Раз ты это говоришь, значит, наверное, так.

Он попытался придать своему измученному лицу саркастическое выражение.

— Мне кажется, это намного хуже, — тихо, но решительно продолжила Бекман. — Тебе не нужны все эти правильные слова, чтобы помочь другу в беде. Но, черт побери, ты должен просто быть с ней.

Горло словно обожгло огнем. Телль уже давно не плакал так что не был уверен, слезы ли это или начинающаяся мигрень, бьющая изнутри по векам. Чертова Бекман. Типично для нее — исходить из того, что она видит все происходящее между людьми, все знает. Ей ничего не известно о хаосе в его жизни и о том, что сейчас он не может смотреть в глаза своему шефу. Она говорила о мужестве быть рядом, не прячась за правильными словами, банальностями. Словно это ее сильная сторона. Она, у которой…

— Стой! — вдруг закричала Бекман.

Он затормозил так резко, что потянул икроножную мышцу и почувствовал судорогу.

— Сдай немного назад! — приказала она, торжествующе указывая в сторону от дороги. В свете фар между деревьями блестел автомобиль. Кто-то взял на себя труд поставить его здесь вместо того, чтобы припарковаться на одной из ближайших стоянок. Для этого могла быть только одна причина — желание спрятать машину.

Телль выключил мотор. Карта подтверждала, что усадьба Свена Мулина должна находиться где-то поблизости. Они невольно перешли на шепот, подходя к машине с карманными фонариками.

Усадьба состояла из низкого, крытого железом сарая и старого жилого дома, который был полностью погружен в темноту, когда они пешком, с выключенными фонариками добрались сюда. Между двумя постройками вдоль хорошо укатанной колеи от машины пробивалась трава.

Их присутствие выдавало лишь тихое шуршание куртки Бекман. Уличное освещение в торце сарая бросало круг света, слабо отражавшийся в стеклах веранды. Если кто-то и был дома, то прятался в темноте.

По молчаливому согласию они вытащили табельное оружие. Никто из них не предложил оставить машину за поворотом, но теперь они были здесь — без машины и выключив фонари, чтобы подобраться как можно незаметно.

Шуршание в кустах рядом с сараем заставило их подпрыгнуть от неожиданности. Бекман развернулась, вытянув перед собой руку с пистолетом.

Когда снова воцарилась тишина и дыхание нормализовалось, они продолжили путь к дому.

— Зайди сзади, — жестом показал ей Телль, а сам медленно поднялся по лестнице к входной двери, наклонился через перила и заглянул внутрь. На кухне было темно и пусто, светились только электронные цифры на холодильнике и микроволновке.

Он медленно опустил пистолет и сунул в кобуру. Никакого движения и ни одного звука, пока через какое-то время не появилась Бекман, идущая с задней стороны двора через высокую траву.

— Кажется, все спокойно, — прошептала она. — Никого нет.

— Наверное, Мулин сбежал.

Телль встретил ее перед крыльцом. Луна вышла из-за туч, чуть расширив пределы видимости.

— Посмотрим на всякий случай вокруг и поедем.

Напряжение начало отпускать, и Бекман вдруг почувствовала, как замерзли ноги в дешевых кроссовках, которые она, повинуясь внезапному порыву, купила перед Рождеством. Захотелось домой, к детям, в горячую ванну. Эта поездка, прибавившая количество переработанных часов, определенно оказалась поспешной.

Норки, естественно, были заперты. Она заглянула внутрь и в свете слабой лампочки увидела ряды клеток, стоящих друг на друге.

— Если активисты захотят, то все равно войдут, — довольно пробормотала она, попробовав задвижку на окне.

И тут услышала за спиной шаги бегущего по гравию человека, тяжелое дыхание, и прежде чем успела выхватить пистолет, кто-то схватил ее за куртку. Это был Телль. Он отчаянно прижал палец к губам, и только это удержало ее от злобного пинка.

— Какого дьявола! — зашипела она. — Ты меня до смерти напутал.

— Черт, пойдем, — прошептал он и потянул ее за собой.

Сердце выпрыгивало из груди. Бекман пыталась четко мыслить. Телль через несколько секунд нетерпеливо уставился на нее и повел фонарем к задней стороне сарая.

Кто-то разбил здесь лагерь. К стене был прислонен рюкзак, из кармана которого высовывалась карта. На аккуратно свернутом свитере лежал бинокль, а в паре метров от этой пирамиды — остатки еды быстрого приготовления.

Бекман повернулась к Теллю и бросила на него взгляд, который тот сразу расшифровал.

— Конечно же, он вернется назад за биноклем и всем остальным. Он совсем рядом, просто…

Шепот заглушил треск ветки в лесу недалеко от них.

Телль сжал челюсти. Они тихо перебежали к еловой поросли в нескольких метрах отсюда.

«Я снова здесь, — успела подумать Бекман и схватилась за рукав Телля. — Кажется, удары моего сердца слышны на несколько миль вокруг — оно вот-вот разобьет грудную клетку. Смертельный страх, разбавленный эйфорией».

Потом выяснилось, что у мужчины был и пистолет в кармане куртки, и охотничий нож, пристегнутый к бедру. Однако он не успел вытащить ни то ни другое, когда через мгновение они навалились на него с обеих сторон.

57

Расшатанный стул с пластиковой спинкой.

Стол, очевидно, привинчен к полу, но это не имело значения. У него все равно не было сил поднять его и бросить в запертую дверь. Для этого требовалась отчаянная злость, а в нем не было больше злобы. В нем не было ничего. Сила же если и была, то ушла из него в покрытую мхом землю там, около темного дома Свена Мулина. Когда задыхающийся красный высокий человек, которого он сперва принял за Каролин или за самого дьявола в женском обличье, заломил ему руки назад, он понял, что игра окончена.

Он не исключал, что так может произойти. Или не именно так, но его схватят, прежде чем он закончит свое дело.

Он быстро сориентировался в новой ситуации, не тратя время и энергию на то, чтобы проклинать себя за необдуманность, — подавляя нетерпение, он отошел слишком далеко от лагеря и оказался вне пределов слышимости. Плюс непростительная неосторожность, с которой он оставил следы приведшие полицию прямо к нему. Это была идиотская ошибка. Только дебил мог сделать что-то подобное, сведя усилия многих месяцев к нулю. В душе он расслышал голос Сульвейг: «Что ты наделал, Себастиан? Твоя сестра никогда бы не совершила такой ошибки». И Себастиан признал бы правоту Сульвейг. Теперь он сидит здесь.

Он не сопротивлялся, сотрудничал настолько, насколько это возможно, не отвечая на их вопросы.

Зашифрованное короткое сообщение, которое он приготовил, не думая, что придется его посылать, было отправлено с помощью двух нажатий на клавиатуру мобильного в кармане.

Он знал, что она поймет.

Потом, когда они ждали подмоги, он бросил телефон там, где стоял. Его, конечно, найдут, осматривая территорию, но будет уже поздно. Он незаметно вдавил его ногой в сырой мох. Несмотря на присутствие двух сдержанных полицейских, в которых чувствовалось плохо скрытое возбуждение, он все еще находился под защитой темноты.

Подъехала полицейская машина, женщина-полицейский аккуратно подтолкнула его к ней, он позволил себе внутренне улыбнуться.

Он видел лицо матери. И той женщины, которая стала ее наставником, а в последние годы и его — кем? Подружкой? Едва ли. Любовницей? Если можно назвать любовью то, когда ее полная верхняя губа поднималась, обнажая зубы в волчьем оскале. Каролин, дарованная ему судьбой. Да, конечно, она была нужна ему. Она, словно ограждающий контур, держала их с матерью — вместе и врозь.

Вот как выглядел кошмар: Каролин быстро, будто в кино, засасывало в длинный узкий туннель, и она исчезала. Через секунду он обнаруживал, что все его тело, начиная с рук, распадалось на все более мелкие частички, которые необратимо смешивались с частичками тела матери, тоже распадавшегося. Его тошнило при мысли, что он мог стать с ней одним целым.

Истолковать этот кошмар легко: у него не было рук. Он раньше не делал выбор. Ему пришлось спать на диване, когда Каролин решила переселиться в его комнату. Комната вобрала ее резкий, сладкий запах; и она позвала его к себе. Отбросила одеяло и похлопала по кровати рядом с собой. Прыгай, дружок. И он прыгнул.

В другой версии сна он и распадающееся тело матери, заключив друг другу в объятия, исполняли абсурдный танец превращаясь из людей в воздух, в дурной запах в чьем то носу. В первый раз он проснулся оттого, что его вырвало на одеяло.

С тех пор как его руки стали свободны, сон больше не возвращался.

Комиссар, высокий, словно из криминального фильма, в мятом костюме и с трехдневной щетиной. Маленький толстяк с низким лбом и нависающим над джинсами пузом. Мужеподобная тетка в свитере с полицейской эмблемой. Они думали, что его легко расколоть. Что они поймали его в свою сеть как рыбу, и стоит только обработать его в стиле плохой полицейский/хороший полицейский, как он тут же раскроется и правда пойдет из него, как воздух из проколотого колеса. На самом деле он еще не определился, опустившись на стул в маленькой комнате без окон. Его молчание скорее было инертностью, чем сознательным отказом от действия, и не имело ничего общего с нежеланием признать свою вину. Он еще не решил говорить и поэтому молчал.

У этой маленькой смешной команды имелся отработанный план для подобных ситуаций, в котором у каждого была своя роль.

Пивной живот: без вдохновения, непрофессионально агрессивный, слишком глупый, чтобы решить проблему, которую кто-то на него навесил. Баба, пытавшаяся встретиться с ним взглядом, разговорить с наигранным сочувствием. Тот в костюме, поочередно играл то своего парня предлагал сигарету, сходил за бутербродом, — то вдруг стучал кулаком по столу и требовал отвечать на вопросы.

Ничто из этого не могло заставить его говорить, поскольку не имело значения. Если он раньше чему-то и научился, так это способности при необходимости покидать свое тело, переносясь мыслями туда, где царило спокойствие и никто не мог ему помешать. Словно надев очки, он видел этих людей неясно и вдалеке, а их голосов практически не слышал.

В комнате без окон он потерял представление о времени, понял только, что прошла уже большая часть ночи.

Из чистого любопытства он подумывал, не объяснить ли, как все это произошло. Чтобы посмотреть, поймут ли они. Он не боялся в результате своего признания оказаться в тюрьме — почти рассчитывал рано или поздно очутиться там. Меры предосторожности, принятые им, были направлены только на то, чтобы избежать случившегося: его поймают до того, как он закончит.

Он несколько раз собирался заговорить, но закрывал рот, понимая, что слова все равно не прорвутся сквозь преграды. Шум заполнял комнату. Только когда костюм наклонился над столом, Себастиан различил отдельные, четко выговариваемые фразы.

— Ты убил не того человека, правда, Себастиан? Собирался убить Томаса Эделля, потому что думаешь, будто он пытался совершить насилие над твоей сестрой в ту ночь двенадцать лет назад, причинить зло Мю, не так ли? Он, Улоф Пильгрен и Свен Мулин.

Костюм прижал ладони к столу так сильно, что побелели пальцы, и продолжил тем же однообразным тоном:

— Потому что это расценили как несчастный случай и не нашлось доказательств: мол, она сама могла упасть и разбить голову об острый камень, словно внезапно потеряла рассудок и побежала в лес, в темноту, и бросилась на снег, чтобы умереть. Потому что полиция чертовски недобросовестно выполнила свою работу.

Себастиан почувствовал, как их взгляды горят у него на лбу. Шум прекратился, слова немилосердно бились о барабанные перепонки, и от них не было никакой защиты.

— Потому что она впала в кому и умерла из-за трех мерзких мужиков. И ты посвятил свою жизнь тому, что должна была сделать полиция: задавал вопросы, делал выводы. Выяснял, кто стоял за этим. А узнав, начал безумную акцию　возмездия, чтобы отомстить за свою сестру. Томас Эделль, Улоф Пильгрен и Свен Мулин, правда? Но ты потерпел неудачу, Себастиан. Успел убить только двоих, один из которых оказался не тем человеком.

Редкая челка Себастиана Гранита приклеилась ко лбу. Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Теллем.

В его глазах не было ничего, что Телль смог бы как-то истолковать, — это испугало его больше, чем то, что он мог бы там увидеть.

— Ты не знал, что убил не того человека. Я прав, Себастиан? — продолжал он, понизив голос. — Ты узнал это только сейчас, так?

Воздух между ними стал слишком плотным, чтобы дышать им.

— Ты думал, что это Томас Эделль, поскольку это была усадьба Томаса Эделля, его именем называлась мастерская, и он был женат на Лисе-Лотт Эделль. Ничего странного, не так ли? Ты выстрелил ему в голову и несколько раз переехал машиной, пока его не размазало по гребаной парковке. Откуда ты мог знать, что этот парень вовсе не Томас Эделль? Ведь ты был сопляком, когда в последний раз видел его, и понятия не имел, что размазанный тобой парень на самом деле Ларс Вальц, новый муж Лисе-Лотт, который на пушечный выстрел не приближался к твоей сестре и в жизни не собирался насиловать ни одну другую девушку.

Охранник пришел на помощь Теллю прежде, чем руки успели сомкнуться на его горле. Себастиан Гранит потянулся к нему через стол, чтобы остановить слова, произносимые комиссаром. Он снова опустился на стул, бессильно свесив руки вдоль тела.

— Дайте мне пять минут.

Телль жестом показал мускулистому охраннику на дверь. Капли пота упали на покрашенный зеленой краской пол, когда Себастиан Гранит покачал головой, издав странный звук, напоминающий горловое пение.

За полчаса до этого Телль подумывал прерваться и продолжить допрос завтра утром. Теперь ночь подошла к концу, а защита Себастиана Гранита дала трещину.

— Пять минут, — решил он наконец.

Десять лет он жрал дерьмо. Десять долгих лет мольбы, прежде чем он понял, кто виноват. Когда пришло понимание, ему показалось, что с глаз убрали пахнущую пылью занавеску и он впервые может четко видеть. Иногда он словно парил в воздухе.

— Я сделал это, я убил их.

Данные ему пять минут Себастиан Гранит провел лежа на койке, закрыв лицо согнутой в локте рукой. У него снова был пустой взгляд, такой блестящий, что Телль словно бы отражался в нем.

Однако за отражающей поверхностью Улоф Пильгрен продолжал умирать. Его череп и туловище раскалывались снова и снова, зажатые между стеной гаража и решеткой джипа, — единственный фрагмент фильма из личного репертуара Себастиана Гранита, который чего-то стоил. Что бы ни случилось, этого у него никто не отнимет. Прочно запечатленные картинки услужливо прокручивались в мозгу, когда он закрывал глаза, помогая ему пережить данный момент.

— Я жалею только о том, что не добрался до третьего.

— Ты имеешь в виду Свена Мулина?

Телль откинулся назад и покосился на часы. Нужно проверить, как обстоят дела с поисками Свена Мулина, напомнил он себе. Вероятно, тот до смерти напуган и залег на какой-нибудь заколоченной даче. Или находится в другом месте и пребывает в счастливом неведении, что его жизни угрожала опасность. В таком случае он рано или поздно вернется домой. Местному констеблю, поставленному охранять дом, выпадет честь сообщить ему, что опасность миновала, если он уже этого не сделал.

Безусловно, признание удалось получить быстрее, чем Телль мог надеяться. Парень настоящий комок нервов, хотя, казалось, немного успокоился, начав описывать, какие именно шаги предпринимал для убийств. Но так обычно и происходит с преступниками. Глубоко в человеке живет надежда, что признавший свои грехи будет прощен.

Он, кажется, даже слегка возбудился, рассказывая о своих преступлениях, словно считал себя благодетелем. Добрым мстителем. У него была особая логика: одна жизнь за другую. За жизнь его сестры.

Иногда, крайне редко, случалось, что убийце удавалось вызвать у Телля сочувствие.

Он прогнал это чувство, поднялся и аккуратно задвинул стул под стол. Светало, и он собирался поехать домой. Проглотить бокал вина в надежде, что сумеет заснуть. В первый раз за долгое время.

58

Когда ее разбудил телефонный звонок, казалось, она задремала всего на несколько минут. Ночью она бродила из кухни в комнату, пила все более слабый чай и слушала музыку, обычно успокаивавшую нервы. Рики Ли Джонс, Ману Чао, Ребекка Тёрнквист. К утру легкая дисгармония сменилась сильным сердцебиением, и она сварила крепкий эспрессо и выпила его маленькими глоточками, забравшись с ногами на диван.

«Нет смысла больше пытаться заснуть», — думала она, но сон подкрался к ней, когда она меньше всего этого ожидала. Если можно назвать сном это полубессознательное состояние: несвязные, быстро сменявшие друг друга картинки, с которыми она беспомощно боролась со сжатыми руками и затекшей шеей.

Потянувшись за телефоном через придиванный столик, она пролила остатки кофе себе на колени.

— Дьявол! Да, алло?

— Алло?

Ошибиться невозможно — чуть хрипловатый голос Ханны.

— У тебя что, похмелье?

Сейя встала так быстро, что перед глазами почернело. Безрезультатно попыталась стереть кофе со свитера тыльной стороной ладони. Покачнулась и снова села.

— Привет. Нет у меня похмелья. Но ощущение, блин, такое же. Я почти не спала ночью.

— А, понятно. Тяжко.

В трубке замолчали, и Сейя услышала щелчок зажигалки, когда Ханна прикуривала сигарету. Потом она глубоко вдохнула и кашлянула.

— Ты занята?

Сейя невольно рассмеялась.

— Нет. Что угодно, только не это.

На светло-зеленом свитере появилось асимметричное коричневое пятно, а пролитый кофе быстро впитался и в без того запятнанный деревянный пол.

— О’кей. Я много думала о тебе после нашей встречи. Знаешь… мы так давно не общались, и… И все прочее. Твое расследование, или это можно назвать…

Сейя потерла глаза, отгоняя начинающуюся головную боль.

— Я знаю, Ханна. Понимаю, что получилось очень глупо. Я не хотела вовлекать тебя в…

— Нет-нет, — запротестовала Ханна, — не начинай. Ты просила положиться на тебя и с пониманием отнестись к тому, что не можешь сейчас рассказать больше и так далее. Но потом мне вдруг пришло в голову, что Бьёрн… Ты наверняка его не помнишь, он был на пару лет младше нас. Я по-прежнему иногда встречаюсь с ним. Совершенно… платонические отношения.

— Вот как… но кто…

— Жена не разрешает ему пить кофе со знакомыми женщинами, особенно если это старые дела, гм… так что мы несколько раз встречались тайком и пили кофе в городе. Абсолютно невинно, так сказать, он действительно не…

— Но как он…

— Так вот, Бьёрн дружит с парнем, близко общавшимся с той девчонкой — Белой Кожаной Курткой, Тингелинг, — которой ты интересовалась и которая исчезла. Ее звали Мю, кстати. Мир тесен, понимаешь ли.

Теперь у нее точно началась головная боль. Ханна нервно хихикнула, но тут же вновь посерьезнела.

— Я знаю, понимаю, что не должна была говорить, но — да. Так получилось, я сделала это, хотя почти ничего не знала.

— Что он сказал, этот Бьёрн?

На смену раздражению пришло любопытство.

— Бьёрн просто узнал ее псевдоним и вспомнил, что она немного общалась с Йоном, когда все это случилось, в смысле, с этим приятелем. Что он был последним, с кем она общалась, так сказать. Они были одноклассниками или что-то вроде этого. Я взяла его номер телефона.

— Кого — Йона?

Сейя затаила дыхание.

— Точно. Если тебе это интересно. Я подумала — ты, кажется, хотела разобраться в этом старом дерьме, чтобы успокоить свою душу.

Сейя глотнула холодной кофейной бурды и скорчила гримасу.

— Дай мне номер.

Туманно ответив на вопросы Ханны о том, какого черта ей все это нужно, она осталась сидеть, глядя на номер телефона, нацарапанный на полях субботнего приложения к газете «Гётеборгс постен».

Она не забыла, как разозлился Кристиан Телль, узнав, что она перешла границы. Правильнее было бы переступить через свою гордость и поехать в отделение полиции, где он сидел со своим самодовольством. Передать ему информацию　 и вернуться домой. Конечно, у нее лишь номер телефона человека, вероятно, знавшего Мю более десяти лет назад. Может, это не имело значения, и ей в таком случае пришлось бы напрасно унижаться.

С другой стороны, это стало бы прекрасным способом показать, что она уважает его точку зрения. Что на нее можно положиться. За разочарованием пряталась надежда, желание, чтобы все снова наладилось. Хотя лучше бы он первым позвонил ей. Но телефон молчал.

Сделав себе новую чашку кофе, она села за письменный стол. Папка, которую нашел Телль, с незаконченным текстом и нечеткими фотографиями тела у мастерской Томаса Эделля, аккуратно лежала между конспектами к экзамену по этике и журналистике. Она так и не открывала конспекты. Сейя включила лаптоп и ввела пароль.

Субботняя газета валялась достаточно близко, чтобы можно было разобрать цифры. Она набрала номер — пусть будет так. Если разговор даст ей что-то важное, Телль узнает об этом сразу.

Йон Свенссон ответил после первого сигнала.

59

Часы Телля показывали четверть восьмого, когда он уходил из отдела. Несмотря на стремление выпить вина и лечь в постель, он застрял в комнате отдыха с Бекман и Карлбергом. Они, кажется, тоже не спешили домой. Вероятно, желание проанализировать случившееся превосходило потребность во сне.

Какова бы ни была причина, они часто делали так после раскрытия преступления крупного дела: находили в шкафу забытый пакетик печенья, которое макали в кофе, снова и снова проговаривая различные стадии расследования. На руководящем уровне это называется дебрифинг.

В кабинете его ждали бумажные завалы и мигающий автоответчик. Решение полчаса поработать с бумагами, чтобы успокоить нервы перед уходом домой, вылилось в пару часов расчистки в бешеном темпе.

С некоторой долей правоты его можно было бы обвинить в пренебрежении административной составляющей своей деятельности. Зато, когда он этим занимался, никто не осмелился бы утверждать, что он работает неэффективно.

Он прошел через приемную, чтобы наконец-то поехать домой. Шедшие навстречу свой рабочий день только начинали: судя по настенным часам, время для него остановилось еще вчера вечером, в четверть восьмого. В глаза словно насыпали песка, и желание лечь в кровать перестало быть теоретическим, физически ощущаясь в подгибающихся ногах. Даже портфель тянул руку, хотя и на самом деле стал тяжелее. Прежде чем выйти из кабинета, он схватил верхнюю часть опасно наклонившейся стопки конспектов, циркуляров и памяток, которые постоянно копились на его столе, — чтобы их прочитать, требовалась отдельная работа на полную ставку. Он собирался использовать часть этих бумаг как повод остаться дома на день или два.

— Кристиан!

Сейя бросилась ему навстречу. Поколебавшись долю секунды, она слегка обняла его. От нее едва уловимо пахло ванилью.

Он непроизвольно застыл. Она, должно быть, заметила это и отступила.

— Я полчаса пыталась прорваться к тебе. Тут у вас как в крепости, — неловко пошутила она.

Ни один из них не улыбнулся.

— Вовсе нет, — коротко ответил он. — Я попросил, чтобы меня не беспокоили, — был занят…

— Ты занят? — взволнованно прервала она, поправляя выбившуюся из прически прядь. — А мне нужно поговорить с тобой о…

— Да, я занят.

Он наблюдал, как она наматывает волосы на палец. Ребяческое движение вдруг безумно его раздражило. Ощущение усталости и одновременно удовлетворения исчезло в то самое мгновение, когда она необдуманно приблизилась к нему, нарушив личное пространство. Недостаток сна за последние дни позволил злобе, пробудившейся по дороге в Бенгтфорс, вырваться наружу. Ее непонимание спровоцировало взрыв.

— Чаще всего на работе я занят. А если сейчас свободен, то по меньшей мере чертовски устал и собираюсь домой спать.

— Я понимаю. — Она заколебалась. — Я просто хотела поговорить с тобой о…

Он потерял остатки терпения.

— Слушай: я еле стою на ногах. Если ты чего-то хочешь от меня по работе, то позвони завтра в рабочие часы. Сейчас я еду домой.

Она открыла рот с таким выражением, словно не верила услышанному.

— Если ты чего-то хочешь от меня… Какого черта ты имеешь в виду? А если это не связано с работой, тогда что?

Она отступила еще на пару шагов.

Краем глаза Телль заметил проходившего мимо коллегу, приветствовавшего его жестом, но не ответил. Рука, державшая тяжелый портфель, начала болеть, но выпустить его означало уступить ее давлению. Он не даст ей больше времени.

— Кристиан. Я поняла, что ты… чертовски зол на меня, хотя лично мне твоя реакция кажется неадекватной. Наверное, у тебя есть право так реагировать, не знаю, но, как бы то ни было, ты ведь можешь просто уделить мне пять минут. Думаю, то, что я скажу, могло бы тебя заинтересовать.

В глубине души Телль понимал, что женщине, стоящей сейчас перед ним, во многом приходится страдать из-за того, в чем нет ее вины: его собственное предательство по отношению к Эстергрен, профессиональное и личное. Его постыдная неспособность справляться с серьезными вопросами, касающимися жизни и смерти. Любви. Близости.

Вот именно: она стоит ему поперек горла со своим требованием близости. Как и другие женщины, которые рано или поздно начинали душить его желанием слиться в одно целое.

— Я не предъявляла тебе никаких требований, — тихо сказала она, словно прочитав его мысли. — Будто ты должен связать себя обещанием о каком-то совместном будущем или рассказывать обо всех своих мыслях и делах. Ты несправедлив, если так считаешь. Поэтому мне непонятно, почему тебя так чертовски разозлило, что я не поведала тебе всего.

— Да это, черт подери, большая разница!

— Нет. Сейчас я здесь, поскольку ты хотел услышать от меня все, что я знаю. Это связано с Мю, с ее последними двумя годами. Мне кажется, я могу рассказать…

— Слишком поздно, — прервал он. — Теперь это больше не имеет значения. Все кончено.

— Но то, что я хочу рассказать, должно заинтересовать тебя.

— Чертовски трудно в это поверить.

Телль с удовольствием произнес эти слова, хотя на ее лице появилось разочарование. Он аккуратно переложил портфель из правой руки в левую, трусливо избегая ее взгляда. Когда он уходил, ее глаза, казалось, жгли ему спину.

Воспоминание об их сплетенных телах на чердачном этаже под скошенной крышей вызвало слезы — скорее от унижения, чем от горя. Слишком рано говорить о любовной печали, они знали друг друга недостаточно долго.

Печально из-за того, что так и не свершилось. Из-за не-сбывшихся надежд.

Он оказался предателем. А она… Она снова с головой окунулась в неизвестность, чтобы вынырнуть с нанесенными ранами. И снова предоставленной самой себе.

Она ощущала себя брошенной, стоя там перед хлопавшими дверьми, впускающими спешащих на работу людей. Казалось, все проходящие мимо оценивают ее, констатируя, что она попорченный товар, слишком много о себе вообразила. Тот, кто радостно бежит по первому зову, всегда смешон. Как собака с высунутым языком, когда ее позвали поиграть.

На ресепшене работала женщина средних лет, крашеная блондинка с волосами, забранными гребешками с боков. Она подмигнула Сейе и сочувственно улыбнулась. Сейя автоматически изобразила в ответ улыбку воспитанного человека, напоминавшую гримасу.

Она обрадовалась злости, поднявшейся откуда-то изнутри при мысли о комиссаре: он такой, какой есть — больше занятый работой, чем собой, под скошенной крышей или стоящий у камина в ее кухне, слишком взволнованный, чтобы присесть с чашкой кофе.

Его спина, как она выглядела, когда он большими шагами, с портфелем в руке спускался с холма к мосткам? Когда несколько минут назад вышел из дверей полицейского отделения?

«Мужчина — это космос», — сказал один из ее преподавателей. Это было на курсе базовых знаний по феминизму, который она посещала много лет назад. Она не поняла, что это значит, и была тогда слишком молода и не уверена в себе, чтобы спросить. Потом она перестала так основательно интересоваться женской сущностью. Часть знаний легла в основу ее личности. Часть она выбросила. Тем не менее в последние годы она иногда размышляла, что имел в виду преподаватель. И как будто бы нашла путь к правильному ответу. Космос — это факт, данность. Явление, не вызывающее сомнений в своем существовании. И естественно, рассматривающее себя только всерьез. Комиссар Кристиан Телль.

Наверное, ей следовало понять, что его рассердит ее нежелание поделиться с ним воспоминаниями того вечера. Он мог, конечно же, полагать, что имеет право на ее мучительные воспоминания. Она даже могла бы согласиться, что ей следовало забыть о неприкосновенности своей личности и поговорить с ним раньше, вместо того чтобы, как он это назвал, проводить частное расследование.

Исходя из этих рассуждений, она всерьез восприняла его разочарование. Она действительно вывернулась наизнанку, пытаясь объяснить, что происходило с ней в ту ночь. В прошедшие годы. В последнее время, когда она решила подождать с рассказом.

Но, черт возьми, он не слушал. Слишком занят, изображая раненого героя, которого предали.

Она могла бы забыть мрачные мысли о судьбе Мю. Воскрешенные воспоминания о той ночи не давали покоя. Ей никогда не избавиться от их холодных пальцев, хватающих за душу и бьющих по совести.

Чтобы вернуть душевное равновесие, ей необходимо действовать. Она поняла это. Обязательства по отношению к Кристиану Теллю исчезли в один миг, она теперь свободна в поступках и может идти к собственной цели. В компьютере у нее были наброски криминальной истории, начало романа и папка соседствовавшая с внушительным конспектом по этике и журналистике. Экзамен состоится через несколько дней а она еще не открывала ни одну книгу.

«Но, — подумала Сейя, — что же делает журналист, если не пишет?»

60

Охотничий домик явно давно не использовали. Он относился к усадьбе и был куплен вместе с ней, но Свен Мулин нечасто здесь бывал. Охота не слишком занимала его: он считал, что затрачиваемые физические усилия не стоят добытого мяса, особенно с тех пор как вступление в Евросоюз обеспечило дешевую альтернативу для большинства продуктов питания. Никакие сентиментальные соображения он при этом не принимал во внимание.

Веранда под крышей крыльца прогнила, а дверь намертво заклинило. Вечером, когда он приехал, ему даже нечем было ее открыть — у него не оказалось с собой инструментов, кроме перочинного ножа на связке ключей. А сук или острый камень, чтобы всунуть между дверью и порогом, в темноте не найти. В конце концов он обнаружил незапертое окно и втиснулся в него, шумно свалившись на пол. Сильный пинок с внутренней стороны заставил дверь открыться. После этого он несколько минут старался отдышаться.

Ему не хотелось нарушать тишину. Домик находился вдали от обжитых мест, и, насколько ему было известно, о нем вообще не многие знали: бывший владелец усадьбы вскользь упоминал об этом. Даже следы детских игр — безногая кукла и засохшая трава в кормушке — говорили о далеком прошлом.

Он крался по лесу, как загнанный зверь. Перед этим он под завязку загрузил пикап и оставил его на заднем дворе как ложный след, а сам выбрал другой путь. Ключ от соседского «сааба», как обычно, лежал на левом переднем колесе. Он был загнанным зверем, и если раньше, в окружении светлого и каждодневного, ему удавалось скрывать от себя этот факт, то теперь осознание пришло к нему с полной силой. Кто-то охотился за ним, и этому кому-то, вероятно, не составляло большого труда его найти. Он ведь никогда не предпринимал серьезных усилий, чтобы замести следы: пожалуй, и не думал, что это на самом деле понадобится.

То, что он на всякий случай покинул Улофсторп после несчастья, не слишком сильно вязалось с его страхом перед юридическими последствиями — он даже не был уверен, что речь идет о преступлении, думая об этом именно как о несчастье.

Скорее это стало бегством от воспоминаний, усиливавшихся всякий раз, как он видел обоих друзей детства, слышал их голоса или что-то другое напоминало ему о той кошмарной февральской ночи в окрестностях Буроса.

Он просто хотел убраться оттуда и не считал, что ему есть за что держаться. Дрожащие от беспокойства руки стареющих родителей и их навязчивая забота. Смешное жилище холостяка в подвальном этаже дома на самом деле та же детская. Скучная работа на складе. Он решил дезертировать: хотел жить сам по себе и завести семью.

С норковой фермой и с Ли он достиг своей цели. Он радовался. Несчастье почти забылось; как он и предполагал с переменой жизни оно казалось все более отдаленным. Оно относилось к оставшемуся в прошлом неудачливому юнцу и не имело отношения к кормильцу семьи, которым он стал.

Наутро после несчастья он заблевал весь коридор и лестницу в подвал, дрожал и рыдал, как ребенок. Родители никогда прежде не упоминали об этом происшествии, только сейчас отец скупо изложил факты, из которых сделал свои выводы. Не давая никакой оценки, словно это не имело бы значения, если бы нового мужа Лисе-Лотт Эделль и Пиля не убили с промежутком в несколько дней.

Он конечно, не думал, что дело дойдет и до него. В каком-то смысле время для этого крайне неподходящее: сейчас, когда он наконец-то чего-то достиг, когда ему было за что бороться. Теперь ему действительно придется бороться, он не смирится и не станет ждать, пока все дерьмо выплывет наружу. В некотором роде это совсем не плохо.

Каждый звук, доносившийся из леса, говорил ему, что все кончено. С наступлением темноты паника усилилась и не прошла с рассветом. Не выпуская из рук винтовки, он ползал по домику на четвереньках, не решаясь показаться в единственном окошке. Он боялся даже выйти в лес по естественным надобностям и использовал для этого одну из забытых детьми кормушек. Еда, которую он наспех захватил с собой, скоро закончилась.

Так можно было сойти с ума. Если, конечно, он не умрет раньше от голода.

В его мобильном не было часов, и он быстро потерял представление о времени. На дисплее телефона, стоявшего на беззвучном режиме, периодически высвечивался номер родителей, чередуясь со скрытым номером, который, как он предполагал, мог принадлежать полиции. Полицейские оставили сообщение на автоответчике, прося его немедленно связаться с ближайшим участком. Он понятия не имел, было ли это несколько дней или часов назад. Он не доверял полиции и не надеялся, что она сможет защитить его от сумасшедшего.

Вначале ему претила мысль о признании. Неизвестно, как в расследовании назовут его действия — убийством, участием в попытке изнасилования или отказом сотрудничать с полицией. Считается ли дело закрытым за истечением давности срока сейчас, по прошествии двенадцати лет? Он просто-напросто не хотел ворошить все это дерьмо.

Потом появился страх другого рода — примитивный. Первобытный ужас. Ему хотелось, чтобы полиция была с ним в охотничьем домике, когда он, покрытый холодным потом, трясся в своем спальнике, ожидая, что безумный мститель может в любую секунду распахнуть дверь и убить его. Он сидел с почти полностью разряженным мобильником в руке и уже собирался набрать номер экстренного вызова полиции, и тут пришла эсэмэска:

Полиция Гётеборга ранее пыталась сообщить вам о возникшей угрозе. Данной угрозы более нет, поскольку преступник задержан. Пожалуйста, немедленно свяжитесь с комиссаром полиции Кристианом Теллем по номеру 114-14 для дальнейших разъяснений по данному делу.

Ему пришлось несколько раз прочитать сообщение, чтобы понять смысл.

С бешено колотящимся сердцем Мулин, временами припадая к земле, бежал через лес к тому месту, где спрятал соседскую машину. Бросившись на сиденье, она запер все четыре двери и с безумной скоростью понесся по темной извилистой проселочной дороге. Прочь от самого страшного дня в своей жизни, прочь от ужаса и лихорадочных кошмаров о неизвестном, встающем над ним с поднятой рукой. Первое, что он сделает, приехав домой, — позвонит в полицию. И тогда камень упадет с его души.

Он закричал, когда к машине метнулась тень, и какую-то долю секунды смотрел прямо в испуганные глаза. Машина ударила косулю, и она закричала. В зеркало заднего вида он увидел, как животное упало и осталось лежать неподвижно.

Он подумал, что косуля умерла, но она начала лихорадочно биться и кричать, пытаясь поднять свое искалеченное тело и уйти в лес.

У него потемнело в глазах. Он заставил себя остановиться на освещенном перекрестке у почтовых ящиков. Почти у дома.

«Данной угрозы более нет, поскольку преступник задержан». Опасность миновала. Он попытался дышать спокойно. Опасности больше нет.

Крик косули прозвучал ближе. Он снова бросил взгляд в зеркало. Сзади и сбоку машины качались ветки толстой ели.

Мгновение поколебавшись, он потянулся через сиденье и взял винтовку. Когда он открыл дверь и вышел, крик косули пронял его до костей, этот звук невозможно было вынести. Он должен положить этому конец. Нужен только один выстрел.

В свете задних фар он пошел на крик и через несколько метров почти споткнулся о мучившееся животное. Выстрел эхом отдался в лесу. Потом воцарилась благословенная тишина, и он поспешил к машине. Он оставил водительскую дверь открытой и был всего в двух метрах от освещенного сиденья, как вдруг уловил движение за спиной.

Через секунду он почувствовал, как что-то кольнуло его между лопатками. Сперва он удивился и инстинктивно поднял руку, чтобы приложить ее к больному месту. Второй удар пришелся на запястье. Боль пронзила его, заставив опуститься на колени. Кто-то навалился на него, тяжело дыша от усилия. В угасающем сознании билась дурацкая мантра: «Опасность миновала. Угрозы больше нет».

61

Телль дождался открытия винного магазина, стоя у дверей вместе с алкашами, зашел внутрь и взял «Гленфиддик» и бутылку красного вина — чтобы, так сказать, отпраздновать, а по дороге домой остановился у дежурного киоска на Васагатан.

Девушка, работавшая там, громко разговаривала по телефону, но слегка понизила голос, когда вошел Телль. Он выбрал несколько фильмов на DVD, добавил чипсы и сладости, чтобы можно было целый день лежать на диване, опустив жалюзи, и забросил все это в машину.

В зеркале заднего обзора он увидел, как парковщика обгоняет уборочная машина, неторопливо чистящая перекресток Васагатан и Викториягатан, а кафе в Томтехюсет открывает двери, обещая гостям кофе и свежеиспеченные булочки с корицей.

Телль вздохнул с облегчением, успев свернуть за угол без штрафа за неправильную парковку. Достаточно с него штрафов, особенно в такой день, как сегодня. Вообще безумие брать машину, чтобы преодолеть короткий путь от работы до дома. Но он ведь делал этот вывод и раньше. Пересекая трамвайные пути, он едва не угодил под злобно звенящий трамвай. Водитель сделал в его сторону неприличный жест, но Телль слишком устал, чтобы раздражаться из-за этого.

Воздух в квартире был спертым. Он стащил ботинки в кухне и налил себе «Гленфиддик». Как в замедленном кино, он прошел в гостиную и рухнул на диван, даже не сняв пиджак.

Его разбудил сигнал о прекращении рабочего дня, донесшийся из художественной школы Валанда. Телль посмотрел на часы: все еще четверть восьмого. Он понял, что, должно быть, проспал довольно долго, но чувствовал себя по-прежнему усталым, измученным жарой. Обивка дивана намокла от пота там, где он лежал.

Тело затекло от сна в неудобном положении. Он с трудом встал на ноги и поплелся на кухню, чтобы перекусить, прежде чем приняться за пакет с чипсами. Он съел бутерброд, стоя у окна и глядя на Гётабергсгатан и парк Васа. Банда орущих нетрезвых парней пронеслась вниз по улице, хотя вечер только начинался.

«Раньше любители выпить по крайней мере ждали субботних вечеров», — подумал он. Городской шум в общем-то никогда ему не мешал. Тишина в доме Сейи гораздо больше действовала на нервы.

Он постарался отогнать эти опасные мысли.

Телль принял душ, прихлебывая красное вино из бокала, стоявшего на краю раковины. Хорошо бы провести свободные сутки в приятной атмосфере и легком опьянении. По телевизору шла реклама перед показом «Малышки на миллион долларов» Клинта Иствуда. Он не слышал, что звонит телефон, пока после четвертого сигнала не включился автоответчик.

Пока он вытирался, прозвучало записанное на пленку предложение оставить свое имя и номер телефона. Телль напомнил себе, что в следующий раз, когда выпадет выходной, нужно будет выключить не только мобильный, но и домашний телефон.

Длинный гудок прекратился, и раздался взволнованный голос Карлберга. Теллю пришлось пойти на кухню и наклониться над динамиком автоответчика. Из-за плохого качества записи пришлось прокрутить сообщение назад и прослушать еще раз.

Теперь не осталось сомнений в словах Карлберга. Полотенце, обернутое вокруг бедер, упало на пол, но сейчас Телля меньше всего волновало, что соседи могут увидеть его в окно в таком виде.

— Свена Мулина нашли мертвым. Убитым. Я позвонил Бекман. Свяжись со мной, когда приедешь. Скажи, что делать.

Телль посмотрел на бутылки на кухонном столе, на сломанные часы, все еще показывавшие четверть восьмого; если верить настенным часам, скоро это время совпадет с реальным. Он сделал быстрый расчет и решил взять такси.

Если бы он не был так озабочен стремлением скрыть свое легкое подпитие — несмотря на спешку, он купил по дороге пакетик ментоловых леденцов, — он засмеялся бы при виде мертвенно-бледного, совершенно растерянного Гонсалеса. Конечно, если бы повод для встречи оказался хоть чуточку смешным.

— Мы же не забыли запереть Гранита, прежде чем уйти, — все же не удержался он от вопроса, но, встретив взгляд Гонсалеса, сразу же посерьезнел. — Хорошо, приятель. Это не совсем то, чего мы ожидали.

Он чувствовал, как по мере осознания происшедшего в нем закипает злоба. На лицах коллег также было написано, что они потерпели полную неудачу.

— Черт! Какого хрена… — сорвался он. — Карлберг там?

Гонсалес кивнул.

— Это он принял звонок из Бенгтфорса. И поехал прямо туда. Мы ждали тебя, прежде чем решить…

— Кто говорил с Карлбергом?

— Я.

Бернефлуд возник в дверном проеме, засовывая ремень в джинсы.

— И?..

— Мулин лежал открыто, прямо на дороге, нагло убитый всего в двухстах метрах от несшего дежурство констебля.

— То есть поблизости от дома.

— Да, очевидно, на развилке, которую проезжаешь прямо перед усадьбой. По какой-то причине Мулин остановился и вышел из машины, дверь была открыта.

— Карлберг думает, что, может, он собирался взять почту, — вставил Гонсалес, — поскольку он лежал в нескольких метрах от почтовых ящиков. Или, как вариант, мог наехать на кого-то — на передней части машины коричневые следы, напоминающие кровь. Если это животное, то его наверняка должны скоро обнаружить.

В коридоре простучали каблуки, и через секунду в дверь заглянула Бекман. Взлохмаченные волосы свидетельствовали, что она, как и Телль, перепутала день с ночью и неприятная новость ее разбудила.

— Волосы взъерошены, потому что трахалась, — театральным шепотом сказал Бернефлуд Гонсалесу, который никак не отреагировал.

Бекман рухнула рядом с Гонсалесом и округлила глаза, показывая, что тоже с трудом верит в развитие событий.

— Я сдаюсь! По дороге сюда я чувствовала себя сумасшедшей.

— Ты сказал, что его ударили ножом? — спросил Телль, нетерпеливо присаживаясь на краешек стула. — То есть здесь у нас совершенно другой способ. И я не могу понять…

— Это вообще другой убийца, — проинформировал Бернефлуд, и Телль на секунду закрыл глаза, прежде чем ответить.

— Да, я понимаю, что запертый в камере Себастиан Гранит не мог убить Свена Мулина. Но, учитывая обстоятельства, было бы слишком странным совпадением, если бы Свена Мулина убил совершенно посторонний человек, никак не связанный с Себастианом Гранитом. Или как?

— В полицейской работе никогда не говорят «никогда». Пока это ничем не доказано, — высокопарно произнес Бернефлуд.

«Вот ты и выдал сегодняшний интеллигентский комментарий», — подумал Телль, собрался с силами и выдвинул гипотезу:

— И все же мы должны исходить из того, что и третье убийство каким-то образом связано с нападением на Мю Гранит, сестру Себастиана Гранита, Томаса Эделля, Улофа Барта и Свена Мулина. То есть кто-то связанный с нашим задержанным… Помогите мне.

— Кто-то, тоже близкий Мю, — сказала Бекман.

Телль кивнул.

— Или достаточно близкий Себастиану, чтобы участвовать в его безумной акции возмездия. Кроме того… имеется еще одна альтернатива, которую мы также должны принять в расчет: что Себастиан Гранит признался в двух преступлениях, которых не совершал. Что, если он выгораживает кого-то другого?

— Кто обнаружил Мулина? — спросила Бекман.

— Какой-то сосед, — ответил Бернефлуд.

— Его допросили?

— Да. Местная полиция начала обход. Правда, в этой глуши не особо много домов. Но кто-то, кажется, слышал выстрел.

— Выстрел? — переспросила Бекман. — Тогда я ничего не понимаю.

— Да. Винтовка Мулина лежала на земле рядом с ним. Он ведь мог понять, что дела его плохи. Выстрелить в преступника и промахнуться. Откуда я знаю.

— Хорошо.

Телль почувствовал, что мозг начал освобождаться от влияния алкоголя.

— Хорошо, если ты, Бекман, поедешь сейчас к Карлбергу. Я возьму Себастиана Гранита и попробую чего-то добиться от него. Остальные продолжают прорабатывать Мю Гранит с того самого места, на котором мы остановились пару дней назад. Расследование происшествия датировано девяносто пятым годом. Исходите из этого и двигайтесь по времени назад. Нелишним будет начать с остальных членов семьи. Бернефлуд, покажешь мне потом предварительный план работы.

Он на секунду замолчал.

— Кстати, кто-нибудь говорил с Эстергрен?

Бернефлуд выглядел удивленным.

— Разве это не твоя работа? У тебя ведь именно поэтому больше купюр в конверте с зарплатой?

Телль поднялся и, выходя из комнаты, подтолкнул Бернефлуда.

— Вместо того чтобы болтать, начинайте лучше действовать.

Дверь в комнату Эстергрен была закрыта. Он решил подождать пока звонить ей домой.

Примерно через полчаса Телль постучал в кабинет Бернефлуда.

— Я велел Гонсалесу потянуть за пару ниточек. И подумал, что мы с тобой поедем к мамаше Гранит — есть и такая.

— То есть в Бурос?

— То есть в Бурос.

— А Бьёркман не может этим заняться?

— Нет, блин. Это наше дело. Поехали.

У аэропорта Ландветтер начались пробки. Теллю пришлось сбросить скорость, а потом и вовсе остановиться. Он выругался. По радио они узнали, что на шоссе у Буллебюгда перевернулась фура, и дорогу еще не освободили. Вероятно, пройдет пара часов, прежде чем движение нормализуется.

Через сорок пять минут ожидания, нетерпеливых проклятий и черепашьего хода они наконец-то свернули в сторону Чинны и Шене, чтобы добраться оттуда до Буроса объездным путем.

Много позже, чем рассчитывали, они прибыли по адресу — к тусклому дому со съемными квартирами. На втором этаже занавески были задернуты.

На двери значилось «С. Гранит». Царапающий звук, доносившийся из квартиры, удержал их на пороге, хотя никто не открывал. Бернефлуд постучал в дверь кулаком, заглянул в отверстие для писем и газет и увидел пару ног в колготках.

— Не будет ли госпожа Гранит так любезна впустить представителей полиции, — вежливо обратился он к ногам. После некоторых сомнений ключ в замке все же повернулся, и в дверном проеме возникла растрепанная женщина.

— В чем дело? — спросила она с преувеличенным недовольством, призванным, очевидно, скрыть страх. Телль показал свой полицейский жетон. Она не отреагировала, и он прошел в квартиру. Бернефлуд последовал за ним. Женщина попятилась, вытаращив глаза.

Телль напомнил себе, что сына этой женщины только что арестовали по подозрению в убийстве, но даже это не заставило его снисходительно отнестись к ее внешности. Она выглядела просто чудовищно: немытые серые волосы патлами висели на затылке, а на лице, казалось, застыла смесь злобы, унижения и, возможно, отвращения. Она нервно одергивала слишком короткую рубашку, а застиранные лосины мешком висели на ее тощих ногах. Между рубашкой и лосинами виднелась полоска бледной морщинистой кожи.

— Простите за поздний визит. Можно войти? — снова спросил Телль.

— Вы же все равно войдете, — буркнула она и прошла в комнату, которую можно было назвать гостиной, забитую мебелью всех стилей: Телль насчитал четыре разнокалиберных стола. Полицейские протиснулись к одному из них и сели на двухместные диванчики. Сульвейг Гранит осталась стоять, демонстрируя уверенность, что они надолго не задержатся. Поскольку намек ее не поняли, она села к окну в ближайшее кресло.

— Вашего сына зовут Себастиан Гранит, не так ли? — спросил Бернефлуд и с нескрываемым отвращением стер пыль со спинки дивана, прежде чем облокотиться на нее. Женщина недовольно кивнула.

— Вам сообщили, что он находится под стражей и ночью признался в совершении двух убийств, Ларса Вальца и Улофа Барта.

Сульвейг Гранит повернулась к окну, не изменившись в лице.

Бернефлуд и Телль посмотрели друг на друга. Расколоть эту дамочку будет нелегко. Понятно, что она находится в шоковом состоянии, но что-то подсказывало им: ее враждебное поведение связано не только с этим. Телль решил действовать напрямик.

— Насколько мы понимаем, ваш взрослый сын живет здесь. Где он находился вечером во вторник, девятнадцатого декабря, и рано утром в четверг, двадцать восьмого декабря.

Он записал даты на пустой страничке своего блокнота протянул ее Сульвейг. Та краем глаза покосилась на листок и вновь уставилась в окно.

— Пожалуйста, подумайте, если вам нужно время.

В щели между выцветшими занавесками сиял освещенный неоновыми лампами фасад противоположного дома.

— А если я скажу, в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое декабря прошлого года. Его не было дома часть вечера и ночи или весь вечер и всю ночь?

— Как, черт побери, я могу это помнить? — насмешливо спросила она.

Где-то хлопнула дверь, и Бернефлуд поднял брови, не зная, откуда идет звук. Телль застыл и непроизвольно протянул руку к кобуре.

— Здесь есть кто-то еще?

Сульвейг Гранит покачала головой. Бернефлуд быстро взглянул на Телля и поднялся. Гранит начала нервно пожевывать нижнюю губу.

— Тогда я спрошу иначе, — воспользовался случаем Телль. — Где вы находились в тот вечер и в ту ночь?

— Я не обязана отвечать на ваши вопросы, — неуверенно сказала она. Ее взгляд заметался с Телля на Бернефлуда словно она вдруг искала в них сочувствие и ждала, что все эти неприятности сейчас закончатся.

— Где вы находились в промежутки времени, записанные на этой бумаге?

— Я не помню!

С истерически вытаращенными глазами хрупкая женщина пошла в атаку, сделав два шага вперед и заорав на Бернефлуда, стоявшего ближе к ней. Тот, от неожиданности взмахнув рукой, уронил на пол фигурку голубя. Куски фарфора разлетелись по выщербленному паркету, и один из осколков оказался под ногами у Гранит.

Она не торопясь присела на корточки и положила его на ладонь. На секунду Бернефлуду показалось, что она плачет. Он смущенно кашлянул.

— Я не помню, — прошептала она и сложила ладонь чашечкой, чтобы собрать в нее острые осколки.

— Но вы наверняка помните, что делали вчера вечером, — упрямо продолжал Телль.

Ему пришлось спросить еще раз, прежде чем Гранит ответила:

— Наверное, была здесь. Я всегда здесь.

— Кто-то может это подтвердить?

— Нет.

Телль почувствовал дуновение на голой шее. В соседней комнате могло открыться окно или балконная дверь. Теперь он был уверен: поблизости находится еще один человек, внимательно слушающий каждое их слово, что еще больше осложняло ситуацию. Он жестом предложил Бернефлуду осмотреть квартиру.

Когда Гранит поднялась из своего скрюченного положения, Телль решил выложить карты на стол:

— Я утверждаю, что Улоф Барт и Ларс Вальц, ошибочно принятый за Томаса Эделля, были убиты из-за предполагаемого нападения на вашу дочь двенадцать лет назад. Именно это ваш сын назвал в качестве повода для убийства. За последние сутки третий человек, Свен Мулин, также был убит. Проблема в том, что в это время ваш сын уже находился под стражей.

— А почему это является проблемой для меня? Или для вас?

Сульвейг Гранит говорила сама с собой и казалась все более отсутствующей.

— Потому что убийство Мулина, третьего участника происшествия той ночи, о которой мы говорили, не является случайностью. И поскольку ваш сын находился под стражей, значит, кто-то другой, также имевший сильные чувства к Мю, стал мстить вместо него. Я не говорю, что это вы. Просто спрашиваю, может ли кто-то подтвердить, что вы были дома вчера вечером и сегодня ночью.

Гранит приложила руку к горлу, словно ей не хватало воздуха.

— Я могу подтвердить, что она была дома.

У женщины, возникшей в дверях, были губы вишневого цвета и черные крашеные волосы с прической а-ля паж. «Возможно, парик», — отметил Телль, констатировав, что от нее не исходит прямая угроза. Она была высокого роста, в старомодном, слегка поношенном, но когда-то явно дорогом платье.

— А вы кто?

Бернефлуд беззастенчиво оглядел ее с головы до ног. Ей могло быть около сорока.

— Я? Помогаю Сульвейг с покупками и с остальным. Домработница, — объяснила она. — И могу подтвердить, что Сульвейг вчера вечером была дома.

Сульвейг Гранит благодарно повернулась к помощнице — так ребенок бросается к матери, когда ему трудно.

— А ночью? — подозрительно спросил Бернефлуд.

При осмотре несколько вещей привлекли его внимание. Беспорядок в квартире никак не свидетельствовал, что у Сульвейг Гранит есть домработница. Да и платье помощницы не наводило на мысль, что ее обязанности включают уборку. Может, она не входила в понятие «остальное»? И вычеркнута из перечня социальных услуг, предоставляемых пожилым людям, после того как реформы по сокращению, подобно цунами, пронеслись по социальному сектору.

Он прекрасно представлял себе, как это может быть; в доме для престарелых, где жила его мать, сотрудников теперь не хватало даже для того, чтобы менять подкладки старикам и старухам. Гранит, правда, не выглядела особо старой, хотя это и не означало, что на нее приятно смотреть. Наоборот, она казалась полной психопаткой, но психи, очевидно, тоже имеют право на социальную помощь на дому.

Разве это теперь не норма в сегодняшней Швеции — любые формы социальной неприспособленности и лени оплачиваются, в то время как настоящие старые шведы, всю жизнь в поте лица работавшие на благо общества, не стоят государству ни одной кроны.

— Стало быть, вы трудитесь здесь и вечером, и ночью, — прорычал Бернефлуд, бросив взгляд на часы и не пытаясь скрыть недоверие. И разве у нее не покраснел немного нос, у этой помощницы?

— Да, иногда я работаю по вечерам. Ведь людям нужна помощь не только в дневное время, — неубедительно произнесла та. — Но вчера вечером я была здесь по другому поводу. Забыла на раковине часы — я всегда их снимаю, когда мою посуду. Я не хотела оставаться без них, так что… позвонила Сульвейг и спросила, не будет ли слишком поздно, если я…

— Я рано не ложусь, — меланхолично сказала Сульвейг.

— И в котором часу это было? — спросил Бернефлуд и сурово посмотрел на женщину помоложе. Она не отвела взгляд.

— Около девяти. Я была здесь до четверти десятого.

Бернефлуд забурчал, протягивая ей блокнот, чтобы она записала там свое имя и координаты.

— Если возникнет необходимость.

Когда она после некоторых колебаний склонилась над блокнотом и стала писать, он увидел вытатуированную на ее шее змею, выглядывавшую из-под воротника, и вздрогнул.

62

Микаэл Гонсалес потирал переносицу и вздыхал в такт со своими коллегами во время срочного совещания, хотя неожиданный поворот дела привел его в сильное возбуждение.

Он слишком молод, чтобы работать в криминальной полиции, — вначале он слышал это постоянно. Некоторые одобрительно кивали, улыбались при виде его энтузиазма, хлопали по плечу. Другие шутливо говорили о руководящей должности: «Поглядим, кем он станет».

Иногда, правда, тон менялся. Далеко не всем нравится, когда кто-то быстрее остальных продвигается по служебной лестнице, — и не важно, являлось ли причиной этого продвижения стремление достичь большего или квоты для эмигрантов, которые так любили обсуждать коллеги — полицейские с низким уровнем IQ.

Плохо скрытая ненависть сперва злила его и побуждала к борьбе. Это он принес из дома. Его учили, что нельзя жрать дерьмо. Так его воспитала мама, которая безумно гордилась тем, что ее единственный сын работает в полиции, однако никогда не позволила бы из-за этого перед кем-то прогнуться. Вначале он боролся ради нее. Не потому, что всегда идентифицировал себя со словом «эмигрант» — он все же прожил в Швеции всю жизнь, — а из-за уважения к маме. Потому что борьба против скрытого расизма, которую она вела с приезда в Швецию в середине семидесятых, должна хоть чего-то стоить.

Однако бороться можно было по-разному, и через какое-то время он перестроился. По своей природе он был позитивным человеком. С годами научился использовать свое обаяние как оружие: оно позволяло преодолеть непонимание, разоружить противника и позволить контролировать ситуацию, не становясь жертвой собственной злобы.

Он не желал другого места — всегда хотел служить в криминальной полиции. Поэтому подростком запоем читал детективные романы и скупал все более или менее реалистичные полицейские сериалы. Он дважды подавал документы в полицейскую академию, прежде чем его туда приняли.

Он легко ассоциировал себя с одиноким, высокомерным и отважным криминальным полицейским из романов Хеннинга Манкелля, Колина Декстера или Майкла Коннелли — не важно.

Пока его полицейская работа мало походила на расследования из телесериалов и книг. Будучи патрульным — это время казалось ему бесконечностью, — он отправлял пьяных бомжей в вытрезвитель, разбирал конфликты в квартирах, останавливал водителей за нарушение скорости, задерживал карманников, перебирал бумажки и заполнял заявления об угнанных машинах. Наконец, в один прекрасный день, он смог заняться более важными вопросами. Табличка с собственным именем на двери своей комнаты привела его в восторг. Надпись на будущей визитной карточке: «Микаэл Гонсалес. Отдел по расследованию убийств».

И после этого он снова перебирал бумажки. Продолжал писать рапорты о пьяных ссорах в квартирах, с единственной разницей, что теперь эти случаи чаще заканчивались ранением или убийством.

— Да, погонь на машинах по городу не много, — обычно отвечал на расспросы мальчишек на площади. Ребята, еще не охваченные характерной для компаний постарше ненавистью к полиции, все равно впечатлялись. Тех, кто имел старших братьев, удивить было трудно.

— Он меньше, чем у Славко. — Единственный комментарий одного из пацанов, когда Гонсалес, проявив непростительный непрофессионализм, показал им свой табельный пистолет.

Прецедент, помимо всего прочего, стоил Гонсалесу нескольких бессонных ночей, пока он решил не заявлять на старшего брата этого паренька за незаконное хранение оружия. Исходя из логики, правда, далекой от юриспруденции, он признал, что способ обнаружения пистолета не дает ему права судить. Easy come, easy go[11] — что-то типа того. Или же он просто испугался, что станет известно, каким образом он пытался произвести впечатление на малолеток.

Теперь он практически ничего не знал о своем районе. В его присутствии уже не упоминали о мелких кражах и взломе киосков и машин, которые раньше постоянно обсуждались со старыми приятелями. Вероятно, больше из-за уважения к выбору, сделанному Гонсалесом, и его спокойному сну, чем из-за боязни, что он кого-то сдаст. В их районе кодекс чести был превыше государственных законов. Он ответил на звонок — кого-то неправильно соединили с коммутатора, — положил трубку и остался сидеть без дела. Эндорфины, забурлившие в крови после известия об убийстве Свена Мулина, начали успокаиваться.

«Исследовать» — любимое слово Телля. Ознакомиться, собрать информацию, потянуть за отдельные ниточки. Думать дальше.

Ему легко говорить.

Гонсалес вовсе не был новичком в полицейской работе над расследованием убийства: структура и способ действии во многом совпадали вне зависимости от того, кто убил и кого убили. Вместе с группой он участвовал уже во многих делах.

В случае с джипом он получил больше свободы, хотя прямо никто этого не обозначил. Ему доверили делать собственные выводы и планировать работу.

Теперь он сидел здесь и отваживался думать самостоятельно, без приказов.

Из Буроса он выписал дело 1995 года, закрытое в связи с недостаточностью доказательств. Никто из опрошенных не мог назвать ни одного потенциального убийцы. И не было никаких доказательств, что Мю Гранит сама не свернула с дороги, не поскользнулась и не расшибла голову о камень.

Между грудами бумаг на письменном столе лежал блокнот. Гонсалес открыл в нем пустую страницу, написал на ней «Мю» и обвел имя кружком.

«Начните с года совершения убийства и работайте по времени назад», — сказал Телль. Гонсалес зажмурился и попытался представить, что может быть важного в жизни молодой девушки и важно в его собственной жизни. Где она жила? Чем занималась? Он написал на полях: «работа/учеба». Имела ли друзей, парня? «Бойфренд/друзья/ компания».

Из данных переписи он узнал, что она была зарегистрирована по адресу в Буросе вместе с матерью. В последние два года у нее существовал еще один адрес, для корреспонденции, в другой части Швеции, в Стеншённ. Похоже, полное захолустье. По тому же адресу был зарегистрирован Фонд Арнольда Янссона в пользу всеобщего образования и ремесленного обучения.

С 1999 года фонд содержал образовательный Центр развития местного ремесленного искусства, но до этого здесь находилась Высшая народная школа и ее общежитие. Там же можно было прочитать, что школа расположена в центральной части страны.

Гонсалес удивленно поднял брови: если Мю жила и училась последние два года в какой-то дыре, в глуши, то, возможно, разгадка каким-то образом связана со школой или с теми местами? Собрать людей разного происхождения, которые по различным поводам оставили свой дом, в одном бараке в лесу — настоящая программа «Последний герой». Могло случиться все, что угодно, подумал он.

Но что же в действительности имело отношение к его расследованию? Ведь в Стеншённ никого не убили. А трое мужиков, по чьей вине, вероятно, погибла Мю, уже им известны. Он искал кого-то близкого к Мю и способного на убийство, чтобы отомстить за нее или, возможно, защитить ее брата.

Телефонный звонок вновь прервал его размышления.

— Микаэл?

— Мама, у меня сейчас нет времени. Я работаю.

Он решительно положил трубку. Вечером придется за это ответить. Он встал и начал расхаживать от стола к двери и обратно.

Есть только две альтернативы, решил он через какое-то время. Будь у трех тридцатилетних мужиков острая потребность в деньгах и намерение кого-то ограбить, они не выбрали бы в качестве жертвы девушку восемнадцати лет. Всем известно, что подростки всегда без денег — особенно если возвращаются с вечеринки. Нет, скорее всего они на пьяную голову решили изнасиловать Мю, иначе зачем гнаться за ней по лесу? Они хотели обесчестить ее, но происшествие приняло совсем другой оборот, и они оставили ее лежать без сознания на снегу.

Он попытался соединить разные ниточки.

Таким образом, кто-то вступился за честь Мю, жестоко и гневно. Кто именно? Семья, разумеется: признание Себастиана Гранита только что переписано с кассеты и составлено в письменном виде.

Следующая мысль Гонсалеса была о разгневанном отце, но согласно данным переписи, отец Мю неизвестен. Но может, он все равно где-то существовал и стремился отомстить обидчикам дочери, а также матери и остальному миру, не желавшему признать в качестве отца его собственного ребенка?

Да мать. Сульвейг Гранит. Встретившись с ней, Телль высказал мнение, что у этой женщины слишком слабая психика для совершения убийства. Это само по себе являлось противоречием, поскольку нормальный, разумный человек не убивает других людей вне зависимости от того, что они сделали его семье. Или нет?

В его воображении возникли сестры, а секундой позже они лежали в снегу, брошенные умирать, потому что несколько взрослых, похотливых и пьяных мужиков слишком боялись за свою шкуру, чтобы позвать на помощь.

Он бессознательно сжал кулаки и стер картинку.

В снегу лежала не его сестра. И не было повода углубляться в размышления, что является морально оправданным и человечным. Это не его задача. Он здесь для того, чтобы выполнить свою работу, найти убийцу. А судить должен закон.

«Бойфренд?» — написал он в блокноте.

Он поднял трубку и набрал номер ректора ремесленного центра Стеншённ. Удивительно, но ему ответил человек, а не автоответчик.

— Мне нужны данные одной из учениц, посещавших Высшую народную школу с тысяча девятьсот девяносто третьего по девяносто пятый год. Я понимаю, что это было очень давно, но…

Женщина на другом конце линии рассмеялась. У нее был приятный голос.

— Да, это было давно. Я работаю здесь ректором только полтора года, так что совершенно точно не могу вам помочь. Берит Ерпе, которая была ректором до меня, участвовала в создании центра, но, понимаете, это совершенно новая организация, хотя за нами стоит все тот же фонд. Раньше здесь находилась более традиционная Высшая народная школа.

— Может, вы могли бы подсказать мне, кто работал там в девяносто пятом году?

— Не знаю… — Она помедлила. — Могу я перезвонить вам на следующей неделе? Тогда я успею связаться с фондом. У них, конечно же, должны быть сведения о том, кто здесь тогда работал. Но мне известно, что Маргарета Фолькессон, председатель фонда, сейчас в отпуске и…

— Боюсь, что не могу ждать до следующей недели, — прервал ее Гонсалес. — Я веду расследование убийства, и чрезвычайно важно, чтобы сведения, которые мы запрашиваем…

— О’кей, — согласилась она, и Гонсалес тут же пожалел о неуместном официальном тоне. Она ведь действительно хотела помочь.

— Не вспомните кого-то, кто может знать больше? — примирительно спросил он.

— Пожалуй, да, — сказала женщина, помолчав пару секунд. — Вы могли бы поговорить с нашим секретарем, Гретой Ларссон. Она работает в фонде целую вечность и исполняла обязанности секретаря Высшей народной школы в течение многих лет. Возможно, она могла бы вам помочь.

— Не соедините меня с ней?

— Ну-у-у, это не так легко. Она сегодня не работает…

— В смысле, мне нужен номер ее телефона.

На том конце линии вновь стало тихо.

— Как я уже сказал, мы расследуем убийство, и у меня есть право…

— Да-да, минутку.

Когда она вновь взяла трубку, он уже приготовил ручку и бумагу.

Старик, которому, судя по голосу, было лет сто, ответил после десяти гудков, когда Гонсалес уже собирался отключиться. Он сообщил, что Грета Ларссон гуляет у озера и вернется часа через два. Но у нее с собой мобильный. Сам он большую часть дня проводит в постели — сердце побаливает.

Гонсалес был вынужден прервать пожилого господина, поблагодарив его за помощь, и позвонил на мобильный Греты Ларссон. Она ответила почти сразу же, резким «алло».

Когда он представился, она громко вздохнула и рассмеялась.

— О Господи, как же я перепугалась. Понимаете, я обзавелась этим телефоном, потому что Гуннар, мой муж, сильно болен и у него должна быть возможность связаться со мной. У него есть домашняя медсестра, которая приходит каждый день, когда я на работе, но в выходной я люблю бывать на природе.

Ее голос потонул в громком звуке, который заставил Гонсалеса далеко отставить руку с телефоном, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

— Простите, мне пришлось снять рюкзак и… Я так встревожилась, когда зазвонил телефон. Больше ни у кого нет этого номера, и я подумала, что…

— Я понимаю, что вы подумали, госпожа Ларссон.

Кажется, пора перехватить инициативу.

— Я хочу задать вам несколько вопросов об ученице, посещавшей Высшую народную школу Стеншённ двенадцать лет назад. Конечно, прошло слишком много времени, но давайте попробуем. Нам бы очень помогло, если бы вы вспомнили хоть что-то. Ее звали…

— У меня исключительная память, констебль. Подождите еще секунду, я присяду на камень…

Ее голос снова утонул в шуме, и Гонсалес вздохнул.

— Мю Гранит, — сказал он, прежде чем Грета Ларссон успела открыть рот.

— Гм… звучит знакомо, — задумчиво пробормотала она, явно что-то прихлебывая.

«Это бесполезно».

— Как она выглядела, хотя бы примерно? Тогда, я имею в виду. У меня хорошая память на лица. Понимаете, в то время я была для учеников всем понемногу: руководителем, куратором. Молодые люди довольно требовательны в своей растерянности.

Гонсалес снова вздохнул.

— На фотографиях, которые я видел, у нее крашенные в черный цвет волосы и сережка в носу. Я мог бы переслать снимок…

— Нет, я знаю! — воскликнула Ларссон так громко, что Гонсалес подпрыгнул на стуле. — Вы сказали «Гранит»! Да, тогда я точно знаю! Конечно, это было давно, но я помню ее, потому что у меня с ней было довольно много трудностей, скажем так.

— Трудностей? — переспросил Гонсалес, вцепившись в трубку.

— Да, можно и так сказать. Понимаете, помимо всего остального, я занималась еще и общежитием. А она сняла комнату, потом выехала оттуда и снова въехала. Я едва успевала оформить бумаги, а она уже вновь меняла решение. Поэтому я так хорошо ее помню.

— Вы имеете в виду, что она бросила школу, а потом пожалела об этом…

— Вовсе нет, дело было в любви. Она постоянно переезжала в одну из преподавательских квартир, к нашему тогдашнему… можно сказать, инженеру по эксплуатации. Ответственному за все вопросы. Сначала все было тихо-спокойно. Потом начинались ссоры, слезы и переезд. Потом снова все тихо-спокойно. И все это происходило достаточно открыто, неприлично, если вы хотите знать мое мнение. Понимаете, что я имею в виду? Стеншённ была небольшой школой — все знали друг о друге практически все. Не потому, что я такая старомодная дура — хотя я и немолода — и не могу принять другие отношения, кроме нормальных, но ведь совсем не обязательно афишировать свои дела в спальне…

Она перевела дух.

— Ой, Боже мой, я, кажется, разболталась. Эти разговоры по мобильному дорого обойдутся полиции!

— Простите, госпожа Ларссон, ничего страшного, но я все же не понимаю. Что вы имеете в виду, говоря «другие отношения»?

— То, что она была лесбиянкой, естественно! А вы что подумали? Не потому, что это странно, констебль, но это ведь стало так явно! Понимаете, в школе действовали старые установления, запрещающие ученикам принимать в своей комнате посетителей мужского или женского пола, именно поэтому ей и приходилось переезжать в дом инженера каждый раз, когда у них все налаживалось. Конечно, это не очень современно со стороны школы, но таким образом можно было избежать многих затруднений. Понимаете, констебль, ничто не создает столько трудностей, сколько любовь. А ведь ученики находились там, чтобы учиться.

— То есть вы имеете в виду, что у Мю Гранит в школе была связь с женщиной — инженером по эксплуатации?

— Именно так, и это продолжалось практически все ее обучение. Я помню даже, что как-то пыталась поговорить с ней, когда она, заплаканная и подавленная, хотела снова получить комнату в общежитии после очередной ссоры. Я посоветовала ей сконцентрироваться на учебе. Я жалела ее, она была способной девочкой. Но ей, естественно, было на плевать на меня; наверное, она считала, что я должна заниматься своим делом. Она ведь была влюблена, а любовь ослепляет, не правда ли, констебль? Вероятно, за годы работы вы видели немало подобного — все эти преступления по страсти, или как там это правильно называется.

Она рассмеялась, и Гонсалес предпочел не разуверять ее в том, что он видавший виды криминальный полицейский.

Она вновь посерьезнела.

— Конечно, это не мое дело, но я действительно придерживалась невысокого мнения об этом инженере по эксплуатации. Она была… в каком-то смысле странной я считала так с самого начала. Не только из-за ее ориентации. Кроме того…

Она засомневалась.

— Кроме того — что?

— Не хочу разносить сплетни, но это ведь было так давно и вы говорите, что это, вероятно, важно для вашего расследования…

— Что, госпожа Ларссон? Что может быть важно для расследования?

— Мне кажется, она была пациенткой психиатрической больницы, прежде чем пришла к нам в школу. Понимаете, я работала постоянным секретарем комиссии по приему — то есть ректор и учителя перед началом каждого семестра разбирали заявки и набирали классы. Идея заключалась в том, что школа должна иметь какую-то форму социальной ответственности, э-э… установления, действовавшие в школе, разрабатывались в основном в шестидесятые годы. Могу сказать, что существовали разные мнения, создавало ли это так называемое многообразие положительную атмосферу для учебы или нет. Я считала, что… впрочем, это уже не важно. В любом случае в ее заявке имелась справка от врача-психиатра. У меня, конечно, не было причин ее читать, я и не читала, но, предполагаю, речь шла о том, что в ее состоянии полезно побыть в спокойной обстановке в сельской местности. Я так хорошо помню это потому, что ее ведь потом взяли на работу в школу, мы стали почти коллегами. Конечно, это было немного… странно. Но с другой стороны, проблемы с психикой теперь, кажется, не играют большой роли. Сейчас люди вообще не отличаются крепким психическим здоровьем на мой взгляд. Не как в мое время, когда существовало только три типа людей: здоровые, больные и сумасшедшие.

— Вы помните, как ее звали?

— Конечно, помню! Она ведь относилась к школе — сначала как ученик, а потом как сотрудник. Надеюсь, вы не поняли меня неправильно — может, на самом деле она ничего плохого и не сделала, — но, мне кажется, среди сотрудников не только я считала ее неприятной. Каролин Селандер. Но она уволилась и исчезла. Это было примерно в то время, про которое вы говорите: в девяносто пятом году или около того.

Гонсалес быстро записывал.

— Госпожа Ларссон, это очень интересно. С вашего позволения, позже я еще хотел бы поговорить с вами. Кроме того, прошу вас подумать, кто мог бы дополнить сведения, полученные от вас.

— Есть пара человек, я могла бы дать вам их координаты. Но едва ли у них столь же хорошая память, как у меня. Я была центром всего, понимаете ли. Видела и слышала большую часть происходящего. Являлась как бы наблюдателем.

Она снова рассмеялась, но Гонсалес не сомневался в том, что это совершенно правильное описание роли Греты Ларссон в школе.

— Прежде чем мы закончим наш разговор, может быть, вы, госпожа Ларссон, опишете мне эту женщину?

— Да, конечно, я словно вижу ее перед собой. Она была высокой, довольно крепкого телосложения, немного напоминала мужчину, по моему мнению. Вся в татуировках, как моряк, не только руки. У нее на шее была извивающаяся змея, вытатуированная черным. Короткие волосы, слишком короткие для женщины, но это, наверное, часть образа. И она часто одевалась немного по-мужски, даже не на работе. Носила синий комбинезон и в выходные. Э-э… большой нос, как мне кажется.

— Хорошо, большое спасибо, госпожа Ларссон. Вы очень помогли нам.

— Действительно сильно помогли, — пробормотал он, уже положив трубку.

Телефон зазвонил снова, определитель показал домашний номер. Он видел, как мама, раздраженная прерванным разговором, нажимает на кнопку повтора вызова и готовится задать ему как следует.

И не ответил.

63

В детстве Сейя бывала в Буросе в гостях у тети.

Помимо этих семейных посиделок она еще лишь раз оказалась здесь: приехала со своим бойфрендом-изменщиком и еще несколькими малознакомыми парнями послушать группу, которая ей не особо нравилась, в грязный, довольно страшный клуб, находившийся рядом с этим городом, навевающим тоску.

Подобные поступки были характерны для подросткового периода: общаться со случайными людьми, ходить в бары и на вечеринки, где ей не было весело. Слушать музыку, которую она иногда не понимала, только потому, что так делают все. Втайне слушать другую музыку. Удовлетворять парней в благодарность за то, что они ее хотели.

Она попробовала думать в другом направлении. «Какое счастье наконец-то, после тридцати, научиться говорить „нет, спасибо“ в ответ на то, что тебе не нравится». Нет, спасибо — не ходить на скучные вечеринки со скучными, занятыми собой людьми. Нет, спасибо — не участвовать в безумной гонке за богатыми, успешными и востребованными.

И теперь она действительно достигла этого.

Она была вынуждена сконцентрироваться на управлении машиной. К числу ее положительных качеств не относилось умение ориентироваться в незнакомых городах. На нужную улицу она попала в общем-то благодаря случайности, а не карте города, разложенной на коленях. Она опустила в парковочный автомат деньги за час — больше времени это вряд ли займет.

На лестнице Сейя засомневалась и решила подумать еще раз.

Она знала, что не зря стояла у этого клуба двенадцать лет назад, когда начали падать первые снежинки. Она тогда встретила Мю, и у нее появилось дурное предчувствие. И судьба распорядилась так, что она одной из первых увидела мертвое тело у мастерской Томаса Эделля.

У нее не было готового плана. Кристиан в гневе обвинил ее в том, что она вступила с ним в связь со скрытым умыслом. Если у нее и был умысел, то он неизвестен даже ей самой. Может, любовные отношения — всеохватывающее счастье которое она испытывала тогда, острая тоска, ощущаемая сейчас — также были знакомы? Один из тех знаков, которые и привели ее в единственную точку к единственному решению: она должна разобраться в этой истории и сделать ее понятной. А значит, следует об этом написать. И она могла это сделать, лишь написав.

Мю пришлось умереть. Не только потому, что ее загнали как лисицу на охоте, — никто не пришел ей на помощь. Она могла бы выжить, если бы ее тело не потеряло слишком много крови. Прежде чем холод изгнал последние жизненные силы.

В этом и заключалась ее вина: она пренебрегла Мю. Была слишком слабой и не решилась послушаться своего предчувствия или поговорить с полицией. Презрение, которое окружающий мир проявил к Мю, позволив трем мужикам, отнявшим у нее жизнь, расхаживать на свободе. Но только до сих пор — об этом позаботился убийца. В каком-то смысле Сейя могла понять того, кто взял справедливость в свои руки. Иррациональное и примитивное чувство зависти лежало в основе любопытства, приведшего ее к неприметному кирпичному дому, перед которым она сейчас стояла. Она завидовала Мю, которую кто-то любил так, что совершил убийство, чтобы восстановить ее доброе имя. Завидовала убийце, который в своем гневе предпочел что-то сделать, чем скрывать его, терзая душу.

Своей работой она собиралась восстановить имя Мю и таким образом искупить часть своей вины. Она хотела написать глубокий криминальный репортаж. Она же журналист — хорошо, будущий журналист, — и напишет историю с уникальной позиции участника событий. Действующего лица, хотя и второстепенного.

Она не представляла, как нужно действовать, но для достоверного описания Мю ей следовало поговорить с теми, для кого Мю была важна. С семьей: ее мамой, женщиной, кажется, самой ее большой любовью, и тем человеком, с которым она проводила большую часть времени.

Йон Свенссон, друживший с приятелем Ханны, был немного знаком с Мю в Буросе. Но, начав учиться в Высшей народной школе, они стали друзьями, близкими друзьями, или «настолько близкими, насколько позволяла им Каролин».

Это он так выразился. Он долго говорил о Мю и Каролин. «Их любовь была примечательной», — сказал он.

Стоя перед дверью, Сейя глубоко вдохнула. Она все еще могла передумать. Могла позвонить Кристиану, переступив через горечь, возникшую в ней после их гневного расставания, и сделать новую попытку заставить его сесть и выслушать ее. Найти время послушать, как она пытается сложить кусочки воспоминаний, которые вместе с любопытством и неясными чувствами вели ее вперед, к чему-то трудноопределимому.

Но она постучала. Дверь сразу же открылась. Высохшая женщина, стоявшая на пороге, должно быть, видела ее в глазок и ждала. У Сейи сразу же возникло неприятное ощущение.

Извинение прозвучало неубедительно даже для нее самой.

Она сказала, что хочет поговорить о Мю. Что была скорее случайной знакомой, чем близким другом, но ей нужна помощь, чтобы разобраться в произошедших событиях.

— У вас, наверное, тоже много вопросов. Не буду давать вам ложную надежду: мне не много известно. Но я… хотела бы написать о Мю, о том, что случилось. Потому что я знала ее. И, мне кажется, кто-то должен это сделать. То есть… я только хотела бы немного поговорить. О Мю.

Она умолкла. Женщина стояла неподвижно. Возможно, она внимательно слушала Сейю, пыталась угадать малейшие оттенки выражения ее лица. Но взгляд, скорее, был устремлен вдаль. Словно она находилась в собственном мире, закрытом для Сейи.

— Надеюсь, я не сильно разбередила ваши раны своим приходом, — неуверенно закончила Сейя, не получив ответной реакции. — Можно мне зайти ненадолго?

Это было сказано достаточно ясно. Женщина исчезла в квартире, ожидая, очевидно, что Сейя последует за ней.

Оставшись одна в коридоре, Сейя медленно расшнуровала ботинки. Осмотревшись, она поняла, что женщина не могла жить в квартире одна. На полке для обуви стояли две пары мужских ботинок и несколько пар женской обуви, по размеру не подходившей такой маленькой женщине. На вешалке висело красное пальто, которое, очевидно, достало бы до пяток и высокой Сейе.

Пахло дымом, какой-то сладкой приправой и завядшим букетом срезанных цветов — запах гнили. Сейя вдруг почувствовала немотивированный страх. Совсем недавно она горько обвиняла себя в том, что в серьезный момент своей жизни не прислушалась к внутреннему голосу. Нельзя еще раз пропустить сигналы, посылаемые телом. Но она все равно пошла во мрак квартиры.

В традициях семидесятых вход в квартиру и туалет располагались в разных концах коридора, а по сторонам от него расходились двери в комнаты и кухню. Поскольку все они были закрыты, в коридоре царила темнота.

Гранит села в кресло у окна в гостиной. Сейя, поколебавшись, протиснулась к дивану. Комната была просто-таки забита мебелью.

Она устроилась напротив женщины, повернувшейся лицом к окну, хотя шторы были закрыты и пропускали только полоску света, падавшего на ее тощие ноги, носки Сейи и дальше на паркет. Осколки разбитой фарфоровой фигурки лежали на полу в тени кресла, образуя неровный круг.

— Вы сказали, что знали Мю? — без всякого выражения произнесла женщина, по-прежнему глядя на занавески.

— Я была с ней немного знакома, — ответила Сейя. — Мы иногда встречались и разговаривали. Мы нравились друг другу. Я хочу сказать, она нравилась мне. И кажется, я нравилась ей. По-моему, мы были довольно похожи.

Женщина медленно повернулась к Сейе. В бесцветных глазах что-то промелькнуло.

— Она нравилась вам?

Нижняя губа задрожала, и слезы потекли по щекам. «Боже мой, — подумала Сейя. — Она по-прежнему сломлена, после всех этих лет. Она не пережила смерть своей дочери». И хотя естественно, что после такого можно не оправиться до конца жизни, что-то подсказывало Сейе: перед ней лишь останки человека, результат потаенной печали и горечи.

Сколько ненависти и гнева может вместить человеческое тело, не рассыпавшись при этом как карточный домик? Особенно такое тщедушное тело: она весила максимум килограммов сорок.

«Она не решается делать резкие движения». Сейя вдруг поняла: эта женщина застыла, чтобы не рассыпаться на куски! В душе у нее так много нереализованной ненависти, что она боится взорваться и отравить ею землю. Она думает, что малейшее движение, малейшее осознанное чувство может перерасти в катастрофу. И она что-то знает. Она знает.

Теперь Сейя окончательно поняла цель своего прихода, несмотря на противодействие и дурные предчувствия. Она должна получить ответы.

Наклонившись вперед и взяв руку Сульвейг Гранит, она почувствовала, как в крови резко повысился адреналин.

— Да, она мне очень нравилась. Трудно было не любить ее. Она казалась честным человеком.

Женщина вздрогнула от прикосновения, но не сразу убрала руку. Она закрыла глаза, слезы текли по щекам и капали на грудь, на грязную рубашку.

Какое-то время они сидели, окруженные звуками повседневной жизни. Где-то в доме работало радио. В подъезде сосед выбросил в мусоропровод пакет со стеклянными бутылками. Они слышали, как бутылки ударились об пол в мусоросборнике. Соседская дверь со стуком закрылась, в замке повернулся ключ.

Сейя была рада звукам.

Через какое-то время Сульвейг отерла слезы рукавом. Не спрашивая, неуверенно поднялась и пошла на кухню. Слышно было, что она ставит кофеварку.

— Можно я запишу наш разговор? Я только возьму диктофон.

Сейя сразу же пожалела о вопросе, подумав, что это может разрушить шаткий мостик, возникший между ними, но Сульвейг промямлила: да, Сейя может записать их разговор и делать заметки.

Куртка Сейи лежала там, где она ее оставила, на подлокотнике кресла в коридоре. В кармане был диктофон.

Запах органических отходов стал более интенсивным, у нее даже тошнота подступила к горлу. Она поискала взглядом его источник, но обнаружила лишь бумажный пакет, засунутый под низкий столик перед зеркалом. Из пакета высовывались грязные тряпки и куртка в коричневых пятнах — пятнах крови? Сейя заставила себя собраться: женщина была издерганной, но ведь хотела рассказать. И она сама этого хочет.

Сейя слышала, как Сульвейг ходит из кухни в гостиную.

Как только Сейя вернулась, женщина начала рассказывать. Говоря о Мю, она не скупилась на слова, рубленые фразы исчезли. Словно опасение забыть Мю страшно ее пугало, и лишь повторение одного и того же могло гарантировать Мю место в памяти.

Сейя была рада, что работает диктофон. Она скоро потерялась в рассказах Сульвейг. Иногда ей казалось, что речь идет о ней самой, — будто Сульвейг тайно наблюдала за ней с самого момента ее рождения.

Между ее собственной матерью и женщиной, сидевшей здесь в кресле, практически не было сходства. И все равно Сейя порой идентифицировала себя с Мю.

В какой-то момент они слились в одно перед внутренним взором Сейи.

Ее поразило, что эта на первый взгляд отталкивающая и не вполне психически здоровая женщина смогла нарисовать столь духовно целостный портрет своей юной дочери, когда ее не стало. Конечно, это была идеализация, но ведь именно так мы обращаемся с нашими мертвыми. У нее вдруг возникло ощущение, что Сульвейг Гранит узнала свою дочь только после ее смерти.

— Я слышала от… одного друга Мю, что она встретила кого-то, с кем жила вместе пару лет до того, как… ее не стало. Кого-то, с кем у нее действительно были серьезные отношения. Может, вы могли бы что-то о ней рассказать. Она интересует меня потому, что…

Сейя вздохнула.

— Я скажу все как есть.

Слова текли из нее, и она уже не могла справиться с этим потоком. Страхи ушли в сторону. Она была слишком заинтересована в реакции женщины.

— У меня есть приятель… Я говорила с человеком, посещавшим ту же Высшую народную школу, что и Мю. Он довольно неплохо знал и ее, и ту женщину, вместе с которой была Мю, Каролин Селандер. Он сказал, что она любила Мю, любила так сильно, что, казалось, хотела владеть ею.

В первый раз с тех пор, как Сейя включила диктофон, у Сульвейг Гранит забегали глаза, и она снова повела себя так, словно на нее нападают со всех сторон. Сейя предположила, что Сульвейг неловко за лесбийские отношения дочери — может, это пятнало идеальный образ. Или дело было в другом. Перед глазами вдруг появилось длинное пальто, висевшее в коридоре.

Сейя сглотнула. Она влезла в это с головой. Теперь ей нужно вылезти.

— Я просто подумала, что если эта женщина была так важна для Мю, а Мю была так важна для нее, то, может, мы поговорим о ней? Для моего рассказа.

Последние слова она добавила извиняющимся тоном. Сульвейг уже была выбита из колеи, глаза сузились в щелки, она крепко обхватила себя руками. Мостик между ними исчез. Сейя не решалась даже подумать о том, что стало причиной внезапного замешательства женщины.

— Наверное, мне нужно идти, — сказала она, пытаясь казаться спокойной, хотя сердце бешено билось в груди.

— Нет, останьтесь! — воскликнула Сульвейг неожиданно окрепшим голосом. — Я спрошу у нее!

Тонкие пальцы, сжавшие запястье Сейи, были холодными и обладали неожиданной силой.

— Я… ей позвоню.

— Позвоните ей?..

— …Конечно, вы сами поговорите с Каролин.

Гранит изменила тон, и говорила мягко, убеждающе. «Боже, она совершенно ненормальная».

Сейя не решилась отказаться. Краем глаза она отметила, что они находятся слишком высоко, чтобы она могла выпрыгнуть из окна, если у женщины вдруг начнется припадок. Ей действительно нужно выбраться из квартиры. Есть надежда, что телефон стоит на кухне, тогда она могла бы выскользнуть в коридор и схватить свои ботинки, пока Сульвейг Гранит звонит. «Пакет в коридоре, куртка. Кровь».

С непонятно откуда взявшимся инстинктивным страхом она обнаружила, что Сульвейг не собирается выпускать ее запястье. Хватка только усилилась, а голос, наоборот, стал мягче.

— Пойдемте со мной, я позвоню. Может, вы сами поговорите с ней. По крайней мере чтобы назначить время.

Сейя кивнула. Во рту у нее пересохло. Нужно мыслить отчетливо. Она выше и крепче сложена, чем эта женщина, но та в своем безумии могла оказаться сильнее.

«Главное — сохранять спокойствие, успокоить Гранит. Попытаться отговориться».

Словно мать, потерявшая терпение из-за своего упрямого ребенка, Сульвейг толкала Сейю все дальше в глубину темной квартиры.

Мозг Сейи лихорадочно работал. Она попыталась обернуться, чтобы встретиться глазами с Сульвейг. Голос стал пронзительным и сорвался на фальцет, а потом застрял в горле.

— У меня ведь есть ее имя. Я позвоню ей из дома, я… достаточно будет, если…

Они миновали кухню со старомодным телефоном на столе. Сейя всерьез запротестовала, рванулась, чтобы освободиться, но Сульвейг рывком распахнула дверь куда-то, где, судя по затхлому запаху старой одежды, должна была находиться гардеробная.

Удар коленом по копчику швырнул Сейю вперед, в темноту, на что-то жесткое и податливое одновременно. Боль острыми стрелами взлетела по спине к затылку.

Ей удалось слегка повернуть голову и разглядеть силуэт еще одного человека, стоявшего прямо за Сульвейг и загораживавшего свет из коридора. Потом она получила сильный удар по голове, и все почернело.

64

— Он сказал, что убил их, поскольку они это заслужили, и отказался от адвоката. Наверное, ему кажется, что защищаться нет необходимости.

Телль и Бернефлуд стояли за зданием полиции — выщербленная брусчатка, полусгнившие скамейки. Классическая бочка из-под цемента, наполненная песком, предназначалась для тех, кому не удалось бросить курить, несмотря на строгий запрет.

— То есть ты от него ничего не добился?

— Ни звука. Буквально ни звука. Он молчит с тех пор, как сделал признание. Рассказал свою историю и заглох. Это начинает действовать на нервы.

Бернефлуд задумчиво присвистнул.

— Кто бы мог подумать, что этот маленький ублюдок настолько уверен в себе? Я считал, он просто весь на нервах.

Телль согласно пробормотал что-то и закурил вторую за последние пять минут сигарету. Если уж ты добрался сюда, нужно пользоваться моментом. Раньше он часто запирал дверь в свою комнату, открывал окно и высовывался с сигаретой наружу. Стряхивал пепел в один из горшков с цветами — только Богу известно, как они оказались на его подоконнике. Узнав, что у Эстергрен рак легких, он начал спускаться на лифте сюда, на задний двор. Он оказался именно таким — банальным и предсказуемым.

— Не знаю, самоуверен ли он.

Он несколько часов провел с Себастианом Гранитом. Подозрений, что тот по двум первым убийствам мог выгораживать другого преступника, больше не было. Особенно после того, как его отпечатки обнаружили во взятом напрокат джипе, следы колес которого остались на месте убийства. А поскольку в обоих случаях использовалось одно и то же оружие, Гранит был замешан в убийстве Вальца.

Хуже дело обстояло с Мулином. Телль был уверен, что Себастиан Гранит знает, кто убил Мулина, но после первоначального шока он ничем не выдал волнения и не собирался говорить. Время шло, и недовольство Телля невозможностью раскрыть дело полностью, росло все сильнее.

— Нет, — сказал он, поразмыслив. — Он молчит не потому, что уверен в себе. Просто закрылся. Вероятно, он… больше, чем комок нервов. Сидит и думает о чем-то другом, словно действительно может отключиться от реальности, как по заказу.

— Это, наверное, наследственное, — пробормотал Бернефлуд и, кажется, собрался продолжить свою мысль, но зашелся кашлем. Сотрясаясь, он повернулся к Теллю спиной, и тот с готовностью похлопал его между лопатками, краем глаза косясь при этом на ряды окон.

— Ну ты как? Кашляешь будто туберкулезник. Что ты говорил?

Бернефлуд вошел внутрь и вызвал лифт.

— Да просто сказал, что это, видимо, наследственное. Мамаша произвела на меня такое же впечатление. Временами она отключалась, даже не замечала нас. А иногда обращала слишком много внимания. Эта баба — настоящая психопатка. Неудивительно, что и он стал полоумным, бедный парень.

Телль кивнул с отсутствующим видом. Он направился к кафетерию, а не в свою комнату, чувствуя, что все равно не сможет сконцентрироваться на чем-то существенном.

Бернефлуд последовал за ним, продолжая говорить, и, кажется, не требовал большего внимания, чем Телль мог сейчас ему уделить.

Взяв кофе и булочки с корицей, они пошли в отдел, где их и нашел Гонсалес, испытывавший острую потребность в общении после нескольких часов работы за письменным столом.

— Черт, у меня рука отсохла от компьютера и телефона, — пожаловался он, скривившись от боли. — Может, тем, кто много говорит по телефону, нужно иметь наушники?

Телль спрятал улыбку. Было много общего между Гонсалесом и им самим в начале карьеры: нетерпеливым, энергичным, жаждущим приключений. Гонсалес наверняка сейчас переживал первую фазу разочарования из-за того, что работа не соответствовала его ожиданиям.

— Вам что-то удалось узнать? — спросил юный коллега, кивнув в сторону Бернефлуда.

Тот откусил от булки, покачал головой и бросил взгляд на Телля.

— Не слишком много, кроме того, что она, кажется, полностью невменяема. Довольно неприятная, я бы сказал. Не хотел бы я встретиться с ней в темном переулке.

— О’кей, а вот мне удалось кое-что выяснить. Я сидел на телефоне…

Гонсалес умолк, когда Телль поднял руку у него перед носом.

— Подожди-ка, было кое-что еще странное в этой тетке, до меня только сейчас дошло. Пока мы там были, появилась девица. Или не совсем девица: лет тридцать пять — сорок, из службы социальной помощи на дому. Но и я, и Бенгт почувствовали, что с ней что-то не так, правда?

Бернефлуд оживленно кивнул.

— Если она из социальной помощи, то я Дональд Дак. У нее… другая одежда и… другое поведение, — сказал он с набитым ртом, жуя булочку. — Кроме того, она обеспечила тетке алиби на момент убийства.

Телль кивнул.

— Давайте сядем и более детально в этом разберемся. Бекман здесь?

— У нее очень короткие волосы, большие серьги и яркая помада, — продолжал Бернефлуд, как будто его не перебивали. — Нахальный вид и большая, чертовски отвратная змея, вытатуированная на шее, как у гребаного морского волка.

— Что у нее было?..

Гонсалес ударился коленками о стол и учинил всеобщий беспорядок, прежде чем сумел внятно сообщить свою информацию.

* * *

В тот самый момент, когда Телль резко затормозил перед красно-коричневым кирпичным домом после безумной гонки по шоссе с включенным спецсигналом, зазвонил телефон и на дисплее высветился номер Микаэла Гонсалеса.

Телль заметил разочарование Гонсалеса, когда тому приказали оставаться в отделе и как можно скорее выяснить все возможное о женщине с татуировкой в виде черной змеи на шее. Принять такое решение Телля заставило вовсе не предчувствие того, что Бернефлуд взбесился бы даже от одного намека на необходимость остаться у письменного стола.

У Бенгта Бернефлуда, каким бы бесчувственным и социально безнадежным он ни был, за плечами имелся более чем тридцатилетний опыт подобных ситуаций. Теперь он действовал на автопилоте, казался равнодушным, какого бы преступника они ни брали. Его не покидало хладнокровие там, где другие бывалые полицейские теряли голову. Зависело ли это от его эмоциональной ущербности или равнодушия к бедам других людей, в данном случае не имело значения. Телль должен бы признать: хотя коллега сильно напрягал его, и одному только Богу известно, как часто это происходило, в сложных случаях присутствие Бернефлуда означало безопасность.

Предстоящий визит к Сульвейг Гранит не был критической ситуацией в полицейском понимании. В квартире находились лишь две женщины, какими бы сумасшедшими они ни были. Вот только у Телля было дурное предчувствие. Кроме того, ему казалось, что от их действий в ближайший час будет зависеть исход данного дела — которое представлялось ему раскрытым уже несколько дней назад.

Гонсалес вкратце подтвердил сведения Греты Ларссон: Селандер лежала в психиатрической больнице три раза в возрасте от восемнадцати лет до двадцати одного года. Он сделал заявку на доступ к информационным базам больниц, но, как известно, на это потребуется время.

— До своего совершеннолетия она находилась в закрытом лечебном заведении чуть больше года… Ее приговорили к принудительному психиатрическому лечению в девятнадцатилетнем возрасте за попытку убийства. Она пыталась убить Гуннара Селандера, своего отца… На данный момент у меня все. Будьте осторожны.

Участившееся сердцебиение было знакомо ему с тех времен, когда он работал патрульным. Обостренные чувства. Внимание к деталям: Телль заметил, что ручка мусоропровода на втором этаже наполовину оторвана и люк приоткрыт. Подъезд наполнял слабый запах гниющего мусора. Ему пришло в голову, что с тех пор, как он стал комиссаром, количество визитов в незнакомые подъезды за неделю сильно сократилось.

Он нащупал в кармане бумажник. Тяжесть пистолета придавала ощущение безопасности, как обычно, когда он надевал кобуру. Он позвонил в дверь, приложил полицейский жетон к глазку и стал ждать.

Из квартиры не доносилось ни звука. Телль обернулся и посмотрел на Бернефлуда. Тот тоже взялся за кобуру.

Бернефлуд кивнул. Телль нажал на ручку, и дверь беззвучно отворилась.

В машине по дороге сюда они обсуждали планировку квартиры: коридор — длинный и узкий упирается в ванную. Кухня расположена в дальнем конце налево, гостиная — рядом с кухней. Они сразу же отметили тот же запах: затхлый, с примесью дыма и перезрелых фруктов.

Они нашли Сульвейг Гранит там, где она и сидела, когда они уходили. Руки лежали на тощих коленях ладонями вверх. Она походила на собаку, демонстрирующую покорность. Или на брошенного человека, готового смириться с неизбежностью.

Она смотрела перед собой пустым взглядом. Осколки разбитого фарфорового голубя так и лежали на полу. Телль опустил оружие и через плечо махнул рукой Бернефлуду. Тот начал методично обыскивать квартиру в поисках следов Селандер. Они уже поняли, что ее здесь нет.

Телль присел на корточки и спокойно спросил:

— Где Каролин Селандер?

Гранит словно бы не заметила его присутствия.

— Мы все равно найдем ее, Сульвейг. Просто без вашей помощи это займет чуть больше времени. А защищая ее, вы только вредите себе.

Он решился чуть приблизиться к ней. По-прежнему сидя на корточках, собрал осколки и положил их на журнальный столик рядом с Сульвейг Гранит. Ее глаза сузились, а покрасневшие руки непроизвольно сложились в горсти, словно оберегая разбитую фигурку.

— Вы не должны защищать ее, Сульвейг.

Телль приблизился настолько, что теперь, вытянув руку, мог бы дотронуться до ее лодыжек. Но не стал этого делать.

— У вас нет сил. Кроме того, она этого не заслуживает. Она ведь бросила вас здесь, не так ли? Не взяла с собой. Так зачем вам рисковать ради нее?

Какое-то время слышался только звук открываемых и закрываемых дверей и приглушенные шаги Бернефлуда.

«Черт возьми, она даже ни разу не моргнула».

Телль сразу же увидел в ней сына. Все соответствовало словам Бернефлуда: они оба умели отключать реальность, когда та становилась невыносимой.

— Где она, Сульвейг? — снова спросил он. — Вы никого не убивали, так? Все, что произошло, — это ведь не вы сделали? Но пока мы не сможем допросить Каролин Селандер, вы единственная, у кого есть мотив и нет алиби. Так что говорите, ради себя самой.

Последние слова он произнес, вслушиваясь в нарастающий шум из глубины квартиры. Потом раздался короткий возглас Бернефлуда. Через секунду тот появился в дверях с пистолетом в руке. Он выглядел собранным и коротко сказал:

— Шеф, ты сам должен на это взглянуть.

Телль прошел мимо него в коридор. Неприятное чувство, засевшее в нем, достигло предела, и он вдруг понял, что заставило его с бешено бьющимся сердцем побить все рекорды скорости на шоссе Е6.

Сейя с ее иррациональным ощущением вины и проклятыми журналистскими амбициями. Тогда в полиции она, очевидно, хотела рассказать ему нечто связанное с Каролин Селандер. Она что-то узнала, но он слишком устал и гордился собой, чтобы выслушать. А вместо этого вынудил ее приехать сюда, в эту вонючую, темную, отвратительную квартиру с двумя ненормальными…

С мобильником у уха Бернефлуд обогнал его и молча показал на маленькую комнатку, из которой пришел. Люстра освещала темно-коричневое ковровое покрытие в коридоре.

— …женщина, около тридцати лет, — услышал он голос Бернефлуда, говорившего по телефону. — Нет-нет, она жива. Но ее чем-то сильно ударили по голове… Да, именно, связано с этим. По-моему, это одна из свидетелей, которых мы допрашивали.

Она лежала в странной позе, подвернув под себя руку. На первый взгляд казалось, что у нее проломлен затылок. Он похолодел, но потом заметил, что это не так. На пороге и под ее телом была кровь.

Вероятно, ее ударили, когда она входила в комнату, и протащили чуть вперед, чтобы она не лежала у двери. «Никто не позаботился положить ее поудобнее», — вдруг беспомощно подумал он. Сколько же времени она пролежала так в этом сумасшедшем доме?

Он опустился на колени и поправил ее руку и голову. Ее рука чуть дрогнула, когда он дотронулся до нее.

Бернефлуд, очевидно, дозвонился до комиссара криминальной полиции Буроса и издал гогочущий, совершенно неподходящий в данной ситуации звук. Раздражение Телля сменилось злобой на коллегу, который, кажется, удовольствовался тем, что проверил, живали Сейя, и принялся болтать с Бьёркманом.

— Йес! — воскликнул Бернефлуд.

Из разговора Телль понял, что на имя Каролин Селандер зарегистрирована машина, минивэн.

— Потише, черт тебя подери! — прошипел Телль. — И немедленно объявляй машину в розыск.

— Спасибо, я знаю, что делать.

Бернефлуд был по-прежнему возбужден проведенной операцией.

— Теперь чертова баба у нас в руках, Телль!

Веки Сейи чуть дрогнули, когда Телль осторожно положил ее голову себе на колени. На брюках появились пятна крови. Но в основном кровь свернулась в вязкую массу вокруг раны на голове.

— Они скоро приедут, — сообщил Бернефлуд и захлопнул крышку телефона. — Видал, какая тут чертовщина?

Он обвел рукой маленькую гардеробную, которая, очевидно, теперь выполняла другую функцию. Только теперь Телль обратил внимание на святилище Мю Гранит. Стены покрывали политические плакаты и одежда, очевидно, представлявшая разные возрасты и стили Мю. Афиши музыкальных групп — «Сестры милосердия» и «Кьюр». Одна стена была покрыта стихами и страницами из дневников.

Он подошел поближе и смог прочитать отдельные мысли, типичные для девушки подросткового возраста: большие широкие буквы с наклоном влево.

Виниловые пластинки стопками лежали на скамье вместе с книжками, школьными каталогами, иллюстрированными и музыкальными журналами. Все пестрело от фотографий и ксерокопий снимков Мю: в детстве, у надувного бассейна в саду; чуть постарше, в шортах, с длинными ногами и руками; в четырнадцать лет, с крашенными хной волосами.

На маленьком столике, накрытом скатертью, стоял горшок с пыльным букетом засохших роз. Между цветами торчала карточка: «Мю в день 18-летия». Сверху висела увеличенная черно-белая фотография Мю. Телль подумал, что это, должно быть, один из ее последних снимков. Стоя на широкой каменной лестнице, она безмятежно улыбалась. По сравнению с зажатым четырнадцатилетним подростком на фото рядом она превратилась в цветущую женщину. Это была красивая карточка. Телль понимал, почему они выбрали в качестве объекта для поклонения именно ее.

Бернефлуд снова возник рядом.

— Отвратительно, да? Как жертвенник.

В тот самый момент, когда врачи «скорой» постучались и вошли в квартиру, Сейя открыла глаза.

— Черт, — сказала она, увидев Телля.

65

Ничего не объясняя удивленным коллегам, Телль поехал в машине «скорой помощи» в больницу Буроса. Сейя была в сознании, хотя и слегка заторможена из-за сильного, как потом выяснилось, сотрясения мозга.

С помощью полицейского жетона Теллю неправдоподобно быстро удалось добиться, чтобы пришел врач и осмотрел рану на голове Сейи. Ее нужно было зашить, а потом наверняка появится гематома.

В квартире не обнаружили ни одного предмета, которым можно было бы нанести подобный удар. Врач предположил, что это нечто тяжелое и округлое — может, бейсбольная бита.

Сейя не могла вспоминать, не хотела говорить о том, что произошло в квартире Сульвейг Гранит, несмотря на осторожные расспросы Телля.

— Я увидела силуэт человека и почувствовала, что голова словно взорвалась. Это все, что я могу сказать. И это все, что я хочу сказать сейчас. Я благодарна тебе, Кристиан, что ты приехал со мной сюда, но теперь можешь уходить. Я устала; и к тому же у тебя масса работы.

— Не самый подходящий момент, чтобы демонстрировать гордость, — мягко возразил он. — Кроме того, пару часов они прекрасно справятся и без меня.

И конечно же, едва он успел произнести эти слова, как в палату заглянул вспотевший юноша в халате медбрата.

— Кристиан Телль? У меня для вас сообщение… — Он склонился к Теллю. — Черт, простите. Я пробежал всю больницу, пока вас нашел… Вас просила перезвонить некая Карин Бекман. Это, кажется, важно и, я цитирую, чертовски спешно.

Телль выхватил телефон, набрал код, а потом прямой номер Бекман. Мимо прошла медсестра и, нахмурив брови, выразительно показала на табличку с перечеркнутым мобильным. Телль кивнул и пробормотал невнятное «извините» в адрес и медсестры, и Сейи.

Его голос эхом отдавался в пустом коридоре.

— Бекман? В чем дело?

— В каком смысле?

По ее напряженному тону он понял: что-то произошло.

— Где ты? Бернефлуд сказал, что ты поехал в больницу с…

— Говори, — перебил он.

Приблизился человек в белом халате, и Телль отвернулся к стене, прикрыв телефон лацканом пальто.

— Каролин Селандер задержали в Истаде, на пароме в Польшу, и… — Бекман, видимо, вошла в лифт, поскольку связь начала пропадать. — …полиция обыскала минивэн и нашла…

Ее голос прервался, в трубке зашипело.

— Черт, выйди из лифта! — заорал Телль.

Женщина с загипсованными руками и ногами проехала мимо в инвалидном кресле и хмуро покосилась на него.

— …нож, которым, вполне возможно, зарезали Свена Мулина, — продолжила Бекман. — Он вытерт, но эксперты говорят, что все же можно идентифицировать отпечатки, поскольку рукоятка деревянная.

— Хорошо, — сказал Телль. — Я займусь этим, когда ее привезут. Что с задержанием? Она оказывала…

— Кристиан, — прервала его Бекман, и ее голос снова зазвучал напряженно. Он понял: было что-то еще. Судя по звукам, она вошла в небольшое помещение — возможно, в свой кабинет — и закрыла дверь.

— Эстергрен потеряла сознание два часа назад. Приехала «скорая» и увезла ее.

Телль сделал неловкий шаг назад и прислонился спиной к стене. Голова вдруг закружилась, во рту пересохло. «Когда я в последний раз нормально ел? — отвлеченно подумал он. — Бутерброд и булочка с корицей. Вчера покупал пиццу в „Ла Гамберо“. Или это было позавчера?»

— Алло, Кристиан? Ты еще там?

Он прижал ладонь ко лбу.

— Я здесь. Как она?

— Не знаю. В больнице дают сведения только родственникам. У Рене есть мобильный мужа Анн-Кристин, но по нему тоже никто не отвечает с тех пор, как ему сообщили о случившемся и он поехал на такси в больницу. О Господи. Не знаю, как все это пережить.

Она, кажется, заплакала, и это удивило Телля. Он никогда не думал, что у Бекман такие тесные отношения с начальницей. Он попытался собраться.

— Карин, подожди, я выйду на улицу. Я тебе перезвоню.

Телль спустился на лифте вниз и, стоя у входа в больницу, набрал номер Бекман. Кажется, ей хватило этой короткой паузы, чтобы снова прийти в себя. «Малодушно», — подумал он.

Она откашлялась.

— Извини. Сама не знаю, что со мной. В последнее время так много всего произошло. Я рассталась с Ёраном. Теперь окончательно. По крайней мере думаю, что окончательно.

Телль заметил, что задержал дыхание, ожидая продолжения.

— Тебе не нужно извиняться, — не придумал он ничего другого. Какое-то время они молчали, и это молчание благотворно подействовало на обоих.

— Нет, — наконец сказала она. — Иногда следует попросить прощения. Извини меня за то, что порой бываю такой чертовски праведной. Вопрос о смерти касается нас всех. Не только тебя. Меня тоже. Я имею в виду, теоретически говорить легко, но на практике…

Она громко всхлипнула.

— Я рада, что мы с тобой разговариваем. Мне это очень нужно.

— Это хорошо, Карин, — сказал он.

На парковку перед ним начали медленно опускаться первые снежинки.

— Хорошо, когда есть кому подставить плечо.

В обычном случае он раздражился бы от своих неловких комментариев, но сейчас был абсолютно искренен.

— Да, — продолжил он. — Ты ведь сказала, что Эстергрен забрали несколько часов назад? Тогда нет ничего странного, что ты не можешь до них дозвониться. Это ужасно, Карин, но именно сейчас ты бессильна. В любом случае придется подождать до завтра, что бы ни случилось.

— Но только представь себе, если она не выдержит…

— Да, — ответил он. — Но остается только ждать.

Она усмехнулась сквозь слезы.

— Ты хочешь сказать: Карин, ты ничего не контролируешь. По крайней мере смерть.

— Да, что-то вроде того.

На какое-то мгновение ему показалось, что Бекман положила трубку, но она продолжила, уже с некоторым облегчением:

— Кстати, звонил Бьёркман относительно одной находки в доме Барта. Спрятанные письма от сестры. Кажется, она и из него пыталась выжать деньги.

— Каким образом? Нет, подожди, попробую догадаться: она угрожала рассказать, что ей известно о его причастности к случившемуся в клубе?

— Точно. Она, кажется, считала, что он когда-то присвоил деньги, на самом деле принадлежавшие ей. И вот нашла способ получить их назад.

— О черт. Вот это да.

Он порылся в карманах в поисках номера телефона в палате Сейи. Пожалуй, нужно уехать отсюда прежде, чем начнется сильный снегопад, чтобы не увязнуть в снегу на шоссе в ожидании снегоуборочных машин.

Но он не хотел прекращать разговор с Бекман, не убедившись, что с ней действительно все в порядке. Она редко снимала броню и позволяла себе быть слабой. Если она поймет, что иногда это полезно, то, может, со временем ей станет легче.

Но разговор закончила она.

— Возвращайся к девушке, — сказала Бекман. — Она, наверное, ждет тебя.

Телль ничего не ответил. Растерянно стоял с ключами от машины в вытянутой руке, держа их в десяти сантиметрах от замка и не в силах закончить движение. Он устал.

В голове роилось множество вопросов и мыслей, но он понимал, что здесь, на парковке, не сможет ни в чем разобраться. Снег шел все сильнее, ложась на асфальт мягким белым покрывалом.

Он вдруг вспомнил: кто-то говорил, что вечером будет снег. Может, утром по радио. Он задумчиво обернулся и бросил взгляд на полупустую парковку.

В здании больницы горели почти все окна. Телль подумал, что в это самое мгновение люди за стенами борются за свою жизнь.

Он сунул ключи в карман и вошел обратно через вращающиеся двери. Он не стал снимать пальто, потому что не собирался задерживаться надолго. Но он должен сказать Сейе, что сейчас уедет. Однако потом обязательно вернется.

Эпилог

Кристиан Телль оглядел застекленную террасу, типичную для одноэтажной виллы из коричневого кирпича, к которой она была пристроена. Здесь буйствовала зелень во всех своих проявлениях. Какие-то растения в горшках показались ему знакомыми с детства. Одно из них — разбитое сердце, может, потому, что внешний вид и название совпадали. Пеларгонии, конечно же. Под потолком вились темно-зеленые побеги вьющихся растений, переплетенные настолько сильно, что трудно было понять, и каких горшков они растут.

Не может быть, чтобы Эстергрен была таким цветоводом, подумал он, представив себе комнату шефа с пустыми подоконниками. Это, наверное, муж.

Он заметил, что сад с задней стороны дома не настолько ухожен, как остальной участок. Трава была ровно скошена, но деревья росли свободно. Кусты давно не стригли. Кипарисы устремлялись высоко в небо. За газоном начиналась рощица или лес, за которым должен находиться залив Аскимвикен.

Густав Эстергрен на кухне мягко выговаривал жене за то, что она перетруждается. Она тут же раздраженно отмела его заботу, чтобы через секунду попросить прощения. Телль печально улыбнулся. Иногда в тяжелые моменты жизни нелегко выстраивать отношения.

Она, кажется, действительно обрадовалась его приходу. Они давно не разговаривали, с тех пор как ей дали больничный на неопределенный срок. И какое-то время до этого.

Он по-прежнему чувствовал себя неловко: когда увидел дом, первой мыслью было проехать мимо. Он подумал, что не звонил и не предупреждал о своем приходе. Было рано. Возможно, она еще спит.

— Я ненадолго, — сказал он. Смешно, но это были первые произнесенные им слова, когда Эстергрен удивленно открыла входную дверь.

Он смущенно показал на часы.

— Ну, вы понимаете.

Сперва она стояла неподвижно и выглядела серьезно, словно не узнавая его вне обычных обстоятельств, при которых они встречались раньше. Потом произнесла его имя и неожиданно рассмеялась. Ее смех звучал весело, и он обрадовался этому.

— Просто хотел узнать, как у вас дела.

— Если ты пока посмотришь, как дела на террасе, я сделаю нам по чашечке кофе.

На нем был новый костюм, светло-серый, вместо обычного темного. Он снял с брючины прилипшую нитку, вытащил коробочку жевательного табака и непривычным жестом взял порцию.

Сейя сообщила ему: месяц без курения, и они поедут «куда-нибудь в теплые края». Сейя даже представить себе не могла, насколько долго тянется месяц. Кроме того, смешно, что она, с ее скудным бюджетом, куда-то его приглашает. Но ему очень хотелось поехать с ней, очень. Только это могло стоить таких мучений.

Густав Эстергрен принес на террасу термос. Прежде чем поставить его на стол, он смахнул со скатерти пару засохших листьев.

— Может, помочь? — спросил Телль, как ребенок в гостях у старших родственников, и впервые почувствовал разницу в возрасте. Эстергрен не в два раза старше его, но символы поколения в их доме такие же, как у его родителей: свадебная фотография на стене гостиной, Анн-Кристин Эстергрен с прической в стиле шестидесятых. Ковролин на террасе, имитирующий травяной газон. Стулья с пышными подушками. Подставки под чашки, сделанные из сосны.

Все это вместе слегка его озадачило — выходит, он совсем не знал коллегу, с которой проработал много лет. Для него шеф не имела возраста, не была ни молодой, ни старой, ни женщиной, ни человеком, чьи мысли и чувства могут выходить за рамки трудовой деятельности.

Он вдруг подумал, каково ей было лишиться всего этого.

— Анки, ты захватишь сахарницу?

Когда Эстергрен во время их последнего разговора вскользь упомянула мужа, Телль удивился, что она замужем. И сразу нарисовал для себя портрет этого человека.

Теперь оказалось, что, во-первых, Густав Эстергрен вовсе не высокий статный адвокат или бизнесмен на пенсии, каким представлял его Телль. Во-вторых, он понял, что, конечно же, знал о его существовании и даже встречался с ним много лет назад. Это было на рождественском ужине в объединении садоводов. Телль припомнил, что Карина, тогда сидевшая за одним столом с ним, буквально влюбилась в скромного человека, который растрепанными седыми волосами и бородой, живыми, дружелюбными глазами, рубашкой навыпуск и джинсами, заправленными в носки, напоминал домового. Сейчас он нацепил на нос сильные очки и проверил дату изготовления на пакете молока, прежде чем открыть его и перелить содержимое в молочник.

Анн-Кристин Эстергрен принесла сахарницу. Она шла медленно. Телль никогда раньше не видел, чтобы она так медленно ходила. Он подумал, испытывает ли она боль.

— Не сочтите наглостью с моей стороны, если я на какое-то время схожу в гараж, — сказал Густав Эстергрен. — Я работаю над небольшим проектом, понимаете ли. Решил сделать скрипку. Неизвестно, будет ли она когда-нибудь готова. Приходите потом посмотреть, если хотите.

Он надел деревянные башмаки и вышел через дверь веранды.

Анн-Кристин Эстергрен мягко улыбнулась, словно про себя.

— Он просто хочет оставить нас одних, вот и все.

— Вот это да — сделать скрипку, — прокомментировал Телль.

Она кивнула.

— Это всегда было его мечтой. А теперь, когда он ушел с работы — вышел на пенсию на пару лет раньше, чтобы быть дома со мной, — у него вдруг появилось для этого время.

Они помолчали. На открытую часть веранды села сорока.

— Нам не хватает вас, — сказал Телль.

— Спасибо. Я на самом деле не очень скучаю по работе. Во всяком случае, не так сильно, как думала. Все ведь относительно. Наверное, я считала, что не справлюсь, если не буду держаться за свое дело. Почему-то решила, что пока работаю, то живу. Если же останусь дома, это будет означать, что я сдалась и рак имеет право меня победить. Проще говоря, буду ждать смерти. Я не могла справиться с этими мыслями. Ты, наверное, понимаешь. У тебя есть работа, и там ты знаешь, кто ты есть. Я, конечно, была не лучше всех, но, во всяком случае, компетентным сотрудником. А дома не могу сказать о себе что-то определенное. Я ничего особенного не делаю. Хотя, правда, теперь я снова начала читать.

Она просияла.

— В молодости я читала беспрерывно. Детективы. Биографии. Только что прочла книгу о Фриде Кало, художнице. Удивительная женщина. Удивительная судьба.

— О ней еще сняли фильм, — сказал Телль. — С Пенелопой Крус, кажется, или… Тоже удивительная женщина. И красивая.

Эстергрен засмеялась. Улыбка еще не исчезла с ее лица, когда она спросила:

— Ну а в остальном? Как дела?

Телль развел руками.

— Да вроде все как обычно. Супруга Бернефлуда решила пригласить всю группу на ужин, а сам Бернефлуд совершенно не в восторге от этой идеи. Ходит кругами и жалуется — мало того что он должен терпеть нас с понедельника по пятницу, так теперь мы еще и появимся у него дома в субботу вечером и потребуем выпивки.

Эстергрен снова рассмеялась и покачала головой. Телль подумал, что давно уже не видел ее такой радостной. Он взял имбирное печенье и продолжил рассказ о том, что произошло с момента ее ухода.

— Гонсалес взял парня за то изнасилование в парке Васапаркен. Сперма совпала. А три другие девушки, заявившие об изнасиловании за последний год, также опознали в нем преступника. Когда его разоблачили, он сознался, что там участвовал еще и его двоюродный брат.

— О Боже.

— Да, но теперь, во всяком случае, с ними покончено.

Сорока поднялась и улетела прочь, когда Телль хлопнул в ладоши, подчеркивая свои слова. Он сделал глоток кофе.

— Бекман и Карлберг в понедельник уехали на тот курс, который должны были пройти еще перед Рождеством, если бы не началось это дело с джипом.

— Гм… хорошо.

Эстергрен откусила кусочек плетенки с корицей, медленно и аккуратно смахнув крошки со своего бирюзового джемпера. Это движение заставило Телля обратить внимание и на это отличие: Эстергрен всегда ходила в черном.

— …Которое, кстати, успешно завершено, — прилежно продолжил он, хотя она, похоже, слушали его вполуха. — Нож был спрятан за обшивкой двери в машине Селандер, но на рукоятке техники обнаружили частицы крови Мулина. Она призналась, когда поняла, что все кончено. Очевидно, Себастиан Гранит и Каролин Селандер не то чтобы планировали убийства вместе, не совсем так, но… скажем, подогревали друг в друге общую жажду мести: мать, брат и любовница. Кажется, у них был тесный трехсторонний пакт. Кстати, Сульвейг Гранит все это время была в плохом состоянии, и мы не могли ее допросить. Она все еще находится в Лилльхагене.

Эстергрен задумчиво хмыкнула.

— Можно, конечно, задать себе и такой вопрос: зачем ждать двенадцать лет, чтобы кого-то убить?

Телль пожал плечами.

— Эти ненормальные вызывают чертовски много вопросов. Я не специалист, но тоже размышлял над этим.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что каждый из них по отдельности, каким бы сумасшедшим ни был, не способен на убийство. Впрочем, у Селандер уже был опыт насилия — попытка убить отца и все прочее. Но мне все же кажется, что эти трое нашли друг друга в какой-то несчастливой комбинации, исходя из общей потери — то есть Мю, и стали тем или иным образом зависеть друг от друга. Они год за годом жили вместе и все больше закосневали. Они создали тайный клуб ненависти — мертвая девушка стала символом того, чего им не хватало. В конце допросов Себастиан Гранит говорил, что искупил свою вину. Он был доволен. Казалось, он каким-то образом взял на себя ответственность за случившееся с Мю; не спрашивайте меня, как или почему, но убийства Эделля, Барта и Мулина должны были стать своего рода реабилитацией, способом произвести впечатление или, возможно, быть принятым двумя другими. Все эти годы он шел к точке, в которой убийства стали единственным выходом.

Морщинка между бровями разгладилась, и он чуть смущенно добавил:

— Хотя какого черта: Бекман лучше разбирается в психологии. Вероятно, на некоторые вопросы просто невозможно найти ответ.

Эстергрен запротестовала, и он воспринял ее интерес как знак продолжать. Он сам подлил себе кофе.

— В любом случае, когда Каролин Селандер предъявили доказательства, она призналась, что Себастиан Гранит отправил ей эсэмэску в тот самый момент, когда мы его взяли. Что-то вроде: «Двое готовы — остался один». Он, должно быть, заранее загрузил ее в мобильный, на случай если его поймают, поскольку ни секунды не был без присмотра. Кстати, потом мы все же нашли мобильник, после его признания. Телефон был вдавлен в землю на том самом месте, где мы стояли. Не очень хорошо получилось.

— Ой-ой-ой.

— Да, вот так. Так что, получив сообщение, она поняла, что он убил первых двух, но его взяли. Тогда она сочла, что ее долг — убить третьего, и просто сделала это, неспонтанно. Она поняла, что нужно действовать быстро, полиции известна предыстория, и что только вопрос времени… ну вы понимаете. Она зарезала его в открытую, без всяких фокусов, вытерла нож и скрылась на машине, зарегистрированной на ее имя. И они довольно быстро ее обнаружили.

— Полиция Истада?

— Точно.

— А перед этим она напала на Сейю Лундберг?

Телль сглотнул.

— Сейя Лундберг подозревала Каролин Селандер… Это ясно из разговора, состоявшегося у нее с одним общим знакомым из прошлого.

— То есть она проводила собственное расследование.

— Да, именно так. Селандер запаниковала, поняв, что Сейя идет по ее следу.

Эстергрен снова хмыкнула.

— Я прочла ее статью — хорошо написано. Дельно.

Она наклонилась вперед и коснулась руки Телля, как бы между прочим, а потом потянулась за сливками.

— Но послушай, спрашивая, как дела, я имела в виду прежде всего тебя. Как ты?

— Вы это о чем?..

Она нетерпеливо пожала плечами.

— А как ты думаешь? Все ли у тебя хорошо? Что с девушкой?

Он слегка растерялся. О чем это она? Может, не знает, что он порвал с Кариной, или, что более вероятно, кто-то с работы опередил его и рассказал о Сейе?

Она вздохнула.

— А чего ты так испугался? Во-первых, я пенсионерка и уже больше не твой начальник, то есть тебе нечего бояться последствий. А во-вторых, что более существенно, я твой друг. По крайней мере так считаю. Может, я не всегда была самым открытым человеком, но всегда знала, что между нами много общего. Что мы понимаем друг друга. Я полагалась на…

— Да, но… — запротестовал он.

— Я полагалась на то… — она подняла палец вверх, что ты оцениваешь риски в своем поведении. Ты достаточно компетентен, чтобы справиться с этим, хотя в том случае действительно балансировал на грани. Поэтому меня сильнее всего ранило твое нежелание поговорить со мной. Вместо этого ты избегал меня. Это было малодушно.

— Да.

— И по-детски.

Он не поднимал взгляд, но уловил, что в уголке ее рта появилась едва заметная улыбка. По какой-то причине это заставило его почувствовать себя еще более уязвимым.

— Да, конечно.

Он повысил голос.

— И раз уж мы начали говорить о моей бесхребетности, то я бы хотел также прокомментировать тот факт, что вообще боялся вас видеть и слышать о вашей болезни. То есть дело было не только в Сейе. Я просто-напросто испытывал страх при мысли…

Телль умолк. Беспомощный жест в ее сторону говорил о том, чего он не мог высказать.

— Что я скоро умру, — спокойно закончила она. — Извинения приняты.

Он чувствовал, как ее взгляд прожигает его кожу.

— Почему ты так злишься?

Эстергрен так высоко вздернула брови, что они почти исчезли под белым облачком волос.

— Почему ты злишься, если я не злюсь?

Она наклонилась вперед и заставила его взглянуть ей в глаза.

— Теперь я задам тебе тот же вопрос, который задавала Густаву в последние несколько недель. Почему ты злишься, если я перестала это делать? Я приняла тот факт, что жить мне осталось год. У меня есть год, чтобы прочитать все те книги, которые я собиралась прочитать, выйдя на пенсию. Спать дольше по утрам. Ходить в баню, которую мы построили десять лет назад, но еще толком не пользовались. Или продолжить все те занимательные разговоры, которые мы вели с мужем, еще будучи молодоженами, и которые постепенно прекращались с каждым новым витком карьеры. Я говорю ему: «Ты должен радоваться, Густав. Ты ведь всегда твердил, что я тебя не вижу».

Телль собрался было рассмеяться, но в ту же секунду с удивлением понял, что слезы обжигают ему глаза.

— А ты, Кристиан? Тебе бы надо порадоваться за себя. Радуйся, как я, что нашел кого-то, кто добр к тебе и может тебя вытерпеть, и хватит купаться в этом странном чувстве вины. Не позволяй страхам управлять тобой. Перестань спрашивать, достоин ли ты того, что получаешь, — живи! Радуйся этому!

Энергично жестикулируя, она смахнула со стола колоду карт.

Потом, размышляя, он понял, что действительно радовался. Тому, что Сейя, вероятно, ждет в его квартире, когда он вечером вернется с работы. Он не решался считать это само собой разумеющимся, но думал, что она там. И радовался этому.

— С девушкой все хорошо, — сказал он. Радость отразилась на его лице, когда он наклонился, чтобы поднять карты.

— Смотри-ка, теперь ты тоже смеешься. — Она шутливо толкнула его в бок. — Я же знала, что ты можешь.

Они засмеялись, и вновь воцарилась тишина. Они смотрели, как Густав Эстергрен вывозит газонокосилку из-за утла дома и паркует ее у лестницы в подвал. Когда он открыл дверь веранды, до них донеслись крики чаек. Холодный ветер дохнул в лицо. Телль увидел, что Анн-Кристин Эстергрен задрожала.

— Ветер с моря, — сказал ее муж и налил себе кофе из термоса.

Телль действительно почувствовал запах моря. Раньше он не ощущался, в воздухе висел только выхлоп множества машин. В детстве он любил бродить у моря, когда дул по-настоящему сильный ветер.

— А как скрипка? — спросил Телль.

— Сейчас выпью чашечку кофе, а потом можете пойти со мной и посмотреть.

Он окунул кусок булочки в чашку, а свободной рукой потянулся за пледом, лежавшим сложенным у двери. Он дал плед жене, и та благодарно накрыла им колени.

Телль поднялся.

— В другой раз, Густав. Мне надо ехать.

Он просто, без драматизма попрощался с Анн-Кристин Эстергрен. Теперь у него было удивительно легко на душе.

Когда он вышел на улицу, ветер усилился, раскачивая кипарисы. Он решил все же пройтись по скалам. Пожалуй, у него есть на это время.

Примечания

1

Кофе с молоком. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Прекрасно (англ.).

3

Отвязный (англ.).

4

Эффективный прием графической организации процессов мышления.

5

Южноафриканский чай.

6

Никто не знает (англ.).

7

Для танго нужны двое (англ.).

8

Такова жизнь (англ.).

9

Спящая красавица (англ.).

10

Вот и все (англ.).

11

Как пришло, так и ушло (англ.).

Content

Камилла Седер
Замерзшее мгновение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Эпилог

Примечания