Сергей Цветков

Александр I

Сфинкс, не разгаданный до гроба, —

О нем и ныне спорят вновь.

В любви его роптала злоба,

А в злобе теплилась любовь.

Дитя осьмнадцатого века,

Его страстей он жертвой был:

И презирал он человека,

И человечество любил.

П. А. Вяземский

Часть первая. Бабушкин парадиз

Вдали от трона взрос, еще не знаешь ты

Сей чести пагубной, заманчивой мечты.

Ты самовластия не испытал отравы,

И голос не прельщал тебя льстецов лукавый.

Афалия, трагедия, взятая из Св. Писания, г. Расина.

Пер. с фр. иждивением Н. Новикова и компании. Москва, 1784.

I

Дай Бог, кому детей родить, тому б их и взрастить!

Русская пословица

Глина влажна и мягка: нужно поспешить и, не теряя мгновения, обработать ее на гончарном круге.

Персий Флакк, III, 23–24

1777 год открыл самую веселую и счастливую пору екатерининского царствования.

Победоносно закончились польская и турецкая войны, влияние России на европейские дела неуклонно возрастало, Вольтер и Гримм превозносили до небес государственную мудрость «святой Катерины Петербуржской». Дворянство, стряхнув оцепенение, вызванное ужасами пугачевщины, бурно наслаждалось приятностями жизни.

Вот красно-розово вино:

За здравье выпьем жен румяных.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст багряных!

(Г. Р. Державин)

Двор и столица задавали тон. Сменялись фавориты и фавориты фаворитов. Потемкин уступил на время свое место блестящему Завадовскому и вновь вернул расположение императрицы. Вельможи обменивались церемонными поклонами и обескураживающими оплеухами. Камер-пажи и фрейлины, получив свою порцию розог, шли разыгрывать чувствительные пасторали на эрмитажных собраниях. Вист, фараон и макао, словно смерч, уносили деревеньки и мужичков. Оглушительно хлопали пробки и пистолеты. На российском Парнасе, после кончины Сумарокова, гремели действительный статский советник Херасков и кабинетный секретарь государыни Василий Петров, гордившийся званием «карманного ее величества стихотворца». С успехом шла «Дидона» Княжнина. Богданович, написав «Душеньку», пребывал «на розах». Никому не известного Державина выпустили из гвардии в статскую службу, признав неспособным к военной. Фонвизин путешествовал по Франции и в письмах к своему другу генералу П.И. Панину клял парижскую нечистоту, «какую людям, не вовсе оскотинившимся, переносить весьма трудно».

Этот год, казалось, подал надежду и на восстановление мира в семье императрицы.

Сильное душевное потрясение, которое испытал великий князь Павел Петрович после смерти первой супруги[1], вновь сблизило его с матерью[2]. Екатерина поспешила прописать сыну лучшее средство от меланхолии — женитьбу.

«Я начала с того, — рассказывает она в своих «Записках», — что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую…»

— Кто она, какова она? — стал расспрашивать заинтересованный Павел. — Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

— Кроткая, хорошенькая, прелестная, — отвечала императрица, — она именно такая, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица — смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост, с соразмерной полнотой, и легкость поступи, одним словом, сокровище: сокровище приносит с собою радость…

Сокровищем, о котором говорила Екатерина, была вюртембергская принцесса София-Доротея. Павел отправился на встречу с ней в Берлин. Поездка не разочаровала его. Вскоре императрица получила от него письмо:

«Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, не застенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что если она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась… Вы желали мне жену, которая бы доставила нам и утвердила домашнее спокойствие и жить благополучно. Мой выбор сделан…»

14 августа 1776 года Павел вернулся в Царское Село, а спустя две недели туда же приехала и София-Доротея, которая, приняв православие, получила имя Марии Федоровны. 26 сентября состоялось ее бракосочетание с великим князем, и в марте следующего года она почувствовала себя беременной.

Императрица не скрывала своей радости и с нетерпением ожидала декабря — времени, когда она должна была стать бабушкой. Она говорила только о воспитании детей, и ее педагогические познания настолько изумили шведского короля Густава III, побывавшего летом в Петербурге, что он пожелал, по возвращении в Стокгольм, непременно получить ее письменные наставления по этому предмету.

Екатерину весьма занимал вопрос о поле ребенка, которого носила невестка. Она вообще предпочитала мальчиков девочкам, но на этот раз ее интерес был гораздо серьезней, чем простое любопытство. Мало кто догадывался об истинных намерениях императрицы, и меньше всех — счастливая великокняжеская чета. Екатерина уже вынашивала мысль о наследнике, настоящем наследнике своего дела. Павел, не скрывавший своего недовольства существующим порядком правления, раздражал честолюбивую императрицу, считавшую себя продолжательницей петровских преобразований. Рождение внука, которого она могла бы выпестовать, вылепить по своему образу и подобию, с тем чтобы впоследствии передать ему трон, минуя сына, казалось ей подходящим выходом из сложившегося положения. Отсутствие в то время ясного закона о престолонаследии, который обеспечивал бы твердый порядок передачи власти, облегчал ей исполнение задуманного.

Лишь одно событие в этом году нарушило спокойное течение петербургской жизни. 10 сентября в десять часов утра Нева ринулась на столицу. Весь Петербург, кроме Литейной и Выборгской сторон, скрылся под водой, поднявшейся почти на четыре метра. По улицам плавали на шлюпках, и обер-полицмейстер Н.И. Чичерин приплыл в ялике от своего дома у Полицейского моста прямо в Зимний дворец. Небольшой купеческий корабль проплыл мимо Зимнего дворца через каменную набережную; другое судно было отнесено ветром от берега в лес. В Коломне и Мещанской волнами и ветром разнесло больше ста домов, одна изба переплыла на противоположный берег Невы. Пострадали знаменитые сады и рощи Петербурга. В «Академических Ведомостях» после наводнения было напечатано объявление о продаже с одной дачи на Петергофской дороге двух тысяч мачтовых сосен, вырванных с корнем бурей. Число человеческих жертв не поддавалось учету. На взморье смыло острог, в котором было до трехсот человек. К вечеру, когда вода схлынула, кругом города на одиннадцать верст находили в полях трупы людей и животных.

Екатерине утром этого дня доложили, что вода стоит у крыльца Зимнего дворца. Она приказала выбить стекло в одном из окон Эрмитажа и оттуда наблюдала за бедствием и действиями городских властей по спасению жизни и имущества обывателей. Затем она велела священнику служить молебен и сама молилась на коленях. После обедни государыня села за начатое утром письмо Гримму и, подробно описав наводнение, приписала: «Обедаю дома. Вода сбыла и, как вам известно, я не потонула. Но еще немногие показываются из своих берлог. Я видела, как один из моих лакеев подъехал на английской коляске; вода была выше задней оси, и лакей, стоявший на запятках, замочил себе ноги. Но довольно о воде, подбавим о вине. Погреба мои залиты водою, и Бог весть, что с ними станется. Прощайте; четыре страницы довольно во время наводнения, которое с каждым часом уменьшается».

***

В заботах о восстановлении разрушенной столицы прошла вся осень. Наконец, радость вновь вернулась в Зимний. 12 декабря, за час с небольшим до полудня, великая княгиня Мария Федоровна разрешилась от бремени сыном.

Мальчик сразу очутился под попечением деятельной бабушки, которая продумала каждую мелочь в уходе за ним.

«Только что он появился на свет, — писала Екатерина чуть позже Густаву III, — я взяла его на руки и, когда он был выкупан, перенесла его в другую комнату, где положила его на большую подушку; его завернули в ночное покрывало, и я позволила не иначе запеленать его, как по способу, который можно видеть на прилагаемой кукле[3]. Потом его положили в корзину, где теперь лежит кукла, чтобы приставленным к нему женщинам не вздумалось качать его; эту корзину поставили на диване за ширмами».

Сейчас же о сем радостном событии жителям столицы было возвещено 201 пушечным выстрелом с Петропавловской крепости и Адмиралтейства, а в придворной большой церкви отправлен с коленопреклонением благодарственный молебен. В шесть часов вечера придворные принесли императрице поздравления.

На следующий день состоялся большой выход в Зимнем дворце, во время которого счастливую бабушку поздравляли члены Синода и иностранные послы. Вечером того же дня в своих покоях поздравления принимал Павел Петрович.

Екатерина сияла. 14 декабря она написала веселое письмо Гримму, своему souffre-douleur`у[4], с которым привыкла делиться своими впечатлениями.

«Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь святого Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром… Но, Боже мой, что выйдет из этого мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменито. Его носили иногда матадоры… Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка, чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает все остальное».

Так, с самого рождения судьба определила Александру самую неблагодарную роль — роль человека, на которого другие возлагают свои надежды. Ему не суждено было их оправдать.

20 декабря состоялось крещение великого князя. В большую церковь Зимнего дворца новорожденного на глазетовой подушке внесла герцогиня Курляндская (урожденная княжна Евдокия Борисовна Юсупова). Крестной матерью Александра была сама императрица, а заочными восприемниками — император Священной Римской империи Иосиф II и прусский король Фридрих II Великий. Таким образом будущий творец Священного союза уже с самой колыбели оказался связан духовными узами с монархами Австрии и Пруссии.

Торжества по случаю рождения Александра продолжались всю зиму. В феврале 1778 года Екатерина писала Гримму: «До поста осталось каких-нибудь две недели, и между тем у нас будет одиннадцать маскарадов, не считая обедов и ужинов, на которые я приглашена. Опасаясь умереть, я заказала вчера свою эпитафию». А виновник веселья был совершенно спокоен: спал, просыпаясь, брал грудь, и снова засыпал.

Екатерина II — Гримму, из Зимнего дворца, в марте:

«Что касается господина Александра, то о нем и речи нет; как будто бы его не было. Ни малейшего беспокойства с тех пор как он явился на свет… Это принц, который здоров, вот и все… Боюсь за него только в одном отношении, но об этом когда-нибудь скажу вам на словах: домекайте».

Гримму, посвященному в личные дела императрицы, было легко догадаться о чем идет речь. Екатерина опасалась тех, кого она именовала «m-r et m-me de Secondat»[5] или «die schwere Bagage»[6], а проще говоря, родителей Александра, великого князя Павла Петровича и великую княгиню Марию Федоровну, которые могли затруднить ей выполнение плана по воспитанию своего наследника, «будущего венценосца», как она откровенничала в своей заграничной корреспонденции.

Чтобы устранить это препятствие, она признала Павла Петровича и Марию Федоровну неспособными дать воспитание сыну и взяла все родительские заботы на себя. Александр был изъят из родительских покоев и помещен в одной из комнат на половине императрицы.

Екатерина приступила к делу воспитания внука во всеоружии просветительной философии и передовых педагогических теорий того времени. Руссо и Локк были заново проштудированы ею, чтобы получить из их идей квинтэссенцию педагогической мудрости. Разум и природа были призваны в главные воспитатели Александра с целью воспитать его в принципах естественной добродетели.

Можно без преувеличения сказать, что она впервые переживала материнское счастье. Некогда Елизавета I так же грубо и властно лишила его ее, тогда еще молодую великую княгиню, забрав к себе новорожденного Павла, как теперь она отнимала Александра у его родителей. Екатерина всю жизнь не могла без ужаса вспомнить русское царское воспитание, обрушившееся жаркой лавиной любви на ее сына. Физическую хилость Павла Петровича она приписывала расслабляющему воздействию нежного, тепличного ухода за ним нянек под руководством Елизаветы I. Позже Екатерина говорила, что ее свекровь буквально душила Павла своими ухаживаниями. «Он помещен был, — вспоминала она, — в чрезвычайно жаркую комнату, спеленутый фланелью, в колыбели, обитой лисьим чернобурым мехом, покрывали его стеганым на вате атласным одеялом, сверх которого еще настилали розового цвета бархатное одеяло, подбитое лисьим мехом… Пот тек у него с лица и по всему телу, вследствие чего, когда он вырос, то простужался и заболевал от малейшего ветра». Последствия Елизаветиных забот она пыталась исправить, пригласив в воспитатели Павлу Даламбера[7], но осторожный философ отказался ехать в страну медведей и царей, за что Екатерина потом долго и сильно пеняла ему в письмах.

Наученная горьким опытом, Екатерина основное внимание сосредоточила на укреплении здоровья внука и приучении его с малолетства к перенесению всяческих физических невзгод, как того требовали Локк и Руссо. Сразу после крестин Александра поместили в большой прохладной комнате, где температура не превышала 15 градусов; помещение ежедневно проветривали. Ребенок лежал на кожаном матрасе в железной кроватке на ножках, во избежание поползновений нянек покачать его. Взрослые не должны были понижать голоса, находясь в комнате, которая к тому же была обращена окнами к Адмиралтейству, чтобы заранее приучить ухо младенца к пушечным выстрелам. Императрица заставляла Александра спать не в определенные часы, а по обстоятельствам, брать грудь не только постоянной кормилицы[8], но и других женщин. Купали его ежедневно — сначала в тепловатой, потом и в холодной воде; летом, в жару, — так по два-три раза. Александру так полюбились купания, что он не мог равнодушно смотреть на воду: сразу просился в нее. Весной его стали выносить на воздух, без чепчика, сажали на траву, укладывали спать в тени на подушке. Строго-настрого было запрещено пеленать ребенка и надевать на него чулки; одежду Александра составляли рубашечка и жилетка, не стеснявшие движений.

«Он не знает простуды, он полон, велик, здоров и очень весел, не имеет еще ни одного зуба и не кричит почти никогда», — с удовлетворением делилась императрица результатами воспитания Александра со своим souffre-douleur`ом.

В начале 1779 года она подробнее изложила Гримму свою систему воспитания:

«Я намерена держаться неизменно одного плана и вести это дело по возможности проще; теперь ухаживают за его телом, не стесняя этого тела ни швами, ни теплом, ни холодом и отстраняя всякое принуждение. Он делает, что хочет, но у него отнимают куклу, если он с ней дурно обращается. Зато так как он всегда весел, то исполняет все, что от него требуют; он вполне здоров, силен, и крепок и гол; он начинает ходить и говорить. После семи лет мы пойдем дальше, но я буду очень заботиться, чтобы из него не сделали хорошенькой куклы, потому что не люблю их».

Что касается нянек, то в первые годы воспитание Александра было вверено Софье Ивановне Бенкендорф (вдове ревельского коменданта генерала Ивана Ивановича Бенкендорфа) и Прасковье Ивановне Гесслер, родом англичанке. Обе эти женщины проявили себя как нельзя лучше, особенно г-жа Гесслер, привившая своему воспитаннику любовь к порядку, простоте и опрятности в быту. Александр навсегда сохранил благоговейное чувство к ней, а Екатерина, признавая ее заслуги, говорила, что если она воспитает и сына Александра, то «наследие престола российского утверждено на сто лет».

Между тем в великокняжеской семье ожидалось прибавление. Императрица смотрела на этот факт педагогически — с точки зрения пользы для любимого внука: «Мне все равно, будут ли у Александра сестры, но ему нужен младший брат».

Она снова угадала. 27 апреля 1779 года Мария Федоровна родила мальчика.

Екатерина II — Гримму, из Зимнего дворца:

«Этот чудак заставил ожидать его с половины марта и, двинувшись наконец в путь, упал на нас, как град, в полтора часа… Но этот послабее старшего брата, и чуть коснется его холодный воздух, он прячет нос в пеленки, он ищет тепла…»

В то время Екатерина уже задумала свой греческий проект (завоевание Константинополя и раздел Турецкой империи), в ознаменование чего новорожденный получил имя Константин. Памятная медаль, выбитая в честь его рождения, недвусмысленно давала понять, какие надежды возлагала императрица на младшего брата Александра: государыня изображена на ней в лавровом венке; рядом с ней фигуры Веры, Надежды и Любви — последняя с младенцем на руках. Вдали — собор св. Софии и дата рождения Константина. Объясняя аллегорию, Екатерина говорила: «Константин мальчик хорош; он через тридцать лет из Севастополя поедет в Царьград. Мы теперь рога ломаем[9], а тогда уже будут сломаны и для него лучше». Она думала поделить Турецкую империю с Англией, Францией и Испанией, «а остатка довольно для великого князя Константина Павловича, pour un cadet la maison[10]».

Впрочем, первое время она была разочарована: «Это слабое существо: криклив, угрюм, никуда не смотрит, избегает света. Я за него не дам десяти копеек; я сильно ошибусь, если он останется жив». К счастью, императрица ошиблась, Константин, в отличие от греческого проекта, не только остался жив, но вскоре резвостью и толщиной превзошел старшего брата. Когда они оба чуть подросли и смогли играть друг с другом, Константин, по желанию императрицы, перекочевал в комнату брата и стал с ним неразлучен. Но Александр все равно остался для Екатерины любимцем[11].

***

Императрица считала, что «господин Александр» — чрезвычайно понятливый для своего возраста ребенок. Действительно, он рано уловил характер взаимоотношений между отцом и бабкой и инстинктивно принял сторону сильнейшего. Проводя в кабинете Екатерины по три-четыре часа ежедневно, мальчик был весел и послушен, даже когда у него резались зубки, но в присутствии родителей закусывал удила и становился так своенравен, что Павел Петрович и Мария Федоровна поневоле обращались к помощи бабушки, к вящему удовольствию последней. «Все кричат, что бабушка делает чудеса, — с гордостью писала она Гримму, — все требуют, чтобы мы продолжали вместе играть»; «этот ребенок всех приводит в восторг, особливо меня. Я все могу из него сделать…»

И она продолжала настойчиво проводить в жизнь свой план воспитания, невзирая на то, что это вызывало нараставшую раздражительность в Павле. Она как могла старалась привязать Александра к себе: мастерила с ним разные игрушки, принимала участие в его забавах или просто оставляла его рядом с собой во время занятий государственными делами, предоставляя ему заниматься, чем вздумается.

В феврале 1779 года императрица уехала в Могилев на встречу с Иосифом II. Там, скучая по внуку, она принялась составлять для него небольшую «азбуку изречений».

Екатерина II — Гримму, 14 мая:

«Все видевшие ее отзываются о ней очень хорошо и прибавляют, что это полезно не для одних детей, но и для взрослых. Сначала ему говорится без обиняков, что он, малютка, родился на свет голый, как ладонь, что все так родятся, что по рождению все люди равны, и только познания производят между ними бесконечное различие, и потом, нанизывая одно изречение за другим, как бисер, мы переходим от предмета к предмету. У меня только две цели в виду: одна — раскрыть ум для внешних впечатлений, другая — возвысить душу, образуя сердце».

Так появилась на свет «Бабушкина азбука». Она состояла из нескольких сотен изречений, затрагивающих разные стороны жизни, но в основном нравоучительных, вроде следующих: «Всякое дитя родится неученым. Долг родителей дать детям учение. Дитя родителям оказывает благодеяние покорностью и почтением. Кто не обучился в юности, того старость бывает скучна. Праздность есть мать скуки и многих пороков. Честность есть неоцененное сокровище. Законы можно назвать способами, коими люди соединяются и сохраняются в обществе, и без которых бы общество разрушилось. Платон Афинейский советовал рассерженному человеку смотреться в зеркало. Римский император Тит плакал, в который день не учинил какого ни на есть добра. Спросили у Солона: как Афины могут добро управляемы быти? Солон ответствовал: не инако, как тогда, когда начальствующие законы исполняют». К изречениям были добавлены «Выборные российские пословицы»: «Всуе законы писать, когда их не исполнять»; «красна пава перьем, а человек ученьем»; «милость хранитель государства» и т. п.

«Бабушкина азбука» стала настольной книгой не только Александра, но и множества других русских детей. В 1781 году она была издана в Петербурге: тираж в 20 тысяч экземпляров разошелся за две недели!

Результаты бабушкиного воспитания сказались очень скоро. С малолетства введенный в круг основных жизненных понятий, Александр рано начал думать о смысле жизни вообще и своей в частности. Его детский ум тревожили недетские вопросы. Уже в три с половиной года он настойчиво требовал ответить ему, «отчего люди на свете и зачем он сам явился на свет». Сердце его начало формироваться так же рано, как и ум. Он был начисто лишен свойственной детям неосознанной жестокости. «У него слезы на глазах, — умилялась императрица, — когда он думает или видит, что у него ближний в беде».

Между тем, Павел, видя, что бабушкина педагогика все больше отдаляет от него сыновей, стал выказывать ей свое неудовольствие. Семейная ссора на этот раз была улажена тем, что императрица отправила великокняжескую чету в путешествие заграницу. 14 сентября 1781 года Павел Петрович и Мария Федоровна выехали из Царского Села. Под именем графа и графини Северных они посетили Австрию и Италию и на месяц остановились в Париже, где были на приемах у Людовика XVI и Марии-Антуанетты, встречались с Даламбером и Мармонтелем и просили Бомарше прочесть для них «Женитьбу Фигаро», о которой говорила вся Европа. Путешествие укрепило в Павле дух рыцарственного монархизма и усилило отвращение к идеям Просвещения, которые он и ранее недолюбливал.

Благодаря этой поездке Александр на целых два года оказался отторгнут от родителей и именно в таком возрасте, когда в нем формировались задатки характера и личности. Его развитие шло очень быстро. Юный великий князь проявлял редкую любознательность и неподдельный интерес к жизни дворцовой прислуги. Он бродил по людской, кухне, подсобным помещениям и просил научить его готовить, красить, обивать стены обоями, рубить дрова, столярничать, ухаживать за лошадьми. Едва выучившись читать, поглощал книги запоем. Вскочив поутру с постели, он говорил своим няням:

— Я теперь хочу тотчас почитать, а то после мне больше захочется гулять, чем читать, и если я теперь не почитаю, то день у меня пропадет.

На столе у него стоял подаренный Екатериной глобус и, встретив в книге название города или страны, он сразу искал его на нем.

Екатерина II — Гримму, 11 ноября 1782 года, из Зимнего дворца:

«На днях он узнал про Александра Великого; он попросил лично с ним познакомиться, и совсем огорчился, узнав, что его уже нет в живых. Он очень о нем сожалеет».

Ему же, 17 ноября:

«Слушайте, не думайте воображать, что я хочу сделать из Александра разрубателя Гордиевых узлов. Ничего подобного… Александр будет превосходным человеком, а вовсе не завоевателем: ему нет надобности быть им».

Пользуясь страстью Александра к чтению, императрица продолжила пополнение его детской библиотеки книжками собственного сочинения. В 1783 году она написала для обоих внуков сказки о царевичах Хлоре и Февее — аллегорическое изложение своей педагогической системы.

Царевич Хлор красив, умен, не по летам добр, благонравен, смел, весел нравом, учтив и благопристоен (портрет, быть может, чересчур отвлеченно-идеальный, но Александр мальчик понятливый). Один киргизский хан похищает его в свое кочевье и, убедившись в его великом разуме, заставляет искать розу без шипов (сиречь добродетель, доставляющую человеку полное, ничем не отравляемое наслаждение). Жена хана, Фелица, очарованная Хлором, дает ему в спутники своего сына — Рассудок. Из множества дорог, ведущих к цели, они выбирают прямую, хотя и самую трудную, и достигают горы, к вершине которой ведет крутая и каменистая тропинка. Честность и Правда помогают путникам преодолеть все трудности на пути, и на вершине Хлор находит розу без шипов.

Февея-Красное Солнышко в детстве не пеленали, не качали, не кутали; игрушки сообщили ему познания обо всем окружающем; в болезнях он был терпелив, летом и зимой много гулял, ездил верхом. Царевич вырос добрым, жалостливым, щедрым, учтивым и приветливым, говорил только правду. В отрочестве он жил в полном послушании у своих родителей, потом женился, вступил на трон и мудрым правлением заслужил славу и любовь народа.

Шестилетний Александр, как губка, впитывал в себя наставления, содержавшиеся в бабушкиных сказках. Он уже мыслил самостоятельно и умел делать выводы из услышанного, недаром Екатерина однажды обмолвилась, что он «сам себя воспитывает». Не зная, что такое принуждение, он тем не менее умел подчиняться и делал это не только по долгу, но и с охотой. Императрица рассказывала Гримму, что раз, у Константина был насморк и ему запретили подходить к окну, от которого очень дуло, а чтобы он не забыл, на полу перед окном провели мелом черту. Но, несмотря на запрещение, малютка беспрестанно забегал за эту границу. Тогда Александр подошел к нему и сказал:

— Брат, когда мне говорят не ходить далее как до сих пор, то я, чтобы не забыть этого, в уме провожу себе черту позади той, которая мне назначена, и коль скоро, по забывчивости, я переступаю за ту, которую сам себе назначил, то вспоминаю, что не надо переходить следующую.

II

Будь на троне человек.

Г.Р. Державин «На рождение на Севере порфирородного отрока»

В сентябре 1783 года умерла Софья Ивановна Бенкендорф. Императрица решила не подыскивать новую няню, а перейти к следующему этапу воспитания великих князей: «Время приспело, чтобы от них отнять женский присмотр».

Она сама подобрала штат наставников. Законоучителем и духовником Александра и Константина был назначен протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский. Это был выпускник Киевской духовной академии, получивший помимо того сельскохозяйственное образование заграницей. Вскоре после своего вступления на престол Екатерина возымела намерение привлечь православное духовенство к задуманной ей цивилизаторской работе. С этой целью она велела отправить лучших учеников Киевской духовной академии в Англию, чтобы они, изучив рациональное земледелие, распространили его затем на родине. Самборский провел в Англии четырнадцать лет, женился там на Елизавете Петровне Фильдинг, принявшей православие, и по принятии священного сана был назначен настоятелем русской посольской церкви в Лондоне. Императрица высоко ценила образованность и изящные светские манеры о. Андрея и в 1782 году поручила ему сопровождать Павла Петровича и Марию Федоровну в их путешествии в качестве духовника. По возвращении в Россию, Самборский многих шокировал своим европеизмом: он брил бороду и носил светский костюм. Но государыня из внимания к долгому пребыванию протоиерея за границей простила ему это извинительное в ее глазах отступление от православных канонов.

Самборский отнесся к своим новым обязанностям чрезвычайно серьезно: говорил жене, что готовится к своему педагогическому поприщу, как к духовному подвигу — ведь его деятельность отразится на всем человечестве! Тем не менее, будучи сам лишен духа православия, он не сумел привить его и своему воспитаннику (Александр позднее вспоминал: «Я был, как и все мои современники, не набожен.) Христианство он понимал в духе просвещенных прелатов того времени — как либеральный гуманизм, и только; учил великих князей «находить во всяком человеческом состоянии своего ближнего. Тогда никого не обидите, и тогда исполнится закон Божий». Его наставления имели оттенок довольно плоского морализаторства и совершенно не затрагивали глубинных потребностей духа.

Генерал-майор Александр Яковлевич Протасов состоял при великом князе Александре в звании придворного кавалера, то есть воспитателя. Он осуществлял постоянный надзор за поведением воспитанника и жил в соседней со спальней Александра комнате. Екатерина благоволила к Протасову с 1783 года, когда он обратил на себя ее внимание бескровным усмирением бунта крестьян в Новгородской губернии (он занимал должность губернатора). Александр Яковлевич был верным сыном православной церкви и хранителем дворянских преданий и русских традиций; к западным модным влияниям он относился скептически. Будучи человеком строгих правил, порядочным, но недалеким, он имел значительное влияние на Александра до тех пор, пока тот не вышел из отроческого возраста.

Учить великих князей русской словесности, истории и нравственной философии был приглашен Михаил Никитич Муравьев, весьма образованный человек и известный писатель либерально-политического и сентиментально-дидактического направления. Он был одним из немногих учителей, кто старался превратить учение в целенаправленный труд. По его требованию великие князья конспектировали прочитанное, Александр, кроме того, вел журнал занятий: судя по этим записям, его первым упражнением в русском языке был отрывок из сочинения самого Муравьева «Обитатель предместия»; затем идет статья «О славянах и начале Руси», потом «Письмо Плиния к Тациту». В конце тетради заметен некоторый успех семилетнего ученика в правописании и слоге.

Естественнонаучный цикл преподавали выдающиеся ученые того времени: Паллас — «натуральную историю», Крафт — экспериментальную физику; изучением математики руководил полковник Массон.

Наконец, общий надзор за поведением и здоровьем великих князей был поручен генерал-аншефу графу Николаю Ивановичу Салтыкову. Это был типичный царедворец екатерининского времени, угодливая посредственность и добряк, который твердо знал одно: как жить при дворе, — делал, что говорила жена, подписывал, что подавал секретарь. Саксонский посланник при петербургском дворе признавал его самым неподходящим воспитателем царственных детей в Европе. Его выбор для такой ответственной роли объясняется тем, что Салтыков, будучи гофмаршалом двора Павла Петровича и Марии Федоровны, сумел взять на себя роль посредника между Екатериной и сыном, деликатно сглаживая острые углы в их отношениях. Впрочем, его настоящей партитурой в этом педагогическом оркестре, по выражению Массона, было предохранять великих князей от сквозняка и засорения желудка.

Екатерина II — Гримму, зима 1784 года:

«Господа Александр и Константин между тем перешли в мужские руки, и в их воспитании установлены неизменные правила; но они все-таки приходят прыгать вокруг меня: мы сохраняем прежний тон».

Правилами, о которых говорила императрица, были наставления о воспитании великих князей, написанные ею для Салтыкова и врученные ему 13 марта 1784 года при особом рескрипте. Этот новый педагогический документ состоял из семи разделов: 1) здоровье и его сохранение; 2) подкрепление умонаклонения к добру; 3) добродетель и то, что от детей требуется; 4) учтивость; 5) поведение; 6) знание, 7) обхождение наставников с воспитанниками. (Обучение музыке и «виршам» не входило в этот курс. «Музыке и виршам учить не для чего, — написано в наставлении, — тем и другим много времени теряется, дабы достигнуть искусства.)

Как видно из этого перечня, роль собственно научного знания в воспитании Александра была невелика, оно рассматривалось Екатериной в духе того времени лишь как средство для познания природных способностей учащихся, приучения их к труду и отвращения от праздности. На первое место выдвигалось знание людей и жизни, благоволение к роду человеческому, снисхождение к ближним, познание вещей, каковы они должны быть и каковы они есть на самом деле. Стародум в «Недоросле» говорит об этом так: цель всех знаний человеческих — благонравие, просвещение возвышает одну добродетельную душу; наука же в развращенном сердце есть лютое оружие делать зло.

Особо предписывалось уделять по нескольку часов в день на «спознание России во всех ее частях». Для этого использовались карты российских губерний с описанием земли, растений, животных, торговли и промыслов, населяющих их народов, их одежды, нравов, обычаев, веры, законов и языка; к картам прилагались рисунки природных и архитектурных достопримечательностей, схемы дорог и т. д.

«Историю русскую им знать нужно, и для них сочиняется», — говорилось в наставлении. Этим Екатерина занялась сама, написав на досуге «Записки касательно Российской истории» (популярных исторических книг тогда еще не было). Из-под ее пера вышел вполне добросовестное сочинение. Императрица ко всякому делу подходила серьезно. Она изучила летописи, составила их свод, старалась отыскать в исторических событиях нравственный смысл, в котором тогдашние западноевропейские историки и философы отказывали России[12], внушить внукам любовь к родной истории. Даже темным явлениям русской жизни она умела придать какой-то светлый, отрадный колорит — свойство порочное в историке, но полезное и, более того, необходимое в педагоге.

В целом получился весьма замечательный документ, Екатерина по праву гордилась им: «Я написала прекрасное наставление для господ Александра и Константина». В ее кабинете всегда лежало несколько экземпляров этого сочинения, которые государыня охотно дарила своим приближенным и иностранным послам.

Итак, учителя и программа обучения были налицо. Не хватало главного — Учителя.

***

6 апреля 1754 года в швейцарском городе Ролле (Ваадтский кантон) в семье местных дворян Деларпазов (De l`Arpaz) родился мальчик. Г-н Деларпаз, старый служака, дал ему два имени — Фредерик-Сезар, в честь двух своих любимых героев — прусского короля Фридриха II и Юлия Цезаря. Фамилию мальчик выбрал себе сам, когда вырос: он называл себя на французский манер Деларп, Делагарп или Лагарп (De l`Harp, De la Harpe, Laharpe), — возможно, из желания быть созвучным фамилии известного писателя и критика того времени Лагарпа; частица «де» тщательно отбрасывалась им в период революции и была снова присоединена к фамилии после окончания террора. В России его называли Петром Ивановичем Делагарпом, когда он был в милости, и просто Лагарпом, когда он подвергся опале и лишился орденов.

Фредерик-Сезар с детства пристрастился к чтению. Он рос восторженным почитателем античности. Его любимыми авторами были Полибий, Плутарх и Тацит. (В шестьдесят лет он возьмется за изучение древнегреческого языка, чтобы читать их в оригинале.) Гальденштейнская семинария, куда он поступил четырнадцати лет, укрепила в нем любовь к древности. Слава этого привилегированного учебного заведения гремела по всей Швейцарии. Его преподаватели стремились сочетать истины откровения и законы разума. Внутренняя организация семинарии была слепком римской республики: здесь были свой форум, сенат, свои квесторы, трибуны, консулы; воспитанники составляли народ, который объединялся в республику и избирал должностных лиц.

Немудрено, что Лагарп покинул семинарию убежденным республиканцем и крайним радикалом. «Невозможно и определить, — писал французский историк Ленотр, — какая доля ответственности падает на тогдашнее легкомысленное преклонение перед античным миром в создании психики людей революции! Эти господа судили не Людовика XVI, а древнего «тирана». Они подражали диким добродетелям Брута и Катона. Человеческая жизнь не в праве была рассчитывать на милость этих классиков, привыкших к языческим гекатомбам». Доморощенные «сенаторы» Гальденштейнской семинарии воспитали будущего диктатора Гельветической республики.

Лагарп довершил свое образование на философском и юридическом факультетах в Женевском и Тюбингенском университетах. Здесь он усвоил скрупулезную методику работы с источниками, которую затем внедрил в свою педагогическую систему. «Я убедился, — писал он, — что всего полезнее знакомить юношей с самими источниками и отнюдь не держать их долго на одних пособиях и учебниках. Не имея в руках источников, молодые люди будут ходить ощупью, ум их может измельчать, и тот из них, кто при свете источников достиг бы высшего развития, тот, будучи лишен их спасительного света, может навсегда остаться посредственностью, жалким отголоском чужого образа мыслей и воззрений».

Получив в двадцать лет степень доктора прав, Лагарп устроился адвокатом при высшей апелляционной камере в Лозанне. В городе существовало литературное общество, проповедовавшее идеи энциклопедистов; среди его членов были двое русских — князья Михаил и Борис Голицыны. Целью общества было изыскание совместными силами истины в области теоретической и нравственной философии, литературы и изящных искусств. Чтобы вступить в общество, кандидат должен был заполнить следующую анкету:

1. Любите ли вы всех людей без различия их верований, их религии, их образа мыслей, и искренне ли желаете всему человечеству добра и нравственного самоусовершенствования?

2. Признаете ли, что никто не должен подвергаться за свои мысли и верования бесславию, преследованиям и наказаниям?

3. Обещаете ли искренне трудиться над отысканием истины, и любите ли ее ради ее самой? Готовы ли, найдя истину, с радостью восприять ее и с полным беспристрастием сообщить ее другим? и т. д.

Вступление в подобного рода общества обычно означает, что человек превратился в ходячую либеральную книжку; в случае с Лагарпом можно добавить — чрезвычайно говорливую либеральную книжку.

Фигуры профессиональных диссидентов кажутся рельефными только на фоне косности и тупости власть предержащих. В то время Ваадтский кантон находился под властью двухсот Бернских правителей, о которых лозаннский судья говорил Вольтеру, в последние годы жизни обосновавшемуся в окрестностях города:

— Г-н Вольтер, я слышал, что вы писали против Бога и религии. Это дурно, но я уверен, что Бог вас простит в избытке своего милосердия. Но берегитесь написать что-нибудь против Бернских господ: они не простят вам этого никогда.

Столкновение пламенного идеалиста, горевшего любовью к истине и человечеству, с этими господами было неизбежно. Вскоре судья апелляционной камеры счел нужным предупредить Лагарпа и все литературное общество:

— Мы не потерпим новаторского духа, и вы должны помнить, что вы — наши подданные.

Лагарп, не дрогнув, отвечал:

— А мы не признаем другой власти, кроме республики и законов.

Все это, конечно, означало, что он более не адвокат апелляционной камеры.

Лагарп подумывал об эмиграции в только что освободившиеся из-под власти Англии Соединенные Штаты Америки, когда судьба направила его шаги прямо в противоположную сторону. Гримм от имени Екатерины II попросил его сопровождать одного молодого русского офицера в поездке в Италию. Этот офицер был брат генерала Александра Дмитриевича Ланского, тогдашнего фаворита императрицы. На Лагарпа возлагалась обязанность излечить молодого человека от гибельной любовной страсти к некоей даме. Лагарп справился с этим поручением блестяще — от пагубной страсти не осталось и следа. Ланской в восторге пригласил его в Петербург, чтобы лично выразить свою признательность. В то же время императрица написала Гримму: «Я желаю, чтобы Лагарп сопровождал своего спутника до Петербурга, где, без сомнения, получит приличное назначение».

В начале 1783 года Лагарп был уже в Петербурге. Ланской прочил его в воспитатели великих князей. Однако обещанного назначения ему пришлось ждать довольно долго. Лишь 28 марта 1784 года Екатерина сообщила Гримму, что швейцарец будет состоять при великом князе Александре «с особым приказанием говорить с ним по-французски; другому поручено говорить по-немецки; по-английски он уже говорит»[13]. Но еще в мае она писала: «Мы держим г. Лагарпа про запас, а покамест он гуляет».

Фактически Лагарпу предлагали место гувернера — пусть и гувернера всея Руси, но все же только гувернера. Честолюбие молодого республиканца было уязвлено. 10 июня он сделал решительный шаг и отослал записку на имя государыни с просьбой назначить его наставником великих князей и изложением предметов, которые он мог бы преподавать: географию, астрономию, хронологию, математику, историю, нравоучение, гражданское законодательство, философию. Прочитав этот доклад, ученый и длинный, со ссылками на источники, — как и все, что писал Лагарп, — Екатерина заметила:

— Действительно, кто составил подобный мемуар, тот способен преподавать не один французский язык.

Это было полуофициальным назначением на должность наставника. Но тут случилось непредвиденное: 25 июня скоропостижно скончался Ланской — главный покровитель Лагарпа. Поговаривали, что дело не обошлось без участия Потемкина. Екатерина в отчаянии слегла; огромный бюрократический механизм империи остановился.

В томительном ожидании проходили неделя за неделей, ответа на мемуар Лагарпа не было. Он уже начал подыскивать себе место воспитателя детей одного ирландского лорда. Но императрица наконец превозмогла себя. В сентябре она написала Гримму: «Я полагаю, вы знаете, что Лагарпа определили к Александру. Он находит своего воспитанника даровитым».

***

К моменту, когда Лагарп приступил к занятиям с Александром, великий князь не знал почти ни слова по-французски, а швейцарец весьма плохо понимал по-русски и совсем не говорил по-немецки. С этой первой вставшей перед ним педагогической задачей Лагарп справился блестяще. Он рисовал различные предметы, Александр писал их русские названия, а наставник подписывал внизу их французский перевод. Мало-помалу они начали разговаривать друг с другом; их встречи становились все чаще — сначала раз в неделю, потом раз в день, затем два раза в день.

Лагарп, по его собственному признанию, был преисполнен ответственности перед великим народом, которому готовил властителя. Он начал читать и в духе своих республиканских убеждений объяснять великим князьям греческих и латинских писателей, английских и французских историков и философов. Сохранилось двенадцать томов его лекций — обширнейший курс во славу разума, блага человечества и природного равенства людей и в посрамление деспотизма и рабства во всех их видах. Верный себе, подробнее всего он остановился на римской истории. Лагарп исходил из того, что будущий правитель не должен быть ни физиком, ни математиком, ни юристом, ни вообще каким-нибудь узким специалистом; он должен быть прежде всего честным человеком и просвещенным гражданином. История лучше всего развивает гражданское чувство и политическую нравственность. Поэтому исторические явления и события он рассматривал не как факты, а с точки зрения их соответствия требованиям разума. Он не разъяснял воспитанникам ход и строй человеческой жизни, а на примере тщательно отобранных явлений полемизировал с исторической действительностью, которую учил не понимать, а презирать.

Так, писал он в лекциях, надо постоянно помнить, что Александр Македонский, одаренный самыми благими и блестящими качествами, опустошил и наполнил ужасами чуть ли не всю Азию единственно потому, что желал подражать героям Гомера, подобно тому как Цезарь, подражая Александру Македонскому, уничтожил свободу своего отечества. Поэтому педагогу следует проходить мимо тех героев, чьи подвиги привели к гибели и несчастьям людей, и останавливать внимание учеников на тех, кто родились вдали от трона, но прославились гражданскими, умственными и нравственными добродетелями.

C негодованием говорил Лагарп о римских цезарях, противопоставляя им людей республиканского закала — Попликолу, Аристида, Катона, братьев Гракхов, Мария. Последний[14], подчеркивал он, был сын крестьянина; крестьянское сословие — самое неиспорченное и приносящее наибольшую пользу; из него вышло много великих людей. К сожалению, никто не дает себе труда позаботиться о его просвещении, и оно обречено на невежество со всеми его грубыми и необузданными порывами.

Очень подробно Лагарп останавливался на восстании Спартака. Гладиаторы, замечал он, то есть рабы, осужденные служить дикой забаве кровожадной толпы, потребовали с оружием в руках восстановления своих человеческих прав. Рим восторжествовал в этой борьбе, но это была победа злого и неправого дела. Сам инстинкт, общий всем животным, заставляет защищаться от нападений. Пчела жалит угрожающую ей руку, и муравей язвит попирающую его пяту. По какому же праву человек может безнаказанно угнетать себе подобных и требовать от них безропотного перенесения жесточайших страданий?

— Вы видите, — с воодушевлением восклицал учитель, — что необузданный произвол не огражден от мщения со стороны угнетаемых, какими бы не казались они слабыми и ничтожными! Таковы права законного сопротивления, принадлежащие всем и каждому, и напрасно тираны стараются уверить человечество, что восставать против их гнета будто бы есть преступление.

Вместе с тем он противоречил сам себе, как только речь заходила о христианах и общественных движениях, родившихся в их среде. Бездумное увлечение идеями Вольтера и Гиббона[15] заставляло его относиться чрезвычайно враждебно к христианству, которое он смешивал с папством. Поэтому, оправдывая народные восстания вообще, Лагарп обвинял христиан в непокорности римским властям, называя их бунтовщиками против официальной законной власти. Религиозные несогласия христиан между собой, внушал он ученикам, обошлись человечеству дороже, чем все предыдущие войны вместе взятые[16].

Таким образом в рамках исторического курса Лагарп развивал перед Александром свои философско-нравственные воззрения, для которых собственно исторические события служили лишь иллюстрациями или поводом для нравоучительных рассуждений. Он стремился внушить великому князю мысль, что и самодержавный правитель может использовать свою неограниченную власть во благо подданных, если будет прислушиваться к голосу разума и гражданского чувства. Чтобы не превратиться в тирана, подобно Людовику XIV, соблазненному картинами суетной славы, представленной ему злыми советниками, государь должен полагаться только на себя, на свою рассудительность.

— Берегитесь же людей своекорыстных, — предостерегал он Александра, — которые ради собственной выгоды станут уверять вас, что властители не одинакового происхождения со всеми смертными и потому свободны от всяких обязанностей в отношении как родины, так и человечества.

Императрица, застав однажды Лагарпа за преподаванием этих истин, внимательно выслушала его и сказала:

— Итак, вы утверждаете, что мы, государи, лишены приятностей и наслаждений дружбы?

— Не спорю, ваше величество, — ответил Лагарп, — что многие из государей не были достойны иметь друзей, но положение ваше таково, что все ваши приближенные имеют во власти, вам данной, слишком большую необходимость и потому будут большей частью говорить вам то, чего не чувствуют[17].

Екатерина более не возражала: она и сама думала примерно также.

Лекции Лагарпа, написанные и переданные простым и вместе с тем изящным слогом, были для юного Александра не только эстетическим лакомством, политическими и моральными сказками, наполнявшими детское воображение волнующими картинами и образами. Лагарпу нельзя отказать в благородной искренности его убеждений. Когда великие князья подросли настолько, чтобы не только чувствовать, но и понимать идеи швейцарца, они со всей пылкостью юного сердца привязались к своему учителю. Молодость никогда не забывает тех, кто дает ей первые уроки любви и ненависти. «Я всем ему обязан», — всякий раз повторял Александр позднее, когда речь заходила о Лагарпе. Последний в свою очередь отзывался о своем воспитаннике в самых восторженных словах, находя в нем драгоценные задатки высоких доблестей и необыкновенных дарований. «Ни для одного смертного природа не была столь щедра, — писал Лагарп. — С самого младенчества замечал я в нем ясность и справедливость в понятиях». До последнего дня своей жизни он считал, что Александр — исключительная личность, которая является раз в тысячу лет.

Их отношения вскоре приобрели характер искренней и нежной дружбы. Александр запросто навещал своего учителя. Однажды новый лакей Лагарпа не узнал великого князя и оставил ждать в приемной, сказав, что его барин занят. Александр терпеливо просидел больше часа. Когда сконфуженный Лагарп стал перед ним извиняться, он протестующе прервал его:

— Один час ваших занятий стоит целого дня моего, — и наградил лакея.

С юношеской наивностью он думал, что все окружающие разделяют его преклонение перед душевными качествами его учителя. Как-то раз при встрече с Лагарпом Александр бросился ему на шею и был осыпан пудрой с его парика.

— Посмотрите, любезный князь, на что вы похожи, — ласково-укорительно заметил швейцарец.

— Все равно, — воскликнул Александр в порыве любви, — никто меня не осудит за то, что я займу от вас.

Он ошибался: очень многие при дворе относились к Лагарпу и его системе воспитания великих князей с большим недоверием, считая, что читать идиллии о любви к человечеству и свободе мысли десятилетнему политику немножко преждевременно. Настроение наиболее умных противников западного либерализма выразил Иван Андреевич Крылов в басне «Воспитание льва». В ней поэт как раз метил в Лагарпа и его преподавание, которое, по мысли Крылова, своим объемом и характером не соответствовало ни летам, ни призванию питомца. Орел, герой басни, вызывается воспитывать львенка и приступает к делу с наивной уверенностью, что «годовалый львенок давно уж вышел из пеленок»; в результате подросший лев, научившийся до тонкости вникать в птичьи нужды, обещает по восшествии на престол тотчас начать учить зверей вить гнезда.

Впрочем, вслух преподавание Лагарпа пока что в основном хвалили, а в нем самом признавали умного, достойного, благородно мыслящего человека, истинного и честного друга свободы (подобная терминология была в большом ходу при дворе Екатерины). Даже те, кто жалели, что он внушает будущему государю ложные идеи о равенстве и народном правлении, признавали во всяком случае чистоту его побуждений и называли Лагарпа Аристотелем новейшего Александра.

Конечно, многое в принятом двором тоне по отношению к наставнику великих князей зависело от императрицы, а она не скупилась на похвалы. Каждая страница лекций Лагарпа внимательно просматривалась ей, и многие из них удостаивались ее одобрения.

— Начала, которые вы проводите, укрепляют душу ваших питомцев, — говорила Екатерина швейцарцу. — Я читаю ваши записки с величайшим удовольствием, и чрезвычайно довольна вашим преподаванием.

Вскоре, однако, обвинения против него получили более основательную почву.

***

14 июля 1789 года парижане взяли Бастилию. Как известно, в крепости оказалось всего семь узников — двое сумасшедших, один распутник и четверо подделывателей векселей. Еще один заключенный — маркиз де Сад — был переведен из Бастилии в дом для умалишенных за несколько дней до падения знаменитой тюрьмы, — иначе бы и он был освобожден как «жертва королевского произвола»[18].

В Версале узнали о взятии Бастилии только в полночь (король в этот день отметил в дневнике: «Ничего»). Лишь один придворный — герцог де Лианкур — понял смысл случившегося.

— Но ведь это бунт! — удивленно воскликнул Людовик XVI, услышав новость.

— Нет, ваше величество, это не бунт, это революция, — поправил его Лианкур.

А когда королю доложили о смерти коменданта Бастилии де Лоне, буквально растерзанного толпой, он равнодушно отозвался: «Ну, что ж! Он вполне заслужил свою участь!» Людовик XVI в тот же день надел трехцветную кокарду, увидев которую Мария-Антуанетта брезгливо поморщилась: «Я не думала, что выхожу замуж за мещанина».

Так отреагировал двор на событие, возвестившее будущую гибель монархии.

Зато в обоих полушариях взятие Бастилии произвело огромное впечатление. Всюду, особенно в Европе, люди поздравляли друг друга с падением знаменитой государственной тюрьмы и с торжеством свободы. Генерал Лафайет[19] послал своему американскому другу, Вашингтону, ключи от ворот Бастилии. Из Сан-Доминго, Англии, Испании, Германии слали пожертвования в пользу семейств погибших при штурме. Кембриджский университет учредил премию за лучшую поэму на взятие Бастилии. Архитектор Палуа, один из участников штурма, из камней крепости изготовил копии павшей тюрьмы и разослал их в научные учреждения многих европейских стран. Камни из стен Бастилии шли нарасхват: оправленные в золото, они появились в ушах и на пальцах европейских дам.

В Петербурге и Зимнем дворце падению грозной крепости радовались особенно бурно. При дворе свободно распевали «Карманьолу», за которую в Италии вскоре стали сажать в тюрьму (в Англии правительство предписало истреблять даже говорящих птиц, которых шутники обучали двум-трем словам из крамольной песни). В Вене, Неаполе, Лондоне власти преследовали французов просто за их национальность, а в северной столице спокойно жили родственники коноводов революции, которые являлись даже ко двору (например, Будри, брат Марата; его видел еще Пушкин в Царскосельском лицее, где тот преподавал французскую словесность).

Представители держав антифранцузской коалиции, собравшиеся в Кобленце, высказывали русскому представителю графу Николаю Петровичу Румянцеву свое удивление тем, что императрица, поддерживающая коалицию (правда, только дипломатическими средствами), терпит при дворе якобинца. Когда Екатерине передали эту жалобу, она при следующей встрече с Лагарпом в шутку назвала его monsieur le jacobin[20]. Тот запротестовал:

— Я швейцарец и, следовательно, республиканец. Я уважаю ваше право и употребляю все усилия, чтобы оправдать высокое доверие, которое вы мне оказали, поручив мне воспитание ваших внуков. Я стараюсь поселить в них чувства, сообразные с их происхождением и призванием, и приготовить их к тому, чтобы они являлись достойными последователями вашему великому примеру.

Императрица, улыбаясь, прервала его:

— Будьте якобинцем, республиканцем, чем вам угодно. Я вижу, что вы честный человек, и этого мне довольно. Оставайтесь при моих внуках и ведите свое дело так же хорошо, как вели его до сих пор.

Александру пока оставили его учителя.

Лагарп начал терять высочайшее доверие с разгаром революции, когда французские дворяне-эмигранты стали находить все более радушный прием в Петербурге. На первый случай императрица распорядилась вынести из своей галереи бюсты Вольтера и Фокса[21] — последнего за то, что он противился войне с Францией. Цесаревич Павел Петрович перестал здороваться и вообще разговаривать с Лагарпом и демонстративно отворачивался при встрече с ним.

Лагарп должен был изменить систему преподавания и вместо собственных записок воспользовался дореволюционными сочинениями писателей, имевших доверие у императрицы. Так, чтобы вызвать у Александра и Константина сочувствие к революции, он давал читать им мемуары Дюкло, где по-французски сочно была обсмакована вся грязь старого режима. Дюкло писал, что французское правительство было так развращено, что ни один человек не имел к нему ни малейшего доверия. Религией Людовика XIV была его королевская власть; невежда и суевер в собственно религиозных вопросах, он преследовал протестантов за неповиновение своей неограниченной власти. Между тем сам «христианнейший король Франции» публично вывозил в карете вместе с женой двух любовниц, и народ сбегался глазеть на «трех королев». Регент герцог Орлеанский вел еще более разгульную и распутную жизнь, при этом уже не заботясь хотя бы о внешней благопристойности. Народ при нем страдал от налогов и насильно выселялся в колонии. Общественные должности продавались или передавались в потомственное владение фаворитам. В Бастилии и других тюрьмах годами держали ни в чем неповинных людей и т. д.

Эти возмутительные картины живо врезались в память юношей. Когда эмиссар французских принцев князь Эстергази однажды рассыпался в их присутствии в похвалах прежнему французскому правительству, великий князь Константин заявил с уверенностью, что он ошибается. Екатерина, приятно удивленная познаниями внука, потребовала у него доказательств. Тот со знанием дела принялся перечислять злоупотребления старого режима.

— Откуда же ты все это знаешь? — осведомилась императрица.

— Я читал это с Лагарпом у самого достоверного историка, — с важностью отвечал Константин.

Бабушка пришла в восторг от начитанности внука.

В другой раз Александр выступил с публичной речью в защиту равенства.

— Требование равенства между людьми — справедливо, — заметил он, — и напрасно французские дворяне беспокоятся лишением сего достоинства, поскольку оно состоит в одном названии.

Однако чем дальше, тем подобные речи встречали все более холодный прием если не со стороны самой императрицы, то со стороны придворных. Казнь Людовика XVI и приезд в Петербург графа д`Артуа (брата графа Прованского — будущего Людовика XVIII) оказали решительное влияние на образ мыслей императрицы. Получив известие о казни короля, Екатерина пришла в сильнейшее волнение. Дворцовые республиканцы притихли, «Карманьолы» и «Марсельезы» больше не было слышно. Прием графа д`Артуа был обставлен с подчеркнуто царским великолепием. Екатерина подарила ему осыпанный бриллиантами меч, освященный в Александро-Невской лавре, с надписью: Dieu et le roi (Бог и король, фр.).

8 февраля 1793 года Россия прервала всякие сношения с Францией. Высочайшим указом предписывалось не терпеть в империи тех французов (разумея под ними учителей и учительниц), которые признают революционное правительство; французских эмигрантов впускать не иначе, как по рекомендации французских принцев, графа Прованского, графа д`Артуа и принца Конде. Французы, которые остаются в России, должны дать клятву в том, что они «быв не причастны ни делом, ни мыслью правилам безбожным и возмутительным, во Франции ныне введенным и исповедуемым, признают настоящее правление тамошнее незаконным и похищенным; умерщвление короля христианнейшего, Людовика XVI, почитают сущим злодейством и изменой законному государю, ощущая все то омерзение к произведшим оное, каковое они от всякого благомыслящего праведно заслуживают».

Для Лагарпа наступили последние дни его пребывания в России. Но его опала, как будет видно дальше, была все-таки связана не с его республиканскими убеждениями. Позднее Лагарп отдал должное двору Екатерины: «Вспоминая, что я был преисполнен республиканскими правилами, воспитан в одиночестве, совершенно чуждый большому свету, жил более с книгами и созданиями фантазии, чем с людьми, и должен был провести двенадцать лет при дворе без руководителей и советников, я не могу не удивляться, что я не сделался предметом еще больших гонений. Всюду, кроме России, я подвергся бы им, и из этого я прихожу к заключению, что особы, принадлежащие ко двору, здесь несравненно менее недоброжелательны, чем в других странах… Я приобрел много друзей в этой чужой стране, которая с тех пор стала для меня вторым отечеством…»

***

Преподавание Лагарпа и Муравьева не давало Александру ни точного научного знания, ни даже привычки к умственной работе — то были скорее художественные сеансы артистов от педагогики. Несмотря на все хлопоты царственной бабки (а может быть, именно благодаря ему), в его воспитании и образовании был допущен заметный пробел. Было сделано все, чтобы затруднить его знакомство с действительностью. Великого князя учили чувствовать, но не учили думать и действовать. Ему не приходилось ничего решать самому — на все вопросы (большей частью весьма далекие от жизни) ему давали готовые ответы — политические и нравственные догматы, которые не было нужды проверять, а оставалось только затвердить и прочувствовать. Он не знал борьбы школьника с учебником, не испытал побед и поражений на полях учебной тетради, его не познакомили со школьным трудом, с его миниатюрными радостями и горестями, с тем трудом, который только, может быть, и дает школе воспитательное значение. Образование Александра было более блестящим, чем основательным. Его даже не научили как следует родному языку, великий князь говорил по-французски, как дофин, но не умел без ошибок написать русскую фразу и впоследствии говорил полушутя, что сожалеет о невозможности запретить указом употребление буквы ять.

Эта резко обозначенная в нем еще в юности граница между мечтательной наклонностью к добру и неумением (а зачастую и нежеланием) придать своим мечтаниям практическое направление, какая-то старческая дряблость воли не укрылась от взгляда другого воспитателя, Александра Яковлевича Протасова. С удовлетворением наблюдая, как «честность, справедливость, кротость в нем утверждаются»[22], слыша отовсюду похвалы «об учтивости, приветливости и снисхождении» великого князя, он в то же время с удивлением и горечью отмечал в своем питомце «совершенную лень и нерадение узнавать о вещах, и не только чтоб желать ведать о внутреннем положении дел, но даже удаление читать публичные ведомости и знать о происходящем в Европе. То есть действует в нем одно желание веселиться и быть в покое и праздности». Начинали сказываться уроки Лагарпа и Муравьева. Действительность, признанная его учителями явлением низшего порядка, была изгнана из юношеского ума Александра; он не желал ни знать ее, ни даже признавать ее существование.

Екатерина II — Гримму:

«Эти мальчуганы прелестны. Но пора кончить эти бабушкины сказки».

III

Первая любовь — самая трогательная. Почему? Потому, что она почти одинакова во всех общественных положениях, во всех странах, при всяких характерах. Поэтому первая любовь не является самой страстной из всех.

Стендаль «О любви»

В 1790 году, посылая Гримму портрет тринадцатилетнего Александра при письме, полном комплиментов красоте и смышлености оригинала, императрица прибавила: «Предвижу для него одну опасность: это женщины, потому что за ним будут гоняться и нельзя ожидать, чтоб было иначе, так как у него наружность, которая все расшевеливает».

Многоопытная Фелица знала, как легко добродетель, даже подмороженная философией, тает под палящими лучами страстей. Поэтому, узнав в мае 1791 года от Протасова, что «от некоторого времени замечается в Александре Павловиче сильные физические желания, как в разговорах, так и по сонным грезам, которые умножаются по мере частых бесед с хорошими женщинами», она поспешила застраховать сердце внука своевременной, если можно так выразиться, говоря о пятнадцатилетнем юноше, женитьбой.

Вообще предусмотрительная бабка подыскивала Александру невесту уже давно. Еще в 1783 году баденский поверенный в делах Кох представил по ее требованию записку с характеристикой пяти маленьких дочерей наследного принца Баден-Дурлахского; наибольшие похвалы достались на долю четырехлетней принцессы Луизы. Никаких дальнейших указаний со стороны императрицы тогда не последовало, но Екатерина не забыла о маленькой Луизе.

Через семь лет она начала подыскивать доверенное лицо для ведения переговоров о браке. Ее выбор остановился на графе Николае Петровиче Румянцеве (старшем сыне фельдмаршала Румянцева-Задунайского), состоявшем в должности чрезвычайного посланника и полномочного министра на сейме германских княжеств во Франкфурте-на-Майне. Императрица получила ему под предлогом обычного визита посетить Карлсруэ и там постараться увидеть дочерей наследного принца Баден-Дурлахского; предписывалось особо обратить внимание на двух принцесс: одиннадцатилетнюю Луизу-Августу и девятилетнюю Фредерику-Доротею. «Сверх красоты лица и прочих телесных свойств их, нужно, чтобы вы весьма верным образом наведалися о воспитании, нравах и вообще душевных дарованиях сих принцесс, о чем в подробностях мне донести». Государыня подчеркивала, что вести дело надлежит «с крайней осторожностью и самым неприметным для других образом».

Следуя инструкции, Румянцев поехал в Карлсруэ частным образом, взяв с собой только секретаря Комаровского и камердинера. На другой день после приезда он был приглашен наследным принцем на обед. Столы были накрыты в саду, мужчины могли сидеть, не снимая шляп. За обедом собралась вся семья принца, были здесь и Луиза с Фредерикой. Луиза произвела на русских чарующее впечатление. «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее ее талии, ловкости и приятности в обращении», — вспоминал Комаровский.

Румянцев справился с поручением превосходно. 2 марта 1791 года он отослал в Петербург подробный отчет:

«Принцесса Луиза несколько полнее и развитее, чем обыкновенно бывают в ее лета. Хотя ее нельзя признать вполне красавицей, тем не менее она очень миловидна. По-видимому, она кротка, вежлива и приветлива; сама природа наделила ее необыкновенной грацией, которая придает особенную прелесть всем ее речам и движениям. Общий голос отдает ей предпочтение перед всеми ее сестрами; хвалят ее характер, а лучшей гарантией ее здоровья служат ее телосложение и свежесть. Единственно, что умаляет благоприятное впечатление, производимое ее особой, это некоторая полнота, которая грозит в будущем сильно увеличиться. — Если принцесса Луиза слишком развита для своих лет, принцесса Фредерика-Доротея развита гораздо менее, чем бы ей следовало; она до сих пор еще очень скромный и молчаливый ребенок, но который обещает сделаться очень красивым… Принцесса Фредерика, с своими большими прекрасными глазами, имеет вид более важный и серьезный, между тем как в принцессе Луизе заметно более резвости и довольства, что указывает на веселость, но веселость скорее тихую, чем шумную».

Екатерина осталась довольна отчетом и поручила Румянцеву узнать «никого не компрометируя и колико можно менее гласно», нет ли у наследного принца возражений против брака одной из его дочерей с великим князем Александром Павловичем и не возникнет ли препятствий с переменой веры у невесты.

Никаких препятствий со стороны родителей принцесс не возникло. Принц был в восторге от предложенной блестящей партии. (Что касается религиозного вопроса, то нашелся богослов, который доказал наследному принцу превосходство православия с таким успехом, что принц воскликнул: «Черт возьми! В таком случае мне остается ожидать той минуты, когда мне тоже посоветуют его принять!»[23])

Уладив формальности, Екатерина начала торопить принца с отправкой обеих принцесс в Петербург.

Екатерина II — Н.П. Румянцеву, 4 июня 1792 года:

«Хотя, конечно, ввиду возраста принцесс, можно было бы еще отложить года на два приезд их в Россию, но я думаю, что, прибыв сюда ныне же, в самом этом возрасте, та или другая скорее привыкнет к стране, в которой ей предназначено провести остальную свою жизнь… Вы скажете, что я охотно принимаю на себя окончание их воспитания и устройство участи обеих. Склонность моего внука Александра будет руководить его выбором; ту, которая за выбором останется, я своевременно пристрою».

Принц не возражал и против этого. В Карлсруэ была послана статс-дама императрицы графиня Екатерина Петровна Шувалова (урожденная графиня Салтыкова), чтобы привезти в Россию принцесс. Осенью 1792 года сестры инкогнито отправились в путешествие. Дорогой им пришлось вынести то, что, по выражению Екатерины II, называется у нас «совершенная распутица и непогода», и в воскресенье 31 октября принцессы прибыли в Петербург.

У дома Шепелева, отведенного принцессам, их карета остановилась. При выходе из экипажа они были встречены гофмаршалом императорского двора князем Федором Сергеевичем Барятинским и придворными кавалерами, камердинером графом Василием Петровичем Салтыковым и двумя камер-юнкерами, которые провели Луизу и Фредерику в их апартаменты. Здесь гостей ожидали сама государыня, графиня Браницкая и граф Платон Зубов — новый и последний фаворит императрицы. При встрече произошла небольшая заминка. Луиза сразу угадала в пожилой, располневшей даме императрицу, но, боясь ошибиться, медлила с приветствием. Зубов начал беззвучно шевелить губами, подсказывая, что перед ней находится русская государыня, но тут Екатерина сама с улыбкой подошла к Луизе и сказала:

— Я в восторге оттого, что вижу вас.

Луиза с поклоном поцеловала ей руку; Фредерика последовала ее примеру.

Императрица поделилась своими впечатлениями от первой встречи в письме Румянцеву: «Эта старшая показалась всем, видевшим ее, очаровательным ребенком или, скорее, очаровательной молодой девушкой: я знаю, что дорогой она всех пленила… Из этого я вывожу заключение, что наш молодой человек будет очень разборчив, если она не победит его…» Вечером, после двух посещений принцесс, она приписала: «Чем больше видишь старшую, тем больше она нравится».

На следующее утро она навестила принцесс за туалетом и возложила на них знаки ордена великомученицы Екатерины.

Императрица не спешила показать их обществу и самому жениху: после путешествия по российскому бездорожью Луиза кашляла, а у Фредерики текло из носа. Их первый выход состоялся 2 ноября, во время petit diner fin[24] у цесаревича Павла Петровича, приехавшего с женой в Зимний из Гатчины. На обеде присутствовали все великие князья и княжны. Здесь состоялось первое свидание Луизы с Александром. Оба догадывались о цели этих смотрин, поэтому были неловки и застенчивы. Луиза, увидев Александра, побледнела и задрожала, а смущенный великий князь не сказал ей ни слова и только от времени до времени бросал на нее быстрые взгляды, казавшиеся ему самому преступными.

Впрочем, девушка очень скоро преодолела свою стыдливость. 4 ноября Екатерина написала своему секретарю Храповицкому: «Жених застенчив и к ней не подходит. Она очень ловка и развязна, elle est nubile a 13 ans!»[25]

Чтобы молодые люди могли привыкнуть друг к другу, императрица ежедневно сводила их вместе на придворных собраниях. 5 ноября на концерте в Эрмитаже Протасов заметил в Александре большое внутреннее волнение. «С этого дня, полагаю я, — записал Александр Яковлевич в своем педагогическом дневнике, — начались первые его к ней чувства». На следующий день в Эрмитаже играли в веревочку, фанты и т. д. Возбужденный игрой, Александр обращался с Луизой повольнее и, возвратясь к себе, долго не отпускал Протасова, беседуя с ним о старшей принцессе; он даже с юношеской неуклюжестью пошутил, что боится найти в своем наставнике соперника. Протасов отвечал ему «по пристойности».

Через месяц Александр уже публично выражал свои чувства.

Екатерина II — Гримму, 7 декабря, из Зимнего дворца:

«Прошедшую неделю господин Александр смотрел комедию «Новичок в любви» и неистово аплодировал во всех местах, которые ему нравились, так что никто не сомневался, что он покажет больше ловкости, чем тот, кого представляли».

У молодого человека, охваченного первым чувством, нет более властной потребности, чем потребность в друге, с которым он мог бы делиться своими ежеминутными радостями и сомнениями. Таким наперсником Александра невольно оказался пожилой и педантичный Протасов — единственный человек, остававшийся рядом с великим князем в долгие зимние ночи. «Он мне откровенно говорил, — вспоминал Александр Яковлевич свои беседы с Александром, — сколько принцесса для него приятна; что он уже бывал в наших женщин влюблен, но чувства его к ним наполнены были огнем и некоторым неизвестным желанием — великая нетерпеливость видеться и крайнее беспокойство без всякого точного намерения, как только единственно утешаться зрением и разговорами; а напротив, он ощущает к принцессе нечто особое, преисполненное почтения, нежной дружбы и несказанного удовольствия общаться с нею, нечто удовольственнее, спокойнее, но гораздо или несравненно приятнее прежних его движений; наконец, что она в глазах его любви достойнее всех здешних девиц».

Действительно, принцесса Луиза сразу покоряла всех, кто ее видел. Императрица писала Румянцеву, что «публика… твердо остановилась на старшей». Луиза имела, по словам Протасова, «пресчастливую физиономию», она была не то чтобы безупречно красива, но необыкновенно миловидна. Саксонский посланник при петербургском дворе Карл Розенцвейг находил, что «черты лица ее чрезвычайно тонки и правильны: греческий профиль, большие голубые глаза, правильное, овальное очертание лица, и волосы прелестнейшего белокурого цвета. Фигура ее изящна и величественна, а походка чисто воздушная… При внимательном наблюдении, в выражении ее лица заметна некоторая меланхолия…» Она обладала каким-то особенным, чарующим голосом. Екатерина называла ее сиреной — ее голос, говорила она, так и проникает вам в душу.

Казалось, Луиза и Александр, умевший пленять окружающих, не хуже записных кокеток, созданы друг для друга. Екатерина не льстила внуку, когда называла его красавцем; в свои пятнадцать лет он действительно был прекрасен. Высокий, стройный, с длинными белокурыми волосами, он отличался изяществом манер и ловкостью движений. Голубые глаза сияли небесной чистотой в минуты веселого настроения, или глубоко темнели, если на него нападала задумчивость; частые вспышки нежного румянца оживляли мраморную белизну женственного лица, особую прелесть которому придавала улыбка. Александр знал свою красоту и любил пощеголять в бабушкином салоне в прекрасно сидевшем на нем костюме. Один не в меру усердный придворный даже высказал Екатерине, что от этого брака двух ангелов должны родиться ангелы. Ему, как и императрице, следовало знать, что ангелы не созданы для браков, во всяком случае, для счастливых.

12 декабря Александру исполнилось шестнадцать лет. В этот день государыня позволила ему носить взрослый галстук. Ободренный этим признанием своего возмужания, он сделался смелее с Луизой, начав обходиться с ней, как с невестой. Он уже вел себя как опытный придворный: чтобы вызвать милостивое отношение императрицы к своей избраннице, он незаметно (как ему казалось) подталкивал ее поближе к «доброй бабушке», которая, видя эти маневры, благосклонно улыбалась. Екатерина, уверенная в успехе сватовства, писала Румянцеву: «Мы примем меры к приведению в православие принцессы, которое может состояться публично после Пасхи, после чего последует и обручение. Что же касается свадьбы, то ввиду крайней юности их обоих, я отложу ее, если будет возможно, еще на некоторое время, но эта отсрочка, судя по ходу дела, не будет продолжительна».

В январе 1793 года было получено официальное согласие родителей Луизы на брак с великим князем Александром. Ее немедленно начали учить русскому языку и православным догматам (уроки Закона Божьего ей преподавал архимандрит новгородского Антониева монастыря Иннокентий). В этих занятиях прошла весна. 9 мая, в день празднования памяти святого Николая-чудотворца, в большой церкви Зимнего дворца, совершилось миропомазание Луизы, которая была наречена Елизаветой Алексеевной. На следующий день состоялось ее обручение с Александром. Обряд совершил митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил, кольца молодым меняла сама императрица. Александр, записал Протасов, в течение всего обряда «сохранил всю должную к сему происшествию благопристойность, при особливом душевном удовольствии, сопровожденном кротостию и смиренномудрием». После обручения был дан парадный обед, во время которого Екатерина, Павел Петрович, Мария Федоровна, Александр и Елизавета Алексеевна восседали за одним столом под большим балдахином. Вечером во дворце был бал, город иллюминировали, колокола не смолкали весь день.

По случаю радостного события Протасову было пожаловано десять тысяч рублей; Лагарп не получил ничего.

***

Настала пора приступить к исполнению того пункта наставления императрицы 1784 года, который гласил: «Приближаясь к юношеству, показать им надлежит помалу, исподволь, свет, каков есть, ограждая сердца их, колико возможно, от порочного».

С этой целью в Царском Селе, куда вслед за императрицей в середине мая приехали новобрачные, для них был создан особый двор; гофмаршалом его стал полковник граф Николай Головин, гофмейстериной — графиня Е.П. Шувалова. При Александре состояло три камергера и три камер-юнкера, такое же число статс-дам имела Елизавета Алексеевна. Подобным почетом никогда не пользовался цесаревич Павел Петрович, и это обстоятельство ясно свидетельствовало о намерениях государыни относительно будущности Александра и его отца.

Оградить Александра от «порочного» не получилось. Двор, по словам фонвизинского Стародума, это такая просторная дорога, на которое «двое, встретясь, разойтись не могут. Один другого сваливает, и тот, кто на ногах, не поднимет уже никогда того, кто на земи». Две дюжины человек, окружившие Александра и Елизавету Алексеевну, сразу вступили в грызню друг с другом, стремясь приобрести единоличное влияние на великокняжескую чету. Наиболее жгучим ядом брызгали гофмейстерина и ее дочь, графиня Голицына. Екатерина Петровна Шувалова была европейски образованной женщиной, то есть выучившейся в Париже самому отчаянному кокетству и твердо усвоившей уроки салонной проституции. «После брака первое ее старание было развратить молодых супругов, — возмущался добрый Протасов, вынужденный безучастно наблюдать за ее интригами. — Нравоучение ее в том состояло, чтобы великой княгине делать всякие угождения, замечать перед женою все мужнины ошибки, за всякое слово с ним спорить, а в больших сборищах показать его ревнивым и охуждать данное ему воспитание». Дочь Шуваловой, «лукавейшая тварь, сплетница, кокетка и беззастенчивая в речах», по отзыву современника, не отставала от матери. Причина их нападок на Александра была довольно банальна: графиня Голицына, по наущению гофмейстерины, предлагала себя в любовницы великому князю, но встретила пугливый отказ. Как известно, месть отвергнутой женщины трудно насытить.

Граф Головин и его приверженцы составили партию противников назойливых дам. Что касается камер-пажей, то они единственную свою обязанность при великом князя полагали в том, чтобы смешить его. Пошлость этой обстановки немедленно отразилась на Александре, сказавшись в забавах, мало приличных наследнику престола и в каламбурах сомнительного качества. Впрочем, он уже привык быть тем, кем его желали видеть те, кто с ним общался.

Летом великий князь и княгиня часто гостили в Павловске, среди немногочисленных друзей Павла Петровича. Душой этого маленького общества была Мария Федоровна. Она была неистощима на затеи, ареной которых были преимущественно сад и парк. Кавалькады и прогулки пешком, завтраки в Молочном домике, вечерний чай в Шале, музыкальные семейные вечера — составляли программу пребывания молодых у родителей.

5 августа младшая сестра Елизаветы Алексеевны уехала в Баден. При расставании обе сестры плакали, слезы разлуки — обязательный признак чувствительного сердца — стояли в глазах Александра и всех присутствующих. Фредерику-Доротею провожали всем двором через сад до кареты.

В середине августа императрица возвратилась из Царского Села в Таврический дворец. Следом за ней в столицу приехали Павел Петрович, Мария Федоровна, великие князья и княжны и Елизавета Алексеевна. При дворе началась лихорадочная подготовка к ряду торжеств. Они открылись 2 сентября празднованием мира с Турцией и продолжались две недели. 28 сентября состоялось бракосочетание Александра и Елизаветы Алексеевны.

В этот день в восемь часов утра по сигналу — пяти пушечным выстрелам с Петропавловской крепости — все гвардейские полки под началом генерал-аншефа графа Ивана Петровича Салтыкова выстроились на площади перед Зимним дворцом и на прилегающих к ней улицам. Без четверти час двадцать один выстрел с бастионов Адмиралтейской крепости открыл торжественное шествие из внутренних апартаментов императрицы в большую церковь Зимнего дворца. Молодые шли впереди. На Александре был кафтан из серебряного глазета с бриллиантовыми пуговицами и алмазные знаки ордена св. Андрея Первозванного; Елизавета Алексеевна была облачена в платье того же цвета и материи, украшенное жемчугами и бриллиантами. Екатерина и Павел Петрович с супругой шли следом. По хмурому виду цесаревича было заметно, что отношения матери с сыном окончательно расстроились — вплоть до того, что Павел намеревался даже вовсе не присутствовать на бракосочетании, однако стараниями Марии Федоровны семейный разрыв был предотвращен.

Обряд бракосочетания совершил член Синода и протопресвитер Спасо-Преображенской церкви Лукьян Протопопов. Венец над головой жениха держал великий князь Константин, над невестой — канцлер граф Безбородко. При пении «Тебе Бога хвалим» войска произвели пальбу троекратным беглым огнем, на который отвечал гром пушечных выстрелов с Петропавловской и Адмиралтейской крепостей и яхт на Неве. Звон колоколов не смолкал над столицей три дня; двухнедельные празднества завершились блистательным фейерверком на Царицыном лугу.

На сей раз вспомнили и о Лагарпе — он был награжден десятью тысячами рублей.

Ближайшей обязанностью шестнадцатилетнего мужа по-прежнему оставалось ученье. Между тем весь пыл Александра уходил совсем на другие занятия. «Весьма боюсь, — говорил приближенный цесаревича Ф.Ф. Ростопчин, — не повредила бы женитьба великому князю: он так молод, а жена его так хороша собою». А Протасов со вздохом отмечал, что после свадьбы великий князь «отстал нечувствительно от всякого рода упражнений… от всякого прочного умствования».

Придворное окружение внушило Александру, что теперь, после женитьбы, он вполне может располагать собой, и великий князь самозабвенно упивался своей независимостью и самостоятельностью: сверх меры шалил с братом и парикмахером Романом, ездил на вахтпарады к отцу в Гатчину, молодецки пил вино и с удовольствием отбросил прежнюю учтивость в обращении с женой. Вид Протасова нагонял на него скуку, и Александр убегал от него в уборную Елизаветы Алексеевны, куда наставник не мог за ним следовать. Единственный учитель, который еще кое-как продолжал с ним занятия, был Лагарп. Но и он со дня на день ожидал своего увольнения.

IV

Алкивиад… мог подражать в равной мере как хорошим, так и плохим обычаям. Так, в Спарте он занимался гимнастикой, был прост и серьезен, в Ионии — изнежен, предан удовольствиям и легкомыслию…

Плутарх «Сравнительные жизнеописания»

Когда-то, в пору своей молодости, Екатерина II писала: «На этом свете препятствия созданы для того, чтобы достойные люди их уничтожали и тем умножали свою репутацию». Этому правилу она с неутомимой энергией следовала всю свою жизнь, и теперь, в конце 1793 года, намеревалась уничтожить последнее препятствие — отстранить цесаревича Павла Петровича от престола.

Обстоятельства благоприятствовали этому намерению: закон Петра I 1722 года о престолонаследии разрешал государю самому назначать себе преемников и отрешать от трона наследников. Закон этот, явившийся следствием семейной драмы великого преобразователя, как нельзя более соответствовал обстановке, сложившейся в семье самой императрицы. Екатерина, ничего не делавшая на пустом месте, после возвращения из путешествия в Крым приступила к историческому изучению вопроса о престолонаследии: читала петровскую «Правду воли монаршьей» и указы о наследниках престола со времен Екатерины I. Результатом этих занятий стала собственноручная заметка императрицы, из которой видно, что она прямо соотносила дело царевича Алексея со своими отношениями с Павлом.

«Признаться должно, что несчастлив тот родитель, который себя видит принужденным для спасения общего дела отрешить своего отродия. Тут уже совокупляется или совокуплена есть власть самодержавная и родительская. Итак, я почитаю, что премудрый государь Петр I, несомненно, величайшие имел причины отрешить своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобой, ехидной завистью; изыскивал в отцовских делах и поступках в корзине добра пылинку худого, слушал ласкателей, отдаляя от ушей своих истину, и ничем ему не можно было так угодить, как понося и говоря худо о преславном его родителе. Он же сам был лентяй, малодушен, двояк, нетверд, суров, робок, пьян, горяч, упрям, ханжа, невежда, весьма посредственного ума и слабого здоровья».

Мотивируя свое решение государственной необходимостью, она тем самым подчеркивала, что действует не как бессердечная мать, а как государыня, хорошо изучившая нравы своего наследника. Так, после одной беседы с Павлом, она в сердцах воскликнула:

— Вижу, в какие руки попадет империя после моей смерти! Из нас сделают провинцию, зависящую от воли Пруссии. Мне больно было бы, если бы моя смерть, подобно смерти императрицы Елизаветы, послужила знаком изменения всей системы русской политики.

Это замечание не было случайным, ибо Павел действительно боготворил отца в пику матери и, подобно Петру III, не скрывал своего восторга перед Фридрихом II.

С 1791 года императрица не считала нужным скрывать от ближайшего окружения свои намерения и откровенничала с Гриммом: «Послушайте, к чему торопиться с коронацией? Всему есть время, по словам Соломона. Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами. Все будет блестяще, величественно и великолепно. О, как он сам будет счастлив, и как с ним будут счастливы другие!»

Однако в глубине души она осознавала, что самая трудная часть дела состоит не в том, чтобы официально оформить передачу престола внуку, а в том, чтобы заручиться согласием на это самого Александра. Эту задачу она попыталась возложить на Лагарпа, чье огромное влияние на великого князя было неоспоримо. Екатерина полагала, что швейцарский республиканец возьмется посодействовать «избавлению России от нового Тиберия[26]».

Крайние радикалы в теории обыкновенно легко мирятся с самым консервативным порядком вещей в действительности. Лагарп пришел в ужас, догадавшись для каких целей его пытаются сделать орудием. Сохранился его рассказ о событиях осени 1793 года. 18 октября императрица неожиданно потребовала его к себе. Их разговор продолжался два часа. Говорили о разном, но Екатерина несколько раз, словно мимоходом, возвращалась к теме будущности России, давая понять собеседнику настоящую цель аудиенции. Лагарп, как мог, старался не дать посвятить себя в ее планы. Ему это удалось, «но два часа, проведенные в этой нравственной пытке, — вспоминал он, — принадлежат к числу самых тяжелых в моей жизни, и воспоминание о них отравляло все остальное пребывание мое в России».

Опасаясь дальнейших разговоров в том же направлении, Лагарп обрек себя на строгое уединение и являлся ко двору только для занятий с великими князьями. Но поняв вскоре, что как бы не обернулись дела с удалением от престола «Тиберия», ему все равно не удержаться при дворе, он решился на самый благородный и бескорыстный шаг за все время своего пребывания в Петербурге — он постарался напоследок примирить детей с отцом.

С неимоверным трудом он добился аудиенции у Павла Петровича, который не разговаривал с ним уже три года. Любившего военный порядок цесаревича больше всего подкупила та быстрота, с которой Лагарп явился на свидание: получив вечером 26 апреля 1794 года вызов в Гатчину, швейцарец в семь утра уже сидел в дворцовой приемной. В долгой беседе он убедил подозрительного Павла, что Александр и Константин любят и уважают его и что старший великий князь и в мыслях не имеет в угоду Екатерине посягнуть на его права на престол. Цесаревич, так же легко и быстро привязывавшийся к людям, завоевавшим его доверие, как легко начинал считать врагом того, кто однажды вызвал его неудовольствие, оттаял и к концу беседы уже назвал себя искренним другом того, кого перед тем звал не иначе, как «якобинец». Он пригласил Лагарпа на бал, а Мария Федоровна выразила желание танцевать с тем, кто возвратил ей ее сыновей, чем поставила его в неловкое положение, так как у него не было с собой перчаток. Павел выручил своего нового друга, одолжив ему свои — эту пару перчаток Лагарп благоговейно хранил всю жизнь в воспоминание о дне, в который столь чудесно переродился его давний недоброжелатель. Оба они сохранили самые лучшие воспоминания о единственном свидании, сделавших их друзьями. Павел Петрович позже признавался Александру, что не может без умиления вспомнить о 27 апреля 1794 года.

Но может быть, самое сильное впечатление поступок Лагарпа произвел на самого Александра, который с новым рвением возобновил занятия с учителем и часто приводил с собой Елизавету Алексеевну.

Теперь Лагарпу оставалось только ждать своей отставки. Во время чтения одной из лекций великим князьям, Салтыков внезапно вызвал к себе швейцарца и объявил волю императрицы: поскольку Александр Павлович вступил в брак, а Константин Павлович определен в военную службу (в Гатчину, к отцу), то занятия с ними должны окончиться и выдача жалованья Лагарпу прекращается с текущего года. Несмотря на то, что Лагарп давно готовился к этому вызову, он не сумел скрыть своих чувств перед воспитанниками. Когда он возвратился в класс, Александр сразу заметил следы волнения у него на лице и спросил об их причине. Лагарп отвечал уклончиво. Тогда Александр воскликнул:

— Не думайте, чтоб я не замечал, что уже давно замышляют против вас что-то недоброе! Нас хотят разлучить, потому что знают всю мою привязанность, все мое доверие к вам! — И в порыве любви к учителю бросился ему на шею. Лагарп едва мог оторвать его от себя, беспрестанно напоминая, какой нежелательный толк может дать этой сцене какой-нибудь непрошеный свидетель.

Все же занятия с Александром продолжались до самого отъезда Лагарпа из Петербурга. Когда вопрос об увольнении был решен окончательно, Александр написал наставнику, что тот поймет, какое он испытывает огорчение, «оставаясь один при этом дворе, который я ненавижу, и предназначенный к положению, одна мысль о коем заставляет меня содрогаться. Единственно остающаяся мне надежда — думать, что через несколько лет, как вы мне сами сказали, я вас увижу опять. Прощайте, дорогой друг, будьте уверены, что до последней минуты жизни пребуду весь ваш и что никогда не забуду того, чем вам обязан, и всего, что вы для меня сделали».

Отъезд был назначен на 9 мая. В этот день Александр прислал Лагарпу портреты — свой и жены, усыпанные алмазами, и новое письмо:

«Прощайте, любезный друг. Чего мне стоит сказать вам это слово! Помните, что вы оставляете здесь человека, который вам предан, который не в состоянии выразить вам свою привязанность, который обязан вам всем, кроме жизни. Примите от жены, от брата и от меня знаки нашей общей признательности. Будьте счастливы, любезный друг, это желание человека, любящего вас, уважающего и почитающего выше всего. Я едва вижу, что пишу. Прощайте в последний раз, лучший мой друг, не забывайте меня…».

Не довольствуясь этим, он сам инкогнито приехал из Таврического дворца проститься с учителем. Прощание было душераздирающим. «Мне понадобилась вся моя твердость духа, чтобы вырваться из его объятий, покуда он обливал меня слезами», — вспоминал Лагарп. Он вручил воспитаннику письменное наставление и инструкции, в основном касающиеся книг, которые он рекомендовал читать великому князю.

Летом Лагарп был уже в Швейцарии и поселился в окрестностях Женевы.

***

Результат разговора Лагарпа с Павлом Петровичем сказался в том, что Александр стал чаще видеться с отцом — если до разговора он ездил в Гатчину раз в неделю, в пятницу вечером, чтобы присутствовать на субботнем вахтпараде, то теперь он проводил там большую часть времени.

Гатчина находилась в сорока верстах от столицы и в двадцати — от Царского Села. В 1770 году гатчинское имение было подарено Екатериной II графу Григорию Григорьевичу Орлову. В то время оно состояло из небольшого господского дома и нескольких чухонских деревушек. Кругом расстилалась болотистая местность с речкой Парицей и двумя озерцами — Белым и Черным; столбовая порховская дорога между ними, с постоялыми дворами и кабаками, была единственным оживленным местом в этой богом забытой глуши, известной лишь завзятым охотникам.

С переходом Гатчины в руки Орлова все изменилось; Гатчина приобрела известность. Близ Белого (или Большого) озера, по плану архитектора Ринальди, Орлов возвел великолепный барский дом с башнями и разбил правильный парк, упиравшийся в столбовую дорогу. На этом строительство прекратилось: граф не хотел портить столь удобные для охоты места.

В 1783 году, после смерти любимца, императрица купила Гатчину для Павла Петровича. С этих пор бывшее орловское имение сделалось любимым местопребыванием цесаревича. За те тринадцать лет, которые наследнику пришлось провести здесь, имение стало образцовым и напоминало уже небольшой городок или, вернее, это был свой, особый мирок, созданный Павлом в противовес матери, как идеал новой, уже не екатерининской, а павловской России. А тем, так сказать, первоэлементом, из которого гатчинский демиург намеревался сотворить свою вселенную, была гатчинская гвардия.

Павловское войско создавалось постепенно. Его ядро составили две команды по 30 человек, набранные из флотских батальонов (цесаревич имел чин генерал-адмирала) для несения караульной службы — одна на Каменном острове, другая в Павловске. Затем эти две команды были пополнены солдатами из других полков, а также вербовкой; офицеры в этих частях были в основном из отставных. В 1796 году в гатчинской гвардии числилось уже 6 батальонов пехоты, егерская рота, 4 кавалерийских полка (жандармский, драгунский, гусарский и казачий), пешие и конные артиллеристы при 12 орудиях — всего 2399 человек; в их число входили 19 штаб- и 109 обер-офицеров. Кроме того, на гатчинских прудах плавала небольшая флотилия.

Главнокомандующим и главным инструктором этих войск был барон Штейнвер, пруссак из военной школы Фридриха II. Цесаревич говорил о нем: «Этот будет у меня таков, каков был Лефорт у Петра Первого».

Впрочем, сам Павел изображал из себя вовсе не полтавского героя, а покойного прусского короля. Гатчинские войска, вплоть до мелочей, были организованы на прусский манер. Из подражания отцу, цесаревич возрождал те самые уставы и мундиры «неудоб носимые», которые, будучи введены при Петре III, по словам екатерининского манифеста 1762 года, «не токмо храбрости воинской не умножали, но паче растравляли сердца болезненные всех верноподданных его войск». Форму гатчинских офицеров составлял тесный мундир, просаленный парик, огромная шляпа, сапоги выше колен, перчатки, закрывавшие локти и короткая трость. Вообще современники единодушно сходились на том, что при въезде в Гатчину нельзя было отделаться от чувства, что попадаешь в какой-то прусский городок. Путешественника встречали трехцветные, черно-красно-белые, шлагбаумы и окрики часовых, в которых, кроме языка, ничто не выдавало русских солдат. На разводах господствовал тот же мелочный порядок, что и в Потсдаме. Малейшая неисправность вызывала безудержный гнев наследника. Кое в чем Павел Петрович перещеголял даже самодурства Фридриха II, которые вошли в пословицу. Так, во время Семилетней войны, король распорядился содрать тесьму со шляп у солдат и офицеров одного полка, проявившего трусость на поле боя. Его гатчинский подражатель однажды велел, за неточное исполнение команды, сорвать петлицы с рукавов солдат одного из батальонов и в назидание другим провести их в казармы через кухню. Офицеров за ничто сажали под стражу, лишали чинов, разжаловали в рядовые, откуда потом лишь малая часть снова возвращалась в офицерский корпус. Каждый день приносил известие о новых самодурствах цесаревича, над которыми потешалась столичная гвардия.

Екатерина не препятствовала созданию гатчинских войск. Ей, привыкшей к подвигам румянцевских и суворовских чудо-богатырей, маниакальное увлечение сына прусской шагистикой казалось смешным. Она презирала гатчинцев. Во время последней турецкой войны Павел Петрович хотел продемонстрировать боевые качества своих войск и неоднократно просил мать позволить им, под его руководством, принять участие в боевых действиях. Императрица неизменно отказывала ему в этих просьбах. Однажды, выведенный из себя, цесаревич вскричал:

— Что же скажет обо мне Европа?

— Европа скажет, — спокойно отвечала Екатерина, — что вы послушный сын.

Летом, проживая в Царском Селе, она почти ежедневно слышала ружейную и орудийную стрельбу, раздававшуюся со стороны Гатчины. Государыня не мешала сыну играть в солдатики и только, вздыхая, жаловалась, что он «расстучал ей голову своей пальбой».

Презрение императрицы к гатчинцам разделяла вся русская армия. Иначе и быть не могло, так как гатчинские офицеры были сплошь грубые, почти необразованные люди, выгнанные из армейских и гвардейских полков за дурное поведение, пьянство или трусость, «сор нашей армии», по словам современника. Под воздействием гатчинской дисциплины эти люди легко превращались в бездушные машины и не моргнув глазом сносили от цесаревича брань, а иногда и побои, с завистью взирая из своих гатчинских болот на блестящую екатерининскую гвардию. Даже любимец Павла Ф.В. Ростопчин говорил, что наследник окружен людьми, наиболее честный из которых заслуживает колесования без суда!

За гатчинцами замечалась еще одна характерная черта — они не были любителями порохового дыма. Впоследствии только один из них, генерал Капцевич, заслужил известность храброго офицера. Тем не менее у этой армии были свои герои — люди особого рода, орлы вахтпарадов и рыцари фронта.

***

В 1684 году новгородец Иван Степанович Аракчеев был пожалован государями Иоанном и Петром Алексеевичами за службу отца его в войне против Польши поместьями в Новгородском уезде. Сын его, Степан, умер в чине армейского капитана; внук, Андрей, был убит в турецком походе Миниха, а правнук, Андрей же, служил в гвардии Преображенском полку и после указа о вольности дворянства вышел в отставку с чином поручика. Он поселился в своем небольшом поместье в Вышневолоцком уезде тогдашнего Тверского наместничества. Имение насчитывало двадцать душ — это было все, что при разделах пришлось на его долю из пожалованного его предку наследия.

Женившись на местной дворянке Елизавете Андреевне, отставной поручик отдыхал в родительской деревеньке если не на лаврах, то на пуховиках, в хозяйство не вмешивался и проводил время, глядя из окна на бедный двор своей усадьбы и посасывая любимую трубочку. Осенью 1769 года у Андрея Андреевича родился сын Алексей. (Дня его рождения родители не запомнили, поэтому позже, в просьбе об определении в корпус, пометили пятым октября — днем его именин.) Затем семейство пополнилось еще двумя чадами — Петром и Андреем. Первенца своего Андрей Андреевич любил отменно и даже пытался выучить его грамоте, но труд этот показался ему обременительным, и он переложил его на деревенского дьячка.

Елизавета Андреевна была по-своему замечательной женщиной — необыкновенно аккуратной и педантично-чистоплотной, чем заслужила в округе прозвище «голландка». Благодаря ее стараниям в семье не знали нужды; хотя денег было мало, да в них и не возникало особой потребности — копить на приданое было незачем (девок, слава Богу, не было), а домашнее хозяйство давало натурой все необходимое. Имея сердце доброе, детей и домочадцев Елизавета Андреевна тем не менее содержала в строгости. (Один глава семейства, по воспоминаниям Алексея Андреевича, не подчинялся общему деловому настроению домашнего быта — «обращаться в постоянной деятельности».) Зато когда в день св. Андрея Первозванного в дом отставного поручика съезжались соседние помещики, угощение у именинника было не хуже, чем у богатеев, имевших за полсотни душ, и в доме все было прилично (это любимое слово Елизаветы Андреевны перешло потом и к ее старшему сыну).

Мать учила малолетнего Алешу молитвам, водила в церковь, не пропуская ни одной обедни, внушала бережливое отношение к вещам. Из домашнего воспитания мальчик вынес обрядовую набожность, привычку к постоянному, пусть и бесцельному, труду и неутомимое стремление к порядку. Его дальнейшая жизнь не дала заглохнуть этим качествам.

За небольшую плату — три четверти ржи в год — дьячок выучил Алексея чтению, письму и четырем действиям арифметики. Настала пора подумать о будущем. Один родственник Аракчеевых в Москве обещал посодействовать определению Алексея в гражданскую службу. Но каллиграфические успехи сына смущали отца:

— Какой он будет канцелярский чиновник: когда пишет — точно бредут мухи!

Чтобы поправить дело, он придумал средство, не требующее дополнительных трат: из хранящихся у него бумаг отобрал те, которые были написаны более-менее хорошим почерком, и заставил сына переписывать их. Затея имела некоторый успех.

Зато в арифметике Алеша вскоре превзошел своего учителя. Он задавал сам себе такие большие числа для умножения, что дьячок и выговорить не умел; не выговаривал этих чисел и сам Алексей, что не мешало ему тешиться их умножением и получать несказанное удовольствие, когда проверка делением подтверждала правильность вычислений. Эта забава сделалась его любимым времяпровождением.

В одиннадцать лет с ним произошло событие, круто изменившее всю его жизнь. К соседнему помещику Корсакову приехали из шляхетского корпуса в отпуск два его сына — Никифор и Андрей. Аракчеев-старший поехал в гости к Корсаковым и взял с собой Алексея. Сидя за общим столом и слушая рассказы кадетов, мальчик с ужасом осознал, как ничтожны его собственные познания. Он не мог наслушаться их рассказов о лагере, учениях, стрельбе из пушек, но особенно поразили его красные мундиры братьев, с черными бархатными лацканами. «Мне казались они какими-то особенными высшими существами», — вспоминал об этой встрече Алексей Андреевич. За весь вечер он не проронил ни слова, но в нем зародилось необоримое желание учиться в шляхетском корпусе.

Возвратясь домой, он думал о кадетах дни и ночи, пребывая, «как в лихорадке». Наконец он бросился в ноги отцу и заявил, что умрет, если его не отдадут в шляхетский корпус. Андрей Андреевич, вспомнив молодость, согласился повезти сына в Петербург. Объявили об этом решении Елизавете Андреевне. «С Богом! — ответила она. — Коли на то Божья воля, ступай в кадеты». Впрочем, своей домашней властью она устроила так, что Алексей еще два года прожил в родительском доме. Однако впечатления от встречи с Корсаковыми в Алексее не ослабевали и после зимних святок 1783 года Андрей Андреевич собрался в дорогу — на долгих, с сыном и слугой.

Во время остановки на одной из станций отставной солдат Архангелогородского пехотного полка Мохов написал просьбу о вступлении юноши в корпус. С этой тщательно хранившейся бумагой отец и сын приехали в столицу. Здесь они полгода ежедневно ходили к командиру Артиллерийского и Инженерного шляхетского корпуса генералу Петру Ивановичу Мелиссино, — чтобы безмолвно попасться ему на глаза и не дать забыть о себе. Но все старания были напрасны. Деньги таяли, последние недели все трое ели раз в день. Наконец издержали последнюю копейку. От полнейшей безысходности Андрей Андреевич пошел с поклоном на двор к митрополиту Гавриилу и получил от него по своей крайней бедности милостыню — рубль серебром. Выйдя из покоев владыки на улицу, отец поднес рубль к глазам, сжал в кулаке и горько заплакал; вместе с ним зарыдал и Алексей. На владыкин рубль прожили втроем еще десять дней.

На одиннадцатый день, заняв свое место в приемной Мелиссино и дождавшись его выхода, Алексей Андреевич со слезами отчаяния бросился к нему:

— Ваше превосходительство, примите меня в кадеты… Нам придется умереть с голоду… Мы ждать более не можем… Вечно буду вам благодарен и буду за вас Богу молиться.

Тронутый его видом, Мелиссино вернулся в кабинет и вынес собственноручную записку для подачи в корпусную канцелярию. В этот счастливый день 19 июля 1783 года отец и сын с утра ничего не ели. Завернув из корпуса в ближайшую церковь, они благодарили Бога одними земными поклонами — поставить свечу было не на что. К счастью, у какого-то родственника им удалось раздобыть немного денег на обратную дорогу отцу.

Этот жестокий урок бедности и голода Аракчеев не забыл. Впоследствии, став всемогущим, тщательно следил, чтобы на поступающие к нему прошения немедленно клалась резолюция — отказа или исполнения.

Не имея ни связей, ни положения, ни денег, молодой кадет полагался только на двух помощников — свое усердие и милость начальства. Вскоре он стал числиться среди первых учеников. Ему удалось значительно улучшить свое деревенское образование. Он свободно читал по-французски (говорил значительно хуже), знал разговорный немецкий. В аттестации сказано, что Аракчеев «особенно отличился успехами в военно-математических науках, а к наукам словесным не имел особой наклонности». Сказались-таки детские забавы с цифирями!

Из сильно развитого у него чувства благодарности, Аракчеев не жалел сил, чтобы угодить Мелиссино. Его репутация отличного кадета способствовала тому, что в 1787 году, когда он был выпущен из корпуса с чином поручика, Петр Иванович оставил его при корпусе на должности репетитора с обязанностью учить кадетов арифметике, геометрии, артиллерийскому делу и фронту; помимо этого, ему почему-то поручили заведовать корпусной библиотекой. На строевых занятиях с кадетами Аракчеев впервые начал выказывать то «нестерпимое зверство», которое так сильно прославило его впоследствии. В русском человеке жестокость весьма часто соседствует с набожностью и любовью к порядку.

С этого времени дела Аракчеева пошли в гору. Он сблизился с главным наставником великих князей Н.И. Салтыковым, который поручил ему воспитание сына; Мелиссино оказывал ему покровительство, назначив своим адъютантом. Андрей Андреевич, прибывший в ту пору с Елизаветой Андреевной в гости к сыну, долго хмурился, глядя на окружавшую его «роскошь» — кожаные кресла и стол, покрытый зеленым сукном, — а потом спросил:

— Послушай, Алексей, скажи мне прямо, без утайки, как должен сын отвечать отцу: не воруешь ли ты, или не берешь ли взяток?

Подобные грешки за Аракчеевым не водились. Не получая денег из деревни, он жил на те средства, которые получал от репетиторства в корпусе и занятий с сыном Салтыкова; ему случалось подолгу ходить в одном и том же заношенном мундире.

В 1792 году Павел Петрович пожелал улучшить организацию артиллерийского дела в своих войсках и искал для этого сведущего артиллерийского офицера. Поскольку охотников до гатчинской службы было немного, он обратился за помощью к Мелиссино, и тот ответил наследнику, что такой человек у него есть.

4 сентября Аракчеев представился в Гатчине наследнику. Он легко усвоил сложные требования гатчинской службы, казавшиеся многим невыносимыми. На первый вахтпарад он явился безотказным автоматом, как будто век прослужил в Гатчине.

Шагистика, господствовавшая в гатчинских войсках, объяснялась тем, что Павел принял за образец устаревшее линейное трехшереножное построение прусской армии, с главным упором на залповый неприцельный огонь (полагались на устрашающий противника гром, а не меткость выстрелов). При таком способе ведения боя от солдат и офицеров требовалась виртуозная выучка, чтобы маневрировать, не нарушая строя. Усилиями Румянцева и Суворова боевое искусство русской пехоты шагнуло в то время далеко вперед — к построению колоннами, штыковому удару и прицельной егерской стрельбе, благодаря чему «образцовая» гатчинская пехота представляла собой живой экспонат из прусского военного музея. Однако у гатчинцев была одна несомненная заслуга перед русской армией, а именно — в организации артиллерийского дела. В конце XVIII столетия ведущими русскими полководцами было официально признано, что артиллерия не может играть решающей роли в победе. Это было тем более опасно, что в далекой Франции при осаде Тулона уже блестяще заявил о себе один молодой артиллерийский поручик по фамилии Бонапарт[27]. Именно в Гатчине была опробована та система организации артиллерийского дела — создание самостоятельных артиллерийских подразделений и новых орудий, повышение подвижности полевых орудий, широкое применение стрельбы картечью, превосходное обучение артиллерийских команд, — без которой русская артиллерия не смогла бы совершить свои славные подвиги в 1812 году.

Этот поворот в артиллерийской подготовке гатчинских войск начался с прибытия в Гатчину Аракчеева. Павел Петрович сразу заметил в нем «служаку» — Аракчеев не сходил с плаца или поля по двенадцати часов. Посетив вскоре его артиллерийскую команду, цесаревич подвел итог нововведениям одним словом: «Дельно». На ближайших артиллерийских учениях аракчеевская мортира послала точно в цель два ядра из трех. Алексей Андреевич сразу был произведен в артиллерийские капитаны и получил право обедать с наследником.

Для него началась новая жизнь.

На современников Аракчеев производил неприятное впечатление. Действительно, даже по наружности он походил на большую обезьяну в мундире. Он был высок, худощав и при этом сутуловат; на его длинной тонкой жилистой шее можно было изучать анатомию. На большой, безобразной голове выделялись мясистые ломти ушей и нависший над впалыми серыми глазами лоб. Щеки у него были впалые, нос широкий, с вздутыми ноздрями, рот большой. Его лицо представляло странную смесь ума и злости.

Прекрасно понимая, что роль светского человека при дворе наследника ему не по плечу, Аракчеев предпочел ей роль делового человека. Он поддерживал только служебные разговоры, за что язвительный Ростопчин немедленно окрестил его «гатчинским капралом». При дворе он стоял особняком ото всех, всегда и всюду преследуя лишь одну цель — как угодить Павлу. Ни разу он не обратился к цесаревичу ни с одной просьбой и, получая небольшое жалованье, тщательно уклонялся от всяких пособий и подарков. Павел тем более был благодарен ему, что средства, отпускаемые на содержание гатчинского двора императрицей, были весьма невелики.

Вспоминая годы гатчинской службы, Аракчеев говорил: «В Гатчине служба была тяжелая, но приятная, потому что усердие всегда было замечено, а знание дела и исправность отличены». К 1796 году он был пожалован чином полковника и назначен инспектором пехоты, начальником артиллерии, гатчинским губернатором и управляющим военным департаментом павловских войск. В это время о его жестокости уже ходили легенды: говорили, что он немилосердно хлещет по щекам не только солдат, но и офицеров, вырывает усы гренадерам; передавали даже, будто одному солдату он в припадке бешенства откусил не то нос, не то ухо.

Павел Петрович и жаловал любимца, и журил крепко. Раз, после одной чрезвычайно бурной служебной взбучки, Аракчеев со слезами вбежал в церковь, думая, что лишь милость Божия может помочь ему остаться на службе. Стоя на коленях и горячо молясь, он вдруг услышал за спиной звон шпор. В страхе он обернулся — так и есть: Павел!

— О чем ты плачешь? — спросил его цесаревич.

— Мне больно лишиться милости Вашего Императорского Высочества.

— Да ты вовсе не лишился ее, — сказал Павел Петрович, кладя руку ему на плечо. — Молись Богу и служи верно: ты знаешь, за Богом молитва, а за царем служба не пропадают!

— У меня только и есть, что Бог да вы! — со слезами выдавил из себя Аракчеев.

Когда они вышли из церкви, цесаревич остановился, внимательно посмотрел на Аракчеева и сказал:

— Ступай домой, со временем я сделаю из тебя человека.

***

Взрослая жизнь встретила Александра как-то двусмысленно, двулично. Отец и бабка предъявляли на него свои права, навязывали ему выбор между Эрмитажем и Гатчиной, то есть требовали от него то, что противоречило всему его предыдущему воспитанию — определить свои отношения с действительностью. Командуя одним из гатчинских батальонов, великий князь ежедневно с шести утра изучал жесткие, бесцеремонные казарменные нравы; возвращаясь вечером в столицу, он тайком, стыдясь, сбрасывал забрызганную грязью гатчинскую форму, над которой в Зимнем потешались, как могли, и в модном светском костюме являлся в Эрмитаж, где вокруг императрицы собиралось самое изысканное общество. Здесь говорили о последних политических новостях, блистали остроумием, смотрели лучшие французские пьесы, и самые неряшливые и скандальные дела облекали в пристойную форму, не оскорблявшую приличий и не задевавшую ничьих ушей. Этот внезапный переход из одного мира в другой ни на минуту не затруднял его: от казарменного непечатного лексикона он с легкостью переходил к изящным французским каламбурам.

В гатчинском дворце тоже было свое остроумие и свое злословие. Павел Петрович открыто осуждал правление матери, называя его узурпацией, и при всяком удобном случае пенял Александру его свободомыслием. Получив очередные новости из Франции, он обращался к сыновьям с удовлетворением человека, чьи предсказания полностью оправдались:

— Вы видите, мои дети, что с людьми следует обращаться, как с собаками.

И, случалось, что тем же вечером Екатерина рассуждала с Александром о правах человека, читала ему французскую конституцию, комментируя отдельные статьи, и разъясняла причины революции.

В гатчинских занятиях внуков императрица видела смешную карикатуру на воинскую службу и иногда, забыв о приличиях, в присутствии Платона Зубова и других вельмож, просила их спародировать фронтовые манеры отца. Александр делал это действительно забавно. Но бабка не замечала, что старший внук с отвращением глядит на ее фаворита, который около полуночи, зевая, вставал вслед за императрицей из-за карточного стола и с рассеянным видом направлялся в ее спальню, а утром как ни в чем ни бывало появлялся в приемной заспанный, в распахнутом халате, с растрепанными волосами…

Александр, по словам В.О. Ключевского, видел вокруг себя много грязи — изящную грязь бабушкиного салона и неопрятную грязь отцовской казармы. Но хотя он и писал Лагарпу, что весь преобразился, встает рано и целое утро работает по оставленному наставником плану, тем не менее у него не было привычки упорно трудиться, возиться в здоровой житейской грязи, пачкаться в которой сам Господь судил человеку: «В поте лица твоего будешь есть хлеб». Первая же помеха надолго отрывала его от занятий.

Екатерина не сумела ни занять его работой, ни разнообразить его времяпровождение; свои гатчинские обязанности Александр исполнял с рвением молодого человека, которому впервые поручено ответственное дело. Он еще по привычке подлащивался к стареющей бабке; отца же боялся смертельно и потому до изнурения утомлял себя службой. «Нынешнее лето я действительно могу сказать, что служил», — с гордостью писал он Лагарпу осенью 1796 года. На самом деле вся служба сводилась к пунктуальному исполнению различных мелочей — от этого неумения видеть вещи en grand[28], наряду с пристрастием к парадомании[29] — этой специфической болезни государей, — Александр не мог избавиться всю последующую жизнь.

Гатчинские учения повредили и здоровью великого князя. В шестнадцать лет он уже был близорук, как и его мать; а в 1794 году к этому прибавилась глухота в левом ухе. По собственным словам Александра, это произошло оттого, что на одном из артиллерийских учений он стоял слишком близко к батарее.

Молодости свойственен корпоративный дух, она охотно делит людей на своих и чужих. В принадлежности к отцовской гвардии отверженных было даже нечто привлекательное для Александра. Похоже, что в глубине души он считал себя офицером гатчинской, а не русской армии и часто самодовольно повторял, желая похвалить что-либо:

— Это по-нашему, по-гатчински.

Отвращение и страх, внушаемое людям из «приличного общества» отверженными, есть одно из сильнейших наслаждений для последних. Однажды, возвращаясь с плаца, Александр кивнул в сторону Царского Села:

— Нам делают честь, нас боятся.

Конечно, это была юношеская бравада; Екатерина не испытывала ни малейшего беспокойства от соседства с гвардией сына и великолепно спала под охраной всего роты гренадер.

Наконец, у него был третий лик — будничный, домашний. Но и здесь Александр раздваивался между ролью примерного семьянина и мелкими любовными интрижками. Ростопчин, не испытывавший снисхождения ни к кому, кроме себя, писал: «Ему вбили в голову, что его красота обеспечивает ему победу над всеми женщинами… Он найдет достаточно негодниц, которые заставят его забыть свои обязанности». Негодниц действительно нашлось предостаточно.

Порой он с тоской ощущал себя многоликим никем, вечно изменчивым Протеем[30], чью сущность составляет внешняя кажимость, а иногда быть никем представлялось ему благодатным уделом по сравнению с утомительной обязанностью все время представлять кого-то. Он мог бы думать, что является самим собой в своих сентиментально-республиканских мечтах, если бы эти мечтания, так редко прорывавшиеся наружу, не представлялись ему самому нелепой случайностью. Нагруженный тяжелым балластом никому не нужных самоновейших политических идей и величавых античных образов, пустился он в путь по холодным, неприветливым волнам российской жизни. Устав от бесцельного плаванья и изнуряющей качки, он грезил о тихой гавани, где бы он мог укрыться от житейских бурь.

Александр — В.П. Кочубею[31], 10 мая 1796 года:

«Да, милый друг, повторю снова: мое положение меня вовсе не удовлетворяет. Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравится исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями, а между тем они занимают здесь высшие места, как, например, князь Зубов, Пассек, князь Барятинский, оба Салтыкова, Мятлев и множество других. Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что не рожден для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом.

Вот, дорогой друг, важная тайна, которую я уже давно хотел передать вам… Я обсудил этот вопрос со всех сторон. Надобно вам сказать, что первая мысль о нем родилась у меня еще прежде, чем я с вами познакомился, и что я не замедлил прийти к решению, на котором остановился.

В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно… Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого неприглядного поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая свое счастье в обществе друзей и в изучении природы».

Интимные письма к Кочубею и Лагарпу не могли заменить живого задушевного друга, потребность в котором остро ощущалась Александром после отъезда учителя. Ему нужно было вновь почувствовать себя другом свободы, поборником истины и блага человечества. Одиночество может дать все, кроме чужого восхищения. Итак, был нужен другой.

***

В ту пору в Петербурге проживал на положении полупленника молодой князь Адам Чарторийский, принадлежавший к древнему роду, издавна занимавшему первостепенное место в Речи Посполитой. Его отец, Адам-Казимир, играл видную роль в политической жизни Польши: он занимал должность губернатора Подолии и, благодаря женитьбе на Изабелле Флемминг, наследнице обширных владений, обладал колоссальным богатством. Его даже выдвигали кандидатом на польский престол, но он сам снял свою кандидатуру в пользу Станислава Понятовского[32]. Княгиня Изабелла, женщина ослепительной красоты и безнравственности, принимала деятельное участие в судьбах Польши, за что получила прозвище «матка отчизны». Ее патриотизм, однако, не помешал ей сойтись с русским послом князем Н.В. Репниным, который и стал отцом князя Адама.

Чарторийские вынашивали планы коренных государственных преобразований Речи Посполитой, надеясь на поддержку России, Австрии и Англии. Разделы Польши разбили их мечты о реформах. Это время крушения надежд совпало с молодостью князя Адама (он родился в 1770 году) и сделало из него горячего сторонника политического возрождения родины.

Заботами родителей юноша получил чисто польское и чисто республиканское образование, то есть говорил по-французски лучше, чем на родном языке, был знаком с европейской литературой и без умолку рассуждал о конституции, подразумевая под ней древнюю шляхетскую вольность, ограниченную сильной исполнительной властью. Отправленный отцом в продолжительное путешествие заграницу, он возвратился в Польшу перед войной, приведшей ко второму разделу. Как участник военных действий, он вынужден был бежать в Англию, где познакомился с классическими конституционными учреждениями этой страны. Весть о восстании Костюшко вновь призвала его на родину, но по дороге домой он был арестован в Брюсселе австрийскими властями.

При третьем, окончательном разделе Польши имения Чарторийских были конфискованы русским правительством. Когда князь Адам-Казимир начал переговоры об условиях снятия секвестра, Екатерина II потребовала прислать в Петербург двух сыновей князя — Адама и Константина. Императрица обещала определить их в русскую службу, но Адам-Казимир отлично понял, что от него требуют заложников его верности России. Он не посмел действовать отцовской властью и предоставил сыновьям самим решать их судьбу. Адам и Константин ни минуты ни поколебались и в начале мая 1794 года приехали в Петербург. Пребывание при дворе Екатерины причиняло князю Адаму жестокие душевные страдания — в каждом русском он был склонен видеть виновника несчастий своей родины. Однако неожиданно для него печальная доля заложника сменилась заманчивым положением интимного поверенного душевных тайн великого князя Александра.

Это случилось весной 1796 года. В апреле, перед вскрытием Ладожского озера, когда лед, принесенный оттуда Невой, обыкновенно навевает в Петербург резкий холод, выпало несколько ярких солнечных дней, в течение которых набережные усеялись гуляющими дамами в изящных утренних туалетах и элегантно одетыми мужчинами. Александр также часто выходил на прогулки — один или с женой, что еще больше привлекало общество в эту часть столицы. При встречах с братьями Чарторийскими он начал останавливать их и вступать с ними в учтивую беседу.

Постепенно знакомство скреплялось все больше. Весной двор перебрался в Таврический дворец, где императрица по вечерам принимала избранное общество. Однажды, гуляя с князем Адамом, Александр неожиданно пригласил его как-нибудь пройтись вместе по дворцовому саду. Они условились о дне и часе.

Весна уже вступила в полную силу, сад и газоны были покрыты зеленью и цветами. Когда князь Адам явился на свидание, Александр взял его под руку и повел по садовым тропинкам, чтобы услышать мнение гостя об искусстве садовника-англичанина, устроившего дорожки сада так, что, идя по ним, нельзя было увидеть, где он кончается.

Прогулка растянулась на три часа, в течение которых они увлеченно беседовали. Вернее, говорил один великий князь, с жаром открывая перед гостем свою душу. Из его речей князь Адам узнал, что их с братом благородное поведение возбудило в Александре доверие и сочувствие к ним, и он почувствовал потребность объяснить им свой «действительный образ мыслей», так как ему невыносимо думать, что они считают его не тем, что он есть на самом деле. «Он сказал мне тогда, — вспоминал Чарторийский, — что совершенно не разделяет воззрений и принципов правительства и двора, что он далеко не оправдывает политики и поведения своей бабки и порицает ее принципы; что его симпатии были на стороне Польши и ее славной борьбы; что он оплакивает ее падение; что, в его глазах, Костюшко был великим человеком по своим доблестным качествам и по тому делу, которое он защищал и которое было также делом человечности и справедливости. Он признался мне, что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он не проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям; что он чрезвычайно интересуется французской революцией; что не одобряя этих ужасных заблуждений, он все же желает успеха республике и радуется ему. Он с большим уважением говорил о своем воспитателе Лагарпе, как о человеке высоко добродетельном, истинно мудром, со строгими принципами и решительным характером. Именно Лагарпу он был обязан всем тем, что было в нем хорошего, всем, что он знал, и в особенности — теми принципами правды и справедливости, которые он счастлив носить в своем сердце и которые были внушены ему Лагарпом».

Несколько раз во время прогулки они встречали Елизавету Алексеевну. «Великий князь сказал мне, что его жена была поверенной его мыслей, что она знала и разделяла его чувства, но что, кроме нее, я был первым и единственным лицом, после отъезда его воспитателя, с кем он осмелился говорить об этом; что чувства эти он не мог доверить никому без исключения, так как в России никто еще не был способен разделить или даже понять их…»

Чарторийский и Александр расстались с выражениями самой искренней дружбы и обещали друг другу видеться как можно чаще.

Князь Адам уходил пораженный, не понимая, что это было — сон или явь? «Я был во власти легко понятного обаяния; было столько чистоты, столько невинности, решимости, казавшейся непоколебимой, самоотверженности и возвышенности души в словах и поведении этого молодого князя, что он казался мне каким-то высшим существом, посланным на землю Провидением для счастья человечества и моей родины». Он был во власти мыслей, от которых захватывало дух: здесь, в сердце вражеской страны, пользуясь дружбой с наследником содействовать освобождению Польши — какая невероятная, многообещающая перспектива!

После этой встречи не проходило дня, чтобы Чарторийский не бывал у великого князя. Императрица благосклонно взирала на это сближение внука со знатным заложником. Следуя старым традиционным представлениям о блестящей польской аристократии, она считала полезным привлечь на сторону Александра влиятельную семью.

Дружба молодых людей приобретала черты тайного франкмасонского союза, которого не чуждалась и Елизавета Алексеевна. По утрам гуляли пешком. Александр любил ходить, обозревая сельские виды, и тогда с особенным пылом отдавался любимым разговорам. Он делился с князем Адамом своей заветной мечтой — увидеть установление повсюду на земле республиканского правления и заявлял между прочим, что наследственная передача престола есть несправедливое и бессмысленное установление, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который в состоянии выбрать себе наиболее способного правителя.

Чарторийский, слишком хорошо знавший историю своей родины, возражал, что именно отсутствие у польский королей права наследственной передачи трона погубило Польшу и что именно неограниченная самодержавная власть отдала все преимущества в борьбе Речи Посполитой с Россией — России. Но и зло можно заставить служить добру. Неограниченная воля просвещенного монарха открывает в России возможности таких широких либеральных реформ, которые невозможны ни в одной республиканской стране, где правительство должно считаться с мнением необразованной толпы.

Споры приобретали еще более жаркий характер, когда к гуляющим присоединялся великий князь Константин. Он полностью разделял мнение отца о либерализме и республиках и приводил своим консерватизмом брата в такое бешенство, что однажды они подрались и, сжав друг друга далеко не в братских объятиях, покатились на землю.

Устав от политики, переходили к «красотам природы». Александр не мог пройти без восторга мимо полевого цветка или крестьянской избы, вид молодой бабы в нарядном платье вызывал в нем приятное получувственное, полуэстетическое волнение. Со вздохом он беспрестанно возвращался к своей мечте — сельские занятия, полевые работы, простая, спокойная, уединенная жизнь на какой-нибудь ферме, в уютном далеком уголке…

И вдруг, без всякого перехода, заговаривал о войсках, учениях, вахтпарадах и над полями разносилось одобрительное:

— Это по-нашему, по-гатчински!

***

«Блестящий век Екатерины» близился к концу. Империя все больше напоминала картину, написанную небрежными и размашистыми мазками, рассчитанную на дальнего зрителя. Вблизи глаз беспристрастного наблюдателя видел хаос, неурядицы и безнаказанные злоупотребления.

Осенью 1791 года по Петербургу разнеслась молва, что придворный банкир Сутерланд совершенно запутался в финансовых делах вследствие того, что удерживал казенные деньги, поступавшие к нему для заграничных переводов. Императрица назначила следствие, но банкир покончил с собой, не дожидаясь его окончания.

Следствие обнаружило, что Сутерланд раздавал казенные средства взаймы: князь Потемкин, князь Вяземский, граф Безбородко, граф Остерман и многие другие вельможи получили таким образом до двух с половиной миллионов рублей. Львиная доля добычи — восемьсот тысяч рублей — досталась светлейшему.

Императрица извинила Потемкина «многими надобностями по службе и нередкими издержками» и приняла его долг «на счет государственного казначейства». Владелица «маленького хозяйства» — Российской империи, — платившая по пятьсот рублей за пять огурцов для любимца и выделявшая пятнадцать тысяч рублей в год на угли для щипцов придворного парикмахера, не могла сердиться на милого друга за такой пустяк, тем более что она сама побуждала Потемкина жить на широкую ногу, чтобы пустить пыль в глаза иностранным послам.

Подобное отношение к казенным средствам было всеобщим. Бригадир граф П.А. Толстой, заведующий выборгским комиссариатом, рассказывал, что при пожаре выборгского замка с опасностью для жизни спас крупную сумму и на другой день представил ее «главнокомандующему», с которым был на дружеской ноге. Вместо благодарности за мужественный поступок бригадир услышал от начальника следующие слова:

— Ну что бы тебе стоило отложить себе миллиончик! Сошел бы за сгоревший, а награду получил бы все ту же.

Сановники, занимавшие самые ответственные посты, не стеснялись получать субсидии от иностранных дворов. Павел Петрович был убежден, что многие «сотрудники» матери подкуплены Венским двором и называл их имена вслух в беседе с герцогом Тосканским:

— Это князь Потемкин, секретарь императрицы граф Безбородко, Бакунин, графы Семен и Александр Воронцовы и Морков, который теперь посланником в Голландии. Я вам называю их, потому что буду очень рад, если узнают, что мне известно, кто они такие, и лишь только я буду иметь власть, я их высеку, разжалую и выгоню.

«Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства», — писала Екатерина в молодости. Сама она не только искренно желала блага России, но и была единственным государем после Петра I, кто понимал, в каком направлении следует двигаться. Но время и вязкое сопротивление, оказываемое колесам государственной телеги российской действительностью, гасили в ней былую энергию. Она с грустью сознавала это и в 1789 году говорила Храповицкому: «Старее ли я стала, что не могу найти ресурсов, или другая причина нынешним затруднениям?» В последние годы брожение умов, ею же вызванное, испугало ее саму и толкнуло на действия, недостойных ни ее ума, ни сана, вроде поступков с Новиковым и Радищевым. Оттолкнув от себя здоровые силы общества и убедившись в несбыточности своих преобразовательных планов, она утешала себя тем, что ее преемник будет следовать ее начинаниям и докончит «недостроенную храмину».

В 1794 году она сделала решительный шаг, объявив императорскому Совету, что намерена «устранить сына своего Павла от престола» по причине его «нрава и неспособности», в пользу великого князя Александра. Но к ее удивлению цесаревич нашел защитников в Совете. Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин возразил, что после вступления на трон нрав наследника может измениться, а граф Безбородко обратил ее внимание на худые последствия, которые может повлечь это решение, так как страна, по его словам, привыкла считать Павла Петровича наследником. Совет нашел их доводы разумными. Раздосадованная Екатерина приостановила дело.

Последнее радостное событие в ее жизни — рождение великого князя Николая Павловича — ненадолго отвлекло ее от государственных забот. Младенец вызвал в ней восторг — императрица любила здоровых детей, а этот был просто великан.

Екатерина II — Гримму, 25 июня 1796 года, из Царского Села:

«Объявляю страстотерпцу, что сегодня в три часа утра мамаша родила огромнейшего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих. В жизнь мою первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

Ему же через десять дней:

«Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением; это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, то я полагаю, что придется по прошествии шести недель отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза[33], голову держит прямо и поворачивает не хуже моего».

Затем она взялась за вопрос о престолонаследии с другой стороны. Пользуясь тем, что Павел Петрович уехал в Павловск, оставив жену в Царском Селе, она предложила Марии Федоровне подписать бумагу, содержавшую требование к цесаревичу отречься от престола. Великая княгиня с возмущением отказалась.

Дело вновь зашло в тупик, но вскоре последовало событие, которое заставило императрицу лично переговорить с Александром.

13 августа 1796 года в Петербург прибыл под именем графа Гаги молодой шведский король Густав IV. Его сопровождал дядя-регент герцог Зюдерманландский и многочисленная свита. Целью визита было устройство брака Густава IV со старшей великой княжной Александрой Павловной.

В ожидании приезда жениха императрица приказала великим княжнам и фрейлинам усовершенствоваться во французской кадрили, которая была в моде при стокгольмском дворе. Чтобы не ударить в грязь лицом перед королем, считавшимся самым блестящим женихом Европы, весь двор целыми днями занимался только этим.

Гость был принят императрицей с изысканной любезностью. Темно-синие шведские костюмы, напоминавшие древне-испанские камзолы, красиво смотрелись на балах. Великие княжны танцевали только со шведами. Пожалуй, никогда при петербургском дворе не оказывалось столько внимания иностранцам.

Король был принят великой княжной Александрой Павловной, как будущий жених. Все формальности поручили уладить графу Моркову.

11 сентября должно было состояться обручение. В этот день в большой придворной церкви Зимнего дворца собралось все высшее петербургское общество во главе с императрицей и митрополитом Гавриилом, который должен был совершить обряд обручения. Ждали жениха, но он все не появлялся. Прошел час, другой, третий… Недоумение публики все возрастало. Наконец, на исходе четвертого часа ожидания, Зубов подошел к императрице и прошептал, что шведский король отказался от своего намерения жениться на великой княжне.

Виной всему было легкомыслие Моркова. Он довольствовался устными обещаниями короля и его дяди и не позаботился перенести условия брачного договора на бумагу и скрепить их подписями обеих сторон. Поэтому, когда выяснилось, что великой княжне не разрешено переменить православие на веру жениха, Густав IV, рьяный лютеранин, отказался иметь жену-еретичку.

После слов Зубова с Екатериной сделался первый легкий припадок паралича. Однако она нашла в себе силы попросить извинения у митрополита Гавриила и всех присутствующих и приказала всем разойтись. Все же удар был слишком силен. На другой день она призналась, что ночь с 27 на 28 июня 1762 года (перед свержением Петра III) была ничто по сравнению с нынешней.

Петербург погрузился в угрюмое молчание. Шведами демонстративно манкировали. Все были изумлены тем, что произошло. Русские, привыкшие при Екатерине считать себя первыми людьми в Европе, не могли себе представить, что «маленький королек» осмелился так неуважительно поступить с самодержавной государыней всея России. Ждали немедленного объявления войны, но никаких демаршей не последовало. Выдержав приличную паузу, шведы тихо уехали.

Александр вместе со всеми был возмущен оскорблением, нанесенным его сестре. Довольная тем, что внук разделяет ее негодование, Екатерина решила использовать момент для ускорения передачи ему власти.

16 сентября, оправившись от потрясения, но уже не покидая спальни, она вызвала Александра к себе и впервые откровенно высказала внуку свои соображения о необходимости государственного переворота. Подробности беседы остались неизвестны. Единственным документом, позволяющим судить о реакции великого князя на предложение занять престол, является его письмо к бабке от 24 сентября:

«Ваше Императорское Величество! Я никогда не буду в состоянии достойно выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше Величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручные пояснения к остальным бумагам[34]. Я надеюсь, что Ваше Величество, судя по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, убедитесь, что я вполне чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своей кровью я не в состоянии отплатить за все то, что Вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня. Эти бумаги с полной очевидностью подтверждают все соображения, которые Вашему Величеству благоугодно было сообщить мне и которые, если мне позволено будет высказать это, как нельзя более справедливы. Еще раз повергая к стопам Вашего Императорского Величества чувства моей живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением и самой неизменной преданностью

Вашего Императорского Величества всенижайший, всепокорнейший

подданный и внук

Александр».

Это письмо — образец придворной дипломатии — написано девятнадцатилетним молодым человеком. Что можно понять из него? То, что Александр одобряет все те соображения, которые ему представила бабка, но при этом письмо не содержит и намека на его личное отношение к ее доводам. Екатерина вольна была понимать слова внука, как ей вздумается, и она поняла их так, как ей хотелось. После беседы с Александром она удовлетворенно сказала своему окружению:

— Я оставляю России дар бесценный — Россия будет счастлива под Александром.

Однако существует и другой документ — письмо Александра Аракчееву, помеченное 23 сентября, то есть днем, предшествующим отправке письма к Екатерине. В нем великий князь называет отца «Его Императорское Величество», а не «Высочество», и это, конечно, не описка. Возможно, подозрительный Павел заранее привел к присяге своего старшего сына. Один современник передает также, что слышал от Александра следующие слова:

— Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку, будем там свободны и счастливы, и про нас больше не услышат.

Как бы то ни было, Екатерина, уверенная в согласии внука, готовилась принародно объявить свое решение. Осенью в Петербурге распространились слухи, что 24 ноября, в день тезоименитства императрицы (называли также и 1 января нового года), последуют важные перемены. Говорили о якобы заготовленном манифесте, подписанном важнейшими лицами империи: Зубовым, Безбородко, митрополитом Гавриилом, Румянцевым, Суворовым и др. Нельзя сказать, что Павлу очень сочувствовали, лишь некоторые из россиян, по словам очевидца, желали видеть его на престоле, «не ведая сами ради чего».

Очевидно, если бы императрица дожила до следующего года, верноподданные увидели бы Александра на российском престоле на пять лет раньше, чем это произошло в действительности. Но судьба в этот раз избавила его от необходимости выбора между государственной пользой и сыновьим чувством.

***

Утром 5 ноября, несмотря на холод и туман, Александр вышел на привычную прогулку по набережной. Здесь он встретил князя Константина Чарторийского и, беседуя с ним, довел его до дома. Князь Адам, живший вместе с братом, увидев в окно великого князя, спустился вниз и присоединился к разговору.

Вдруг Александра окликнул запыхавшийся придворный курьер, сбившийся с ног в его поисках. Он сообщил, что граф Н.И. Салтыков просит его как можно скорее явиться во дворец. Великий князь в недоумении последовал за курьером.

В Зимнем Александр узнал, что с императрицей случился апоплексический удар. У нее уже давно опухли ноги, но она не выполняла ни одного предписания врачей, которым не верила, и употребляла народные средства, рекомендуемые ее служанками. Унижение, испытанное ею в истории с женитьбой Густава IV, стало последним ударом, который она уже не перенесла. Она проснулась, как всегда, в шесть утра, и пошла в уборную. Через довольно длительный промежуток времени дежурный камердинер, обеспокоенный тем, что государыня долго не выходит, рискнул приоткрыть дверь и в ужасе отпрянул: императрица без чувств лежала на полу, грудь ее хрипела, «как останавливающаяся машина». Ее перенесли на кровать, прислуга принялась хлопотала вокруг нее. При появлении в комнате верного Захара, придворного истопника, Екатерина приоткрыла глаза, поднесла руку к сердцу, выражая на лице мучительную боль, и впала в беспамятство — теперь уже навсегда.

Узнав о несчастье, Александр первым делом подумал об отце. Вызвав Ростопчина, он попросил его немедленно ехать в Гатчину, прибавив, что хотя граф Николай Зубов и послан туда братом, но Ростопчин лучше сумеет от его, Александра, имени рассказать о внезапной болезни императрицы.

Павел Петрович проводил этот день обычным образом: утром катался на санях, потом вышел на плац и прошел с дежурным батальоном в манеж, где произвел учение и принял вахтпарад; в первом часу отправился на гатчинскую мельницу к обеденному столу и возвратился во дворец без четверти четыре.

В это время приехал граф Николай Зубов. Когда цесаревичу доложили о срочном курьере из Петербурга, он в испуге сказал жене:

— Дорогая, мы пропали!

Наследник подумал, что Зубов приехал арестовать его и отвезти в замок Лоде — о таком исходе противостояния Павла Петровича и Екатерины давно поговаривали при дворе. Когда же он узнал об истинной причине визита брата фаворита, он пришел в такое волнение, что его любимец, граф Кутайсов, уже собирался позвать врачей, чтобы они пустили ему кровь.

Буквально через несколько минут в комнату вошел Ростопчин. Цесаревич встретил его радостным возгласом:

— А, это вы, мой дорогой Ростопчин! — и стал расспрашивать в подробностях о происшедшем.

Затем, как повествует камер-фурьерский журнал, «без малейшего упущения времени их императорские высочества соизволили из Гатчины отсутствовать в карете в Санкт-Петербург, ровно в четыре часа пополудни». Павел спешил напомнить всем о своем существовании — всего четверть часа понадобилось ему на сборы!

На пути в столицу цесаревич поминутно встречал курьеров, спешивших к нему с важным известием; он оставлял их при себе, и они составили предлинную свиту его кареты. По словам Ростопчина, в Петербурге не осталось ни одной души, кто бы не отправил нарочного в Гатчину, надеясь этим заслужить милость наследника. Даже придворный повар с рыбным подрядчиком, скинувшись, наняли курьера и послали его к Павлу.

Проехав Чесменский дворец, Павел остановил карету и вышел на воздух. Только теперь он в полной мере осознал значение случившегося и стоял, задумавшись, быть может, опасаясь ехать дальше. Был тихий, светлый вечер, луна скользила за облаками. Стояла глубокая тишина. Ростопчин, вышедший из кареты вслед за Павлом, подошел к нему и увидел, что цесаревич смотрит на луну и по щекам его текут слезы. Под впечатлением важности момента Ростопчин забылся и, схватив наследника за руку, произнес по-французски:

— Ах, Ваше Высочество, какая минута для вас!

Павел обернулся и крепко пожал ему руку:

— Надеюсь, мой дорогой, надеюсь, — сказал он также на французском языке. — Я прожил сорок два года. Господь меня укреплял. Может быть, Он придал мне силу и разум, нужные чтобы вынести положение, которое Он мне предназначил. Всецело полагаюсь на его доброту.

В девятом часу вечера Павел Петрович приехал в Зимний дворец, битком набитый людьми. Все со страхом смотрели на Павла, имея, говоря словами современника, только одно на уме: что теперь настанет пора, когда и подышать свободно не удастся.

Великие князья Александр и Константин встретили отца в мундирах своих гатчинских батальонов. Они обратились к нему уже как к государю, а не наследнику.

Павел с женой тотчас прошел к умирающей матери. Камер-фурьерский журнал, описывая это свидание, впадает в несвойственный ему лиризм: «Очи высочайших особ видели наипоразительнейшее зрелище. Его императорское высочество свою мать нашел в страдании болезни, лишенную всяких чувств. Кого сие не тронет? Сыновняя горячность и чувствительность не возмогла вынести сей болезненной скорби, возродила чувства темные сетования; их высочества пали перед лицом ея, лобызали руки! Трогательно сие поражало чувства у всех окружающих».

Поговорив с врачами, наследник уединился с Александром в кабинете и вызвал к себе Аракчеева, только что приехавшего из Гатчины. Когда гатчинский губернатор явился, Павел стал отдавать ему приказы по армии. Аракчеев был поражен размахом преобразовательных планов.

— Но Ваше Величество, — осмелился возразить он, — каких же сумм потребует подобное увеличение и содержание одной только гвардии?

— Успокойся, — ответил Павел, — не забывай, что теперь у нас будет не тридцать тысяч, а семьдесят миллионов.

Отдав все распоряжения, которые считал необходимым сделать, новый государь сказал:

— Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как и прежде.

И подозвав Александра, соединил их руки:

— Будьте друзьями и помогайте мне.

Великий князь, увидев, что мундир Аракчеева забрызган грязью от быстрой езды, обратился к нему:

— Ты, верно, второпях не взял чистого белья, так я дам тебе.

Он повел его к себе и выдал собственную рубашку. В этой рубашке Аракчеев, согласно его желанию, спустя тридцать восемь лет и был похоронен.

В 1826 году Аракчеев рассказывал в Киеве И.В. Мартосу, что в эту ночь Павел отдал ему еще одно, тайное, поручение, а именно — следить за Александром, как за бабушкиным баловнем, и доносить о каждом его шаге. Алексей Андреевич уверял Мартоса, что просил государя избрать для этой цели кого-нибудь другого, так как он, Аракчеев, не может позволить себе быть орудием несогласия между отцом и сыном. Выслушав его, Павел махнул рукой. Тем это поручение, по его словам, и окончилось. Этому рассказу можно верить — Аракчеев, при его собачьей преданности, конечно, не мог клеветать на Павла.

Видимо, в эту ночь на 6 ноября все бумаги об отстранении Павла от престола перешли при помощи Безбородко и Платона Зубова в руки наследника. Во всяком случае, камер-фурьерский журнал свидетельствует, что еще до смерти императрицы Павел приказал опечатать все ее бумаги и «сам начав собирать оные прежде всех».

Екатерина боролась со смертью еще тридцать шесть часов, ее страдания не прекращались ни на минуту. Вечером 6 ноября, без четверти десять она умерла, не приходя в сознание. Ей было от роду 67 лет, 6 месяцев и 15 дней.

Бог не судил ей увидеть предательство ее любимого внука, который, узнав о смерти бабки, довольно заявил, что теперь, слава Богу, ему не придется впредь «слушаться старой бабы».

***

Когда-то давно, еще в пору малолетства Александра, императрица распорядилась построить между Павловском и Царским Селом дачу для великого князя. Внук принял живейшее участие в планировке сада, в тенистых аллеях которого намеревался наслаждаться беседами с Лагарпом.

По мысли Александра сад должен был служить как бы живой иллюстрацией к сказке о царевиче Хлоре.

На крутом берегу реки вырос дом, рядом с ним находился шатер с золоченым верхом. От дома уходила прямая аллея, усаженная цветами. Она переходила в дорогу, ведшую через мост, украшенный трофеями, — по полю, на котором возвышался расписанный павильон; за павильоном стояла хижина, а напротив — каменная глыба с надписью: «Храни златые камни» — символ «незыблемой основы благосостояния России при Екатерине II», то есть ее Наказа[35]. Рядом с хижиной находился храм Цереры, за ним — водный ключ, посвященный Марии Федоровне, и пещера нимфы Эгерии — легендарной возлюбленной и мудрой советчицы римского царя Нумы Помпилия. Здесь вновь начиналась длинная аллея, которая упиралась в высокий холм, где стоял «храм Розы без шипов», с круглым куполом, поддерживаемым семью колоннами. Посреди храма был воздвигнут алтарь с урной «розы без шипов». Плафон был расписан фресками, изображавшими Петра Великого, смотрящего с небес на блаженство России, которая, в окружении символов богатства, наук и промышленности, опиралась на щит с изображением Фелицы. Чуть далее помещался орел, ломавший когтями рога месяца, трофеи и два ангела с крестом. У подножия храма блестело на солнце озерцо, по которому плавала миниатюрная флотилия.

Подрастая, Александр стал все реже посещать этот прелестный уголок, носивший название Александровой дачи. Затем для него наступил период полного забвения, олицетворявший чувства великого князя к бабке. Постепенно великолепный сад заглох, штукатурка и облицовка храмов осыпалась, озерцо высохло, павильоны заросли кустарником. К концу правления Александра время почти разрушило постройки и только где-то в глуши еще долго сохранялись печальные руины «храма Розы без шипов».

Часть вторая. Отцовская казарма

Характер века — caute![36]

Спиноза

I

Взгляну — и каждый подданный трепещет.

Шекспир «Король Лир», акт IV, сцена 6 (пер. М. Кузьмина)

Как только врачи объявили о смерти императрицы, Павел, не теряя ни минуты, отдал приказ о приведении двора к присяге. Церемония началась в полночь в придворной церкви. Сначала генерал-прокурор граф Самойлов зачитал манифест о кончине императрицы Екатерины II и вступлении на престол императора Павла Петровича; наследником престола объявлялся цесаревич Александр. Затем приступили к присяге. Первой на верность государю и супругу присягнула Мария Федоровна. Поцеловав крест и Евангелие, она прошла на свое императорское место, обняла Павла и поцеловала в губы и глаза. Вслед за ней, по старшинству, присягали дети государя, — они целовали отцу руку, — потом митрополит Гавриил и духовенство, за ними — сановники и прочие. Все закончилось глубокой ночью панихидой у тела покойной императрицы.

Под утро, по распоряжению государя, Александр в сопровождении Аракчеева и двух офицеров, расставил у дворца новые полосатые будки и часовых в гатчинских мундирах. Преобразование России в Гатчину началось.

По единодушному свидетельству очевидцев, никогда еще не было столь быстрой перемены во всем. Все изменилось «быстрее, чем в один день»: костюмы, прически, манеры, занятия. Первой пала французская, то есть, по мнению Павла, «революционная», мода. Выйдя наутро на прогулку, петербуржцы не узнали сами себя. Воротники и галстуки, прежде такие пышные, что закрывали подбородок, уменьшились и укоротились, обнажив тонкие шеи и выдающиеся вперед челюсти, которых раньше не было видно. Волосы вместо модной прически на французский лад (их завивали и закалывали сзади) стали зачесывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами, на прусский манер, связывая сзади, у самого корня, в пучок; обильно напомаженные и напудренные, они напоминали «наштукатуренную стену». Щеголи в изящных расстегнутых камзолах преобразились в скучных добропорядочных юношей в наглухо застегнутых костюмах прусского покроя, времен Фридриха II.

Немногие смельчаки, продолжавшие гулять в крамольных круглых шляпах и широких двубортных кафтанах, возвратились домой оборванными: полиция беспощадно раздирала запрещенные платья и срывала с голов шляпы. Даже английский посланник лорд Уитворт предусмотрительно перекроил свою круглую шляпу, опасаясь служебного рвения полицейских.

Император, выехавший с Александром в девятом часу из дворца для осмотра города, с удовлетворением взирал на онемечившихся подданных. При встрече с государем каждый экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор и лакей обязаны были снять шапки, а владелец — выйти и сделать глубокий поклон царю, внимательно наблюдавшему, достаточно ли почтительно он выполнен (Павлу казалось, что им пренебрегают, как и в бытность его наследником). Поэтому встреч с ним старались всеми средствами избегать — сворачивали в прилегающие улицы, прятались в подворотни. Еще более неприятной была встреча с обер-полицмейстером Архаровым, который следил за исполнением государевых указов. Если экипаж по русскому обычаю ехал слишком быстро, что было строжайше запрещено, Архаров останавливал его, избивал палкой кучера и надолго забирал карету или сани в личное пользование, а удрученный седок шел дальше пешком.

В одиннадцатом часу Павел принял первый вахтпарад, который с тех пор приобрел значение государственного дела и на несколько десятилетий сделался ежедневным занятием русских государей. Отныне на вахтпараде происходили самые важные события, здесь раздавались чины и награды, здесь подвергались опалам. В зависимости от хода вахтпарада Павел на весь остаток дня становился довольным или раздражительным, снисходительным и расточавшим милости, или строгим и даже ужасным.

В тот же день перед войсками был зачитан приказ о назначении Александра полковником Семеновского полка, а Аракчеева — комендантом Санкт-Петербурга и командующим Преображенского полка. 8 ноября Аракчеев был произведен из полковников в генерал-майоры и занял покои князя Платона Зубова. Павел сдержал данное ему слово, что сделает из него человека.

«Гатчинский капрал» сразу приступил к усмирению высокомерия екатерининских орлов. На ближайшем разводе гвардейцы услышали его гнусавый голос с первым обращенным к ним приветствием:

— Что же вы, ракалии, не маршируете? Вперед, марш!

Отношение Аракчеева к армии отлично характеризует следующий случай: при смотре Екатеринославского гренадерского полка, он назвал его славные знамена, не склонившиеся ни перед одним врагом, — «екатерининскими юбками»! Что должны были думать суворовские и румянцевские ветераны, слыша эти слова от человека, ни разу не бывавшего под выстрелами?

10 ноября гатчинские войска торжественно вступили в столицу. Для обоих великих князей это был беспокойный день: они должны были идти во главе гатчинцев и промаршировать перед императором. Их волновало то, как их встретят петербуржцы, плохо расположенные к этому войску, а главное — сумеют ли они угодить отцу. Однако все прошло благополучно. Публика была приятно поражена силой и ростом великанов-кавалергардов, и отличным содержанием лошадей гатчинской кавалерии; Павел остался доволен внешним видом и линией строя своих гвардейцев. Выстроив их на дворцовой площади, он сказал:

— Благодарю вас, мои друзья, за верную службу и, в награду за оную, вы поступаете в гвардию, а господа офицеры чин в чин.

Гатчинцев развели по домам петербуржцев, которые от страха приняли их так хорошо, что вечером этого дня во многих городских канавах можно было видеть мертвецки пьяных гренадер в остроконечных касках прусского образца.

Что касается гвардии, то она была потрясена. «С какою радостью великие князья увиделись со своими сослуживцами, — вспоминал гвардеец Е.Ф. Комаровский, — и с какою печалью мы должны были считать их своими товарищами. Иначе и быть не могло, ибо эти новые товарищи были не только без всякого воспитания, но многие из них развратного поведения; некоторые даже ходили по кабакам, так что гвардейские наши солдаты гнушались быть у них под командою».

Гатчинские казарменные порядки проникали повсюду. Пышный двор Екатерины в одни сутки превратился в огромную кордегардию. Казалось, писал А.С. Шишков, настал «иной век, иная жизнь, иное бытие». Гатчинцы заполонили Зимний, словно завоеватели; повсюду загремели шпоры, ботфорты, тесаки; люди, которых прежде никто не знал, теперь разгуливали хозяевами, распоряжались, угрожали. Придворные в спешном порядке разучивали новый церемониал — сколько раз и каким образом каждый чин должны кланяться их величествам. Например, при целовании руки нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться долгим и, главное, отчетливым поцелуем к руке императора, который при этом целовал подошедшего в щеку; затем надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом и стараясь не наступить на ноги тем, кто толпились за спиной в ожидании своей очереди. Обер-церемонимейстер обращался с вельможами, как с рекрутами, которые еще не научились, с какой ноги следует начинать маршировать. Нововведения вызвали общий переполох, пока все не разучили хорошенько эти сложные маневры.

В дворцовой приемной царила невероятная суета. Те, кого вызывали к императору, большей частью выходили от него с сияющими лицами, с красной или голубой лентой через плечо. В одну минуту делались неслыханные карьеры. Почти все прежние министры получили отставку. Трое оставшихся в живых участников переворота 1762 года чувствовали себя очень неуютно: гофмаршал князь Барятинский умирал от страха; генерал-губернатор Белоруссии Пассек бежал в ночь смерти Екатерины; один «граф Алехан» — Алексей Орлов — ходил твердой поступью и старался иметь спокойный вид.

Впрочем, несмотря на прежние воинственные заявления Павла, прежних кумиров не свергали, их просто отодвигали в сторону, прятали за ширму. Хотя Платону Зубову и пришлось очистить Зимний дворец, но для него за сто тысяч рублей был куплен дом Мятлева; деньги были уплачены кабинетом его величества. Павел с женой, посетив новосела, сказал ему: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Когда подали шампанское, царь поднял бокал: «Сколько здесь капель, столько желаю тебе всего доброго!» Зубов кинулся ему в ноги, но был поднят милостивой рукой. За самоваром государь обратился к Марии Федоровне: «Разлей чай, ведь у него нет хозяйки». Однако долго чаевничать с новым императором бывшему фавориту не пришлось. Для расследования совершенных им злоупотреблений Павел создал специальную комиссию, и Зубов, не дожидаясь результатов ее работы, подал в отставку; позже он уехал заграницу.

Вообще каждый новый день происходили события, одно удивительнее другого.

19 ноября тело Петра III было вынуто из гробницы в Александро-Невской лавре и положено в великолепный катафалк. Затем Павел короновал своего беспечного родителя[37]. 2 декабря останки покойного императора были поставлены в Зимнем рядом с телом покойной императрицы для прощания; 18-го они обрели вечный мир друг возле друга.

16 ноября Павел посетил в сопровождении Александра Мраморный дворец, где в нижнем этаже содержался пленный Костюшко, еще не оправившийся от раны. Мраморный дворец был выстроен Екатериной для Григория Орлова и ко времени пребывания там знаменитого вождя польского восстания на его фронтоне еще красовалась надпись: «Здание благодарности».

Павел начал беседу с того, что выразил сожаление участи героя, которой, по его словам, он давно сочувствовал, но не мог ничего сделать; теперь же он хочет вознаградить его за перенесенные лишения.

— Вы свободны! Я сам желал принести вам эту утешительную весть, — сказал император и, вынув свою шпагу, протянул ее Костюшко: — Такому храброму воину неприлично быть без шпаги. Вот, возьмите мою!

Растроганный Костюшко взволнованно ответил:

— Призываю Бога в свидетели, что пожалованной мне шпаги русского царя я никогда не обнажу против русских[38].

Царь предложил ему чин офицера русской армии, но Костюшко с благодарностью отклонил эту милость и попросил позволить ему удалиться в Америку. Павел не только дал свое согласие отпустить пленника, но и пожаловал ему огромное состояние в тысячу душ, которое, однако, по просьбе Костюшко, было заменено деньгами. Ему было выдано из кабинета его величества шестьдесят тысяч рублей, не считая тысяча шестьсот сорока одного рубля тридцати копеек «за купленные для генерал-поручика Костюшки разные вещи, одежду и карету».

Александр, наблюдавший за этой сценой, так расчувствовался, что при прощании со слезами на глазах несколько раз обнял Костюшко.

Царь лично посетил также другого пленного польского вождя, Игнатия Потоцкого и сказал:

— Вы долго подвергались преследованиям, но в последнее царствование все честные люди подвергались подобной участи, и я первый. Мои министры решительно противились вашему освобождению, я один держался противного мнения. Господа министры желают водить меня за нос, но, к несчастью, у меня его нет! — Сказав это, Павел улыбнулся и продолжил: — Обещайте мне оставаться спокойным! Рассудок должен указать вам на эту необходимость. Новые попытки могут только навлечь на вас новые несчастья. Я всегда был против раздела Польши, признавая это несправедливым и неполитичным делом, но теперь это совершившийся факт. Для восстановления Польши необходимы содействие и согласие со стороны трех держав на возвращение отобранных частей. Но представляется ли вероятным, чтобы Австрия и в особенности прусский король отдали свои доли? Не могу же я один отдать принадлежащую мне часть и ослабить себя в то самое время, когда они усилились? Это невозможно. Еще менее мне одному возможно объявить им войну, чтобы принудить их восстановить Польшу. Империя моя нуждается в мире. Итак, вы видите, что вам следует подчиниться обстоятельствам и оставаться спокойным.

Тронутый откровенными словами Павла, Потоцкий чистосердечно дал требуемое обещание.

8 декабря все пленные поляки были отпущены и покинули Петербург.

После отъезда Костюшко Мраморный дворец занял отрекшийся польский король Станислав-Август, живший до этого в Гродно. Во время его переезда в Петербург произошло одно в общем-то незначительное событие, имевшее, однако, далеко идущие последствия. В Риге Станиславу-Августу была приготовлена торжественная встреча: на улицах расставлена почетная стража из именитых горожан, в одном из лучших домов приготовлен парадный обед. Но все почести достались не польскому королю, опоздавшему к назначенному дню, а Платону Зубову, ехавшему через Ригу заграницу.

Как выяснилось, виной всему было высокомерие лифляндских баронов, не желавших чествовать развенчанного поляка. Царь, узнав об этом, пришел в сильнейший гнев. Барону Петру Александровичу фон дер Палену, распоряжавшемуся этой встречей, был послан грозный рескрипт: «Господин генерал-лейтенант Пален, с удивлением уведомился я обо всех подлостях, вами оказанных в проезде князя Зубова через Ригу. Из сего и я делаю сродное о свойстве вашем заключение, по коему и поведение мое против вас соразмерно будет». Вслед за тем последовал указ о «выключении» Палена из службы. Пален, желавший преподать царю урок независимости немецкого дворянства, был глубоко оскорблен и унижен этой крутой мерой. Своим указом Павел приобрел смертельного врага и создал своего будущего убийцу.

Не были забыты и русские политические заключенные. Радищев был возвращен из ссылки с разрешением жить в деревне; Новикова освободили из Шлиссельбургской крепости.

Но вместе с тем, по словам современника, «корабль не грузился, а выгружался способными людьми». Суворов и многие другие заслуженные генералы попали в опалу. Офицеры находили воинскую службу под началом Аракчеева «преисполненной отчаяния»; на вахтпарад шли, как на Лобное место. Молодежь предпочитала канцелярию плацу. В предупреждение «такого самовольства дворян» Павел запретил им начинать службу иначе, как в военном звании (исключение было сделано только для коллегии иностранных дел).

Павел принялся за подвиг «исцеления» России чересчур поспешно, всецело полагаясь на единственное средство — свою неограниченную власть. «Одно понятие: самодержавие, одно желание: самодержавие неограниченное — были двигателями всех действий Павла, — писал барон М.А. Корф. — В его царствование Россия обратилась почти в Турцию». Уже давно самодержавие в России не проявлялось в такой грубой и вместе с тем простой и даже наивной форме. Как-то при Павле упомянули о законе. Царь ударил себя в грудь:

— Здесь ваш закон!

***

Павел чрезвычайно спешил с коронацией, чтобы не повторить ошибки отца. Против всех русских обычаев она была назначена на 5 апреля — царя не остановила даже весенняя распутица.

10 марта весь чиновный Петербург потянулся в первопрестольную. Стояли сильные холода, но вельможи состязались в том, кто быстрее доедет, и, укутанные в несколько шуб, немилосердно пихали кулаками и палками кучеров.

Александр выехал вслед за отцом на другой день. Он впервые пускался в столь далекое путешествие. Привыкнув к правильной геометрии северной столицы, он был поражен видом Москвы: она показалась ему скорее беспорядочной грудой посадов, чем городом. Различные ее части были отделены друг от друга не только садами, парками и огородами, но и обширными полями, — вспаханными или пребывающими в запустении (он с удивлением узнал, что визиты на другой конец города занимают здесь больше часа). Рядом с деревянными лачугами стояли пышные каменные дворцы Голицыных, Долгоруких и других опальных вельмож, искавших здесь отдохновения от испытанных при дворе разочарований. Возле Кремля купеческие ряды и лавки придавали Красной площади вид восточного базара.

28 марта, в Вербное воскресенье, состоялся торжественный въезд государя в Москву. Улицы были еще покрыты снегом и мороз был такой, что многих офицеров из свиты Павла, снимали с лошадей совершенно окоченевшими. Несмотря на это, верховые, скакавшие впереди, приказывали толпившимся людям снимать шапки и перчатки.

Павел ехал верхом один, чуть поодаль следовали Александр и Константин. Весь путь царь держал шляпу в руке и приветствовал ею толпу, которой чрезвычайно нравилось это. Впрочем, лица людей выражали скорее любопытство, чем радость. Гораздо больше оживления вызывало приветливое лицо и обаятельная внешность наследника.

Коронация состоялась в день Светлого Христова Воскресения. В Успенском соборе священнодействовали митрополиты Платон и Гавриил. И здесь не обошлось без новшеств. Вместе с Павлом была коронована и императрица Мария Федоровна, чего никогда не бывало прежде, а после обряда Павел зачитал акт, в котором впервые именовал себя «главою церкви».

Коронационные торжества продолжались несколько дней и сопровождались раздачей чинов, орденов, казенных земель и крестьян. 82 тысячи свободных душ разом перешли в крепостное состояние. Основную часть пожалований получил теперь уже не граф, а князь Безбородко, вознагражденный таким образом за содействие в передаче Павлу бумаг о престолонаследии, — на его долю пришлось 30 тысяч десятин земли с 16 тысячами крестьян. Аракчеев был произведен в Александровские кавалеры и пожалован бароном.

Всем публичным церемониям предшествовали репетиции, во время которых Павел, как деятельный импресарио, сам занимался постановкой сцен. На людях он начинал идти размеренным шагом, словно герой античной трагедии, и старался придать величия своей маленькой фигурке; но едва он попадал в свои апартаменты, как тотчас приобретал свои обычные манеры и походку, выдавая этим усталость от напряжения казаться величественным и внушительным. Вообще праздники из-за строгой регламентации были совсем не веселы, а утомительны, и все радовались их окончанию.

Из Москвы царь в сопровождении великих князей отправился в путешествие по России, посетив Смоленск, Оршу, Могилев, Минск, Вильно, Митаву, Ригу и Нарву. Во время поездки он был большей частью доволен и весел. Лишь один случай разгневал его. В одной месте смоленской губернии, Павел заметил крестьян, чинивших по приказу помещика Храповицкого дорогу для проезда государя. Отправляясь в путешествие, царь отдал приказ, запрещающий восстанавливать специально ради него дороги, и теперь, прибыв на ближайшую станцию, стал громко возмущаться вопиющим ослушанием его распоряжения.

— Как вы думаете, Храповицкого надо наказать в пример другим? — спросил Павел свиту.

Все подавленно молчали. Тогда царь обратился к Александру:

— Ваше высочество, напишите указ, чтобы Храповицкого расстрелять, — пусть народ знает, что вы дышите одним со мной воздухом.

Наследник, как громом пораженный, удалился в соседнюю комнату. Он совершенно растерялся и не знал, что делать — приказание было неслыханное. В это время он увидел, как к крыльцу подъехала карета отставшего князя Безбородко. Александр выбежал к нему и взволнованно стал упрашивать пойти успокоить отца. Выслушав наследника, князь кивнул: «Будьте благонадежны», — и вместе с ним направился к Павлу.

Царь, смутно сознавая, что сделал что-то не то, радостно обратился к Безбородко:

— Ну вот, Александр Андреевич, как вы думаете, хорошо ли я сделал, что приказал Храповицкого расстрелять?

— Достодолжно и достохвально, государь, — как ни в чем не бывало ответил князь.

Александр и все остальные в изумлении уставились на него. Павел, облегченно вздохнув, сказал им:

— Вот видите, что говорит умный человек. А вы чего все испугались?

Но Безбородко, крякнув, продолжил:

— Только, государь, Храповицкого надо казнить по суду, чтобы все знали, что ослушника повеления государя карает закон. Следовательно, нужно послать указ Смоленской уголовной палате, чтобы она немедленно приехала в полном составе на место и вынесла свое определение.

Павел, подумав, согласился с этим и послал в Смоленск фельдъегеря. Члены уголовной палаты, предупрежденные Безбородко, что им следует быть чрезвычайно осторожными в своем решении (дабы не создать скандального и нежелательного прецедента), оправдали Храповицкого тем, что дороги были подмочены дождями и потому затеянные им дорожные работы не нарушали государева указа.

2 июня Павел и великие князья возвратились в Петербург.

II

Скажи, где цель и где моя награда

За тяжкий труд, что всю расхитил юность,

Опустошил мне сердце и коснеть

В невежестве оставил пылкий дух?

Ведь этот лагерь — шум и брань солдат,

Сигнал горниста, ржание коней,

Размеренный порядок на ученьях,

Треск ружей, сабель звон, слова команды -

Что это все для жаждущего сердца?

Бездушное ничтожество! Но есть

Иное счастье, радости иные!

Шиллер «Пикколомини», действие I, явление IV (пер. Н. Славятинского)

В первые годы нового царствования Александр пользовался всеми официальными почестями, полагающимися ему, как наследнику, и полным доверием отца. Павел отпускал на содержание его двора 500 тысяч рублей (двор Елизаветы Алексеевны обходился еще в 150 тысяч). Помимо сана цесаревича Александр получил от отца должность военного губернатора Санкт-Петербурга, был назначен шефом лейб-гвардии Семеновского полка и исполнял обязанности инспектора по кавалерии и пехоте Санкт-Петербургской и Финляндской дивизий; с 1 января 1798 года он еще и председательствовал в военном департаменте, — «за труды его в благодарность», как сказано в высочайшем рескрипте, а в конце 1799 года был назначен сенатором и должен был присутствовать на заседаниях Императорского Совета.

Эти занятия и обязанности поглощали почти все его время. Ежедневно в семь часов утра (рабочий день Павла начинался в шесть, и весь чиновный Петербург должен был подстраиваться под этот распорядок) цесаревич подавал императору рапорт. При этом следовало отдавать отчет о мельчайших подробностях несения караульной службы прошедшей ночью. За малейшую ошибку в рапорте, незнание или, тем более, укрывание каких-то упущений по службе следовал такой разнос, что придворные часто видели, как великий князь покидал кабинет государя весь бледный, с трясущимися руками. Благорасположение и строгость Павла, смена его настроений были непредсказуемы, их нельзя было избежать, от них невозможно было укрыться; оставалось смириться и трепетать. Отца Александр боялся смертельно — до той степени ужаса, который уже граничит с любовью к карающей руке. Вместо того, чтобы оказывать покровительство другим, цесаревич вынужден был сам искать его у тех, кто имел влияние на царя, ибо Павел, этот грозный самодержец, на удивление легко поддавался влиянию более сильных или просто ловких натур.

К первым относился граф Федор Васильевич Ростопчин, потомок древней дворянской фамилии, ведущей происхождение от Чингиз-хана. Остроумный, порывистый до опрометчивости, получивший прекрасное европейское образование, но оставшийся в душе русским человеком, он заслужил полное доверие Павла тем, что находился в оппозиции екатерининскому двору, хотя эта оппозиция была вызвана не столько идейными соображениями, сколько строптивым характером Федора Васильевича, не привыкшего надолго жертвовать своей независимостью кому бы то ни было. Павел произвел его в генерал-адъютанты и поручил заведовать военным департаментом, а позже — иностранными делами.

Ко вторым принадлежал Иван Павлович Кутайсов. Это был безродный турчонок, попавший в русский плен при взятии Кутаиса. Красивый мальчик был отправлен вместе с прочими трофеями и пленниками в Петербург, где он обратил на себя внимание Екатерины, которая подарила его Павлу Петровичу. Турчонка крестили и дали фамилию его родного города. Цесаревич отослал его заграницу учиться цирюльному и фельдшерскому искусствам, и затем оставил при себе в качестве камердинера. Очень смуглый, немного толстый, но чрезвычайно живой и расторопный Кутайсов пошел в гору с чисто восточной сноровкой. В начале царствования Павла его обязанности еще ограничивались тем, чтобы приносить царю чашку бульона во время воинских занятий. В своем утреннем лакейском наряде он напоминал Фигаро, однако уже тогда вельможи и генералы рабски-подобострастно кланялись ему и, если посчастливилось, с ласковой улыбкой пожимали ему руки. Менее чем через год он сделался обер-шталмейстером и графом, а затем чем дальше, тем больше удивлял общество, появляясь в нем в орденах — св. Анны, св. Александра Невского и, наконец, — св. Андрея Первозванного. Кажется, возвышая его, Павел желал показать некоторым кичливым титулованным особам, что чины и значение человека зависят от одной его, императора, милости.

Кутайсов вступил в борьбу за влияние на государя с фрейлиной Нелидовой, платонической возлюбленной Павла, и Марией Федоровной — и победил обеих с помощью Ростопчина. Тонкими намеками они дали понять царю, что он состоит под женской опекой, что эти две женщины управляют страной от его имени. Место Нелидовой заняла Лопухина, дочь бывшего московского полицмейстера, о которой государю было сказано, что она совсем не честолюбива. Разрыву Павла с женой способствовало то, что в 1798 году, после трудных родов великого князя Михаила, врачи решительно заявили императрице, что продолжение супружеской жизни опасно для ее здоровья и самой жизни. С этих пор Павел спал в отдельной комнате и безжалостно покидал литературные вечера, которыми Мария Федоровна надеялась укрепить семейную жизнь, в самом их начале. Все должностные лица, связанные с партией императрицы, потеряли места и были высланы в Москву.

С этой поры несчастная подозрительность Павла усилилась сверх всякой меры. Стоило ему заподозрить, что поклон какого-нибудь придворного недостаточно почтителен, как он тут же усматривал в этом интриги, заговор и обрушивал на голову виновного самые суровые кары. (В отличие от других вспыльчивых людей, Павел после вспышки гнева не смягчался, а, напротив, считал назначенное наказание недостаточным и часто усиливал его: заменял приказ удалиться от двора распоряжением никогда больше здесь не появляться, ссылку в деревню — на ссылку в Сибирь и т. д.) Царю снова стало казаться, что его сыновья, и в первую очередь Александр, недостаточно преданы ему.

При таких обстоятельствах точное и неукоснительное исполнение наследником своих многочисленных служебных обязанностей сделалось в глазах Павла показателем его лояльности. В первую очередь это касалось военной службы. Неопытный и слабовольный Александр, к тому же близорукий и глуховатый, не мог, конечно, в одиночку справиться со сложными требованиями новых уставов; ему был необходим знающий, дельный помощник. И он легко нашел его. Таким советником и оберегателем Александра стал Аракчеев. По настоятельной просьбе наследника он с готовностью муштровал «хорошенько» вверенные Александру войска и не оставлял его своими советами. Вся их переписка этих лет свидетельствует об этом.

Александр — А.А. Аракчееву:

«Я получил бездну дел, из которых те, на которые я не знаю, какие делать решения, к тебе посылаю, почитая лучше спросить хорошего совета, нежели наделать вздору». — «Прости мне, друг мой, что я тебя беспокою, но я молод, и мне нужны весьма еще советы, итак я надеюсь, что ты ими меня не оставишь». — «Смотри, ради Бога, за семеновскими».

Малейшее нездоровье Аракчеева вызывало со стороны Александра бурные, хотя и не совсем бескорыстные излияния: «Друг мой, Алексей Андреевич, искренне сожалею, что ты нездоров, а особливо, что ты кровью харкал. Ради Бога, побереги себя, если не для себя, то, по крайней мере, для меня. Мне отменно приятно видеть твои расположения ко мне. Я думаю, что ты не сомневаешься в моем и знаешь, сколько я тебя люблю чистосердечно»; при каждой разлуке цесаревич «с отменным нетерпением» ожидал встречи: «Мне всегда грустно без тебя».

Все же и помощь многоопытного служаки не всегда спасала его от отцовского гнева. В одном письме 1797 года Александр доверительно сообщил Аракчееву, что думает об отставке. В другом письме он откровенно признается ему в своих мучениях: «Завтра у нас маневры. Бог, знает, как пойдет. Я сомневаюсь, чтобы хорошо было. Я хромой. В проклятой фальшивой тревоге помял опять ту ногу, которая была уже помята в Москве и только что могу на лошади сидеть, а ходить способу нет; итак, я с постели на лошадь, а с лошади на постель».

Так начиналась и крепла эта странная дружба. В 1820 году Александр имел полное право написать Аракчееву: «Двадцать пять лет могли тебе доказать искреннюю мою привязанность к тебе, и что я не переменчив». Следует помнить, что великий князь сошелся с гатчинским капралом в период его жесточайших неистовств во фронте. Представление о них может дать история с подполковником Леном. Последний одно время состоял обер-квартирмейстером при Суворове и за блистательный подвиг был награжден георгиевским крестом. 29 января 1798 года во время строевых упражнений Аракчеев обругал его в таких оскорбительных выражениях, какие редко слышали от него даже солдаты. Лен, промолчав, остался в строю до конца занятий, но, придя домой, взял пару заряженных пистолетов и направился к дому Аракчеева. Не застав обидчика, он возвратился к себе на квартиру, где написал ему записку и застрелился. История эта наделала много шума. 2 февраля последовал высочайший указ об отставке Аракчеева от службы, однако с повышением в чине.

Аракчеев уехал в свое поместье Грузино. Здесь, в мае, он получил от Александра, который путешествовал в это время по России вместе с государем, ласковое письмо со словами утешения и ободрения:

«Любезный Алексей Андреевич! Подъезжая к Вышнему Волочку, душевно бы желал тебя увидеть и сказать тебе изустно, что я такой же тебе верный друг, как и прежде. Признаюсь, однакоже, что я виноват перед тобой и что давно к тебе не писал; но, ей-Богу, от того произошло, что я не имел минуты до сего времени и я надеюсь, что ты довольно меня коротко знаешь, чтобы мог усумниться обо мне. Если ты сие сделал, то по чести согрешил и крайне меня обидел, но я надеюсь, что сего не было. Прощай, друг мой! Не забудь меня и пиши ко мне, чем ты меня крайне одолжишь. Так же поболее смотри за своим здоровьем, которое, я надеюсь, поправится; по крайней мере желаю оного от всего сердца и остаюсь навек твой верный друг».

Опала Аракчеева продолжалась недолго — вероятно, именно благодаря заступничеству «верного друга». Вскоре Павел смягчился, и 29 июля Александр смог сообщить Аракчееву о высочайшем вызове из Грузино в Петербург: «Друг мой, Алексей Андреевич! Я имею поручение от государя тебе написать, что он имеет нужду до тебя и чтобы ты приехал к нему. Я отменно радуюсь сему случаю, который мне причинит веселие тебя видеть, чего уже давно я желаю. Исполнив волю государя, не остается мне другого, как пожелать тебе от искреннего сердца здоровья и хорошего пути».

22 декабря Аракчеев вступил в прежнюю должность генерал-квартирмейстера; 4 января 1799 года он был назначен командиром гвардии артиллерийского батальона и инспектором всей артиллерии, а 5 мая пожалован графом. Его новый герб украсился собственноручной надписью Павла: «Без лести предан».

Но в том же 1799 году служебная карьера Аракчеева прервалась вторично. На этот раз повод к неудовольствию государя подал он сам.

В арсенале хранилась старая колесница для перевозки артиллерийского штандарта, обитая бархатом, с золотыми кистями и галуном. Однажды какой-то солдат незаметно от караула пролез в арсенал и отрезал галун и кисти. Аракчеев по званию инспектора всей артиллерии обязан был доложить об этом случае государю, но он попал в затруднительное положение. Дело было в том, что командиром того батальона, который нес в ту ночь караул, был его собственный брат. Выгораживая брата, Аракчеев, может быть, впервые поступился требованиями службы и доложил, что караул был от полка генерал-лейтенанта Вильде. Павел немедленно отправил ни в чем не повинного Вильде в отставку. Тот обратился за помощью к Кутайсову. Граф-цирюльник и граф-капрал не переносили друг друга; Аракчееву никогда не хватало духа сказать Кутайсову «вы», как тому — ответить ему на «ты». Кутайсов с радостью сообщил царю о проступке Аракчеева. Через несколько дней после этого происшествия в Гатчине был бал. Как только Павел увидел в зале приехавшего Аракчеева, он приказал Кутайсову передать ему приказание немедленно ехать домой. На следующий день Аракчеева ждала новая отставка, а генерала Вильде — возвращение на службу.

На вахтпараде 1 октября по этому случаю царила всеобщая радость. Александр подошел к генерал-майору П.А. Тучкову и довольно громко сказал:

— А слышал ты об Аракчееве и знаешь, кто вместо него назначен?

— Знаю, ваше высочество, Амбразанцев.

— Каков он?

— Он пожилой человек, может быть, не так знает фронтовую часть, но, говорят, добрый и честный человек.

— Ну, слава Богу! — воскликнул Александр. — Эти назначения настоящая лотерея, могли бы попасть опять на такого мерзавца, как Аракчеев.

Наверное, он бы чрезвычайно удивился, если кто-нибудь назвал его поведение предательским. Для него это был привычный с детства способ существования, и он не знал другого. Через две недели после разговора с Тучковым на плацу Александр написал опальному графу: «Я надеюсь, друг мой, что мне нужды нет при сем несчастном случае возобновить уверения о моей непрестанной дружбе; ты имел довольно опытов об оной и я уверен, что ты об ней и не сомневаешься. Поверь, что она никогда не переменится».

Напрасно было бы доискиваться, в каком случае Александр был искренен: называя Аракчеева мерзавцем или уверяя его в своей дружбе. Надеваемые им личины уже давно стали подлинным его лицом, и те люди, которые знали Александра лишь по одной-двум маскам, никогда не могли понять, как с ними уживаются еще дюжина других.

Приблизительно тогда же цену его привязанности узнала и Елизавета Алексеевна. До сих пор их брак оставался бесплодным. Но 18 мая 1799 года Елизавета Алексеевна родила великую княжну Марию. Девочка оказалась слабой и прожила всего чуть больше года. 27 июля 1800 года она умерла в Царском Селе и была похоронена в Александро-Невской лавре.

Вместо того, чтобы поддержать жену в это трудное время, Александр совершенно удалился от нее. Причиной его охлаждения была не его собственная неприязнь, а гнев Павла на Баденского принца после обнародования его соглашения с Французской республикой. Баденские принцы в одну минуту лишились шефства в русских полках; переписка Елизаветы Алексеевны перлюстрировалась. Александр совершенно забросил жену, как всегда забрасывал вещи, идеи и людей, наскучивших ему или причинявших ненужные хлопоты.

***

Поглощенный своими обязанностями при дворе, на службе, Александр располагал собой только вечером, после обеда. Это время, несмотря на утомление, он проводил по-прежнему с молодым князем Чарторийским. Разговаривали о будущем России. Сбросив мундир, наследник становился горячим и искренним другом свободы. Деспотизм отца производил на него «сильное и тяжелое впечатление»; предстоящая ему самому коронация вызывала в нем отвращение и протест. «Его искренность, прямота, способность увлекаться прекрасными иллюзиями придавали ему обаятельность, перед которой было невозможно устоять», — вспоминал князь Адам, который и тридцать лет спустя сохранил уверенность, что «убеждения его были искренними, а не напускными».

Однажды (это было в 1797 году) Александр буквально заставил Чарторийского написать от его имени нечто вроде проекта манифеста — в предвидении того времени, когда власть перейдет к нему. Разъясняя в нем блага свободы и справедливости, Александр делал вывод о несовместимости с ними государственного порядка Российской империи и объявлял о своем решительном намерении сложить с себя власть, чтобы нация могла выбрать себе более достойного правителя. Иначе говоря, он желал издали наслаждаться плодами своего доброго дела.

Одновременно он делился этими же мыслями и с Лагарпом.

Александр — Лагарпу, 27 сентября 1797 года:

«Военные почти все свое время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем решительно нет никакого строго определенного плана. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтоб сказать одним словом — благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершались здесь; прибавьте к этому строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей зависит от фаворитизма; заслуги здесь не при чем. Одним словом, мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать мое сердце. Я сам обязан подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на исполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам уже давно известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, а затем и несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкой в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законодательной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль.

Я поделился ею с людьми просвещенными, с своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцов, граф Строганов, молодой князь Чарторийский, мой адъютант[39], выдающийся молодой человек, и я».

Как явствует из последних слов, тайный интимный кружок Александра и князя Чарторийского расширился. Произошло это стараниями князя Адама. Он был вхож в дом старого графа Александра Сергеевича Строганова и как бы вошел в его семью. Строганов питал слабость к европейцам и европеизму, а князь Адам был первым и обладал вторым. Большую часть жизни старый граф провел в Париже, бывал в обществе Гримма, Гольбаха, д`Аламбера, посещал литературные салоны известных дам эпохи Людовика XV. Как воспоминание о тех незабвенных временах, в нем до старости сохранилось вольномыслие, речь его была пересыпана анекдотами и остротами полувековой давности. Строганов являл собой весьма характерную для XVIII века смесь энциклопедиста и русского барина. Усвоив французский язык, французские мысли и приобретя французский ум, он сохранил русский нрав, горячий, но отходчивый, и русские привычки. У него было большое состояние, еще больше долгов, вместительный дом с изящной обстановкой, прекрасная картинная галерея, к которой он сам составил каталог, и множество челяди, в том числе немало лакеев-французов. Хозяйство велось по-барски беспорядочно и расточительно, его дом и стол были открыты для всех; граф знал, что слуги его обкрадывают и первый смеялся над этим. В то же время этот либерал был прирожденным придворным куртизаном, то есть хороший прием при дворе был ему необходим — не из-за честолюбия и расчета, а просто потому, что для него были непереносимы холодный вид и нахмуренные брови государя. Это качество обеспечило ему безбурное существование при трех столь непохожих друг на друга царствованиях: Екатерины, Павла и Александра.

В доме Александра Сергеевича Чарторийский близко сошелся с его сыном графом Павлом Александровичем и с Николаем Николаевичем Новосильцовым, воспитанником и любимцем семьи, приходившемся Строгановым дальним родственником. Последний также уже успел оказать благодетелям важную услугу.

Старый граф желал воспитать сына во французском духе, для чего пригласил ему в гувернеры Жильбера Ромма, либерально-просвещенную личность с темным прошлым и, как оказалось, чересчур известным революционным будущим. Новый гувернер, поклонник Руссо, вознамерился сделать из своего воспитанника Эмиля. Отправившись с согласия старого графа в Париж с Павлом Александровичем, он по пути заставлял его идти пешком и выполнять все нравственно-гигиенические требования, предписанные Руссо молодым людям. В Париж они прибыли в самый разгар революции. Ромм немедленно предоставил своему ученику возможность принять участие в собраниях революционных клубов; вскоре они остановили свои симпатии на клубе якобинцев и некоторое время усердно посещали их собрания и заседания Национального собрания, о чем Ромм откровенно и наивно сообщал старому графу, почитателю свободомыслия и конституции. В 1790 году Ромм основал собственный клуб «Друзей закона», куда записал, конечно, и своего воспитанника. В это время Павел Александрович сошелся со знаменитой Теруан де Мерикур, без долгих раздумий и особых усилий поменявшей свое положение первой куртизанки Парижа на роль хозяйки революционного салона. Влюбленный Строганов разгуливал по улицам города в красном фригийском колпаке и готов был сделаться совершенным демагогом. Слухи о непотребном поведении молодого человека дошли наконец до Петербурга и «буря разразилась», как с прискорбием сообщил Ромму отец красного графа. Екатерина II приказал вернуть Павла Александровича под родительский кров. Спасать заблудшего Эмиля был послан Новосильцов, который в начале 1791 года благополучно доставил Павла Александровича в Петербург. Некоторое время молодой Строганов жил в деревне у матери (графиня Екатерина Петровна давно разошлась с мужем), затем императрица назначила остывшего якобинца камер-юнкером, а Павел сделал его действительным камергером. Тогда же Павел Александрович женился на умной и образованной княжне Софье Владимировне Голицыной. С годами он «прозрел» и остепенился, но революционное прошлое, конечно, оставило в нем свои следы: Павел Александрович продолжал сочувствовать свободе во всех ее проявлениях.

Услуга, оказанная Новосильцовым семье Строгановых, сделала его советчиком и почти распорядителем в доме. Николай Николаевич гордился своим независимым характером и тем, что поступает сообразно с раз навсегда принятыми взглядами. При Екатерине II он проявил свою независимость тем, что, участвуя во взятии Варшавы Суворовым, с негодованием отверг пожалованный ему императрицей орден св. Владимира, так как считал себя заслужившим Георгия; друзья едва уговорили его не отсылать награду обратно. Новосильцов согласился носить орден лишь после того, как к нему был добавлен бант, означавший, что орден получен за военные заслуги.

Николай Николаевич был умен, проницателен, усидчив в работе; последнему качеству, правда, мешала любовь к чувственным наслаждениям, однако, несмотря на частые позывы плоти и страстей, Новосильцов много читал, изучал состояние русской и европейской промышленности и приобретал знания в области политической экономии и законодательства. Ко всему этому добавлялось еще поверхностное философствование, чтобы показать, что он свободен от всяких предрассудков.

Дружба Новосильцова с Павлом Александровичем, по словам Чарторийского, носила отпечаток «справедливости, искренности, европейской просвещенности». Они часто расспрашивали князя Адама о цесаревиче, и он осторожно передал им часть слышанных от него признаний. Вскоре после воцарения Павла Чарторийский рассказал о своих друзьях Александру, уверив его, что их убеждения совпадают с его убеждениями, что наследник может всецело положиться на их чувства и скромность, что они были бы счастливы видеть его частным образом, дабы предложить свои услуги на будущее.

Сближение молодых людей, начавшееся в Петербурге, завершилось на коронационных торжествах в Москве. Они условились собираться в условленные дни и часы в каком-нибудь укромном месте.

Новосильцову поручили сделать вступительный доклад о целях и задачах будущих совещаний. Он перевел отрывок из одного французского сочинения, где даются советы некоему молодом князю, готовящемуся вступить на престол и желающему узнать, как лучше осчастливить свое государство. Александр прослушал записку с «вниманием и удовольствием»; Николай Николаевич писал изящным русским языком, стиль его был ясен и казался слушателям гармоничным. Наследник похвалил Новосильцова и уговаривал его окончить это произведение и отдать ему, чтобы он мог лучше обдумать содержащиеся в нем мысли и когда-нибудь осуществить их на практике. С этого дня Александр проникся к Строганову и Новосильцову тем же доверием, каким дарил князя Адама.

В июне 1798 года к четверке присоединился Виктор Павлович Кочубей, племянник князя Безбородко, друг юности Александра. Это сближение соответствовало и желанию Павла, который, отозвав Виктора Павловича из Константинополя, где он состоял на должности посланника, определил его к наследнику, «чтобы он был у великого князя то, что у меня князь Безбородко».

Помимо этого интимного кружка было еще двое молодых людей, которых Александр принимал у себя в качестве друзей, — князь Александр Николаевич Голицын и князь Петр Михайлович Волконский.

Голицын состоял при наследнике камер-юнкером. Его прозвали «маленький Голицын» — за небольшой рост. Он сумел понравиться Александру: его беседа была всегда забавна, он знал все городские сплетни и хорошо пародировал речь и манеры каждого, о ком говорил. (В отсутствии великого князя Голицын часто представлял Павла и так удачно, что «все начинали дрожать перед ним».) При Екатерине молодой камер-юнкер был страстным поклонником императрицы и не стесняясь говорил, что был бы счастлив, несмотря на ее годы, попасть в число ее любовников. В те годы он вообще был убежденным эпикурейцем, «позволявшим себе с расчетом и обдуманно всевозможные наслаждения, даже с весьма необычайными вариациями». Этим качеством во многом объясняется его последующий мистицизм.

Волконского сблизили с Александром служебные отношения: князь Петр Михайлович был адъютантом наследника в Семеновском гвардейском полку. Не обладая выдающимися способностями, он был очень точен и аккуратен в исполнении служебных обязанностей, что чрезвычайно ценилось Павлом и было совершенно необходимо Александру. Волконский неизменно пребывал в ровном расположении духа; его суждения были всегда благоразумны, и он смело высказывал их даже тогда, когда они шли вразрез с мнением наследника. Охотно оказывая услуги другим, он в то же время не терпел, чтобы ему в них отказывали. Дружба с Александром обеспечила ему блестящую служебную карьеру.

Интимный кружок наследника просуществовал недолго. Ухудшение отношения Павла к старшему сыну сказалось и на его друзьях. Первым неудовольствие царя вызвал Новосильцов, остававшийся верным своему принципу независимости. На совещании молодых друзей наследника было решено отослать его в Англию — подальше от беды. Новосильцев был хорошо принят русским посланником в Лондоне графом Семеном Романовичем Воронцовым и возвратился в Россию только после кончины Павла Петровича.

За Новосильцовым пришла очередь Чарторийского. Республиканские взгляды адъютанта наследника пришлись не по вкусу царю и в 1798 году князь Адам получил назначение ехать на Сардинию в должности русского посланника при местном дворе. При расставании с другом Александр выразил искреннее сожаление, но Чарторийский заметил некоторую перемену, произошедшую в великом князе и в его отношении к нему: «Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него свое действие».

III

Ничто столь не чуждо государю, ничто не вызывает большей неприязни у окружающих, чем грубость и то, что называют своенравием.

Джованни Понтано «Государь»

Политику Павла, внешнюю и внутреннюю, часто называли непредсказуемой и произвольной. Действительно, на первый взгляд может показаться, что она целиком зависела от его минутной прихоти. Но прихоти Павла имели в своей основе старомодное чувство рыцарской чести, чуть ли не в средневековом его значении. Он желал быть монархом, чьи действия определяют не «интересы», не «польза», тем более не «воля народа», а исключительно высшие понятия чести и справедливости.

Именно эти соображения толкнули его на новую причуду — стать гроссмейстером ордена св. Иоанна Иерусалимского, или так называемого Мальтийского ордена. Впрочем некоторые придворные подозревали, что сюда примешалось и овладевшее Павлом страстное желание фигурировать перед Лопухиной в ореоле рыцарского героизма. (Он в самом деле смешивал свои любовные похождения с делами политики, — например, клал к ногам Лопухиной трофеи, добытые суворовскими войсками.) Как бы то ни было, православный царь не увидел никакого затруднения в том, чтобы стать во главе самого католического из орденов.

Полномочный министр Мальтийского ордена при русском дворе граф де Литта и его брат, папский нунций, с радостью пошли навстречу желанию Павла. Орден переживал не лучшие времена. Его командорства в различных странах Европы были закрыты или конфискованы, сама Мальта находилась под угрозой захвата ее Францией или Англией. По воле Павла все изменилось: были восстановлены не только командорства ордена в Польше, но и появились новые — в самой России.

Зная слабость царя к различного рода церемониям, Литта специально для него составил по старинным обрядам ордена церемониал торжественного капитула, на котором должно было состояться посвящение новых рыцарей. 29 ноября 1798 года в Зимнем дворце капитул мальтийских рыцарей провозгласил царя своим новым гроссмейстером. Павел, Александр, Константин и все новые кавалеры ордена, в ознаменование присяги, воздели шляпы и обнажили шпаги, а знаменосцы расчехлили и подняли орденские знамена. В тот же день был обнародован манифест, в котором объявлялось о «новом заведении ордена св. Иоанна Иерусалимского в пользу благородного дворянства Империи Всероссийской», чтобы открыть для дворян «новый способ к поощрению честолюбия на распространение подвигов их, отечеству полезных и нам угодных». Обществу грозила серьезная опасность увидеть Аракчеева в трубадурах.

С этих пор Павел неоднократно появлялся на торжественных выходах в гроссмейстерской мантии, с крестом первого гроссмейстера ордена де ла Валетта на шее, который ему поспешили прислать из Рима. Он требовал, чтобы все относились к орденским обрядам с величайшей серьезностью и, воображая себя новым Баярдом, заставлял ставить в придворном театре пьесы из времен рыцарства. Придворные, посвященные в рыцари, должны были носить старинный орденский наряд: длинную мантию из черного бархата, с вышитыми на ней крестами. Этот театральный маскарад вызывал улыбки у всех, кроме Павла.

Единственным результатом заседаний гроссмейстерского капитула был брак графа Литты, освобожденного папой от обета безбрачия, с племянницей покойного Потемкина, графиней Скавронской, еще очень красивой женщиной, принесшей мужу богатое состояние и чин обер-камергера. А единственным политическим результатом мальтийских придворных забав стал разрыв с Англией, захватившей Мальту и таким образом лишившей царственного гроссмейстера его новых владений.

Одновременно с этим Павел рассорился и с Австрией, которая, вернув себе с помощью русских войск Италию, вовсе не горела желанием восстанавливать французский трон. Следствием этого нерыцарского поведения союзников стала радикальная перемена всей внешней политики России. Правда, царь так не считал. В разговоре с датским послом он сказал, что «политика его вот уже три года остается неизменной и связана со справедливостью там, где его величество полагает ее найти; долгое время он был того мнения, что справедливость находится на стороне противников Франции, правительство которой угрожало всем державам; теперь же в этой стране в скором времени водворится король, если не по имени, то по крайней мере, по существу, что изменит положение дела…» Не довольствуясь этим, Павел велел напечатать в русских газетах вызов всем тем монархам, которые не желают действовать с ним заодно, чтобы поединком разрешить несогласия. Секундантами царя должны были выступить граф Кутайсов, теперь и обер-шталмейстер мальтийского ордена, и барон фон Пален, восстановленный к тому времени на службе и назначенный губернатором Петербурга.

Следует отдать должное проницательности Павла: от него не укрылась подлинная сущность государственного переворота 18 брюмера 1799 года во Франции[40]. Царь с симпатией взирал на молодого первого консула, чьи честолюбивые намерения оставались пока тайной для многих французов.

Возмездием Англии за Мальту стало эмбарго, наложенное Павлом на английские суда и товары во всех российских портах. Одновременно царь приказал Ростопчину, фактически возглавлявшему коллегию иностранных дел, изложить свои мысли о политическом состоянии Европы. Ростопчин представил мемориал, не подозревая, по его словам, что этот документ не только произведет важные перемены в политике, но и послужит основанием новой политической системы. Павел продержал у себя этот документ два дня и возвратил автору с резолюцией: «Апробую ваш план во всем, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного: дай Бог, чтоб по сему было!»

Главная мысль ростопчинского мемориала заключалась в тесном союзе с Францией (то есть с Наполеоном) для раздела Турции, что должно было уничтожить влияние Англии в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Предполагалось привлечь к разделу Австрию и Пруссию, соблазнив первую Боснией, Сербией и Валахией, а вторую — некоторыми северогерманскими землями, против присоединения которых остальные союзники не будут возражать в награду за участие в антианглийской коалиции. Россия, писал Ростопчин, может рассчитывать на Румынию, Болгарию и Молдавию, «а по времени греки и сами подойдут под скипетр российский». Эта мысль понравилась Павлу, и он приписал на полях: «А можно и подвесть».

Об Англии Ростопчин отзывался крайне неодобрительно, говоря, что она «своей завистью, пронырством и богатством, была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции». В этом месте царь одобрительно приписал: «Мастерски писано!», а там, где мемориал распространялся о том, что Англия вооружила против Франции «все державы», сокрушенно черкнул: «И нас грешных». Согласившись с мнением автора, что союз с Францией позволит соединить престолы Петра Великого и святого Константина, Павел тем не менее заключил: «А меня все-таки бранить станут».

Наполеон и сам искал союзника в борьбе против Англии и в свою очередь прозорливо угадал переменчивый нрав Павла. Демонстрируя свои добрые отношения к России, он приказал отпустить без всяких условий всех русских пленных, захваченных французскими войсками в итальянско-швейцарскую кампанию 1799–1800 гг. В состоявшейся по этому поводу беседе с русским послом графом Спренгтпортеном первый консул особенно напирал на то, что географическое положение России и Франции обязывает обе страны жить в тесной дружбе. Помимо этого, Наполеон послал Павлу собственноручное письмо, в котором заверял царя, что если тот пошлет к нему свое доверенное лицо с необходимыми полномочиями, то через двадцать четыре часа на материке и на морях водворится мир.

Поступок Наполеона с русскими пленными очаровал Павла. Он ответил письмом от 18 декабря 1799 года, отправленным вместе с полномочным послом Колычевым. В нем царь проявил верх великодушия и снисходительности. «Я не говорю и не хочу говорить ни о правах человека, ни об основных началах, установленных в каждой стране, — писал он. — Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается».

Впрочем вслух Павел говорил иное. Однажды, разложив на своем столе карту Европы, он согнул ее надвое со словами:

— Только так мы можем быть друзьями.

Союз с Наполеоном был заключен. Цели, преследуемые им, гораздо более соответствовали интересам Франции, нежели России. Похвалив проницательность Павла относительно монархических намерений Наполеона, приходится признать, что сближение с первым консулом было политической близорукостью, крупной внешнеполитической ошибкой царя. Действуя заодно с ним против Англии, Павел косвенным образом способствовал укреплению власти Наполеона и росту влияния Франции в Европе, то есть в какой-то мере оказался ответственным и за Аустерлиц и за пожар Москвы.

Царь готовил Англии еще один сюрприз — он намеревался отобрать у нее Индию. Этот замысел вынашивался в строжайшем секрете, помимо самого Павла в него были посвящены всего несколько военных чиновников. В рескрипте атаману войска Донского генералу от кавалерии Орлову (январь 1801 года) приказывалось как можно быстрее выступить в поход; до Индии идти вам всего месяц, писал царь, зато «все богатство Индии будет нам за сию экспедицию наградой». В случае нужды Павел обещал послать вслед казакам пехоту, «но лучше кабы вы то одни сделали». При рескрипте прилагались карты маршрута до Хивы: «далее уже ваше дело достать сведения до заведений английских» (спустя несколько дней генеральный штаб все-таки обнаружил у себя карты Индии, которые и были посланы Орлову при втором рескрипте). Кроме того, прибавил Павел, «мимоходом утвердите Бухару, чтобы китайцам не досталась».

Это распоряжение Павла обычно относят к разряду исторических анекдотов. Но в то время планы военной экспедиции в английскую Индию посещали головы многих государственных деятелей и кондотьеров. Достаточно сказать, что египетский поход Наполеона был лишь подготовительным этапом для проникновения в Индию; первый консул готов был поддержать и это начинание царя, но Павел твердо решил пожать лавры единолично. Примерно тогда же французскому правительству было представлено на рассмотрение два проекта изгнания англичан из Индии. Автор одного из них для успешного исхода дела считал достаточным восьми судов с трехтысячным десантом. Конечно, этот проект выглядел авантюрой, но авантюрой не безнадежной. Военные силы англичан в Бенгалии состояли всего-навсего из двух тысяч солдат и тридцати тысяч сипаев — туземцев, обученных европейским приемам ведения войны, — чья верность британской короне была весьма сомнительна. Поэтому, посылая в Индию сорок донских полков (22 507 человек при 24 орудиях), Павел отнюдь не рисковал стать посмешищем всего света. Другое дело, что организация индийской экспедиции заставляла вспомнить времена Александра Македонского. Не имея ни военных магазинов в тылу, ни достаточных запасов, обреченное на долгий зимний путь по безлюдным степям, казачье войско таяло на глазах. Уже после переправы через Волгу, Орлов 27 февраля донес в Петербург, что «одних привели в усталь, а других и вовсе лишились…» Вспомнив при этом о далеко не райском тропическом климате Индии, легко представить себе, что ждало несчастных донцов дальше!

***

Заговорщики, убившие Павла, а также те, кто так или иначе поддержал цареубийство, много писали об «исступленном безумии» и «кровожадности» царя. Согласно этой точке зрения никакого заговора в сущности и не было, просто горстка патриотов приняла необходимые меры, чтобы обезопасить общество от больного человека.

Между тем нет никаких данных, позволяющих считать Павла душевнобольным. Достоверно известно лишь то, что он страдал гастритом, сопровождавшимся сильными болями; эта болезнь была следствием чрезвычайной торопливости Павла в приеме пищи: за столом он спешил так же, как в своей государственной деятельности и глотал куски пищи, почти не жуя.

Допустимо говорить о горячей, вспыльчивой натуре Павла, его взвинченных нервах и дурном характере, окончательно испорченном окружавшей его с детства обстановкой. Даже близко знавшие его люди единогласно свидетельствовали о его несдержанности, раздражительности, внезапных припадках гнева, подозрительности, нетерпеливой требовательности, чрезмерной поспешности в принятии решений, страстных и подчас жестоких порывах. Но в то же время они отмечали, что в спокойном, ровном расположении духа Павел был «неспособен действовать бесчувственно или неблагородно». В обычной обстановке он вовсе не был мрачным, суровым человеком, мизантропом и сумасбродом. Гвардейский офицер Саблуков утверждал, что в основе его характера «лежало истинное великодушие и благородство, и, несмотря на то, что он был очень ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле, в ущерб правде и справедливости, и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного… Он был совершенным джентльменом, который знал, как надо обращаться с истинно-порядочными людьми, хотя бы они и не принадлежали к родовой или служебной аристократии; он знал в совершенстве языки: славянский, немецкий, французский, был хорошо знаком с историей, географией и математикой». Павел обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами, проявлял изрядную литературную начитанность, был склонен к шутке и веселью, тщательно оберегал достоинство своего сана, был строг в соблюдении государственной экономии и щедр при выдаче пенсий и наград, неутомимо преследовал лихоимство и неправосудие, ценил правду и ненавидел ложь и обман. К этому можно прибавить, что он был силен, ловок и великолепно держался в седле.

Многие его государственные распоряжения говорят о том, что Павел безошибочно видел зло и всеми мерами старался его искоренить. Наиболее ярко эта его черта проявилась в военных реформах. В екатерининской армии процветали произвол командиров, казнокрадство, жестокое обращение с нижними чинами, притеснения обывателей, несоблюдение строевых уставов (при Потемкине высшие офицеры растащили для личных, неармейских нужд целый рекрутский набор — 50 тысяч человек, то есть восьмую часть армии!). Борясь с этими злоупотреблениями, Павел учредил в армии институт инспекторов, урегулировал уставом телесные наказания, восстановил пошатнувшуюся дисциплину. Конечно, новая прусская форма была неудобна и даже вредила здоровью солдат (вспомним суворовское: «штиблеты: гной ногам»), но ее введение пресекло мотовство офицеров. При Екатерине офицер считал себя обязанным иметь шестерку или на худой конец четверку лошадей, новомодную карету, несколько мундиров, каждый стоимостью в 120 рублей, множество жилетов, шелковых чулок, шляп и проч., толпу слуг, егеря и гусара, облитого золотом или серебром. Новый павловский мундир стоил 22 рубля; шубы и дорогие муфты были запрещены, вместо этого зимние мундиры подбивались мехом, а под них надевались теплые фуфайки. (Кстати сказать, что во время царствования Александра I на гатчинскую форму продолжали нападать по привычке; мундиры, в которых ходили победители Наполеона, были не менее нелепы: хотя Александр обрезал полы мундиров по пояс, зато поднял воротники по самые уши — и все не знали, как похвалить новую форму!) Кое-что из армейских нововведений Павла дожило до наших дней, например, одиночное обучение солдат.

В гражданской сфере деятельность Павла имела свои положительные результаты. Под воздействием царя Сенат разобрал 11 тысяч нерешенных дел, скопившихся за предыдущее царствование, чиновники подтянулись, секретари стали подписывать бумаги без взятки, все почувствовали, что они находятся не у себя в вотчине, а «на службе». Для укрепления финансов на площади перед Зимнем дворцом было сожжено ассигнаций на сумму пять миллионов рублей, а пуды золотой и серебряной посуды переплавлены в звонкую монету; чтобы понизить цены на хлеб, была организована торговля из государственных запасов зерна. При Павле была налажена торговля с США, учреждено первое высшее медицинское училище; этот «кровожадный» государь не казнил ни одного человека.

Все это, конечно, мало походит на поступки повредившегося в уме человека. К несчастью, Павел не знал другого способа проведения своих решений в жизнь, кроме неограниченного самовластия. Желая сам быть своим первым и единственным министром, Павел вмешивался в мельчайшие подробности управления, привнося в работу и без того расшатанного государственного механизма свою вспыльчивость и свое нетерпение. Чиновники, привыкшие получать от царя личные распоряжения обо всем, боялись шагу ступить самостоятельно, а получив какой-нибудь приказ, со всем российским канцелярским рвением бросались бездумно исполнять его и из опасения не угодить требовательности государя проявляли такую строгость, что вызывали насмешки или ропот общества. Да и сам Павел, преследуемый мыслью о том, что он вступил на престол слишком поздно, что ему не успеть исправить все злоупотребления, проявлял ненужную торопливость. Давая больному лекарство, он не дожидался, когда оно окажет свое действие, а грозными окриками и пинками побуждал его скорее подняться с постели. В результате воздействие дисциплины на государственный механизм, которое при других условиях могло бы стать благотворным, было только внешним, внутри во всех государственных учреждениях господствовал хаос. А там, где хаос, у людей возникает вполне понятное стремление вернуться к прежнему, пускай дурному, но привычному строю жизни.

Единоличное вмешательство Павла во все дела и желание привести их в соответствие с личными пристрастиями и вкусами приводили к появлению скандальных указов царя, вроде следующих. 8 февраля 1800 года умершему генералу Врангелю, в пример другим покойникам, был объявлен строжайший выговор. 18 апреля того же года последовал указ сенату: «Так как чрез вывозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия, то отныне впредь до указа повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные не были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку». 12 мая было отдано, наверное, самое жестокое распоряжение царя: за упущения по службе штабс-капитана Кирпичникова лишить чинов и дворянства и записать навечно в рядовые с «прогнанием шпицрутенами тысячу раз».

Справедливости ради следует сказать, что панический страх перед Павлом испытывали только дворяне; простолюдины же глядели на строгость царя с одобрением, видя в ней некое возмездие благородному сословию. П.И. Полетика вспоминал, что как-то раз, увидев показавшегося на Невском Павла спрятался за оградой Исаакиевского собора. Когда царь ехал мимо, церковный сторож, не стесняясь присутствием «барина», довольно громко произнес:

— Вот наш Пугач едет!

— Как ты смеешь так отзываться о своем государе? — прикрикнул на него Полетика.

— А что, барин, — равнодушно и без всякого смущения отозвался мужик, — ты видно и сам так думаешь, раз прячешься от него.

«Отвечать было нечего», — пишет Полетика. Дождавшись, когда Павел скрылся из глаз, он покинул свое укрытие и отправился дальше, радуясь избавлению от «опасной встречи».

Если подобным образом вели себя частные лица, то что же сказать о государственных служащих, особенно об офицерах, ежедневно рисковавших попасть под арест или заслужить еще более строгое наказание? Однажды Павел производил смотр конногвардейского полка, находившегося под начальством великого князя Константина. При въезде в манеж обыкновенно подавалась команда повернуть направо, но на этот раз царь неожиданно скомандовал повернуть налево. Первый и второй эскадроны, следовавшие за Павлом, расслышали команду и свернули в нужном направлении, но командир третьего эскадрона, который был еще на площади перед въездом в манеж, по привычке повернул направо. Тотчас раздался яростный крик царя:

— Непослушание? Снять его с лошади, оборвать его, дать ему сто палок!

Бедного офицера, по фамилии Милюков, стащили с седла и увели.

К счастью, эта история имела благополучный исход. За Милюкова вступился великий князь Константин. Никто лучше него не мог уловить перемены в настроении Павла. Улучив минуту, когда отец появился в мраморной зале Зимнего дворца со всеми признаками хорошего настроения, великий князь сделал несколько шагов к нему и опустился на колени.

— Государь и родитель! Дозвольте принесть просьбу!

При слове «государь» Павел остановился и принял величественную осанку.

— Что, сударь, вам угодно?

— Государь и родитель! Вы обещали мне награду за итальянскую кампанию[41], этой награды я еще не получил.

— Что вы желаете, ваше высочество?

— Государь и родитель, удостойте принять вновь на службу того офицера, который навлек на себя гнев вашего величества на смотру конногвардейского полка.

— Нельзя, сударь! Он был бит палками[42].

— Виноват, государь, этого приказа вашего я не исполнил.

— Благодарю, ваше высочество, — улыбнулся Павел. — Милюков принимается на службу и повышается двумя чинами.

Конечно, не каждый даже невинный проступок заканчивался так счастливо. При Павле были сосланы в деревни и в места более отдаленные около 700 офицеров, еще более двух тысяч получили отставку. История с полком, который царь с плаца завернул в Сибирь, увы, тоже вполне достоверна.

В 1800 году общество уже было настроено против Павла. Однажды караульный офицер в Зимнем дворце допустил оплошность. Царь приказал Константину Чарторийскому передать виновному свой обычный в таких случаях комплимент, сказав, что он скотина. Выслушав князя, офицер презрительно ответил, что эта брань ему совершенно безразлична, так как исходит от человека, лишенного здравого смысла.

***

Заслужить гнев царя можно было не только попавшись ему на глаза, но и находясь от него на безопасном расстоянии. Последнее случилось с Лагарпом, жившем в далекой Швейцарии.

Во время альпийского похода Суворова швейцарские газеты называли русского полководца безжалостным варваром, фанфароном и шарлатаном, а русского царя величали «надменным Петровичем». Швейцария называлась тогда Гельветической республикой, выступавшей союзницей Франции, власть бернских правителей была свергнута, а на смену им пришла директория, созданная на манер французской, которую возглавил Лагарп — самый известный, заслуженный и революционный гражданин Швейцарии.

В этот краткий, к счастью для Швейцарии, период революционных бурь с Лагарпом произошла метаморфоза, обычная для всех сентиментальных теоретиков свободы и справедливости, оказавшихся у кормила власти, — он стал действовать исключительно при помощи насилия. Лагарп издавал прокламации, обращенные к «гражданам», с призывом убивать бернских правителей; на его политических противников посыпались ссылки и изгнания; печать оказалась под жесточайшей революционной цензурой; были закрыты даже театры, признанные неуместной роскошью во время гражданской войны; вся страна была обращена в военный лагерь. Лагарп оправдывался тем, что хотя «все эти меры были суровы, быть может, даже ужасны, но они достойны наших предков, вполне соответствуют республике, брошенной в омут опасностей, от которых можно спастись только крайними мерами».

Но в руках революционеров крайние меры никогда не бывают собственно «крайними» — всегда найдется «опасность», требующая еще большей жестокости. Когда республике, то есть пяти членам директории и небольшому количеству «комиссаров», стало совсем туго, Лагарп, этот поборник независимой Швейцарии, не остановился перед вводом в страну французских войск, то есть фактически согласился на ее оккупацию. Подобно якобинцам, он отменил пытку и учредил гласный суд, но ввел режим такого жесточайшего террора, на который, конечно, никогда бы не решилась прежняя власть.

Павел лишил Лагарпа пенсии, назначенной ему покойной императрицей, и всех российских чинов и орденов, «по неистовому и развратному поведению» пенсионера. Не довольствуясь этим, он приказал генералу Римскому-Корсакову, находившемуся в 1799 году со своим корпусом в Швейцарии, схватить Лагарпа и прислать с фельдъегерем в Петербург для отправки в Сибирь. Французский генерал Массена, разгромивший Корсакова при Цюрихе, спас директора от гнева царя.

Правда, несмотря на грозный приказ против Лагарпа-правителя, Павел продолжал питать добрые чувства к Лагарпу-человеку и при случае осведомился у Александра, не получал ли он писем от своего воспитателя. Цесаревич ответил, что вследствие высочайшего запрещения переписываться с Лагарпом, он известил об этом своего адресата и с тех пор не имеет с ним никаких сношений.

— Все равно, Лагарп порядочный человек, — заметил Павел. — Я никогда не забуду того, что он мне сказал перед своим отъездом.

Лагарп в свою очередь продолжал считать Павла человеком, необыкновенно добрым в душе, «несчастным и неоцененным государем» и совершенно искренне не мог понять, как могло случиться, что у царя оказалось так много врагов! Он написал и отослал в Петербург письмо, в котором напоминал Павлу об их дружбе, указывал на то, что в возглавляемой им республике уважается религия и права государей вплоть до того, что даже сама она устроена монархически, и просил возобновить выплату пенсии.

Письмо Лагарпа уже не застало Павла в живых.

IV

Умолк рев Норда сиповатый,

Закрылся грозный, страшный взгляд.

Державин «На вседостойное восшествие на престол императора Александра Первого…»

Если верить сообщению некоторых мемуаристов, жизнь Павла постоянно подвергалась опасности. Один из них (Коцебу) пишет, что всюду, где бы не появлялся царь, за ним следили десятки глаз, жаждущих его смерти. Он же передает историю о каком-то юноше, задумавшем заколоть Павла, но при встрече с царем оробевшем и опрометью бросившемся домой, как будто за ним гнались фурии. Кажется, были попытки отравить царя. Таким образом подозрительность Павла имела серьезные основания, а общество было недовольно именно его подозрительностью. Получался замкнутый круг, выйти из которого можно было только разорвав его.

Заговор против Павла созрел среди его ближайшего окружения. Первоначально заговорщиков было двое: вице-канцлер граф Никита Петрович Панин и адмирал Осип Михайлович де Рибас.

Панин приходился племянником графу Н.И. Панину, наставнику Павла Петровича, и в детстве был товарищем игр великого князя. От дяди он усвоил свободный образ мыслей и ненависть к деспотизму, а близость к императорской семье рано развила в нем самоуверенность и апломб. Высокого роста, холодный и величественный, прекрасно знавший французский язык Никита Петрович слыл за человека очень талантливого, энергичного и умного, но сухого, высокомерного и мало сходившегося с людьми. Екатерина назначила его посланником в Берлин, но Павел при вступлении на престол отозвал друга детства назад и сделал вице-канцлером и членом коллегии иностранных дел. Панин, отбиравший когда-то у царя игрушки, желал сохранить прежний тон и позволял себе фамильярность и даже резкость в разговоре с Павлом. Так, однажды он буквально преследовал царя, убегавшего от него по галереям Зимнего дворца, чтобы избавиться от необходимости выслушивать какой-то длинный доклад, который Панин непременно хотел ему дочитать. Остановившись у картины, изображавшей Генриха IV и его знаменитого министра финансов Сюлли, Павел воскликнул:

— Как счастлив был король Генрих: он имел такого друга и министра, как Сюлли, который помогал ему управлять государством, а не докучал ненужными докладами!

— Будь ты Генрих IV, найдутся и Сюлли, — невозмутимо парировал Панин.

Вице-канцлер не питал к царю личной вражды. Составляя против него заговор, он действовал из соображений идеалистических, желая «спасти государство» отстранением Павла от престола и передачей власти в руки наследника великого князя Александра, который, как он надеялся, установит в России конституционный образ правления.

Де Рибас, разделявший планы Панина, скоро умер, и вице-канцлер стал подыскивать другого сообщника. Его чутье безошибочно указало ему на барона фон дер Палена, как на наиболее подходящую фигуру. Однажды, когда царь высказал желание улучшить деятельность петербургской полиции, Панин предложил назначить губернатором столицы Палена. Он представил личные и деловые качества отставного генерал-лейтенанта в таком выгодном свете, что царь, по своему обычаю, не только вернул его на службу, но повысил в чине и пожаловал Андреевскую ленту. В должности петербургского губернатора Пален в короткое время сумел завоевать полное доверие Павла; в 1800 году царь назначил его еще и первоприсутствующим в коллегии иностранных дел и сделал главным директором почт.

Теперь, имея в руках высшую военную власть в столице и контролируя деятельность полиции, заговорщики решили действовать. Прежде всего следовало добиться согласия великого князя Александра на государственный переворот.

В переговорах с великим князем заговорщики проявили поистине дьявольскую ловкость. Пален рассказывал: «Я зондировал его на этот счет, сперва слегка, намеками, кинув лишь несколько слов об опасном характере его отца. Александр слушал, вздыхал и не отвечал ни слова». Но расчет оказался верен — великий князь ничего не сказал отцу об услышанных намеках и не пресек крамольные разговоры в самом начале. Тем самым заговорщики как бы получили моральное право на дальнейшие шаги.

Убедившись в относительной безопасности, они открыто высказали Александру свои мысли. Дело было представлено так, что «пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведен на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что сенат, как представитель всего народа, сумеет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле». Александр возмутился этим замыслом и ответил, что «вполне сознает опасности, которым подвергается империя, а также опасности, угрожающие ему лично, но что он готов все выстрадать и решился ничего не предпринимать против отца». Однако содержание разговора вновь осталось тайной от Павла.

Пален сделался смелее. Имея по роду службы почти ежедневные сношения с Александром, который являлся военным губернатором Петербурга, он все чаще заговаривал с ним о необходимости переворота, пугая его, что революция, вызванная всеобщим недовольством, должна вспыхнуть не сегодня-завтра, и тогда уже трудно будет предвидеть ее последствия. «Я, — вспоминал Пален, — так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представлял ему на выбор — или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить вместе с Паниным и со мною средства для достижения развязки…»

Вообще в Палене заговор обрел настоящего вождя, хладнокровного, властного, циничного, скрытного, неразборчивого в средствах. В отличие от Панина он преследовал в заговоре только личные цели, хотя впоследствии и был не прочь подчеркнуть, что «совершил величайший подвиг гражданского мужества и заслужил признательность своих граждан», и был сторонником физического устранения Павла. Глядя на его портреты, невозможно представить, что этот крупный, широкоплечий человек, с высоким лбом и открытым, приветливым, почти добродушным лицом в течение трех лет готовил цареубийство, ежедневно уверяя жертву в своей преданности и вооружая сына против отца. Современники отзывались о нем, как об умном, проницательном человеке, усвоившем шутливое отношение к жизни, всегда жизнерадостном и беззаботном. Если верно, что между убийцей и жертвой порой возникает какая-то мистическая близость, какое-то непонятное, глубинное соответствие натур, то следует признать, что Пален как нельзя более подходил на роль убийцы Павла и что именно вышеперечисленные его качества, которые так нравились царю в людях, позволили ему осуществить задуманное.

Итак, Александр дал согласие на переворот. Как видим, против него шла тонкая игра, заговорщики, по сути, обманывали его, преувеличивая недовольство Павлом и пугая последствиями какой-то мифической революции. Конечно, от двадцатитрехлетнего молодого человека можно было ожидать большей проницательности, но ведь Пален возглавлял полицию и поэтому у Александра все-таки были веские причины верить ему. Но было в его поведении также нечто, что позволяет говорить о полусознательном сочувствии планам заговорщиков, обманывании самого себя относительно реальных последствий заговора; он и желал переворота и боялся его, а пуще того — своего участия в нем, участия, которое ставило столько мучительных вопросов перед его совестью. Он был бы счастлив вообще не знать о том, что готовится, ибо доверие к нему заговорщиков все-таки не могло не оскорблять его, оно заставляло его задумываться об истинных чувствах к отцу, о том, что в конце концов он, именно он окажется ответственным за все. Если тут уместны литературные параллели, то можно сказать, что Александр оказался в роли одного из героев Достоевского — Ивана Карамазова, мучимого стыдом за своего отца, презрением к его убийце, Смердякову, и отвращением к самому себе.

Впрочем, по большому счету, он был игрушкой в чужих руках. Пален сам с циничной откровенностью признавался: «Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительно клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутри взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что они не исполнятся. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать ее, и что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдет страшнейшая реакция, и кровь невинных, как и кровь виновных, вскоре обагрит и столицу, и губернии».

Признание это проливает свет на истинные роли сторон. Вина Александра состояла главным образом в том, что он хотел быть успокоенным и дал себя успокоить.

С этого момента для него началась череда страшных дней. Чтобы не возбуждать подозрений Павла частыми свиданиями, Пален и Александр обменивались записками через Панина; после прочтения записки сразу уничтожались. Но однажды Панин сунул в руку Палена записку от великого князя перед самым утренним приемом у царя. Барон решил, что успеет прочитать и сжечь записку, однако Павел неожиданно появился из спальни, вошел вместе с Паленом в кабинет и запер дверь; Пален едва успел сунуть послание Александра в правый карман.

Царь заметил это движение; этим утром он был в духе, развеселился и полез в карман Палену, шутливо приговаривая:

— Я хочу посмотреть, что там такое, — может быть, любовное письмо!

Пален был человек не робкого десятка, смутить его было нелегко, но тут он похолодел и сказал первое, что пришло в голову:

— Ваше величество, что вы делаете? Оставьте! Ведь вы терпеть не можете табаку, а я его усердно нюхаю, мой носовой платок весь пропитан им. Вы перепачкаете себе руки, и они надолго примут противный вам запах.

К его счастью, уловка сработала. Павел с омерзением отдернул руки.

— Фи, какое свинство! Вы правы.

Между тем какая-то очередная фамильярность Панина вывела царя из себя, и он отослал вице-канцлера в его подмосковное имение. Однако и там Никита Петрович оказывал содействие заговору, сообщая Палену все, что мог узнать о настроении в столице и торопя с исполнением их плана. Барон расширил вербовку недовольных. Александр ручался за свой Семеновский полк, где в заговор были посвящены все офицеры, включая юнкеров, но Палену хотелось «заручиться помощью людей более солидных, чем вся эта ватага вертопрахов».

Его планам помогла суеверность царя. Павел охотно верил в предзнаменования. Ему, между прочим, предсказали, что если первые четыре года его царствования пройдут спокойно, то ему больше нечего будет опасаться, и остальная часть его жизни будет увенчана славой и счастьем. Он так твердо поверил этому предсказанию, что по прошествии этого срока, в ноябре 1800 года, издал указ, в котором благодарил своих подданных за проявленную ими верность. Пален решил использовать этот момент, чтобы вернуть в столицу братьев Зубовых и других своих друзей, на чью помощь он мог рассчитывать.

Рассказ Палена о том, каким образом ему удалось исполнить задуманное, тоже отлично характеризует этого человека. «Я решил воспользоваться одной из светлых минут императора, когда ему можно было говорить все, что угодно, чтобы разжалобить его насчет участи разжалованных офицеров. Я описал ему жестокое положение этих несчастных, изгнанных из своих полков и высланных из столицы, которые видели карьеру свою погубленной, а жизнь — испорченной, умирающих с горя и нужды за проступки легкие и простительные. Я знал порывистость Павла во всех делах, я надеялся заставить его сделать тотчас же то, что я представил ему под видом великодушия. Я бросился к его ногам. Он был романтического характера, имел претензию на великодушие, во всем любил крайности… Два часа спустя после нашего разговора двадцать курьеров уже скакали во все части империи, чтобы назад, в Петербург, вернуть всех сосланных и исключенных со службы. Указ, дарующий им помилование, был продиктован им самим императором».

Но что же готовил Пален этим несчастным, возвращая их в столицу? Он не оставил потомкам никаких сомнений и на этот счет. «Теперь я обеспечил себе два важных пункта: заполучить Беннигсена и Зубовых, необходимых мне, и второе — еще усилить общее ожесточение против императора. Я изучил его нетерпеливый нрав, быстрые переходы его от одного чувства к другому, от одного намерению к другому, совершенно противоположному. Я был уверен, что первые из вернувшихся офицеров будут приняты хорошо, но что скоро они надоедят ему, а также следующие за ними. Случилось то, что я предвидел. Ежедневно сыпались в Петербург сотни этих несчастных, каждое утро подавали императору донесение с застав. Вскоре ему опротивела эта толпа прибывающих; он перестал принимать их, затем стал просто гнать и нажил себе таким образом непримиримых врагов в лице этих несчастных, снова лишенных всякой надежды и осужденных умирать у ворот Петербурга». Пришлось отослать назад всех тех, кого сразу не приняли на службу, что дало повод к новому недовольству в стране, когда в провинции вновь увидали этих людей, обнадеженных царем и теперь возвращавшихся из столицы, большей частью пешком, и оставшихся без всяких средств к жизни.

Между прочим, эти действия Палена свидетельствуют и о том, что ожесточение против Павла во многом было спровоцировано самими заговорщиками, искажавшими смысл его указов или намеренно перегибавших палку в их исполнении.

Среди тех людей, на чью помощь Пален особенно рассчитывал, был Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Этот пожилой, длинный, сухой, накрахмаленный и важный, словно статуя Командора, офицер происходил из старинного ганноверского дома. Его призвание к военной службе определилось очень рано: уже десятилетним мальчиком, состоя пажом при дворе английского короля Георга II, он усердно занимался военными науками, чертил карты, учился верховой езде. Тогда же проявились и главные черты его характера — твердость, упорство, выносливость и методичность.

Этот редкий запас качеств обеспечил ему быструю военную карьеру: прапорщик в четырнадцать лет, капитан в восемнадцать, подполковник в двадцать восемь. Состоя в последнем чине, он перешел на русскую службу, чтобы поправить пошатнувшееся состояние. В России участие в турецкой кампании и штурме Очакова утвердили за Леонтием Леонтьевичем репутацию храброго, решительного и исключительно хладнокровного человека. Широкая известность пришла к нему со времен польской войны 1794 года, когда Суворов пожаловал его за несколько успешных операций чином генерал-майора. Именно тогда о Беннигсене заговорили, как об офицере «отличных достоинств». Награды посыпались на него, как из рога изобилия: орден св. Георгия 3-й степени, золотая шпага с надписью: «За храбрость», орден св. Владимира 2-й степени и тысяча душ в Минской губернии… Тогда же Леонтий Леонтьевич познакомился с Валерианом Зубовым, а через него — с остальными Зубовыми и людьми, близкими к ним, в частности, бароном фон дер Паленом.

С воцарением Павла карьера Беннигсена, как и многих других екатерининских офицеров, прервалась. Хотя вначале царь пожаловал ему следующий чин — генерал-лейтенанта, но уже в сентябре 1798 года в беседе с фельдмаршалом Н.И. Салтыковым, как бы между прочим заметил, что сомневается в усердии Беннигсена, и просил передать это приватно генералу.

Делать было нечего. Леонтий Леонтьевич подал в отставку и уехал в свое имение в Минской губернии.

В начале 1801 года, оказавшись вновь в Петербурге по вызову Палена, Беннигсен возобновил давние знакомства. Еще не будучи посвящен в заговор, он гулял по Невскому, не зная, что Пален уже выбрал для него главную роль в его жизни — предводителя колонны цареубийц.

***

Зимой 1801 года Павел готовился переехать в недавно отстроенный Михайловский дворец.

Причиной строительства послужило одно странное происшествие, о котором говорил тогда весь Петербург. Случилось это через год после воцарения Павла. Часовому, стоявшему у старого Летнего дворца, явился в лучезарном свете Архангел Михаил и велел идти к государю и доложить, чтобы тот немедленно начал строить на этом месте церковь.

Когда царю доложили об этом, он будто бы ответил:

— Я знаю.

Что послужило поводом для такого ответа, осталось неизвестным, но только Павел с неимоверной быстротой приступил к постройке на месте бывшего Летнего дворца, возведенного Анной Иоанновной, нового замка, названного Михайловским. 26 февраля 1797 года уже состоялась торжественная закладка замка. Строительство велось по несколько измененному проекту В.И. Баженова архитектором Бренном, бессовестно разворовывавшим отпускаемые государем средства.

Говорили также о предсказании знаменитого петербургского прорицателя Авеля. Этот Авель славился тем, что незадолго до кончины императрицы Екатерины II вполне определенно предсказал это событие и был посажен за это в Шлиссельбургскую крепость. Павел выпустил его и он, живя в Александро-Невской лавре, разразился новым пророчеством — на этот раз грозя смертью самому царю, не выполнившему желание небесных сил и построившему не церковь во имя Архангела Михаила, а замок, пусть даже и с церковью. Разумеется, после этого предсказания он вновь был заточен.

Впоследствии заметили еще одно мистическое совпадение: на фронтоне дворца была выбита надпись, придуманная самим государем: «Дому твоему подобает Святыня Господня в долготу дней», и количество букв в ней совпало с числом лет, прожитых Павлом.

Строительство было закончено за четыре года. Михайловский дворец, окруженный рвами и гранитными брустверами с орудиями, сообщавшийся с внешним миром посредством подъемных мостов, начиненный потайными лестницами и подземными ходами, действительно имел вид средневекового замка, да, собственно, и был призван выполнять ту же роль: служить царю надежным убежищем от всех случайностей царствования.

8 ноября 1800 года, в день святого архистратига Михаила, дворец был освящен и царь впервые обедал здесь вместе с семьей. Вечером состоялся бал-маскарад, во время которого любой желающий мог войти и осмотреть дворец. Однако пышно задуманное празднество не удалось: из-за сырости, источаемой каменными стенами, в залах и галереях стоял такой туман, что несмотря на тысячи жарко пылавших свечей, люди двигались в полутьме почти наощупь. Придворные врачи заявили, что жить в новом дворце невозможно, не подвергая здоровье серьезной опасности, но Павел, не слушая их, 1 февраля переехал и поселился в нем со всей семьей.

Александру с Елизаветой Алексеевной отвели комнаты в нижнем, самом сыром этаже дворца. Печи не могли согреть и осушить воздух. Бархат, которым были обиты комнаты, плесневел, фрески на стенах и потолках линяли. Углы большой залы, несмотря на два камина, сверху донизу были покрыты льдом. Густой туман клубился по коридорам. Пришлось срочно выкладывать стены деревом, но Павел все равно был в восторге от нового жилища.

Здесь Александр пережил наибольшие страхи и тревоги.

Павел относился к старшему сыну все более и более неприязненно. Зимой он вызвал из-за границы тринадцатилетнего племянника Марии Федоровны, принца Евгения Вюртембергского, который еще тремя годами ранее был пожалован чином генерал-майора и назначен шефом драгунского полка. Царь возгорелся такой любовью к юноше, что объявил о своем намерении усыновить его, прибавив при этом, что он владыка в своем доме и государстве и потому возведет принца на такую высокую ступень, которая приведет всех в изумление. Видимо, закону о престолонаследии, недавно утвержденному самим же государем, угрожало вопиющее нарушение[43].

Страх и сознание своей вины перед отцом буквально сковали чувства и волю наследника. Он вел себя тише воды, ниже травы, ему с женой прислуживали только доверенные лица государя; чтобы не навлекать на себя лишних нареканий, Александр не принимал никого из иностранных послов и избегал разговоров с лицами, стоявшими у дел. Тем не менее резкие выходки Павла следовали одна за другой. Однажды царь вошел в комнату Александра и нашел у него на столе трагедию Вольтера «Брут», которая оканчивается словами:

Rome est libre: il suffit.

Rendons graces aux dieux!

[Рим свободен; довольно.

Воздайте благодарение богам! (фр.)]

Павел позвал Александра к себе и, показав ему указ Петра I о царевиче Алексее, спросил: знает ли великий князь историю этого царевича?

Пален ежедневно торопил наследника, указывая, что в заговор вовлечено слишком много лиц, и следует опасаться доноса царю, но Александр все не мог решиться. Наконец произошло событие, которое показало, что медлить дальше невозможно.

7 марта в семь часов утра Пален вошел в кабинет царя с обычным рапортом о состоянии дел в столице. Павел был озабочен, серьезен; заперев за Паленом дверь, он минуты с две молча смотрел на него и наконец сказал:

— Господин фон Пален, вы были здесь в 1762 году?

— Да, ваше величество.

— Были вы здесь?

— Да, ваше величество, но что вам угодно сказать?

— Вы участвовали в заговоре, лишившем моего отца престола и жизни?

— Ваше величество, я был свидетелем переворота, а не действующим лицом. Я был очень молод, я служил в низших офицерских чинах в Конном полку. Я ехал на лошади со своим полком, не подозревая о том, что происходит. Но почему, ваше величество, задаете вы мне подобный вопрос?

— Почему? — вскричал царь. — Да потому, что хотят повторить 1762 год!

Пален, по его собственному признанию, затрепетал при этих словах. Нужно было обладать железными нервами, чтобы не выдать себя в эту минуту. Но Пален, этот гениальный художник вероломства, знал наплывы истинного вдохновения.

— Да, ваше величество, хотят! — ответил он. — Я это знаю и участвую в заговоре.

Павел изумленно уставился на него.

— Как! Вы это знаете и участвуете в заговоре? Что вы такое мне говорите?

— Сущую правду, ваше величество, я участвую в нем и должен сделать вид, что участвую в нем ввиду моей должности, ибо как мог бы я узнать, что намерены они делать, если не притворюсь, что хочу способствовать их замыслам? Но не беспокойтесь, — вам нечего бояться: я держу в руках все нити заговора, и скоро вам все станет известно. Не старайтесь проводить сравнений между вами и вашим отцом. Он был иностранец, а вы русский; он ненавидел русских, презирал их и удалял от себя, а вы любите их, уважаете и пользуетесь их любовью; он не был коронован, а вы коронованы; он раздражил и даже ожесточил против себя гвардию, а вам она предана; он преследовал духовенство, а вы почитаете его; в его время не было никакой полиции в Петербурге, а ныне она так усовершенствована, что не делается ни шага, не говорится ни слова помимо моего ведома…

— Надо сейчас же схватить их всех, заковать в цепи, посадить в крепость, в казематы, послать в Сибирь, на каторгу! — прервал его Павел.

— Ваше величество, — возразил Пален, — в числе заговорщиков ваша супруга, оба сына, обе невестки — как можно взять их без особого повеления вашего величества? Взять все семейство вашего величества под стражу без явных улик и доказательств — это столь опасно и ненадежно, что можно взволновать всю Россию и не иметь еще чрез то верного средства спасти особу вашу. Я прошу ваше величество вверится мне и дать мне собственноручный указ, по которому я мог бы исполнить все то, что вы теперь приказываете, но исполнить тогда, когда на это будет удобное время, то есть, когда я уличу в злоумышлении кого-нибудь из вашей фамилии, а остальных заговорщиков я тогда уже схвачу без затруднений.

— Все это правда, но не надо дремать, — задумчиво ответил царь.

На этом разговор прервался. Пален получил просимый указ: в нем Павел предписывал отослать Марию Федоровну и невесток в монастырь, а великих князей Александра и Константина заточить в крепость. Как видим, Палену удалось очернить в глазах Павла почти всю его семью. Между тем ни Мария Федоровна, ни Константин Павлович, ни тем более жены великих князей ничего не знали о заговоре. Относительно Константина известно, что Пален сам же убедил Александра скрыть от него готовящийся переворот, внушив, что брат может все открыть отцу, чтобы самому занять место наследника.

С царским указом, на котором еще не просохли чернила, Пален поспешил к Александру. Великий князь пришел в ужас, но все же настоял на том, чтобы отсрочить переворот до 11 марта, когда караулы во дворце будут нести семеновцы.

Остается неизвестным, что именно знал Павел о готовящемся покушении, но несомненно, что его томили тяжелые предчувствия. За день до разговора с Паленом, во время верховой прогулки в сопровождении шталмейстера Муханова по аллеям дворцового сада, царь остановил лошадь и сказал сильно взволнованным голосом:

— Мне показалось, что я задыхаюсь и у меня не хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствовал, что умираю… Разве они хотят задушить меня?

Муханов поспешил успокоить его:

— Государь, это вероятно, действие оттепели.

Павел ничего не ответил, покачал головой, и лицо его сделалось очень задумчивым. Он не проронил ни единого слова до самого возвращения в замок. Тогда же он вызвал в столицу Аракчеева; говорили, что гатчинский капрал должен был сменить Палена в должности петербургского губернатора.

Вообще в столице господствовало какое-то всеобщее уныние. Даже погода стояла мрачная, сырая и на улицах было мало прохожих. В девять часов вечера улицы совершенно пустели, на них устанавливались рогатки, рядом вырастали часовые, которые пропускали только врачей и повитух. Разговоры в каждом доме сводились к одному: так долго продолжаться не может.

10 марта на утреннем вахтпараде великие князья Александр и Константин были посажены под домашний арест. Вечером этого дня в Михайловском дворце был концерт. В зале царила гнетущая атмосфера, все приглашенные сидели молча, Мария Федоровна то и дело с беспокойством оглядывалась на мужа, словно пытаясь понять, какие мысли его занимают. Павел смотрел перед собой сердито и расстроенно, и совсем не обращал внимания на пение французской актрисы г-жи Шевалье. Перед выходом к ужину, когда обе половинки дверей распахнулись, царь подошел к супруге и остановился перед ней, скрестив на груди руки, насмешливо улыбаясь и тяжело дыша, что являлось у него признаком сильного недовольства; затем он проделал тоже самое перед обоими великими князьями. В заключение царь подошел к Палену, шепнул ему что-то и поспешил к столу. Все последовали за ним, молча и со стесненной грудью. За ужином стояла гробовая тишина. После его окончания Мария Федоровна и дети хотели поблагодарить государя, но Павел с насмешливой улыбкой встал и быстро вышел, не поклонившись. Мария Федоровна разрыдалась, и вся семья разошлась взволнованная.

11 марта дела шли обычным порядком. Приняв утренний рапорт, царь поспешил на развод, а в одиннадцать часов поехал с Кутайсовым на прогулку. Вечером был накрыт стол на девятнадцать персон, среди которых находился князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов. Впоследствии он вспоминал, что отправляясь спать, Павел остановился перед зеркалом, которое исказило его отражение. Это рассмешило царя.

— Посмотрите, — обратился он к присутствующим, — какое смешное зеркало: я вижу себя в нем с шеей на сторону.

Эти слова были произнесены Павлом за полтора часа до смерти.

В то время, как царь ужинал, на одной из петербургских застав по приказу Палена был задержан приехавший в столицу по вызову царя Аракчеев. Больше помощи ждать было не от кого.

Маленький курносый человек прошел в свою спальню, разделся и заснул, оставшись совершенно один — в комнате, во дворце, во всем притихшем городе.

***

Утром 11 марта, выйдя на прогулку по Невскому проспекту, Беннигсен встретил сани с князем Платоном Зубовым. Зубов остановил его и сказал, что ему нужно поговорить с ним, для чего пригласил Леонтия Леонтьевича на ужин.

Беннигсену уже надоело шататься без дела в столице, и он намеревался на следующий день уехать назад, в имение. Поэтому перед обедом он отправился к Палену просить у него, как у военного губернатора, паспорта на выезд. Выслушав его, Пален сказал:

— Да отложите свой отъезд, мы еще послужим вместе, — и добавил: — Князь Зубов вам скажет остальное.

Беннигсен заметил, что он был как-то смущен и взволнован.

Часов в десять вечера Леонтий Леонтьевич приехал к Зубову. Он застал у него братьев Николая и Валериана, сенатора Трощинского и еще двух лиц, посвященных в заговор. Князь Платон Александрович сообщил Беннигсену условленный план, сказав, что переворот назначен на полночь. Первым вопросом Беннигсена было: кто стоит во главе заговора? Когда ему назвали имя великого князя Александра, он без колебания примкнул к заговорщикам.

Ближе к полуночи все поехали к Палену. У дверей его дома их встретил полицейский офицер, который сказал, что губернатор у генерала Талызина и там ждет их. Беннигсен и Зубовы застали комнату полной офицеров; шла отчаянная пирушка, шампанское лилось рекой. Трезвым оставался один Пален, который попросил и Беннигсена не касаться вина. Гости во весь голос рассуждали о мерах, которые следует предпринять; полковник лейб-гвардии Измайловского полка Бибиков, находившийся в родстве со всей знатью, заявил между прочим, что нет смысла стараться избавиться от одного Павла и что лучше отделаться сразу от всех членов императорской семьи. Было просто чудом, что ни один из слуг, беспрестанно входивших и выходивших из комнаты, не выскользнул тайком из дома и не бросился в Михайловский дворец, чтобы предупредить о заговоре и тем самым заслужить милость царя. После узнали, что накануне множество петербуржцев знали о готовящемся ночью перевороте, и все-таки никто не выдал тайны: до такой степени всем опротивело это царствование!

Наконец заговорщики условились разделиться на две колонны, примерно по шестьдесят человек в каждой. Первую колонну, которой предстояло занять главную лестницу замка со стороны Летнего сада, должны были возглавить Пален и граф Уваров; вторую, направлявшуюся тайными ходами прямо в спальню царя, — братья Зубовы и Беннигсен. Все офицеры были сильно навеселе, многие едва держались на ногах. На выходе Пален обратился к сообщникам:

— Господа, чтобы приготовить яичницу, необходимо разбить яйца.

Проводником второй колонны был адъютант Преображенского полка Аргамаков, ежедневно подававший Павлу рапорт и потому знавший все тайные ходы дворца. С фонарем в руке он повел заговорщиков сначала в Летний сад, потом по мостику — в дверь, сообщавшуюся с садом, далее по лесенке, которая привела их в маленькую кухоньку, смежную с прихожей перед спальней царя. Здесь, сидя и прислонившись головой к печке, безмятежно спал камер-гусар. По пути колонна Зубовых и Беннигсена сильно поредела, теперь с ними оставалось только четыре человека, которые со страху набросились на спящего гусара; один из офицеров ударил его тростью по голове, и тот спросонья поднял крик.

Заговорщики пришли в замешательство и остановились, ожидая, что их немедленно схватят. Четырех офицеров простыл и след, Платон Зубов стоял, едва живой, не в силах сделать шагу. Беннигсен схватил его за руку:

— Как, князь? Вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли. Бутылка откупорена, ее надо выпить, идем!

Видимо, вследствие обильного ужина, всех заговорщиков в эту ночь посещали гастрономические метафоры.

Пален не ошибся в Беннигсене. Его хладнокровие ободрило Зубовых; они направились в спальню царя. Но здесь их ожидало новое, еще более сильное потрясение: кровать Павла была пуста! Уже считая себя мертвецами, Зубовы и Беннигсен принялись шарить по комнате и вдруг за одной из портьер, — той, которая прикрывала дверь, ведущую в комнату императрицы, они обнаружили бледного, трясущегося Павла, стоявшего перед ними в одной ночной рубашке. (Дверь в спальню императрицы оказалась закрытой по приказу самого Павла: таким образом он своими руками устроил себе ловушку.)

Держа шпаги наголо, заговорщики объявили:

— Вы арестованы, ваше величество!

Павел молча посмотрел на Беннигсена и выдавил из себя, обращаясь к Платону Зубову:

— Что вы делаете, Платон Александрович?

В эту минуту вошел один из офицеров и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались прибытия Преображенского полка, солдаты которого были привязаны к Павлу. Князь Платон вышел, а Беннигсен силой усадил царя в кресло за письменным столом. Худая фигура «длинного Кассиуса»[44] при слабом свете потайного фонаря должна была казаться Павлу привидением, а все происходящее — ночным кошмаром.

— Ваше величество, вы мой пленник, и ваше царствование окончено, — сказал Беннигсен. — Откажитесь от короны, напишите и подпишите тотчас же акт отречения в пользу великого князя Александра.

Между тем комната стала наполняться офицерами из числа тех, кто входил во вторую колонну. Павел недоуменно смотрел на них.

— Арестован? Что это значит — арестован? — только и мог сказать он.

Один из офицеров закричал на него:

— Еще четыре года тому назад следовало бы с тобой покончить!

— Что я сделал? — слабым голосом возразил Павел.

Взяв у него бумагу с подписью об отречении, Беннигсен направился к дверям, сказав царю:

— Оставайтесь спокойным, ваше величество, — дело идет о вашей жизни!

Но, выйдя в коридор, он снял с себя шарф и отдал одному сообщнику со словами:

— Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла для России и для нас. Разве мы можем быть уверены, что Павел не последует примеру Анны Иоанновны[45]?

Офицеры, оставшиеся в комнате, всячески поносили того, от кого натерпелись столько страху, но никто еще не осмеливался коснуться его. Мертвецки пьяный граф Николай Зубов (зять покойного Суворова), человек атлетического сложения, прозванный «Алексеем Орловым из рода Зубовых», подал пример другим, ударив царя в левый висок массивной золотой табакеркой. После этого ничто не могло удержать пьяную толпу, озверевшую от недавнего испуга. Царя повалили на пол и набросили ему на шею шарф Беннигсена. Однако Павлу удалось просунуть руку между шарфом и шеей. Выпучив глаза, он хрипел:

— Воздуху!.. Воздуху!..

В этот момент он заметил красный мундир одного из офицеров, который носили конногвардейцы, и, думая, что это великий князь Константин, их полковник, распоряжается его убийством, завопил:

— Пощадите, ваше высочество, пощадите из сострадания! Воздуху, воздуху!..

Это были последние его слова. Судьбе было угодно, чтобы он умер, виня в своей смерти того из сыновей, который не имел к ней никакого отношения.

Заговорщики схватили его руку, один из них вскочил на живот царю, другие принялись тянуть за концы шарфа. Даже тогда, когда они убедились, что Павел мертв, многие еще продолжали стягивать петлю, а другие, обезумев, принялись пинать труп.

В это время Беннигсен, слышавший шум и вопли, раздававшиеся из спальни царя, спокойно разгуливал по галерее со свечой в руках, рассматривая висевшие на стенах картины. «Удивительное хладнокровие! — писал М.А. Фонвизин, будущий декабрист, знавший подробности этой ночи от своего двоюродного брата А.В. Аргамакова, того самого офицера, который проводил колонну цареубийц до спальни царя. — Не скажу — зверское жестокосердие, потому что генерал Беннигсен во всю свою службу известен был как человек самый добродушный и кроткий. Когда он командовал армией, то всякий раз, как ему подносили подписать смертный приговор какому-нибудь мародеру, пойманному за грабеж, он исполнял это как тяжкий долг, с горем, с отвращением и делая себе насилие».

Вдруг возня и крики стихли, дверь в спальню отворилась и какой-то заговорщик возвестил:

— С ним покончили!

Беннигсен молча кивнул и отправился на поиски Палена.

***

Простившись вечером с отцом, Александр ушел к себе в спальню. Взволнованный, он, не раздеваясь, бросился на кровать; у него не было сил даже думать.

Около часу ночи в дверь постучали. Александр вздрогнул: к нему или за ним? Он крикнул, что можно войти.

Вошел граф Николай Зубов, в растрепанном костюме, с взъерошенными волосами, с разгоревшимся от вина и только что совершенного убийства лицом. Он подошел к великому князю, севшему на постели, и хрипло произнес, наполнив комнату винным перегаром:

— Все сделано.

— Что сделано? — вскричал Александр в ужасе.

Повернув к Зубову здоровое ухо, он напряженно ждал, боясь не расслышать или неправильно понять услышанное. Зубов, смутясь, сбивчиво забормотал что-то… Ничего не понимая, Александр тянулся к нему всем телом и вдруг, заметив, что Зубов постоянно говорит ему: «Государь» и «ваше величество», отпрянул, почувствовав, словно «меч вонзился в его совесть».

В это время в комнату вошел Пален и Платон Зубов, приведший с собой великого князя Константина. Не обращая на них никакого внимания, Александр сидел на кровати и плакал. Пален и остальные поздравили его с вступлением на престол. В ответ плечи Александра затряслись еще больше.

— Не будьте ребенком, — поморщился Пален. — Ступайте царствовать и покажитесь гвардии. Благополучие миллионов людей зависит от вашей твердости.

После долгих уговоров, в пятом часу утра, Александр, с красными глазами и опухшими веками, вышел к гвардейцам. Генерал Тормасов, командир Преображенского полка громко объявил, что император Павел Петрович скончался от апоплексического удара и что на престол вступил император Александр Павлович. Речь эта не произвела никакого впечатления на солдат: они не крикнули «ура» и не спешили подойти к поставленному во вдоре аналою с лежащим на ним Евангелием, чтобы принести присягу. Полковник Н.А. Саблуков обратился к стоявшему на правом фланге рядовому Григорию Иванову, примерному солдату, статному и высокому:

— Ты слышал, что случилось?

— Точно так.

— Присягнете вы теперь Александру?

— Ваше высокоблагородие, — ответил солдат, — видели ли вы императора Павла действительно мертвым?

— Нет, — честно ответил Саблуков.

— Не чудно ли было бы, — продолжал Иванов, — если бы мы присягнули Александру, пока Павел еще жив?

— Конечно, — согласился Саблуков.

Саблуков убедил Тормасова отправить во дворец депутацию солдат во главе с корнетом Филатьевым, чтобы они могли убедиться в смерти Павла. Беннигсен, вышедший навстречу Филатьеву и узнав от него о цели посещения, воскликнул по-французски, чтобы его не поняли солдаты:

— Но это невозможно, он изуродован, обезображен, его необходимо сейчас прибрать и привести в порядок!

Филатьев продолжал настаивать, что без этого солдаты отказываются присягать.

— Ах, право, если они так преданы ему, им не следует его видеть, — заметил Беннигсен, но все же распорядился пропустить во дворец два первых ряда.

Когда депутация возвратилась к полку, Саблуков спросил Григория Иванова:

— Что ж, братец, видел ты государя Павла Петровича? Действительно он умер?

— Так точно, ваше высокоблагородие, крепко умер!

— Присягнешь ли ты теперь Александру?

— Точно так… хотя лучше покойного ему не быть… А, впрочем, все одно: кто ни поп, тот и батька.

С семеновцами дело обошлось легче. Александр сам обратился к ним:

— Батюшка скончался апоплексическим ударом. При мне все будет, как при бабушке!

Семеновцы встретили слова Александра громовым «Ура!» и тут же присягнули.

С рассветом Александр приехал в Зимний дворец и принял присягу от придворных. В начале церемонии он выглядел мертвецом. Когда императрица Мария Федоровна[46] подошла и сказала ему, довольно язвительно: «Поздравляю вас, сын мой, теперь вы — император», — Александр без чувств упал на руки свиты.

К девяти часам утра в столице воцарилось полное спокойствие.

Часть третья. Реформы и войны

Мы никогда не стремимся страстно к тому, к чему стремимся только разумом.

Ларошфуко

I

Дней александровых прекрасное начало…

А.С. Пушкин «Послание цензору»

12 марта петербуржцы читали манифест, составленный по поручению Александра сенатором Трощинским: «Судьбам Всевышнего угодно было прекратить жизнь любезного родителя нашего, Государя Императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца. Мы, восприемля наследственно Императорский Всероссийский Престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки нашей Государыни Императрицы Екатерины Великия, коея память нам и всему отечеству вечно пребудет любезна…».

Эти слова вызвали ликование всего дворянства. «Все чувствовали какой-то нравственный восторг, — писал современник, — взгляды сделались у всех благосклоннее, поступь смелее, дыхание свободнее». Даже погода, казалось, радуется вместе с людьми: после предыдущих хмурых, ветреных дней, с утра 12-го марта выглянуло яркое, настоящее весеннее солнце, весело застучала капель…

Царство Гатчины рухнуло в один день. Косички и букли были немедленно отрезаны, узкие камзолы скинуты; все головы причесались а ля Титюс, в толпе замелькали панталоны, круглые шляпы и сапоги с отворотами, экипажи в русской упряжке, с кучерами и форейторами, вновь во весь дух мчались по улицам, обдавая зазевавшихся мокрым, грязным снегом. От прошлого уцелел лишь неизбежный вахтпарад. Выйдя к одиннадцати часам к войскам, Александр был более обыкновенного робок и сдержан; Пален держал себя как всегда; Константин Павлович суетился и шумел сверх меры.

Вообще восторг порой «выходил из пределов благопристойности». Незнакомые люди обнимались друг с другом и плакали от радости. Какой-то ополоумевший от радости поручик носился по улицам верхом, размахивая шляпой и крича:

— Умер! У-у-ме-е-р!

Появилась мода причислять себя к деятелям 11 марта: казалось, в столице не осталось ни одного человека, который бы не присутствовал в ночь убийства в спальне Павла или, по крайней мере, не участвовал в заговоре.

Однако, когда общее возбуждение пошло на убыль, стали замечать, что проявление радости от кончины Павла не обеспечивает успеха при дворе. Молодой царь вовсе не выглядел веселым и счастливым, напротив, малейший намек на прошедшие события вызывал на его лице гримасу ужаса и отвращения. Позже Александр говорил, что должен был в эти дни скрывать свои чувства от всех; нередко он запирался в отдельных покоях и предавался отчаянию, безуспешно пытаясь подавить глухие рыдания. Гибель отца он воспринимал и как свою нравственную смерть, чувствуя вместо души — больное место. Елизавета Алексеевна — единственная из всей императорской семьи, встретившая смерть Павла спокойно, — выступила первое время посредником между заговорщиками и мужем, который не мог переносить даже их вида.

17 марта в семь часов вечера в Михайловском дворце открылась церемония прощания с телом Павла. На лице покойного, несмотря на старательную гримировку, видны были черные и синие пятна; его треугольная шляпа была так надвинута на голову, чтобы, по возможности, скрыть левый глаз и висок, зашибленные ударом табакерки. Очевидцы вполголоса передавали, что, когда к телу был допущен дипломатический корпус, французский посол, проходя, нагнулся над гробом и, задев за галстук царя, обнажил красный след вокруг шеи, сделанный шарфом.

23 марта состоялось отпевание и погребение в Петропавловском соборе. Александр стоял у гроба в черной мантии и шляпе с флером. Его удрученный вид покорил всех. Весь Петербург облетели слова молодого царя:

— Все неприятности и огорчения, какие случатся в моей жизни, я буду носить, как крест.

Первые мероприятия нового царствования оправдали надежды общества и кое в чем превзошли их. Из ссылки, тюрем и из-под ареста были освобождены тысячи людей (в том числе артиллерийский подполковник Алексей Петрович Ермолов, находившийся в костромской ссылке, и Александр Николаевич Радищев, возвратившийся из-под тайного надзора полиции из деревни; последнему был разрешен въезд в столицу, пожалован чин коллежского советника и владимирский крест); на военную и статскую службу возвратилось двенадцать тысяч человек; были уничтожены виселицы, украшавшие площади больших городов; священников освободили от телесных наказаний; полиции было предписано соблюдать законность; частным лицам дозволено было открывать типографии; в страну хлынули заграничные книги и «музыка»; возобновились заграничные вояжи; в газетах исчезли объявления о продаже крестьян и дворовых; была отменена пытка.

Петропавловская крепость впервые за многие десятилетия опустела — вдруг и надолго. Когда Александру сообщили, что на ее воротах появилась надпись, сделанная кем-то из выпущенных заключенных: «Свободна от постоя», царь заметил:

— Желательно, чтобы навсегда.

Одними из первых, о ком вспомнил Александр при воцарении, были донцы. Едва увидев генерала графа Ливена, разрабатывавшего маршрут индийского похода и пришедшего 12 марта представиться новому государю, Александр спросил:

— Где казаки?

Вдогонку Орлову был срочно отправлен фельдъегерь с приказом возвратиться в станицы. 25 марта Орлов провозгласил перед радостно загудевшими полками:

— Жалует вас, ребята, Бог и государь родительскими домами!

Вместе с тем первые распоряжения издавались бессистемно, без всякой связи друг с другом, по мере обнаружения злоупотреблений и непорядка. Так, указ об отмене пытки был вызван одним случаем в Казани, ставшем известным Александру. После сильных пожаров в городе казанские власти схватили какого-то местного обывателя и пыткой вырвали у него сознание в поджигательстве; между тем на суде и перед казнью этот человек принародно уверял судей и любопытствующих в своей невиновности, чем вызвал сильные толки и волнения в городе. Указ Александра, вышедший по этому поводу, гласил, что не только пытка, но и «самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее», должны быть «изглажены навсегда из памяти народной».

Заручившись любовью и поддержкой общества, Александр смог постепенно удалить от себя вождей заговора 11 марта. Первым пал Пален. Честолюбивый генерал губернатор попытался сосредоточить в своих руках управление всеми внутренними и внешними делами империи: его подпись стоит под всеми официальными документами первых месяцев царствования Александра. Он принял по отношению к царю покровительственный тон, спорил с ним и навязывал свои мнения. Но он переоценил свое влияние. Александр воспользовался поддержкой, оказанной ему Беклешовым[47], новым генерал-прокурором Сената, сменившем уволенного фаворита Павла, Обольянинова; кроме того, на царя оказывала давление императрица-мать, Мария Федоровна, заявившая, что ему придется выбирать между ней и Паленом. В один из июньских дней генерал-губернатор как ни в чем не бывало подъехал к Зимнему дворцу, но в дверях перед ним вырос флигель-адъютант, который передал ему распоряжение царя в двадцать четыре часа сдать все должности и ехать в свое курляндское поместье. Это был первый опыт самодержавия, пришедшейся по вкусу Александру.

Падение Палена всполошило Зубовых. В беседах с придворными они говорили, зная, что их слова дойдут до ушей того, кому они предназначались, что Екатерина поддержала и приблизила деятелей 1762 года, и именно это обеспечило ее царствованию такую спокойную уверенность и такую славу. Но император своим сомнительным и колеблющимся поведением подвергает себя самым неприятным последствиям; он обескураживает, расхолаживает своих истинных друзей, которые желают только того, чтобы преданно служить ему. При этом они добавляли, что Екатерина официально приказала им смотреть на Александра как на единственного законного монарха, служить только ему и никому другому. Зубовы предполагали в Александре почтение и привязанность к памяти бабки, которой в нем совершенно не было, несмотря на прочувствованные слова манифеста.

Речи Зубовых, основанные на опыте всей русской истории XVIII столетия, не произвели никакого впечатления на Александра, — что могли значить Зубовы без Палена? Братья разъехались из Петербурга сами, не дожидаясь приказа.

«Длинный Кассиус» каким-то образом ухитрился доказать перед царем свою непричастность к убийству. Однако Александр не желал постоянно видеть перед глазами этот живой укор его совести. Пожаловав Беннигсена чином генерала от кавалерии, он отправил его в Литовскую губернию — к войскам. Двойственное отношение к Беннигсену Александр сохранил до конца жизни.

Дольше всех вождей заговора продержался Панин. Назначенный царем на должность главы коллегии иностранных дел, он не собирался оставлять свой пост, несмотря на переданные ему слова Александра, что он, Панин, более других ненавистен ему, поскольку первый заговорил о перевороте. Никита Петрович жестоко поплатился за свое упрямство. Через год он был уволен со службы с приказом никогда не появляться не только при дворе, но и всюду, где будет находиться государь.

Однако беспощаднее всего Александр наказывал себя самого, растравляя свои нравственные мучения. Доверие к людям царь потерял давно, но события 11 марта заставили его потерять доверие к самому себе, и он ужаснулся этой потере. Одиночество на троне сделалось еще более невыносимым, чем прежде, потому что теперь он разделял его со множеством людей.

***

Вынужденный на пути к власти переступить через труп отца, Александр еще острее нуждался в тех людях, в общении с которыми он мог проявить светлые стороны своей натуры и попытаться убедить себя самого, что власть тяготит его, что она противна ему; он хотел услышать — не от заговорщиков, замаранных кровью, а от людей с чистыми, возвышенными побуждениями, — что он должен царствовать не для самого себя, а для блага миллионов своих подданных, что жизнь его по-прежнему имеет нравственный смысл, пускай и трагический.

Между тем почти все его друзья отсутствовали: граф Кочубей находился в Дрездене, князь Чарторийский — в Неаполе, Новосильцов — в Лондоне, Лагарп после падения Гельветической республики перебрался на жительство в окрестности Парижа.

Рядом с царем был один Строганов, который первый и напомнил ему о прежних намерениях провести широкие либеральные преобразования. По мнению Павла Александровича, начать следовало с устройства внутреннего управления, а закончить административные реформы дарованием стране конституции. Александр согласился с этим, уточнив, что главным направлением дальнейшей работы должно быть определение прав гражданина. Строганов высказал мысль, что все права гражданина заключаются, собственно, в обеспечении имущества и праве каждого делать все, что не идет во вред другим гражданам. Да, конечно, сказал царь, но к этому надо прибавить еще одно: каждому должен быть открыт свободный доступ к заслугам.

Идя навстречу намерениям царя, Строганов предложил создать негласный комитет для разработки проектов реформ. Работа этого органа должна была оставаться в тайне от прочих государственных учреждений и лиц, чтобы не возбуждать преждевременного любопытства и ненужных, будоражащих общество толков. В члены комитета Павел Александрович предложил себя и остальных молодых друзей государя: Кочубея, Чарторийского и Новосильцова. Александр одобрил эту мысль, тут же в шутку окрестив новый орган «комитетом общественного спасения»[48]. Так, стремясь водворить в обществе свободу и конституционную законность, молодые реформаторы начали с образования самого самодержавного и незаконного из всех российских государственных учреждений.

Всем членам негласного комитета было предложено возвратиться в Россию. Первым царь вызвал князя Адама, отправив ему 17 марта собственноручное письмо. «Мне нет надобности говорить вам, с каким нетерпением я вас ожидаю», — писал Александр. Чарторийский поспешил в Петербург, но из-за дальности расстояния прибыл в столицу последним. Он нашел царя бледным и утомленным после вахтпарада. Александр принял его дружески, но «с грустным и убитым видом», без проявления сердечной радости. Теперь, когда он стал государем, «у него появился оттенок какой-то сдержанности и принужденности».

— Хорошо, что вы приехали, наши ожидают вас здесь с нетерпением, — сказал Александр и прибавил со вздохом: — Если бы вы были здесь, ничего этого не случилось бы: имея вас подле себя, я не был бы увлечен таким образом.

Они проговорили, как прежде, целый день. Рассказывая о смерти отца, Александр выражал «непередаваемое горе и раскаяние». От князя Адама не укрылось, что 11 марта «как коршун, вцепилось в его совесть, парализуя в начале царствования самые лучшие, самые прекрасные его свойства…»

Вместе с тем Чарторийский заметил значительные перемены, произошедшие с его царственным другом. Александр больше не заговаривал ни об отречении, ни о манифесте, некогда написанном князем Адамом по его настоянию. В нем появился более практический взгляд на вещи, сознание трудностей, с которыми придется столкнуться при проведении реформ. «Он еще не отрешился от прежних грез, к которым постоянно обращались его взоры; но его уже захватила железная рука действительности: он отступал перед силою обстоятельств, не обнаруживая господства над ними, не отдавая еще себе отчета во всем объеме своей власти и не проявляя умения применять ее на деле». Однако в глубине души его образ мыслей оставался неизменным. «То было нечто вроде многолетней тайной страсти, которую человек не решается открыть равнодушному и неспособному понять свету, но которая неотступно держит человека в своей власти, готовая увлечь его при первой возможности… Александр временами походил на человека, любящего потешаться забавами детства и лишь с сожалением оставляющего любимое развлечение для обязательных занятий текущей жизни».

Заседания негласного комитета начались после отставки Палена. Проходили они довольно странно, в обстановке какой-то ребяческой конспирации. Два-три раза в неделю члены комитета являлись к царскому обеденному столу, за которым собирались его семья и многие придворные. После кофе и короткого общего разговора Александр уходил к себе, и пока остальные гости разъезжались, четверо вершителей судеб России осторожно пробирались через коридор в небольшую туалетную комнату, сообщавшуюся с внутренними покоями царя, куда затем приходил и сам Александр. Заперев двери, молодые люди приступали к обсуждению преобразовательных планов, — каждый приносил сюда свои мысли, проекты, сообщения о текущем ходе правительственных дел и замеченных злоупотреблениях и упущениях. «В нашем комитете, — вспоминал Чарторийский, — самым пылким был Строганов, самым рассудительным — Новосильцов, наиболее осторожным и искренно желавшим принять участие в делах — Кочубей; я же, — скромно признавался князь, — был самым бескорыстным и всегда старался успокоить слишком сильное нетерпение других».

Впрочем, долгое время эти собрания были простым времяпровождением, без всяких практических последствий. Покидая собрания, где было говорено много прекрасных слов, Александр снова попадал под влияние государственно-административной рутины, и не мог решиться ни на какие перемены. Туалетная комната была для членов негласного комитета чем-то вроде тайной масонской ложи, откуда, скрепя сердце, нужно было снова возвращаться к обыденной жизни.

Конечно, эти собрания не укрылись от внимания двора, где негласный комитет получил прозвище «партии молодых людей», а содружество Чарторийского, Строганова и Новосильцова — «триумвирата». Тем не менее игра в конспирацию продолжалась.

Постепенно молодые друзья царя стали роптать, что их политическая роль сводится к нулю и что заседания не имеют никакого практического результата. Заседания решено было упорядочить: вначале составить картину положения империи, чтобы компетентно судить о ее «болезни» и методах лечения (эту часть работы возложили на Новосильцова); затем начать реформу различных отраслей администрации; и наконец увенчать все труды принятием конституции. Александр лично указал на основную цель всех реформ — «обуздать деспотизм нашего правительства».

В то же время царь быстро приобретал властные привычки. Обыкновенно он выслушивал мнения других и оставлял всех в неведении относительно решения, которое собирался принять, до следующего заседания, где оно уже не подлежало обсуждению. Если кто-нибудь все-таки пытался оспорить его, Александр проявлял чрезвычайное упорство. «Вступив в спор с императором, — вспоминал Строганов, — следовало опасаться, чтобы он не заупрямился, и благоразумнее было отложить возражения до следующего случая». Но царь проявлял уступчивость лишь в вопросах внутреннего управления; в делах внешней политики Александр был непоколебим. Чарторийский в свою очередь отмечал еще одну его особенность: «Те, кто побуждал императора принять немедленно энергические меры, мало знали его. Такие настояния всегда вызывали в нем стремление отступить, поэтому они были совершенно нецелесообразны и только могли колебать его доверие».

В последнем замечании сказывается прежде всего характер самого царя, но были тут и посторонние влияния, призывавшие его к осторожности.

В августе в Петербург приехал Лагарп.

Это был уже не прежний идеалист-теоретик, а политик, причем политик неудавшийся, что отразилось на его воззрениях. Повторяя из приличия старый припев о свободе и равенстве, он с негодованием выступал против призрачной свободы народного представительства и видел благо в разумном, просвещенном самодержавии, охраняющем страну от гибельной игры раздраженных самолюбий и сумасбродных идей, рядящихся в мантию либерализма.

Александр с удовольствием возобновил эту идиллическую дружбу. Когда жена Лагарпа сказала ему, что в Париже все без ума от молодого русского царя, Александр, приятно покраснев, скромно ответил:

— Если во мне есть что-либо, заслуживающее расположения, то кому я этим обязан, как не вашему мужу? Если бы не было Лагарпа, не было бы и Александра.

Государь посещал свергнутого диктатора два раза в неделю, но поскольку из-за обилия дел никогда не мог заранее назначить день и час, то Лагарп не выходил из дома, в ожидании визита. Часто Александр заставал его еще в халате. В их отношениях царь продолжал выдерживать роль молодого воспитанника, благоговеющего перед старым наставником. Лагарп был польщен и говорил без умолку.

— Я не поздравляю вас с тем, что вы сделались властителем тридцати шести миллионов подобных себе людей, — ораторствовал он, — но я радуюсь, что судьба их отныне в руках монарха, который убежден, что права человека — не пустой призрак, и что глава народа есть его первый слуга. Вам предстоит теперь применить на деле те начала, которые вы признаете истинными. Я воздержусь давать вам советы, но есть один, мудрость которого я уразумел в несчастные восемнадцать месяцев, когда я был призван управлять страной. Он состоит в том, чтобы в течение некоторого времени не останавливать обычного хода администрации, не выбивать ее из давней колеи, а внимательно следить за ходом дел, избегая скоропостижности и насильственности реформ. Искренне желаю, чтобы человеколюбивый Александр занял видное место в летописях мира, между благодетелями рода человеческого и защитниками начал истины и добра.

Он предостерегал Александра от либеральных увлечений, убеждал дорожить своей властью, видоизменять ее постепенно, без крика и шума народных собраний, и указывал на пример Пруссии, открывшей тайну, как соединить абсолютизм с законностью и правосудием.

Касаясь 11 марта, Лагарп был настолько наивен, что имел претензию думать, будто первый открыл своему воспитаннику суть дела. Он с жаром доказывал, что виновных надо искать среди высокопоставленных особ и что их следует немедленно привлечь к суду. Александр смущенно отвечал, что это совершенно невозможно при нынешнем состоянии умов, волнуемых слухами о реформах, и ввиду сильной аристократической партии, привыкшей к дворцовым переворотам и опирающейся на гвардию.

— Тогда уничтожьте гвардию, избавьтесь от этих преторианцев! — восклицал швейцарец. — Армия более надежна, только каждые два года следует обновлять столичный гарнизон полками, призванными из внутренних губерний.

Александр и тут видел непреодолимые трудности и спешил переменить тему.

Лагарп не присутствовал на заседаниях негласного комитета, но числился как бы полуофициальным членом последнего. Помимо частых бесед с царем, он представлял ему, по своему обыкновению, обширные доклады с подробным обзором всех отраслей администрации. Вначале их читали вслух на заседаниях, но потом, ввиду их неимоверной пространности, стали поочередно брать домой.

Члены негласного комитета недолюбливали самоуверенного швейцарца, видя в нем опасного соперника и большого зануду. «Он казался нам, — писал Чарторийский, — значительно ниже своей репутации и того мнения, которое составил о нем император». Лагарп, продолжавший носить форму главы директории и большую саблю на вышитом поясе, представлялся им обломком прошлого столетия, формалистом и доктринером. Они дали ему насмешливое прозвище «регламентированная организация» — по словосочетанию, часто употребленному им в одном из докладов. Чарторийский был уверен, что «император, быть может, сам себе в том не признаваясь, чувствовал, что его прежнее высокое мнение о бывшем воспитателе начинает колебаться…». Действительно, выносить назидательную болтовню стареющего «философа» становилось все труднее. Впрочем, «о личном характере Лагарпа император никогда не менял своего мнения… Император не любил насмешливых отзывов о ничтожестве писаний Лагарпа, и наоборот…, Александру было приятно, когда он мог сообщить Лагарпу, что его идеи встречены одобрительно и получают осуществление…»

Царь советовался с наставником и по личным вопросам: просил, например, сказать откровенно, до какой степени его обращение, умение держать себя соответствуют его высокому сану, к которому он, по его словам, еще не успел привыкнуть. Лагарп с усердием няни, не спускающей глаз с любимого детища, следил за Александром в обществе и на улице, смешиваясь с толпой, чтобы лучше наблюдать каждое движение царя. Заметив однажды, что Александр краснеет, проходя мимо бедняков, державших в протянутых руках свои жалобы и просьбы, он важно изрек:

— Монарх в толпе народа, собственными руками берущий просьбы у бедняков, покрытых рубищами, несравненно величественнее, нежели посреди блестящего двора, и могущественнее, нежели во главе многочисленной армии.

Во время дворцовых выходов Лагарп нашел, что Александр очень хорошо играет свою роль, но отметил:

— Первое. Вы вошли в залу немного робко. Хвалю ваше сердце: скромность как нельзя более к лицу юности, но государь должен иметь вид более уверенный. Чистая совесть и желание блага России — вот что дает вам право смотреть прямо и смело на все окружающее.

— Второе. Вы обошли собрание несколько поспешно.

— Третье. Вы весьма хорошо сделали, обратившись с приветом к лицам, почтенным по своим заслугам, но некоторых из них вы не удостоили ласковым словом.

— И, наконец, четвертое. Мне кажется, что являясь вместе с императрицей, вы облегчили бы себе труд торжественного приема, не говоря уж о том, что это произвело бы отрадное впечатление на всех, искренне вас любящих. Вообще, где бы вы ни были, в обществе ли, среди народа, или в кругу лиц, которым вверили вы отдельные отрасли управления, держите себя по-царски: я вовсе не слепой поклонник этикета, но глава народа должен, употребляя живописное выражение Демосфена, облекаться в величие своей страны.

Но Лагарповы уроки величественных манер не пошли Александру впрок. Несколько лет спустя одна высокопоставленная дама вынесла от встречи с царем убеждение, что Александр больше похож на блестящего гвардейского офицера с прекрасными манерами, чем на государя.

***

Между тем приближался сентябрь — месяц, на который высочайшим манифестом от 20 мая была назначена коронация.

31 августа двор покинул Петербург и 5 сентября прибыл в Петровский дворец.

В Москве все бурлило от праздничного многолюдства. Народу съехалось так много, что цены на жилье и съестные припасы вздорожали в семь, восемь, десять раз. Тем не менее «публика» все продолжала прибывать.

Первого сентября Александр совершил верховую прогулку по Тверскому бульвару. Едва он был узнан, как огромная толпа обступила его, — осторожно, но с ясным сознанием своего права любоваться своим государем. Не было слышно ни крика, ни шуму, но в шелесте людского говора вокруг себя Александр услышал и «батюшка», и «родимый», и «красное солнышко» и все, что в народном языке есть нежно-выразительного. Стоявшие ближе других набожно прикладывались к его сапогам, лошади, упряжи… «Пред владыками Востока народ в ужасе падает ниц, — замечает по этому поводу очевидец, — на Западе смотрели некогда на королей в почтительном молчании, на одной только Руси цари бывают иногда так смело и явно обожаемы».

Торжественный въезд в древнюю столицу состоялся спустя неделю. Стояла тихая, чудесная погода, на небе не было ни одного облачка. На пути от Петровского до Лефортовского дворца шпалерами выстроились гвардейские полки; окна были украшены коврами и тканями; народ, усыпавший улицы, подмостки, ложи, крыши, выражал единодушный восторг. Рано утром, при звоне кремлевских колоколов и артиллерийском салюте, процессия тронулась. За отрядом конногвардейцев ехали парадные экипажи сенаторов и придворных, за ними — взвод кавалергардов, потом верхами Александр с великим князем Константином, сопровождаемые блестящей свитой адъютантов; позади них, в золоченых каретах, сидели Мария Федоровна, Елизавета Алексеевна и великие княжны; в хвосте процессии гарцевал отряд конной гвардии и торжественно выступали двенадцать почтальонов в нарядных мундирах.

У всех больших церквей царский поезд встречало духовенство и депутации от сословий. После молебствия в Успенском соборе шествие завершилось у Лефортова дворца, где московская знать преподнесла царской чете хлеб-соль.

15 сентября, в воскресенье, состоялась коронация. В Успенский собор впускали по билетам: мужчины вниз, дамы — на хоры. Александр с Елизаветой Алексеевной прибыли в храм под пышным балдахином, шитым снаружи серебряной парчой, а внутри — золотой. Священнодействовал митрополит Платон, который после обряда помазания на царство причастил государя.

В честь коронационных торжеств была выбита медаль, на одной стороне которой был изображен Александр, на другой — колонна с надписью: «Закон», окаймленная словами: «Залог блаженства всех и каждого».

Потянулась бесконечная череда великолепных праздников: маскарады, балы, иллюминации, фейерверки, обеды для народа и армии, фонтаны из вина и проч. Но «какой-то оттенок грусти окрасил начало этого царствования, в полную противоположность с блеском пышных коронационных торжеств». Царственные супруги не казались счастливыми и потому не могли вызвать в других чувства радости.

Среди празднеств и блеска в душе Александра царили мрак и отчаяние. Все здесь напоминало ему отца, его коронацию пятилетней давности. Может быть, никогда он не чувствовал себя более несчастным. Он проводил целые часы один, молча, с угрюмым, неподвижным взглядом. Приступы тоски повторялись ежедневно, и в это время он никого не хотел видеть рядом. Исключение было сделано для одного Адама Чарторийского, которого Александр иногда призывал к себе; порой князь входил и самовольно, если царь очень долго не выходил из задумчивости. Чарторийский старался рассеять тоску Александра напоминанием о его обязанностях, о работе, к которой он призван. Но укоры совести отнимали у царя всякую душевную энергию. На все увещевания он отвечал:

— Нет, это невозможно, против этого нет лекарств, я должен страдать. Как хотите вы, чтобы я перестал страдать? Этого изменить нельзя.

Не раз, рассказывая о своем участии в заговоре, Александр вновь и вновь возвращался к тому, как он мечтал устроить Павлу счастливую жизнь в Михайловском дворце, стеснив его свободу лишь настолько, насколько этого требовала государственная необходимость.

— Ведь Михайловский дворец был любимым жилищем отца, — говорил он, — ему было бы там хорошо, он имел бы в своем распоряжении весь Летний сад для прогулок верхом и пешком.

Оказывается, он хотел выстроить там манеж и театр и, кажется, был вполне уверен, что ему удалось бы сделать отца счастливым в его заточении. Похоже, он судил о нем по себе.

Чарторийского поражала наивность и какая-то детская доверчивость, с которыми Александр делился с ним этими воспоминаниями.

***

По возвращении в Петербург заседания негласного комитета возобновились. Теперь у «партии молодых людей» появились посредники в их связях с двором и обществом: старый граф Строганов, отец Павла Александровича, и братья графы Воронцовы, Александр и Семен Романовичи.

Александр Воронцов считался самым опытным государственным человеком России. Он осмеливался поучать даже такого прожженного дельца, каким был князь Безбородко, читая ему политические нравоучения и коря за лень. (После его ухода Безбородко приказывал растворить двери и окна, пыхтел и, обмахиваясь, бегал по комнатам, бурча: «Слава Богу, педагог ушел!») В конце царствования Екатерины Александр Романович отошел от дел и при Павле благоразумно держался подальше от Петербурга, хотя Павел питал расположение к Воронцовым из-за связи его отца, Петра III, с Екатериной Воронцовой. Он появился в столице лишь с воцарением Александра и сразу стал на сторону «партии молодых людей» — сказалась закваска старого либерала XVIII века.

Его младший брат, граф Семен Романович, был цельной личностью, не признававшим оттенков и видоизменений в политических убеждениях. В 1762 году, состоя в младшем офицерском чине, он гордо провозгласил себя сторонником свергнутого императора, что, впрочем, не помешало Екатерине впоследствии назначить его послом в Лондон. Семен Романович буквально влюбился в Англию, превзойдя в этом чувстве даже самых закоренелых тори. Помимо Англии, его обожание простиралось на одного старшего брата, в котором он видел самого великого и самого добродетельного человека России, чьи слова были для Семена Романовича евангелием, а политические мнения — пророчествами. Отношения между братьями были так хороши, что они даже не делили наследство. Павел неоднократно предлагал Воронцову-младшему самые важные должности, но Семен Романович неизменно просил сохранить за ним лондонское посольство. Как и его брат, он появился в Петербурге в начале нового царствования и, следуя за ним, примкнул к реформаторам — торийские убеждения Семена Романовича выглядели в России крайним либерализмом.

Александр Романович видел политический идеал в республиканско-монархическом устройстве Польши, Семен Романович — в конституционных учреждениях Англии. Относительно России оба сошлись на огромном значении сената в деле роста русской свободы. Они надеялись, что расширение прав сената станет первым шагом на пути к будущему народному представительству, так как предполагали со временем включить в сенат депутатов от дворянства.

Однако царь не решался взять на себя почин в таком важном деле. Поэтому Воронцовы в согласии с членами комитета «условились предпринять энергичное наступление на императора, чтобы вывести его из робкого бездействия».

Во исполнение задуманного Павел Александрович Строганов устроил званый обед для Александра и Елизаветы Алексеевны, куда были приглашены другие молодые друзья царя и братья Воронцовы. После обеда пошли гулять, и заговорщики увлекли Александра в павильон, занимаемый Новосильцовым. Оратором был заранее избран граф Семен Романович, опытный в парламентском красноречии. Вслед за тем огонь по бастионам царской нерешительности был открыт из всех имевшихся в распоряжении орудий, так что, вспоминал Чарторийский, когда Александр ушел спать, ему и во сне должны были слышаться голоса, кричавшие: сенат, сенат…

Царь уже готов был сдаться, как вдруг ему пришло в голову спросить у Лагарпа, что тот думает обо всем этом. Прочитав длинный список предполагаемых прерогатив сената, швейцарец пришел в ужас.

— Я видел эти народные собрания, созываемые с величайшим трудом! — кричал он. — Почти всюду они делают одни только глупости, и я от души поздравляю Россию, управляемую монархом, облеченным во всеоружии власти, необходимой для мудрого и постепенного преобразования, и для предоставления народу не призрачной, а действительной свободы. Только сохранение всей полноты вашей монаршей власти позволит не подвергать судьбу страны случайностям народных собраний, в которых бушуют разнузданные страсти и заглушается голос справедливости, благоразумия и истинной любви к отечеству!

Александр, ободренный неожиданной поддержкой, сказал, что дела в сенате идут даже хуже, чем полагает его наставник.

— Я сам два года присутствовал в сенате в царствие отца моего, — добавил он и, встав с места, изобразил в лицах слушание докладов и принятие резолюций стариками-сенаторами.

Сенат остался прежним сенатом, но в утешение поборникам русской свободы Александр велел именовать его впредь «правительствующим сенатом».

Вообще молодые друзья царя стали замечать, что преобразования идут как-то туго. Не подлежало никакому сомнению, что Александр многим был недоволен в существующем порядке вещей, многое желал изменить, исправить, но равным образом было несомненно, что ни один из проектов реформ не исходил от него лично, все они не без труда внушались ему, причем его согласия на то или иное новшество нередко добивались с величайшими усилиями. О конституции Александр продолжал говорить с величайшей охотой, но только говорить, не более, а проекты освобождения крестьян были сведены к указу о вольных хлебопашцах (20 февраля 1803 года), положившему начало отмене крепостного права. Согласно ему, помещики могли вступать в соглашение со своими крестьянами, освобождая их за выкуп или даром непременно с землей целыми селениями или отдельными семьями. Эти освобожденные крестьяне не записывались в другие состояния, а образовывали особое сословие «свободных хлебопашцев» (всего в России за время царствования Александра I была освобождена таким образом 41 тысяча крестьян).

Создавалось впечатление, что царь является наибольшим консерватором из всех членов негласного комитета.

Тогда молодые друзья царя решили взять дела в свои руки. С этой целью Александру было предложено заменить коллегии министерствами, как более деятельными и ответственными органами исполнительной власти. Лагарп в данном вопросе был согласен с другими членами комитета. Успеху этого проекта помог случай. Однажды Александр пришел к Лагарпу в страшном волнении и со слезами на глазах поведал, что сотни жителей Иркутска погибают от недостатка в городе продовольствия, а все усилия отыскать виновных остаются напрасными. Воспользовавшись настроением царя, Лагарп предложил ему учредить министерства. Под влиянием его доводов царь поручил негласному комитету рассмотреть этот вопрос.

Манифестом 8 сентября 1802 года коллегии были преобразованы в восемь министерств: иностранных дел, военно-сухопутных сил, морских сил, внутренних дел, финансов, юстиции, коммерции и народного просвещения — с комитетом министров для обсуждения общего хода дел. Прежние коллегии были подчинены министерствам или вошли в них, как их департаменты. Главным отличием новых органов была их единоличная власть: каждое ведомство управлялось министром вместо прежнего коллегиального присутствия; каждый министр был отчетен перед сенатом. Кочубей был назначен министром внутренних дел, Строганов — товарищем (заместителем) министра внутренних дел, Новосильцов — товарищем министра юстиции (Державина), а Чарторийский — товарищем министра иностранных дел (Александра Воронцова).

Реформа центрального управления наделала много шума в гостиных. Большинство вельмож и сановников, по словам современника, рассматривало эту реформу не с точки зрения ее действительных достоинств и пользы, которую она может принести государству, а по тому, как она должна была отозваться на личной карьере каждого. Получившие места в новых учреждениях одобряли ее, те, кто остались за штатом порицали, как слепое увлечение молодости против древних учреждений, которыми возвеличилась Россия. Важные сановники, с которыми не посоветовались, чувствовали себя обиженными и желчно издевались над глупостью молодых людей и некоторых старцев, рабски подражавших Европе. Их поддерживала императрица Мария Федоровна, недовольная тем, что Александр редко прибегает к ее советам. Ее салон стал прибежищем всех противников реформ.

А противников этих было немало. Прямодушный Державин открыто восставал против «коверканья» всех начинаний Павла, называл негласный комитет «якобинской шайкой» и обвинял его членов в том, что они, будучи набиты польским и французским конституционным духом, на самом деле ни государства, ни дел гражданских не знают.

Д.П. Рунич, выражая мнение многих и многих, писал:

«Суровость Павла сменилась необузданной распущенностью. Либерализм обратился в моду. При вступлении на престол Александр объявил о своем намерении царствовать по примеру своей бабки Екатерины II. Только и было разговоров, что о манифесте, содержавшем эту пошлую и смешную фразу, да о красоте юного императора и свободе, которую жаждали. Увы, что это была за свобода! Александр должен был лавировать. Его мать была недовольна им, дворянство тоже, сторонники его отца ненавидели его. Тем не менее, когда могучая рука ослабляет петлю, готовую затянуться, эту руку целуют. Вполне верно, как говорит Макиавелли, что маленькие обиды всегда чувствительнее, чем большие. Запрещение носить круглые шляпы и панталоны возбудило ненависть к Павлу и среди знати, и среди не-знати… Разрешение наряжаться шутами, обмен рукопожатий, болтовня без удержу заставили полюбить Александра тотчас после вступления на престол».

Другие, как, например, А.С. Шишков, были недовольны как раз тем, что молодой царь не исполнил свое обещание идти по стопам бабки. Новое царствование они оценивали как продолжение павловского (вахтпарады, онемечивание армии), только без павловских строгостей.

Наконец, пессимисты по натуре, признавали, что царь и его молодые друзья «пожалуй, и умные люди, но лунатики».

Но восхищение все же преобладало. «Если бы государственный совет состоял из пятнадцатилетних мальчиков, — писал один современник, — то и его постановления были бы приняты как плоды высокой мудрости. Молодая Россия была без памяти влюблена в молодого Александра. А когда любовь бывает не слепа?» Другой свидетельствует, что для русского общества Александр был «идеалом совершенства. Все им гордились и все в нем нравилось: даже некоторая изысканная картинность его движений, сутуловатость и держание плеч вперед, мерный, твердый шаг, картинное отставление правой ноги, держание шляпы так, что всегда между двумя раздвинутыми пальцами приходилась пуговица от галуна кокарды, кокетливая манера подносить к глазу лорнетку; все это шло к нему, всем этим любовались». Обществу нравилось видеть государя, гуляющего по столице пешком, без всякой свиты и без всяких украшений, даже без часов, и приветливо отвечающего на поклоны встречных; нравилось, что нигде в Европе нет правительства, так свободолюбиво настроенного, так искренне стремившегося к благу и справедливости.

Подобными отзывами полны все русские мемуары того времени. Любопытно, что иностранцы, проживавшие тогда в России, оставили совершенно иную картину отношения общества к молодому царю. Саксонский посланник Карл Розенцвейг писал: «Русские находят в императоре недостатки, которые омрачают несколько его личность. Его считают недоверчивым и скупым. Быть может, первый из этих недостатков был вызван и оправдывается его воспитанием, опытом его молодых лет и людьми, его окружающими. По крайней мере, невозможно совершенно отрицать этого, зная строгую сдержанность его с приближенными и то ограниченное доверие, которое оказывает им государь. Император, не доверяющий своим собственным силам, не может доверять другим…»

Чарторийский еще более категоричен: «В то время общественное мнение в России далеко не было расположено в пользу императора Александра, и вообще, в течение всего этого царствования император лишь изредка и на короткое время приобретал популярность…» и далее: «Молодой император не нравился им (русским. — С. Ц.); он был слишком прост в обращении, не любил пышности, слишком пренебрегал этикетом. Русские сожалели о блестящем дворе Екатерины и о тогдашней свободе злоупотреблений, об этом открытом поле страстей и интриг, на котором приходилось так сильно бороться, но вместе с тем можно было достичь и таких огромнейших успехов. Они сожалели о временах фаворитов, когда можно было достигать колоссальных богатств и положений, каких, например, достигли Орлов и Потемкин. Бездельники и куртизаны не знали, в какие передние толкнуться, и тщетно искали идола, перед которым могли бы курить свой фимиам… Их низость оставалась без употребления». И поскольку Александр не преследовал за мнения, салоны обеих столиц беспрерывно критиковали деятельность правительства.

Вероятно, Розенцвейг и Чарторийский основывали свои выводы на наблюдениях за жизнью двора, между тем как русские мемуаристы запечатлели настроения нечиновного и нетитулованного дворянства, той «молодой России», которая свяжет с именем Александра свои лучшие надежды и так жестоко разочаруется и в них, и в своем кумире.

***

Весной 1802 года Лагарп покинул Петербург. Расставаясь, он повторял Александру уверения в горячей преданности и обещал явиться по первому зову в шифрованной переписке: «Adoucias» — «Вы мне нужны». Он всегда говорил, что считает себя членом неофициального комитета и теперь уверял молодых друзей царя, что мысленно будет продолжать участвовать в их заседаниях.

С отъездом Лагарпа Александр потерял почти всякий интерес к внутренним делам империи. Чарторийский не преминул упрекнуть его в строгих и выразительных словах: «Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что добровольно будут подчиняться исключительно его воле».

Но дело было не только в этом. Придворная, гвардейская, дворянская Россия, убившая его отца, вызывала у Александра отвращение и нежелание что-либо делать для нее, а другой России он не знал. К тому же его воспитание способствовало тому, что малейшие затруднения вызывали в нем немедленное охлаждение к дальнейшей деятельности. На втором году своего царствования Александр со вздохом облегчения увидел, что у него в государстве все наконец-то почти «как у людей», то есть как в Европе, и вполне удовлетворился этим. Теперь его взгляды устремлялись за Вислу, в Западную Европу. Ему наскучила убогая, неблагодарная домашняя лаборатория устройства человеческого счастья; его манила широкая европейская сцена — там собралась более культурная, более тонкая публика, там аплодисменты звучали громче…

***

Воцарение Александра сразу привело к значительным изменениям во внешней политике России.

Прежде всего это касалось Англии. Дипломатические отношения с ней были восстановлены, торговое эмбарго снято, скрытое военное противостояние закончилось.

Мальта перестала играть неподобающе-огромную роль в международных делах. Александр не принял звания гроссмейстера ордена св. Иоанна Иерусалимского и сохранил за собой только ни к чему не обязывающее звание протектора ордена. Мальтийский крест был снят с русского государственного герба, президент Академии Наук получил распоряжение впредь при издании календаря не включать города Мальты в число городов Российской империи, а в придворном календаре было приказано печатать список мальтийских кавалеров последним.

Вместе с тем Россия избежала разрыва с Францией. Наполеон не собирался отказываться от союза с Россией и для выяснения того, чего ему следует ждать от молодого русского царя, послал в Петербург своего ближайшего сподвижника и друга — маршала Дюрока[49].

7 мая 1801 года Дюрок был принят царем. Во время аудиенции Александр проявил удивительную наивность. Желая подчеркнуть свое уважение к принципам 1789 года, он выражал бурное восхищение тем, что видит, наконец, француза, участника великой революции, и, предполагая в Дюроке суровые республиканские добродетели, с удовольствием величал его «citoyen» — «гражданин», чтобы доставить удовольствие послу республики. Однако это звание пришлось не по вкусу Дюроку, и он в конце концов вежливо намекнул Александру, что во Франции звание «гражданин» больше никому не ласкает слух.

Помимо аудиенции Дюрок имел с государем знаменательную беседу в Летнем саду. Взяв посла под руку, Александр водил его по дорожкам сада и развивал свои политические взгляды на отношения России и Франции:

— Я всегда желал поддержать согласие между Францией и Россией. Это — две великие и могущественные нации, которые обменялись доказательствами взаимного уважения и должны войти между собою в соглашение, чтобы прекратить мелкие раздоры на континенте. В этом смысле сделаны были предложения моему покойному родителю. Я бы очень желал сговориться непосредственно с первым консулом, честный характер которого мне хорошо известен, не прибегая к помощи многих посредников, всегда опасных. Я говорю с вами откровенно, заявите ему об этом от моего имени. Скажите ему также, что я сочувствую его славе, и что не нужно, чтобы думали, будто он стремится к захватам.

Когда Дюрок заговорил о разделе Турции и выгодах для России от торговли на юге, Александр прервал его:

— Мне лично ничего не нужно, я желаю только содействовать спокойствию Европы.

В этих словах уже заключалась несчастная судьба России на ближайшие двадцать лет: русская кровь должна была скреплять фундамент европейского благополучия.

В заключение Александр сказал, что не намерен вмешиваться во внутренние дела других государств, что всякий народ волен избрать себе правительство, которое удовлетворяет его потребностям, и что он осуждает тех, кто противодействует этому.

Выслушав царя, Дюрок с полным правом предупредил Наполеона, что смена правительства в России не дает оснований «ни для надежд, ни для опасений». Об Александре он отозвался так: «В императоре красивая и привлекательная наружность соединяется с большой кротостью и вежливостью; он, кажется, обладает хорошими манерами и образован. Он любит военное дело и пользуется расположением солдат, которых он часто видит и заставляет учиться, не утруждая и не утомляя их. Его любит народ за простоту обхождения и за предоставленную большую свободу…»

26 сентября в Париже был подписан мирный русско-французский договор, а два дня спустя — секретная конвенция, касающаяся урегулирования дел в Германии, Италии и отношений Франции с Турцией.

Приехавший в ту пору в Петербург Лагарп охладил восторги царя по поводу первого консула и французской республики. Наполеон, уверял Александра швейцарец, думает вовсе не о благе человечества, а о личной власти, о захватах:

— Никто ловчее Наполеона не облекается в шкуру ягненка, лисицы и льва. Руководимое им движение назад, ко временам мрака и варварства, совершается с удивительной быстротой. Уже стыдятся признавать права разума и слагают панегирики спасительному невежеству и похвальному легковерию предков. Честного гражданина ожидает тюрьма и ссылка, а шпионов — деньги и почет; свобода слова подавлена.

Подобный взгляд на Наполеона был тогда еще нов, но Александр своим отлично развитым политическим чутьем уловил, что в будущем этому взгляду суждено сделаться преобладающим. Разговоры с Лагарпом пробудили в Александре смутную, пока еще плохо осознаваемую вражду к Наполеону, о причинах которой царь вряд ли отдавал себе отчет. Александр почувствовал в Наполеоне своего главного соперника в деле устроения всечеловеческого счастья, артиста, собиравшегося срывать овации европейской публики и превратить политические спектакли в свой бесконечный бенефис. И главное, что отличало этого артиста от его собратьев, была гениальность, то есть яркий проблеск подлинной, божественно-дьявольской сущности человека, не поддающейся ни подражаниям, ни подделкам под нее. Российский Протей, тоскующий по себе самому, не мог не чувствовать зависти к человеку, знающему и смело осуществляющему самого себя. Поэтому, подписав договор, Александр отозвался о первом консуле, чей «честный характер» был еще недавно «хорошо ему известен», так:

— Какой мошенник!

Эти слова не сулили в будущем ничего доброго.

***

С приездом Дюрока вопросы внешней политики были затронуты и на заседаниях негласного комитета. Чарторийский высказался по этому поводу в том смысле, что лучшая политика по отношению к французам состоит в том, чтобы внушать им доверие простотой собственных действий, но в то же время и давать им чувствовать, что «мы вовсе не имеем отвращения к тому, чтобы противодействовать силой оружия их властолюбивым замыслам в случае, если они не захотят от них отказаться».

Все согласились с этой формулировкой, а царь добавил, что Россия не имеет надобности в союзах с иностранными государствами и что ей не нужно заключать с ними никаких договоров, кроме коммерческих.

Граф Кочубей был решительным приверженцем системы невмешательства в европейские дела.

— Россия, — говорил он, — достаточно велика и могущественна, ей нечего бояться с той или другой стороны, лишь бы она оставляла других в покое… Благодаря своему счастливому положению, император может жить в мире с государствами всего земного шара и отдаться исключительно внутренним реформам. Именно во внутренней своей жизни Россия может достигнуть громадных успехов в смысле установления порядка, экономического преуспеяния и правосудия во всех частях обширной империи, что вызовет процветание земледелия, торговли и промышленности. Что приносили многочисленному населению России дела Европы и ее войны? Русские не извлекали из них для себя никакой пользы, а только гибли на полях сражений и с отчаянием в душе поставляли все новых рекрутов, платили все новые налоги. Между тем, для действительного благосостояния России требуются продолжительный мир и постоянное попечение умной и миролюбивой администрации.

Казалось, эта система отвечала взглядам царя. В инструкции русским министрам при иностранных дворах (4 июля 1801 года) Александр отказывался от всяких завоевательных замыслов:

«Если я подниму оружие, то это единственно для обороны от нападения, для защиты моих народов или жертв честолюбия, опасного для спокойствия Европы. Я никогда не приму участия во внутренних раздорах, которые будут волновать другие государства, и, каковы бы ни были правительственные формы, принятые народами по общему желанию, они не нарушат мира между этими народами и моею империей, если только они будут относиться к ней с одинаковым уважением».

31 октября 1801 года Александр писал С.Р. Воронцову:

«Я буду стараться следовать преимущественно национальной системе, то есть системе, основанной на пользе государства, а не на пристрастии к той или другой державе, как это часто случалось. Если я это найду выгодным для России, я буду хорош с Францией, точно так же как та же самая выгода России побуждает меня теперь поддерживать дружбу с Великобританией».

Но уже в конце года Кочубей жаловался на упрямство государя, а затем появились первые признаки русско-прусской дружбы, что рушило всю систему уклонения от союзов.

Кочубей рискнул поднять этот вопрос в негласном комитете. Александр заявил, что союз с Пруссией удержит Францию в пределах умеренности. «Триумвират» поддержал царя, заметив, что «Франции следует дать понять, что мы можем сделать ей больше вреда, чем она нам».

Решение о свидании с прусским королем было принято за спиной Кочубея. «Кому придет в голову, — писал он, — что два государя совершают переезд для того только, чтобы осмотреть несколько полков? А в сущности это так и не иначе. Кто поверит, что министр иностранных дел не знал ничего об этой проделке? А между тем и это сущая правда».

Таким вот образом Александр остановился на решении, которое определило всю его последующую политику.

Царь обещал Кочубею, что поездка в Мемель не будет иметь политических последствий, и обещал вполне искренне. Он просто желал, пишет Чарторийский, «сблизиться со своим соседом и родственником. Он чувствовал к пруссакам и к их королю особенную любовь, объяснявшуюся военным воспитанием, полученным им в Гатчине. Для Александра было праздником увидеть прусские войска, о которых он был очень высокого мнения; он с удовольствием готов был воспользоваться удобным случаем расширить свои познания в военном строе и парадах… Кроме того, Александру очень хотелось познакомиться с красивой прусской королевой, порисоваться перед ней и перед иностранным двором. Поэтому он с радостью отправился в Пруссию». Но тем не менее политические последствия этой поездки были весьма серьезные. В Мемеле завязалась дружба Александра с Фридрихом-Вильгельмом III, которая помогла последнему сохранить прусскую монархию — за счет потоков русской крови.

20 мая 1801 года царь покинул Петербург.

Путешествие напоминало триумф. Народ готов был постелить себя под ноги царского коня. В Риге жители со слезами умоляли Александра позволить им выпрячь лошадей и везти его карету на себе. Один из любекских шкиперов отчаянно продирался сквозь толпу к царскому экипажу, вопя:

— Да позвольте же мне, я должен посмотреть на императора мира!

Он пробился прямо к карете, но в давке замешкался и колесо переехало ему ногу. Когда его несли в больницу, он с восторгом повторял:

— Какая важность в том, что мне помяли пальцы? Мои глаза видели императора мира! Я счастлив.

В Мемеле, куда Александр приехал в конце мая, его ждала не менее радушная встреча. Навстречу ему вышли прусский король и все население города. Праздники — смотры, маневры, приемы, обеды, балы, фейерверки — начались сразу и продолжались всю неделю, до самого отъезда Александра.

Графиня Фосс, обер-гофмейстерина королевы Луизы, записала в дневнике свои первые впечатления от русского царя: «Император чрезвычайно красивый человек, белокурый; он поражает выражением своего лица; фигура его нехороша, или, вернее, он плохо держится. По-видимому, он обладает мягким и человеколюбивым сердцем; во всяком случае, он в высшей степени учтив и приветлив». На седьмой день она была от него без ума: «Император самый любезный человек, какого можно вообразить себе; и по своим взглядам и убеждениям это вполне честный человек. Бедный, он совсем увлечен и очарован королевой!»

Последнее замечание не было сплетней, хотя оно и не совсем верно передает существо дела. С королевой Луизой у Александра возникли особого рода отношения — так называемое «платоническое кокетничанье», — которые особенно нравились Александру. «Лишь в очень редких случаях добродетели дам, которыми интересовался этот монарх, угрожала действительная опасность», — поясняет сущность этих отношений Чарторийский.

Луиза, по отзыву одной дамы, была «в полном смысле германской Психеей, с голубыми глазами, роскошными волосами и с талией Ундины…» Рослая, статная, красивая той особой величественной красотой, свойственной дебелым немкам, она приняла в «платоническом кокетничанье» с Александром далеко не пассивную роль. Сестра Луизы, принцесса Сальмская, известная своими любовными похождениями, подталкивала ее к флирту с молодым царем. Александр говорил князю Адаму, что «серьезно встревожен расположением комнат, смежных с его опочивальней, и что на ночь он запирает дверь на два замка, из боязни, чтобы его не застали врасплох и не подвергли бы слишком опасному искушению, которого он желал избежать». Он даже высказал эти опасения Луизе и ее сестре, «причем был больше откровенен, нежели учтив и любезен».

Фридрих-Вильгельм смотрел на все это сквозь пальцы. Как видно, Александру старались угодить во всем, и не напрасно: в Париже в это время шла торговля бесхозными немецкими землями, и Пруссия добилась русской санкции на приобретение многих новых владений. Не последнюю роль в уступчивости царя сыграли его отношения с королевой. «Вы поймете, — писал одному своему корреспонденту обер-гофмаршал королевского двора Ломбард, — что волшебница немало способствовала скреплению уз, связующих ныне обоих государей. Это фея, подчиняющая все силе своего очарования».

Покидая Мемель, Александр уже не рассматривал Пруссию, как государство, но, по выражению Чарторийского, видел в ней дорогую ему особу, по отношению к которой признавал для себя необходимым руководствоваться особыми обязательствами.

На обратном пути, близ Ковно, Александр увидел толпу народа, глазевшего на бурлака, зашибленного лопнувшим канатом. Царь вылез из экипажа и, узнав в чем дело, послал за лекарем; он сам поддерживал больного, пока ему пускали кровь и поехал дальше не раньше, как помог уложить его в коляску.

***

14 мая 1803 года петербуржцы праздновали столетие основания города. Торжества совпали с событием, на которое в праздничной суматохе мало кто обратил внимание, — в столицу приехал Аракчеев. Возвращение ненавистного павловского фаворита означало, что царь чувствовал себя уже достаточно сильным, чтобы не считаться с мнением общества. После свидания грузинского отшельника с «верным другом» граф Аракчеев был (уже в который раз) вновь принят на службу с назначением инспектором всей артиллерии и командиром лейб-гвардии артиллерийского батальона. Артиллеристы всячески интриговали, чтобы избежать этой чести, но тщетно: переубедить царя было невозможно. С прибытием Аракчеева «служба сделалась во всех отношениях строгая» (в политику граф еще и не думал вмешиваться, зато артиллерию в кратчайший срок привел в блестящее состояние).

Правда, дух времени оказал влияние даже на «гатчинского капрала» — Аракчеев в меру сил проявлял либерализм и гуманность, донося, например, царю о вспомоществовании, раздаваемом им нуждающимся офицерам и инвалидам от его имени во время инспекторских поездок (позже не делал этого никогда).

Предпочтение, оказываемое посредственности и бездарности перед гением и талантом, составляло, быть может, самую несчастную черту правления Александра, и эта черта проступала все яснее по мере того, как он осознавал неограниченность своей власти. В 1803 году от должности министра юстиции был отставлен Державин. Его доклады царю кончились тем, что Александр однажды, после долгого спора со старым блюстителем законности, закричал на него:

— Ты меня всегда хочешь учить! Я самодержавный государь и так хочу!

За либеральным фасадом Российской империи по-прежнему скрывалась барская усадьба. Одним из первых это почувствовал Радищев, определенный высочайшим указом в комиссию по составлению свода законов, под начало графа Завадовского. Мысль об освобождении крестьян все еще не оставляла голову автора «Путешествия…» и он открыто делился ею с коллегами, пока Завадовский не сказал ему с дружеским упреком:

— Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему? Или мало тебе Сибири?

Пораженный этими словами начальника и опытного вельможи, Радищев сделался задумчив, беспокоен, стал говорить, что до него снова добираются… Утром 11 сентября 1802 года он неожиданно для домашних схватил какие-то медицинские порошки и всыпал себе в рот, запив большим стаканом царской водки. Узнав о несчастье, Александр прислал больному лейб-медика Виллие, но было уже поздно: в первом часу дня Радищев скончался.

II

Славой блещущие лица

И в главе их — вождь побед,

Гордым солнцем Аустерлица

Загоревшее лицо.

П.А. Вяземский

Европейские дела все больше отвлекали внимание Александра от дел российских.

4 августа 1802 года на основании плебисцита (за — 3,568,885 голосов, против — 8,374) сенат провозгласил Наполеона пожизненным консулом.

Этот новый вид монархии чрезвычайно не понравился Александру. В письме Лагарпу в Париж царь писал:

«Завеса упала, он сам лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный и которую ему оставалось стяжать, — славы доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага и славы своего отечества, и, пребывая верным конституции, которой он сам присягал, сложит через десять лет власть, которая была у него в руках. Вместо того он предпочел подражать дворам, нарушив вместе с тем конституцию своей страны. Ныне это знаменитейший из тиранов, каких мы находим в истории».

Перед отъездом Лагарпа из Петербурга Александр вручил ему письмо к Наполеону, в котором предлагал первому консулу сноситься с ним через Лагарпа. Швейцарец обещал тогда передать письмо Наполеону, если найдет, что тот действительно хочет добра. Теперь Лагарп известил царя, что отныне искренние сношения между ним и первым консулом невозможны, так как на стороне Александра — законность, справедливость, либеральные идеи и человеколюбие, а на стороне Наполеона — двуличие, непомерное властолюбие и преследование свободы. (Письмо Александра к Наполеону Лагарп передал нераспечатанным много лет спустя Николаю I.)

Натянутости отношений между Россией и Францией способствовало и поведение русского посланника в Париже графа Моркова, который не скрывал своей презрительной враждебности к «Буонапарте»; Наполеон даже жаловался Александру на вмешательство посла в мелкие придворные интриги. В конце концов Морков был отозван в Петербург, однако царь пожаловал ему орден св. Андрея, в котором посол и откланялся первому консулу на прощальной аудиенции в Тюильри.

Однако пока что Александр все еще размышлял о возможности устройства европейского мира на основе справедливости, уважения прав наций и соблюдения прав человека. В инструкции Новосильцеву, отправленному в Англию на переговоры (1804), царь высказал идею создания лиги народов:

«Конечно, здесь идет речь не об осуществлении мечты о вечном мире, но все же можно было бы приблизиться к благам, которые ожидаются от такого мира, если бы в договоре, при определении условий общей войны, удалось установить на ясных и точных принципах требования международного права. Почему бы не включить в такой договор положительного определения прав национальностей, не обеспечить преимуществ нейтралитета и не установить обязательства никогда не начинать войны, не исчерпав предварительно всех средств, предоставляемых третейским посредничеством, что дает возможность выяснять взаимные недоразумения и стараться устранять их? На таких именно условиях можно было бы приступить к осуществлению этого всеобщего умиротворения и создать союз, постановления которого образовали бы, так сказать, новый кодекс международного права».

До Александра никто из государственных деятелей Европы не выражал официально подобных мыслей.

И все же, вскоре последовал полный разрыв отношений с Францией.

Разрыв этот был вызван событиями, непосредственно России не касающимися. В начале 1804 года представители свергнутой королевской фамилии — граф д`Артуа, герцог Беррийский и принц Конде составили заговор против Наполеона. Организацию покушения взял на себя знаменитый предводитель шуанов[50] Жорж Кадудаль; в случае удачи французские принцы должны были высадиться с эмигрантским десантом в Нормандии, поднять общий мятеж и восстановить династию Бурбонов. Но покушение не удалось, принцы-заговорщики не высадились во Франции, и Наполеон обратил свою месть на другого принца из дома Бурбонов, непричастного к заговору, — на герцога Энгиенского, который уже два года жил в Эттингейме, на баденской земле. Поправ все нормы международного права, отряд французских драгун вторгся в пределы Бадена и захватил молодого герцога. В его архиве не нашлось ни одной бумаги, подтверждающей его виновность в покушении на жизнь Наполеона; несмотря на это, он был приговорен к смерти и сразу после вынесения приговора расстрелян во рву Венсенского замка. Совершая это преступление, Наполеон преследовал двоякую цель: во-первых, обрывал все связи своего правительства со старым режимом (ранее члены французского королевского дома неоднократно предлагали Наполеону восстановить династию Бурбонов), и во-вторых, демонстрировал силу собственной власти, способной не считаться ни с кем и ни с чем. Это было расчетливое, намеренное убийство невиновного — кровавая жертва на алтарь политической целесообразности. «Эти люди хотели убить в моем лице Революцию, — оправдывался позднее Наполеон. — Я должен был защитить ее, я показал, на что она способна… Мне принадлежало естественное право самозащиты. На меня нападали со всех сторон и каждую минуту… духовые ружья, адские машины, заговоры, западни всех родов… Война за войну… кровь за кровь… Ведь и моя кровь тоже не грязь». Угрызения совести преследовали его до конца дней. Незадолго до смерти он приказал вскрыть свое завещание только ради того, чтобы добавить в него следующие слова: «Я велел арестовать и судить герцога Энгиенского, потому что это было необходимо для безопасности, блага и чести французского народа, в то время, когда граф д'Артуа, по собственному признанию, содержал шестьдесят убийц в Париже. В подобных обстоятельствах я снова поступил бы так же».

Разоблачение роялистского заговора вызвало такой порыв преклонения французов перед Наполеоном, что он решил воспользоваться этой минутой, чтобы осуществить, наконец, свои честолюбивые мечты. В конце апреля 1804 года Законодательное собрание обнародовало свое решение: «Общее желание высказано за то, чтобы власть была сосредоточена в руках одного лица и сделана наследственной. Франция вправе ожидать от семьи Бонапарта, более чем от какой-либо другой, сохранения прав и свободы избирающего его народа и всех учреждений, которые могут права и свободы гарантировать. Эта династия настолько же заинтересована в сохранении всех благ, добытых революцией, как старая была бы заинтересована в их уничтожении».

Шестого мая Наполеон торжественно принял титул императора французов.

В манифесте нового государя говорилось: «Промысел Божий и Конституционные законы Империи даровали нашей фамилии наследственное императорское достоинство».

Возлагая на себя императорскую корону, Наполеон открыто заявлял, что он наследует не прежним французским королям, а императору Карлу Великому и Римской империи, распространившим свою власть над всем Западом.

Республиканцы были разочарованы. «Зачем ему нужно, — говорил Поль Луи Курье[51], — ему, солдату, военачальнику, первому полководцу мира, чтобы его называли величеством? Быть Бонапартом и сделать себя государем! Он хочет низойти? Нет, он думает стать выше, сравнявшись с королями. Титул он предпочитает имени. Бедняга! У него больше счастья, чем ума!». Бетховен, посвятивший Наполеону «Героическую симфонию», теперь взял назад это посвящение.

«Я не похитил короны, — отвечал Наполеон критикам, — я поднял ее из грязи, и народ возложил ее на мою голову; уважайте же волю народа».

Расстрел герцога Энгиенского вызвал настоящее потрясение в Петербурге. Двор облачился в траур. Александр и Елизавета Алексеевна, принимая дипломатический корпус, намеренно игнорировали французского посланника генерала Гедувиля. В Париж была отослана нота протеста. Ответ французского министра иностранных дел Талейрана[52] был намеренно резок и оскорбителен: в нем говорилось, что после смерти императора Павла Франция не позволила себе требовать от русского правительства каких-либо объяснений по этому поводу. Это была пощечина, которую Александр не забыл никогда.

Тем не менее разрыва с Францией при желании можно было избежать: ни одно европейское правительство не поставило Наполеону официально в вину смерть герцога Энгиенского (баденский герцог даже окольным путем справился у новоиспеченного императора, вполне ли он доволен смирным поведением баденских властей). В России собранный по этому поводу государственный совет высказался за то, что следует оставить чувства в стороне и иметь в виду только государственный интерес; а потому надобно только надеть траур и молчать. Но Александр уже чувствовал, что может выступить перед всем миром в самом выгодном для себя свете — не тщеславным соперником гениального человека, а защитником права и справедливости. Война с Францией не сулила России никаких выгод, но делала русскую армию «de la grand armee de le bon cause[53], а ее предводителя — умиротворителем Европы. Всегда легче бороться с чужим злом, чем самому делать добро.

Александр принялся прощупывать возможность создания коалиции против Франции, упирая на опасность, которую представляет Наполеон европейскому спокойствию. «Этот человек делается безумным по мере возрастания малодушия французов, — писал он члену австрийского правительства барону Г.Г. Стутергейму. — Я думаю, что он сойдет еще с ума». В то же время он подчеркивал личную незаинтересованность в европейских делах: «Я желал бы, чтобы вы были настороже. Преступное честолюбие этого человека желает вам зла; он помышляет только о вашей гибели. Если европейские державы желают во что бы то ни стало погубить себя, я буду вынужден запереть для всех свои границы, чтобы не быть увлеченным их погибелью. Впрочем, я могу оставаться спокойным зрителем всех этих несчастий. Со мною ничего не случится; когда я захочу, я могу жить здесь, как в Китае».

Фридриху-Вильгельму он писал: «До сих пор Россия и Пруссия обходились с Францией очень кротко — и что выиграли? Надобно переменить обращение. Бонапарт нагнал на все правительства панический страх, который служит главным основанием его могущества. Встретит он твердое сопротивление — и пыл его утихнет».

Воинственному обороту русской внешней политики способствовало еще и то, что в начале 1804 года государственный канцлер граф А.Р. Воронцов заболел и отошел от дел, а вместо него на этот пост был назначен князь Адам Чарторийский. Русские были возмущены, и надо сказать, что у них имелись для этого все основания. Князь Адам был безусловно бескорыстным, благородным и честным человеком, горячим патриотом Польши, и именно эти качества не позволяли ему скрывать, что он возглавил русскую внешнюю политику единственно для того, чтобы восстановить независимость своей родины, сама же Россия интересовала его только с точки зрения благоустройства европейских дел. «Я хотел бы, — писал князь Адам, — чтобы Александр сделался, в некотором роде, верховным судьей и посредником для всего цивилизованного мира, чтобы он был заступником слабых и угнетенных, стражем справедливости для всех народов, чтобы, наконец, его царствование послужило началом новой эры в европейской политике, основанной на общем благе и соблюдении прав каждого». Иначе говоря, любая европейская заварушка, по мысли Чарторийского, должна была гаситься русской кровью.

Князь Адам вполне справедливо полагал, что польский вопрос может получить первостепенное значение только в случае войны России с кем-либо из европейских держав. Поэтому преследуемая им цель — восстановление Польского королевства и установление его династического союза с Россией — заставляла Чарторийского подталкивать царя на обострение отношений с Францией. Разумеется, с той оговоркой, что подталкивать Александра можно было только с его внутреннего одобрения — такова была натура государя. А взгляды князя Адама на Наполеона полностью соответствовали взглядам царя: «Он перестал быть оплотом справедливости и надеждой угнетенных народов, и отказавшись от этой роли, которая составляла всю силу республики, несмотря на все ее пороки и безрассудства, Бонапарт стал в ряды обыкновенных монархов. Он выказал себя человеком величайших талантов, но без всякого уважения к правам личности, человеком, желавшим все поработить своему капризу».

Из всего ближайшего окружения царя только молодой князь Петр Петрович Долгоруков открыто выступал против планов восстановления Польши. Однажды, за царским столом, вступив в жаркий спор с Чарторийским, он громко заявил:

— Вы рассуждаете, как польский князь, а я рассуждаю, как русский князь.

При этих словах Чарторийский побледнел и умолк.

Однако и русский, и польский князья сходились на том, что необходимо остановить зарвавшегося корсиканца.

***

Больше всех в создании союза против Наполеона была заинтересована Англия, с 1803 года находившаяся в состоянии войны с Францией. Англичан приводил в ужас выросший на другом берегу Ла-Манша Булонский лагерь, где стояло наготове 2500 транспортных судов, готовых высадить на английском побережье 114-тысячный десант. До сих пор английскому флоту удавалось блокировать эту армаду, но все могло измениться в любую минуту. «Мне нужны только сутки туманной погоды, и я буду господином Лондона, парламента и английского банка», — заявлял Наполеон. Возможный союз европейских монархий не страшил его: «Мое могущество зависит от моей славы, а слава — от побед. Победа сделала меня тем, что я есть, и только победа может меня удержать у власти. Новорожденное правительство должно ослеплять и удивлять, а только что перестает это делать, — падает».

Новая, третья по счёту, коалиция против Франции, включала в себя Англию, Австрию, Неаполитанское королевство, Россию и Швецию (две последние державы отказались признать императорский титул Наполеона). Официальным предлогом к ее образованию объявлялась защита независимости Итальянской, Швейцарской и Голландской республик, с которыми Наполеон обращался как с собственностью Франции. Наверное, впервые в истории война начиналась из-за того, что пять монархических дворов Европы озаботились делами трех несчастных республик.

Пруссия, которой Наполеон пообещал Ганновер, пока что сохраняла нейтралитет.

Англия, недавно одержавшая победу над французским флотом при Трафальгаре, не жалела денег на создание сухопутной армии на континенте. Она истратила более пяти миллионов фунтов стерлингов на субсидии коалиции. На эти деньги Австрия мобилизовала три армии: под начальством эрцгерцога Фердинанда, генерала К. Мака и эрцгерцога Иоанна (всего 250 тысяч человек), а Россия — шесть армий: генерала М.И. Голенищева-Кутузова (50 тысяч в Галиции), генерала И.И. Михельсона (90 тысяч под Гродно и Брест-Литовском), генералов Л.Л. Беннигсена, Ф.Ф. Буксгевдена и П.К. Эссена (около 100 тысяч на австрийской и прусской границах), а также 16-тысячный экспедиционный корпус графа П.А. Толстого в Кронштадте; из них участие в военных действиях приняли 180 тысяч человек.

Наполеон, в свою очередь, располагал семью корпусами Великой армии в Германии, насчитывавшими в общей сложности 200 тысяч человек, и опирался на поддержку государей Гессен-Дармштадтского, Баденского, Вюртембергского и Баварского, щедро одаренных им при разделе Германии и надеявшихся на новые приобретения. Он давно предусмотрел тот случай, когда ему придется перебросить свою армию в Центральную Европу, поэтому его реакция на военные приготовления союзников была мгновенной: «Если я через 15 дней не буду в Лондоне, то я должен быть в середине ноября в Вене».

13 августа, в четвертом часу утра, он продиктовал в Булони тот знаменитый план будущей кампании, который так ошеломил его секретаря Дарю. За два месяца вперед Наполеон установил порядок переходов и место соединения колонн, дни переправы через Дунай и вступления в Мюнхен и Вену. Он предвидел главные события предполагаемой войны, их даты и последствия, и безошибочно воспроизвел их, словно писал воспоминания. Ткнув пальцем в то место на карте, где был обозначен небольшой городок под названием Аустерлиц, император сказал:

— Я разобью их здесь.

***

В сумрачный ветреный день 9 сентября, прослушав молебен в Казанском соборе, Александр выехал к армии. Царь был задумчив. Накануне он посетил знаменитого старца Севастьянова, жившего в Измайловском полку. Старец убеждал царя не начинать войну с проклятым французом — добру тут не быть:

— Не пришла еще пора твоя, побьет он тебя и твое войско, придется бежать, куда попало, — пророчил Севастьянов. — Погоди, да укрепляйся, час твой придет, тогда и Бог поможет тебе сломить супостата.

Однако превосходство коалиционных сил над Наполеоном казалось подавляющим, а его поражение предрешенным. Современник засвидетельствовал общественное настроение тех дней: «…ненависть к Бонапарте возрастает, между тем как любовь к государю доходит до обожания и доверенность к нему беспредельна» (запись в дневнике С.П. Жихарева от 7 сентября 1805 года).

Александр не внял предостережению. Он отправился побеждать величайшего из полководцев, удивлялся военный историк А.А. Керсновский, захватив с собой лишь планы гатчинских маневров, «в твердой уверенности, что это — альфа и омега военного искусства!»

В Брест-Литовск Александр приехал через неделю после отъезда из Петербурга. Первый раз со времен Петра I русский государь лично являлся на театр военных действий. Приезд Александра произвел на армию огромное впечатление: это показалось всем событием чрезвычайным. «Трудно представить, — писал очевидец, — какой дух одушевлял тогда всех нас, русских воинов, и какая странная и смешная самонадеянность была спутницей такого благородного чувства. Нам казалось, что мы идем прямо на Париж» (записки И.С. Жиркевича).

К Фридриху-Вильгельму был послан князь Долгоруков с секретным поручением склонить короля на сторону союзников.

Чарторийский пригласил царя остановиться в его родовом имении Пулавах и лично отправился туда, чтобы предупредить родителей о приезде высокого гостя. Прождав напрасно весь день 17 сентября, Чарторийские в недоумении разошлись по своим комнатам.

Александр появился в Пулавах в два часа ночи, когда все уже спали. Он пришел пешком, забрызганный грязью, в сопровождении какого-то еврея, освещавшего царю путь тусклым фонарем. Запретив будить кого-либо в доме, царь приказал показать ему его покои и там, не раздеваясь, бросился на кровать и сразу заснул.

Оказалось, что он направился в Пулавы вечером, воспользовавшись услугами австрийских проводников, которые, чураясь помощи поляков, долго плутали в темноте, пока окончательно не сбились с пути и не потеряли своего царственного спутника; в довершение несчастий царский кучер Илья зацепил каретой за пень и сломал колесо. Над царем сжалился проезжавший мимо еврей-водовоз. Не подозревая о сане попавшего в беду путешественника, он вызвался проводить его в Пулавы, которые, как выяснилось, находились всего в полумиле от места происшествия.

В семь утра Александр был уже на ногах. Старики Чарторийские застали его беседующим с князем Адамом. Хозяева выразили царю благодарность за честь, оказанную им посещением их дома, на что Александр отвечал, что он обязан им еще большей благодарностью за то, что они даровали ему «лучшего друга в его жизни».

Остановка Александра в Пулавах, на польской земле, хотя и принадлежавшей Австрии, показалась полякам событием символическим, знаменующим скорое восстановление независимого Польского королевства, а открыто высказанное царем желание познакомиться с возможно большим числом знатных польских семей привлекло в имение Чарторийских толпы гостей. Все приезжавшие, мужчины и женщины, были очарованы обаянием молодого государя. Отбросив ненавистный ему придворный этикет, Александр выдерживал роль друга семьи, оказывая князю Адаму знаки полного расположения и доверия.

Восторгу поляков не было границ; уже говорили о намерении царя посетить Варшаву и там провозгласить себя польским королем. Варшавские рыночные торговки смело кричали вдогонку прусским офицерам:

— Ваше царство недолговечно, русские придут и мы вас выгоним!

Никто и не подозревал, что флиртуя с поляками, Александр одновременно отослал в Берлин к Фридриху-Вильгельму князя Долгорукова с секретным поручением склонить короля на сторону союзников.

Между тем на людях Александр держал себя другом польского народа. Когда за обеденным столом князь Адам представлял ему вновь прибывших гостей, царь каждому подавал руку, указывал место подле себя и говорил несколько приветливых слов, служивших завязкой дальнейшей доверительной беседы.

Зная чувствительность молодого государя, Чарторийские стремились воздействовать на его воображение, чтобы пробудить сочувствие к Польше. Пулавские дни были окрашены в романтические тона исторических воспоминаний и глубокой скорби о потере независимости. Изобретательная княгиня Чарторийская выбирала маршруты послеобеденных прогулок с таким расчетом, чтобы царь, любивший сельские виды, непременно наткнулся на зрелище какой-нибудь крестьянской идиллии, зачастую заранее приготовленное. Александр посетил пулавский храм Сивиллы, построенный в 1798 году, на чьем фронтоне была выбита надпись: «Прошедшее — будущему»; это был своеобразный археологический музей истории Польши. Царь вписал свое имя в книгу посетителей. Продолжительные вечерние разговоры о польском искусстве и польской литературе заканчивались обыкновенно воспоминаниями о минувшем величии Польши, об испытанных ей несчастьях и о ее неизбежном будущем возрождении. Все это было превосходной рамой для душевного настроения того Александра, которого князь Адам помнил по беседам в саду Таврического дворца. Но теперь в Пулавах гостил не великий князь, а государь, и Чарторийский понял это слишком поздно.

4 октября Александр внезапно объявил о своем решении ехать в Берлин, не заезжая в Варшаву. Миссия Долгорукова увенчалась успехом: узнав, что французские войска без разрешения прошли через прусские владения в Анспахе, Фридрих-Вильгельм дал свое согласие на проход русских армий сквозь Пруссию на соединение с австрийцами. Свидание в Мемеле дало неожиданные плоды. Планы Чарторийского рухнули. На смену пулавской идиллии приближалась потсдамская мелодрама.

Александр действовал в раз навсегда усвоенной манере: держа окружение в неведении до последней минуты, а потом внезапно объявляя о своем решении, всегда самостоятельном. Вслед за Чарторийским с этой чертой характера царя вскоре предстояло познакомиться и Фридриху-Вильгельму.

13 октября, при пушечном салюте, Александр въехал в Берлин. Весь гарнизон стоял под ружьем, берлинцы, охваченные сильными антифранцузскими настроениями, восторженно приветствовали русского государя. Александр возобновил свои платонические ухаживания за Луизой, которые и на этот раз не остались без политических последствий: король обеспечил за собой Ганновер, обещанный теперь Пруссии и Александром за обещание Фридриха-Вильгельма выступить посредником между союзниками и Наполеоном. Правда, это снимало с Пруссии ореол «подвига бескорыстия», который Александр всеми силами стремился ей придать.

Тем временем было получено известие о капитуляции генерала Мака под Ульмом (20 октября). Таким образом, стотысячная австрийская армия была рассеяна в три недели. Наполеон выиграл кампанию одними маневрами, без серьезных сражений. «Император разбил врага нашими ногами», — шутили французские солдаты.

Отныне успех третьей коалиции целиком зависел от действий русской армии.

Оставшись без поддержки австрийцев, Кутузов, мастерски уклоняясь от решительного сражения, перешел Дунай по Кремсскому мосту и разрушил его за собой, тем самым избежав окружения и позорной капитуляции.

Император Франц II покинул Вену; в городе царило страшное смятение. Опасаясь, как бы австрийцы не разрушили мосты через Дунай, Ланн и Мюрат с небольшим отрядом гренадер подъехали с белым флагом к австрийским постам. Пока оба генерала уверяли командующего венским гарнизоном князя Ауэрсперга, что предстоит заключение перемирия, один из их офицеров вырывал фитиль из рук австрийского командира, пытавшегося взорвать мост. Подоспевшие французские гренадеры оттеснили австрийцев и драгоценный мост оказался в руках французов раньше, чем ошеломленный Ауэрсперг понял, что произошло.

Несколько дней спустя русские отплатили французам той же монетой. Багратион, прикрывавший с небольшим отрядом отступление Кутузова, уверил Мюрата, будто только что получил известие о перемирии. Имея десятикратное превосходство в силах, Мюрат промедлил целые сутки, и когда на другой день все-таки потеснил Багратиона, Кутузов с основными силами был уже далеко.

Узнав об ульмской катастрофе, Александр поспешил к кутузовским войскам в Моравию. Во время последнего ужина в Потсдаме, царь выразил сожаление, что оставляет Берлин, не отдав дань уважения останкам великого Фридриха.

— На это еще хватит времени, — успокоил его Фридрих-Вильгельм.

В одиннадцать часов вечера оба государя и королева встали из-за стола и в полночь спустились в склеп Гогенцоллернов, ярко освещенный свечами. Романтическая обстановка так взволновала Александра, что он припал к гробу Фридриха II и затем, встав, протянул руки Фридриху-Вильгельму и Луизе, поклявшись в вечной дружбе, залогом которой должно было стать освобождение Германии. Увлажнившиеся глаза прекрасной Луизы были наградой новоявленному паладину.

Некоторая ирония этой патетической сцены заключалась в том, что русско-прусская дружба завязалась при гробе короля, который бивал русских, сам был ими жестоко бит в Семилетнюю войну (1756–1763), и удержался на престоле лишь потому, что в России, в разгар военных успехов русских войск, уже захвативших Берлин, произошла внезапная смена правительств.

Известие о присоединении Пруссии к коалиции было встречено в Англии и в Австрии с ликованием. Газеты, захлебываясь от восторга, писали, что если вся прусская армия пройдет через Рудные горы и явится на театр военных действий, то гибель Наполеона будет неизбежна.

Однако развязка наступила прежде, чем прусский король успел отдать приказ о выступлении.

***

Армия встретила Александра, прибывшего шестого ноября в Ольмюц, без прежнего энтузиазма. Причина этого была проста: солдаты голодали и страдали от холода. Самовольные рейды мародеров по окрестным селам вызывали раздражение у австрийцев.

Чарторийский старался убедить царя предоставить действовать Кутузову. Александр принял этот совет прохладно. Еще меньше ему понравилось почтительное представление самого главнокомандующего о предстоящем образе действий: Кутузов настаивал на том, чтобы дожидаться подкреплений и выжидать, не вступая с Наполеоном в решительное сражение, которое, по его мнению, было больше нужно французам, чем русским. Тщеславие Александра было оскорблено: возглавить армию для того, чтобы уклоняться от сражения, казалось ему позорным.

Австрийский министр граф Кобенцель подлил масла в огонь. Несколько неосторожно оброненных им фраз о том, что в трудные минуты монархам необходимо становиться самим во главе войск, были восприняты Александром не столько как совет, сколько как упрек.

Царь решил лично руководить разгромом Наполеона. Отныне все военные решения принимались не в главном штабе, а в кабинете государя. Фактически отняв у Кутузова право главнокомандования, Александр не оставил ему даже уважения: молодежь, окружавшая Царя, открыто подсмеивалась над «робким стариком». Однажды, в ответ на просьбу, обращенную к царю, уточнить движение армии, Михаил Илларионович услышал:

— Cela ne vous regarde pas! (Это вас не касается!)

Позднее Александр вспоминал: «Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надо было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее».

Однако Кутузов не подал царю прошение об отставке, разделив, таким образом, с Александром ответственность за поражение.

Гораздо охотнее Александр прислушивался к советам начальника австрийского штаба генерала Ф. Вейротера (возглавлявшего штаб Суворова в Итальянском походе 1799 года), который вскоре приобрел в глазах царя репутацию непререкаемого авторитета. Да и трудно было не увлечься многообещающим планом штабиста. С циркулем и линейкой в руках Вейротер смело маршировал по карте, отрезал французов от Вены, и зажимал их в тиски между 90-тысячной армией двух императоров-союзников и 70-тысячной армией эрцгерцога Фердинанда. Таким образом, Наполеон должен был капитулировать подобно Маку.

Вейротеру и в голову не приходило, что Наполеон играет с союзниками в кошки-мышки. Французский император намеревался бить противника по частям, и теперь его главной заботой было заставить двух императоров решиться на генеральное сражение.

Наполеон сделал все, чтобы представить свое положение безнадежным. Он вышел из Вены навстречу русско-австрийской армии, имея всего 68 тысяч человек. Опасаясь, что тем не менее союзники могут не решиться атаковать его, он послал в Ольмюц, где находился их главный штаб, генерала Савари с письмом для Александра. Официально Савари должен был от имени Наполеона поздравить царя с приездом в армию, на самом же деле он имел поручение разведать позиции русско-австрийских войск, узнать настроения в штабе и высказать притворное опасение в исходе предстоявшего сражения. Савари не составило никакого труда прибавить военного пыла царю и окружавшей его молодежи.

15 ноября союзники выступили из лагеря, продвигаясь в величайшем порядке — все девяносто тысяч человек шагали в ногу!

На следующий день произошел авангардный бой у Вишау, знаменательный тем, что здесь Александр впервые побывал в огне, наблюдая за тем, как 56 русских эскадронов, подкрепленных пехотой, лихо прогнали с позиций 8 французских эскадронов. В начале боя царь в веселом настроении следовал за наступавшими колоннами, но когда стрельба стихла, он приуныл и безмолвно объезжал поле сражения, всматриваясь в лорнет в лежавшие тела и приказывая оказывать помощь тем, в ком замечал искру жизни. Остаток дня он не мог ничего взять в рот и к вечеру почувствовал себя нездоровым.

Несмотря на упадок духа у царя, в союзном штабе дело у Вишау прибавило самонадеянной уверенности в победе. Русско-австрийские войска заняли Праценские высоты между Гольдбахом и Литтавой; их главная квартира была перенесена в Аустерлиц.

В тот же день Наполеон, возвращаясь из Вишау, поднялся на высокую равнину, окруженную двумя реками. «Император, — пишет граф Ф.-П. Сегюр, — медленно, в полном молчании обошел это только что открытое поле, останавливаясь несколько раз на самых высоких точках и в основном глядя в направлении Працена. Он тщательно изучил все особенности местности и во время осмотра повернулся к нам, говоря: "Господа, тщательно осмотрите все это место — оно будет нашим полем боя; на нем вы сыграете свою роль". В самом деле, через несколько дней этой равнине суждено было стать полем битвы при Аустерлице».

Продолжая начатую игру, Наполеон вторично отослал Савари к Александру с предложением начать переговоры о перемирии и прося о личном свидании. В последнем царь решительно отказал, но послал вместо себя в ставку французского императора князя Долгорукова. Русский посол был задержан по приказу Наполеона на линии форпостов; император сам выехал ему навстречу, стремясь не допустить ошибки союзников, пропустивших Савари в свое расположение.

Они довольно долго разговаривали, стоя на большой дороге. Осведомившись о здоровье Александра, Наполеон сказал:

— Долго ли нам воевать? Чего хотят от меня? За что воюет со мной император Александр? Чего требует он? Пусть он распространяет границы России за счет своих соседей, особенно турок, тогда все споры его с Францией кончатся.

Долгоруков сделал вид, что слушает Наполеона с отвращением и ответил, что предложение французского императора совсем не соответствует характеру русского государя, не желающего завоеваний и вооружившегося исключительно ради защиты Европы, не питая при этом никакой вражды к Франции.

— России надо следовать совсем другой политике и помышлять о своих собственных выгодах, — возразил Наполеон.

Долгоруков стоял на своем.

— Итак, будем драться, — закончил беседу Наполеон.

Долгоруков, не отвечая, повернул коня. В течение всего разговора он ни разу не назвал Наполеона «императорским величеством» и вообще говорил с ним, по словам самого же Наполеона, как с боярином, которого собираются сослать в Сибирь. Наполеон потом долго издевался над кичливой самонадеянностью молодого русского «freluquet» (непереводимый французский эпитет, в котором заключены понятия «шалун» и «вертопрах»).

Вернувшись в Аустерлиц, Долгоруков доложил Александру о результатах своего посольства, прибавив, что среди французских солдат царит нерешительность, робость и уныние (на самом деле ничего этого не было и в помине).

— Наш успех несомненен, — заключил Долгоруков свою речь, — стоит только идти вперед, и неприятель отступит, как отступил он от Вишау.

Посольство Долгорукова окончательно вскружило головы молодым штабным полководцам, среди которых преобладало ошибочное мнение, что стоявшая перед ними французская армия не превышает 40 тысяч человек. Поведение Наполеона было таким необычным и столь унизительным, что никто не сомневался в его полной беспомощности. На совещании у Царя был принят план Вейротера, заключавшийся в том, чтобы отрезать пути отступления Наполеону, обойдя его с правого фланга, со стороны Вены, — план поистине замечательный по отношению к противнику, который собирался не отступать, а атаковать.

Вечером 19 ноября Александр со свитой осмотрел местность. Кутузову явно не нравилось расположение союзных войск, и царь старался не смотреть в сторону главнокомандующего, слушая пояснения Вейротера, в каком месте и какими маневрами будет обеспечена завтрашняя победа. На обратном пути встретили отряд кроатов, которые затянули какую-то национальную песню. Это протяжное, печальное пение, хмурое небо и холод навеяли на всех меланхолию; кто-то из свиты вполголоса заметил, что завтра понедельник — несчастливый день. В ту же секунду лошадь Александра, поскользнувшись, упала на круп, и царь, не удержавшись в седле, полетел в грязь.

В свите царя находился и Аракчеев, которому Александр предложил возглавить одну из колонн. Аракчеев, придя в сильнейшее волнение, отклонил эту честь, сославшись на несчастную раздражительность своих нервов.

В полночь с 19 на 20 ноября у Кутузова в Крешновицах собрались начальники колонн. Вейротер, разложив на столе карту, приступил к чтению и объяснению сочиненной им диспозиции, весьма сложной и длинной. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что это учитель, разъясняющий урок школьникам.

Как только голос Вейротера монотонно зазвучал под сводами комнаты, Кутузов тотчас же заснул, в чем и выразилась вся его оппозиция плану австрийца. Буксгевден слушал диспозицию, стоя. Милорадович хмуро молчал. Прочие генералы выглядели довольно равнодушными, один Дохтуров внимательно разглядывал карту.

Когда Вейротер закончил, все уже с трудом сдерживали зевоту. Тем не менее Ланжерон нашел в себе силы возразить:

— Все это прекрасно, но если неприятель нас предупредит и атакует в Працене, что мы будем делать? Этот случай не предусмотрен.

— Вам известна смелость Бонапарта, — высокомерно ответил Вейротер. — Если бы он мог нас атаковать, он это сделал бы сегодня.

Тут Кутузов проснулся и распустил совет. Было около трех часов ночи. Адъютанты главнокомандующего сразу засели за переписывание диспозиции, но она была так длинна, а времени до выступления оставалось так мало, что многие командиры получили ее уже на марше и, разумеется, не стали утруждать себя ее чтением.

Таким образом союзниками был принят план сражения против армии, численности и боевых качеств которой они не знали, чье расположение предполагалось ими на позиции, которую она не занимала, и в расчете на то, что французы останутся неподвижными, как верстовые столбы.

Ночью, когда французский император объезжал войска, солдаты вспомнили, что 20 ноября — первая годовщина коронования. Привязав к штыкам пуки соломы и сучья бивуачных костров, они приветствовали Наполеона семьюдесятью тысячами факелов.

Настало утро. Первые лучи солнца не могли разогнать густой туман, стелившийся по аустерлицкому полю. Князь Долгоруков, объезжая посты, тревожился одной мыслью — как бы французы не ушли, воспользовавшись туманом, и строго приказывал караулам тщательно следить, по какой дороге будет отступать Наполеон.

Еще до рассвета Александр в сопровождении Кутузова подъехал к бивуаку генерала Г.М. Берга, возглавлявшего четвертую колонну.

— Что, твои ружья заряжены? — спросил царь Берга.

— Нет, ваше величество, — ответил генерал.

— Ну, так прикажи зарядить.

Так Берг впервые услыхал о предстоящем сегодня сражении.

Садясь на коня, царь обратился к Кутузову:

— Ну, что, как вы полагаете, дело пойдет хорошо?

Главнокомандующий тонко улыбнулся:

— Кто может сомневаться в победе под предводительством вашего величества?

— Нет, это вы командуете здесь, — запротестовал Александр, — я только зритель.

Кутузов ответил почтительным поклоном, но когда царь отъехал, сказал Бергу по-немецки:

— Вот прекрасно! Оказывается, я здесь командую, когда не я распорядился об этой атаке! Да я и вовсе не хочу предпринимать ее!

Услышав эти слова, Берг отъехал к войскам в самом мрачном расположении духа.

Кутузов догнал Александра, который решил остаться при четвертой колонне, занимавшей Праценские высоты, чтобы наблюдать отсюда за сражением. Видя, что главнокомандующий не отдает никаких распоряжений, царь удивленно сказал ему:

— Михайло Ларионович! Почему не идете вы вперед?

— Я поджидаю, чтобы все войска колонны собрались, — ответил Кутузов.

— Но ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки, — съязвил Александр.

— Государь! — вспыхнул Кутузов. — Потому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете…

Приказание немедленно было отдано.

Главная причина медлительности Кутузова заключалась в том, что он верно оценил значение Праценских высот в центре расположения союзной армии, которые по плану Вейротера нужно было оставить, чтобы атаковать войска Наполеона. Значение Працена превосходно понимал и французский император. План Наполеона хорошо резюмировал Сегюр: «В то время как наши левый и особенно правый фланги, отодвинутые к заднему углу долины, по которой все глубже наступает на них неприятель, стойко держатся, — в центре, на вершине плоскогорья, где союзная армия, растянувшись влево, подставляет нам ослабленный фронт, мы обрушиваемся на нее стремительной атакой. Благодаря этому маневру оба неприятельские фланга внезапно окажутся отрезанными друг от друга. Тогда один из них, атакуемый с фронта и расстроенный нашей победой в центре, должен будет отступить, между тем как другой, слишком выдвинувшийся вперед, обойденный, парализованный той же победой в центре и запертый среди прудов в той ловушке, куда мы его заманили, будет частью уничтожен, частью взят в плен».

Удивительно: Наполеон предугадал действия союзников, как будто был приглашен в Крешновицы слушать диспозицию Вейротера!

Все произошло именно так, как предвидел император. Буксгевден, стоявший на левом фланге русской армии, спустился с Праценской возвышенности в окутанную туманом Гольдбахскую долину, где Даву, медленно отступая, заманивал его все дальше. В этот момент поле сражения, наконец, озарили лучи того самого «солнца Аустерлица», о котором Наполеон в своем военном бюллетене написал: «Солнце взошло, лучезарное!» («le soleil d’Austerlitz se leva radieux!»). Дождавшись, когда возвышенность достаточно обнажилась, французский император бросил туда Сульта, который, захватив центр, отрезал Буксгевдена от остальной армии. На правом фланге союзников Багратион и Лихтенштейн были остановлены и отброшены назад рядом кавалерийских атак Ланна и Мюрата. Грозная атака доблестных кавалергардов князя Репнина закончилась почти полной их гибелью (от Кавалергардского полка осталось в живых всего 18 человек). Французские кирасиры, окружившие русских великанов, валили их одного за другим, крича:

— Заставим плакать петербургских дам!

В довершение несчастий союзный штаб фактически перестал существовать. Кутузов был ранен и едва не попал в плен, управление войсками потеряно.

Отсутствие общего командования превратило поражение в катастрофу. Генерал Ланжерон свидетельствовал: «Напрасно Кутузов со своей свитой, Император Александр и его адъютанты делали все, что могли, чтобы исправить столь ужасное поражение, которое, в сущности, было непоправимо, и восстановить порядок в войсках; им не удалось этого достичь. Император кричал солдатам: "Я с вами, я подвергаюсь той же опасности, стой!" — все было бесполезно; неожиданность и панический страх, бывший ее результатом, заставили всех потерять головы».

Когда Даву, наконец, перешел в наступление на колонну Буксгевдена, сопротивление ему оказали лишь разрозненные части русских. В плен сдались половина дивизии Ланжерона и вся дивизия Пржибышевского во главе с командующим. Генерал Дохтуров отдал приказ личному составу «спасаться, кто как может». Сам Буксгевден выскользнул из окружения с небольшим отрядом. Завершающая атака Старой гвардии вынудила русские войска отойти на пруды, скованные непрочным льдом. Французская артиллерия сосредоточила весь огонь на прудах, и русские солдаты стали тонуть в образовавшихся полыньях. В аустерлицких прудах погибло около тысячи человек.

Лишь Багратион и Лихтенштейн еще некоторое время стойко удерживали позиции на правом фланге и к вечеру отступили в полном порядке.

Так погибла армия, от солдата до генерала проникнутая «суворовским духом» побед, о которой Наполеон вспомнит на острове святой Елены: «Русская армия 1805 года была лучшей из всех выставленных когда-либо против меня. Эта армия никогда не проиграла бы Бородинского сражения». Следование победному плану Вейротера стоило ей 21 тысячи убитых, раненых и пленных (среди них 8 генералов); на долю австрийской армии пришлось еще около 15 тысяч. Потери французов не превышали 12 тысяч человек.

Александр находился при четвертой колонне до самого конца. Одно французское ядро врылось в землю в двух шагах перед ним, залепив мундир царя грязью. Смятение при отступлении было так велико, что свита Александра потеряла его из виду и присоединилась к нему уже ночью, а некоторые адъютанты — только через сутки. Большую часть сражения рядом с Царем находились только лейб-медик Виллие, берейтор Ене, конюший и два казака.

Майор Толь, отступавший вместе со своей частью в составе четвертой колонны, был немало удивлен, увидев Александра, едущего по полю всего с несколькими людьми. Не смея приблизиться к государю, он последовал за ним в некотором отдалении, решив незаметно оберегать его. На пути царя оказался небольшой овраг. Александр не был хорошим наездником. В нерешительности остановив коня, он медлил дать ему шпоры, в то время как Ене несколько раз перемахнул через овраг, желая показать господину, как легко это сделать. Наконец лошадь Александра сама преодолела препятствие.

Со дня стычки у Вишау Александру нездоровилось. Теперь бурные переживания дня обернулись полным расстройством физических и душевных сил: Государь почувствовал, что не может ехать дальше. Александр сошел с лошади, сел под дерево и залился слезами, закрыв лицо платком. Его спутники в смущении столпились чуть поодаль. Это зрелище придало смелости Толю. Поборов робость, он подскакал к царю, спешился и принялся утешать его. Через несколько минут Александр отер слезы, встал, молча обнял Толя и, сев на лошадь, продолжил путь. В Годьежице он случайно встретился с раненым Кутузовым и, переговорив с ним, последовал дальше. Холодной ночью он прибыл в село Уржиц, где уже остановился на ночлег другой царственный беглец, император Франц.

Александр провел ночь в крестьянской избе, на соломе, жалуясь на озноб и расстройство желудка. Виллие хотел подкрепить его силы глинтвейном, но у местных крестьян не нашлось красного вина. Послали к австрийскому обер-гофмаршалу Ламберти, однако тот ответил, что император Франц уже спит, а без его разрешения он не смеет касаться императорского запаса. Выручили казаки, у которых в флягах, конечно, нашлось немного вина. Горячительный напиток с несколькими каплями опиума погрузил царя в желанное забытье.

Той же ночью Наполеон написал Жозефине: «Я разгромил австро-русскую армию, которой командовали два императора. Я немного устал. Я жил на воздухе восемь дней и восемь морозных ночей. Завтра я смогу отдохнуть в замке князя Кауница и постараюсь поспать там два-три часа. Русская армия не только разбита, но уничтожена. Я обнимаю тебя».

***

Через два дня война закончилась. Прусский посол Гаугвиц, ехавший к Наполеону, чтобы официально известить его о вступлении Пруссии в войну на стороне коалиции, вместо этого, получив аудиенцию, униженно поздравил французского императора с победой. «Фортуна переменила адрес на ваших поздравлениях!» — насмешливо прервал его победитель. Император Франц встретился с Наполеоном и заключил перемирие, после которого русские могли беспрепятственно уйти в свои пределы. Александр предоставил австрийцам полную свободу действий, требуя только, чтобы Россию не впутывали в постыдные переговоры.

Мир с Наполеоном, подписанный в Пресбурге 26 декабря, обернулся для Австрии потерей огромных территорий, на которых проживала шестая часть населения (4 миллиона из 24) и 40-миллионной контрибуции золотом.

Третья антифранцузская коалиция европейских держав прекратила свое существование.

27 ноября царь выехал в Петербург. Перед отъездом он написал письмо Фридриху-Вильгельму, уведомляя, что передает в его распоряжение корпуса Беннигсена и Толстого. Письмо в Берлин повез Долгоруков, который даже теперь остался при своем мнении: он обвинял в случившемся австрийцев, якобы сообщивших Наполеону замечательный план Вейротера.

В начале декабря Александр был уже в России. Кавалерская Дума св. Георгия, преисполненная благоговения к военным подвигам государя, которыми он подавал пример войску, втретила его всеподданейшей просьбой возложить на себя знаки ордена св. Георгия и тем «возвысить цену воздаяния, установленного в честь и ободрение российского воинского духа». Александр скромно ответил, что считает приличным принять только «знак четвертого класса оного».

Слезы Александра, пролитые после битвы, не были зачтены ему в слабость. В армии считали, что Аустерлиц показал «великость духа нашего Государя», по выражению князя П.И. Багратиона. Вспоминали и такой эпизод, свидетельствующий о благородной человечности венценосного предводителя русского воинства: «Тогда был обычай, что взятый с боя город отдавался на грабеж. Если бы только брали пожитки… но тут и жизнь, и более еще — честь отдавалась на произвол рассвирепелого солдата! В русском войске это называлось: "поднять на Царя". Император Александр приобрел неопровергаемое право на бессмертие в веках и на благословение народов уничтожением этого правила. Однако ж, однажды в жизни, в первый и последний раз, сам Император Александр прибегнул к этому средству. На другой день после Аустерлицкого сражения Государь увидел несколько гвардейских батальонов и толпы армейских солдат почти без огней, лежавших на мокрой земле, голодных, усталых, измученных… Верстах в двух была деревенька, но в ней нельзя было занять квартир и достать помощи обыкновенными средствами. <…> Император Александр, тронутый положением своих воинов, позволил им взять все съестное из деревни. — "Ребята, поднимай на царя!" — раздался голос флигель-адъютанта — и солдаты устремились в деревню, и выбрали все, что можно было взять, и что было даже не нужно, для потехи. Государь записал название этой деревни, и после вознаградил вдесятеро за все взятое. После этого случая «поднимай на царя» — исчезло в русском войске» (Ф.В. Булгарин).

Тем не менее в Петербурге и Москве известие об Аустерлице произвело ошеломляющее впечатление. Русские, привыкшие к победам, по словам современников, «содрогнулись». «Москва не в плену, однако ж, Москва уныла, как мрачная осенняя ночь», — писал 30 ноября 1805 года Жихарев.

Князь Адам Чарторыйский в частном письме Государю осмелился выразить мнение очень и очень многих: «…Приучая солдат видеть Вас постоянно и без всякой необходимости, Вы ослабили очарование, производимое Вашим появлением. Ваше присутствие во время Аустерлица не принесло никакой пользы, даже в той именно части, где именно Вы находились, войска были тотчас же совершенно разбиты, и Вы сами, Ваше Величество, должны были поспешно бежать с поля битвы. Этому Вы ни в коем случае не должны были подвергать себя. <…> Надо отдать справедливость генералам, что еще заранее до катастрофы, они, чувствуя, насколько Ваше присутствие, Государь, затрудняет и осложняет их действия, непрестанно упрашивали Ваше Величество, во-первых, удалиться из армии и, во-вторых, не подвергать себя ненужным опасностям».

Императрица-мать Мария Федоровна заклинала сына «следить за тем, чтоб Вас не могли обвинить в предательстве интересов и славы России».

Требовалось найти виновников поражения и они, разумеется, были найдены. Официальное мнение «приписало несчастие это несоразмерности числительной силы неприятеля с силою нашей армии и слабым действием союзников…», — вспоминал Д.В. Давыдов. С русской стороны отвечать за все пришлось начальникам колонн и генералам кутузовского штаба. Двух из них, генерала Пржибышевского и генерала Лошакова, по возвращении из плена судили и разжаловали в рядовые; другие сами попросили увольнения от службы. Кутузов, хотя и награжденный орденом святого Владимира I степени и назначенный киевским военным губернатором, лишился расположения Царя и до самого 1812 года сделался безучастным зрителем больших европейских войн.

Царь вернулся в Петербург другим человеком. Л.Н. Энгельгард в своих записках замечает: «Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и ее можно назвать эпохою в его правлении. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду; к одному графу Аракчееву имел полное доверие».

Требовалось найти виновников поражения и они, разумеется, были найдены — начальники колонн и генералы кутузовского штаба. Двух из них, генерала Пршибышевского и генерала Лошакова, по возвращении из плена судили и разжаловали в рядовые; другие сами попросили увольнения от службы. Кутузов, хотя и награжденный орденом св. Владимира первой степени и назначенный киевским военным губернатором, навсегда лишился расположения царя и до самого 1812 года сделался безучастным зрителем больших европейских войн.

Приведя русскую армию к неслыханному в ее летописях поражению, царь забился в Петербург и, казалось, забыл о существовании Европы, бросив своих союзников и добровольно устранясь от нового передела европейских границ. Похоже, он действительно собирался жить, «как в Китае». Царский стыд выглядел неким подобием политики.

Вспомнив о покинутом деле восстановления Польши, Александр отослал в Пулавы стеклянную плиту для храма Сивиллы, которая должна была символизировать постоянство царской дружбы, и будучи помещена на фронтоне храма польских исторических воспоминаний, светить полякам свыше лучом надежды.

III

Искусный дипломат всегда сумеет резко разграничивать в своем деле все важное от второстепенного и, будучи откровенен и прост в пустяках, в важных вещах не преминет быть скрытным и настойчивым. Манерами своими и обращением он во всяком случае постарается сделать своих политических противников личными друзьями.

Филипп Домер Стенхоп граф Честерфилд «Максимы»

Аустерлиц заставил позабыть о недавнем сокрушительном поражении французского флота при Трафальгаре. Весть о триумфе Наполеона настолько потрясла английского премьер-министра Уильяма Питта, непримиримого врага революционной Франции и вдохновителя всех антифранцузских коалиций, что стала причиной его смерти, последовавшей несколько недель спустя; он умер, неотступно преследуемый мыслью об Аустерлице.

Англия не смирилась, но была вынуждена временно прекратить борьбу. Ее континентальные союзники, Австрия и Пруссия, выражали готовность выполнить любые требования победителя. Австрия была фактически вытеснена из Италии и Германии. Это было смертным приговором для «Священной Римской империи германской нации». Император Франц II торжественно отказался от своего громкого, но отныне пустого титула, и удовольствовался более скромным титулом Франца I, наследственного императора австрийского.

Вместо исчезнувшей, как тень, древней империи, Наполеон основал в Германии Рейнский союз, в котором сам же и председательствовал. Союз объединил шестнадцать немецких князей, двое из них — герцоги Баварский и Вюртембергский — были провозглашены королями. Наполеон думал, что привяжет их к себе, разделив между ними владения побежденной Австрии — Тироль и Швабию. В обмен на это Рейнский союз брал на себя обязательство в случае войны выставить в распоряжение Наполеона 63 тысячи солдат.

Таким образом, в Европе возникла новая «каролингская империя». Французский император заставил официально признать за собой титул Великого и приурочить национальное празднование основания Империи к 15 августа, дню своего рождения[54].

В более неопределенном положении оказалась Пруссия. Хотя она и не выступила с оружием в руках против французов, но явно мирволила коалиции. В наказание за это Наполеон лишил ее нескольких небольших областей, дав, однако, взамен значительную компенсацию — отнятый у Англии Ганновер, наследственное владение ганноверской династии английских королей. Император надеялся таким способом посеять смертельную вражду между Англией и Пруссией.

Фридрих-Вильгельм принял дар, но, желая оправдаться перед Александром, послал в Петербург герцога Карла Брауншвейгского с письмом для царя. «Вы знаете, — писал прусский король, — что для меня существуют отношения, перед которыми исчезают все интересы. Пусть же они останутся вам столько же дороги, как и мне! Но я был бы неблагодарен, высказывая сомнения в этом».

Герцогу Брауншвейгскому в Петербурге был оказан самый теплый прием. Александр уверил его, что сохраняет неизменную привязанность к королю. В конце июля стороны подписали декларацию, которая не имеет себе равных: Пруссия, состоявшая в союзе с Францией против России, одновременно становилась союзницей России против Франции! Фридрих-Вильгельм, подобно двуликому Янусу, слал приветливые улыбки обоим императорам. Александру он писал: «Пусть узы, нас соединяющие, будут столь же неизменны, как и чувства, их внушившие», — и одновременно заверял Наполеона: «Я не умею быть чем бы то ни было наполовину. Коль скоро мы связаны обязательствами столь высокой важности, я желаю, чтобы мы оба находили в них лишь повод к удовольствию. Вы требуете от меня откровенности и доверия. Они мне ничего не стоят». Чтобы с успехом лицемерить перед двумя такими разборчивыми зрителями, как Александр и Наполеон, нужно было обладать поистине макиавеллевской грациозностью.

В России тем временем продолжали сказываться последствия аустерлицкого разгрома. Князь Адам Чарторийский подал в отставку. Вместо него министром иностранных дел был назначен генерал от инфантерии барон Андрей Яковлевич Будберг, к которому Александр питал уважение и доверие как к одному из своих воспитателей. Впрочем, на пост министра его вознесли не столько его дарования, сколько всем известная нелюбовь к наполеоновской Франции.

Между тем растерянность российских дипломатических чиновников перед сказочными успехами «корсиканца» привела к скандалу. Русский посланник граф П.Я. Убри, отправленный в Париж для размена русских пленных, был настолько заворожен величием и мощью Наполеона, что самовольно подписал мирный договор с Францией и немедленно повез его в Петербург для ратификации. Правда, в дороге его стали одолевать смутные подозрения, что он сделал что-то не то, и его предчувствия полностью подтвердились в столице. Договор буквально ошеломил Александра и руководство Министерства иностранных дел. И надо сказать, было от чего придти в недоумение: за одно обещание мира с Россией, Наполеон вытребовал себе право единолично улаживать все европейские дела. Видимо, французский император диктовал Убри статьи договора, находясь в игривом расположении духа и вряд ли надеясь на то, что Царь воспримет его шутку всерьез. Так оно и случилось. Договор не был ратифицирован, а Убри отослали в деревню поправлять расстроенное чувство юмора.

Едва установившийся мир не продержался и года. 15 сентября 1806 года Англия, Россия, Пруссия, Саксония и Швеция объявили о создании Четвертой антифранцузской коалиции. На ее военные нужды английское правительство выделило шесть миллионов фунтов.

Спустя несколько дней последовал разрыв отношений между Пруссией и Францией. Чувствуя себя хозяином Европы, Наполеон с такой же легкостью отнимал подаренные земли, с какой и дарил их. Едва новый английский премьер-министр Фокс, придерживавшийся умеренной политики в отношениях с Францией, заявил о возможности прочной дружбы между давними врагами, как Наполеон заверил его, что ему ничего не стоит возвратить Англии отданный пруссакам Ганновер.

В ответ пруссаки забряцали оружием. Королева Луиза, став во главе партии войны, склоняла мужа к решительным действиям. Прусские офицеры ручались, что сумеют сокрушить эту так называемую Великую армию, чья слава основана на победах над какими-то австрийцами и русскими. Публика в берлинском театре устраивала антифранцузские демонстрации, офицеры гвардии вызывающе точили свои сабли о ступени французского посольства.

Фридрих-Вильгельм запросил Александра: может ли Пруссия рассчитывать на содействие русских войск? Царь ответил, что все силы России в полном распоряжении короля.

19 сентября Фридрих-Вильгельм обратился к Наполеону с высокомерным ультиматумом, требуя очистить всю Германию и распустить Рейнский союз. Пруссаков охватил небывалый энтузиазм. Народ восторженно приветствовал королеву Луизу, которая верхом делала смотр войскам. «Это была Армида[55], сама поджигающая свой дворец», — тотчас откликнулся на это событие официальный орган французской прессы «Монитер», а Наполеон написал начальнику генерального штаба Бертье: «Нас вызывают к барьеру на 8 октября; от такого вызова французы никогда не уклоняются».

Прусская армия гордилась своей выучкой и дисциплиной. Действительно, она великолепно смотрелась на парадах, но и только на парадах. Значительная ее часть вербовалась из иностранцев, единственной связью между солдатом и офицером была палка. Командир был хозяином своей роты, в которой все — солдаты, лошади, обмундирование и оружие — являлось его безусловной собственностью. Вследствие этого усердие к службе проявлял один офицерский корпус. Наполеону понадобилась всего неделя, чтобы разнести вдребезги пышную декорацию военной мощи прусской армии.

14 октября 1806 года разыгрались два решительных сражения — при Йене и Ауэрштедте. Две прусские армии, общей численностью в 150 тысяч человек были наголову разгромлены и, отступая, обратились в неуправляемое стадо. Потери пруссаков превзошли убыль союзной армии под Аустерлицем. Подданными Фридриха Вильгельма овладела паника. Прусские крепости сдавались одна за другой, не оказывая ни малейшего сопротивления. Комендант Кюстрина, возглавлявший четырехтысячный гарнизон, сдал город ничтожному французскому отряду из четырех рот и даже любезно предоставил в распоряжение французов лодки, чтобы они скорее могли переправиться через Одер и занять крепость. Магдебург, обороняемый 20-тысячным гарнизоном генерала Крейста, открыл ворота после первых выстрелов легких мортир маршала Нея, не причинивших городу ни малейшего вреда. Хорошо укрепленный Штеттин сдался гусарам Лассаля. Один генерал Блюхер, загнанный со своим 20-тысячным корпусом в Любек, попытался отразить атаки маршалов Бернадота, Сульта и Мюрата, но, потеряв в страшной резне на улицах города 6 тысяч солдат, капитулировал.

На следующий день после победы Наполеон торжественно вступил в Берлин. Позади французских войск вели обезоруженных пленных кавалергардов короля, в наказание за их похвальбу. Для себя лично император взял только шпагу Фридриха Великого из его гробницы, но наложил на Пруссию огромную военную контрибуцию в пользу французской государственной казны.

Прусский триумф стал вершиной военных успехов Наполеона, а, возможно, и военного искусства вообще. Одна из четырех ведущих тогда европейских держав была вдребезги сокрушена и полностью оккупирована всего за один месяц. Союзники Пруссии не успели шевельнуть и пальцем, чтобы подать ей помощь.

Король с семьей бежали на восток, к русским границам. Александр без колебаний принял беглецов. «Долгом считаю, — писал он королю, — вновь торжественно подтвердить вашему величеству, что, каковы бы ни были последствия ваших великодушных усилий, я никогда не откажусь от известных вам намерений. Будучи вдвойне связан с вашим величеством, в качестве союзника и узами нежнейшей дружбы, для меня нет ни жертв, ни усилий, которых я не совершил бы, чтобы доказать вам всю мою преданность дорогим обязанностям, налагаемых на меня этими двумя наименованиями…»

На запятках королевской кареты в Россию ехала новая война.

***

Находясь в столице побежденной Пруссии, Наполеон обратил взор против главного своего врага — Англии. 21 ноября 1806 года он подписал декрет о континентальной блокаде. Первые параграфы этого документа гласили: «Британские острова объявляются в состоянии блокады как с суши, так и с моря. Всякая торговля и всякие сношения с ними запрещены… Никакое судно, идущее из Англии или ее колоний… не будет принято ни в один порт». Далее декрет предписывал считать всех англичан, застигнутых на территории Французской империи и ее союзников, военнопленными и конфисковывать принадлежавшие им товары и другое имущество.

Идея торговой блокады, как экономического оружия против Англии, была не нова. Французский Конвент декретировал эту меру еще в 1793 году; Директория подтвердила ее декретом 10 брюмера V года (1796). В 1800 году аналогичные меры против английских товаров принял Павел I. Смысл блокады заключался в том, чтобы лишить Англию части ее огромных доходов от торговли с континентом и тем самым подорвать ее военно-политическое могущество. Англия отвечала тем же. Королевский декрет 16 мая 1806 года объявлял блокаду всего северного побережья Европы.

Однако Наполеон, как всегда, пошел дальше своих предшественников. Победы Великой армии, установившие господство Франции на европейском континенте, позволили придать декрету 21 ноября 1806 года всеевропейский характер; именно невиданный прежде размах континентальной блокады сделал из нее единственное в своем роде историческое и экономическое явление. Теперь английские товары подлежали изгнанию не только из Французской империи, но и со всего европейского рынка. Таким образом, речь на этот раз шла не о временном, более или менее значительном ущербе экономическим интересам Англии со стороны одного государства, а о попытке полного ее удушения согласованными усилиями всех стран Европы. Объявленная Наполеоном континентальная блокада грозила стать настоящей гарротой[56] для английской экономики и населения острова. Это было объявление войны не на жизнь, а на смерть.

Признав систему континентальной блокады последним и самым действенным оружием против Англии, Наполеон сделал ее стержнем своей внешней политики. Понятно, что успех ее напрямую зависел от неукоснительного соблюдения условий континентальной блокады всеми европейскими государствами. А это в свою очередь диктовало необходимость полного подчинения всей Европы воле Наполеона; и прежде всего, следовало установить французский контроль над всей линией европейского побережья, от Финского залива до Босфора, чтобы пресечь малейшую возможность контрабанды. Вот почему континентальной блокаде предстояло сыграть огромную роль в истории наполеоновской империи и всего мира.

Декрет 21 ноября 1806 года не вызвал в притихшей от страха Европе ни слова протеста. Европейцы покорно приняли распоряжение победителя, грозившее лишить их самых привычных вещей — начиная с хлопковых тканей и кончая кофе, чаем и сахаром. А британское правительство лихорадочно принялось искать на континенте таран, способный пробить брешь в системе континентальной блокады. Австрия все еще находилась под впечатлением от прошлогоднего разгрома, Францу I мерещились французские солдаты, марширующие по улицам Вены. Единственной державой, которая могла продолжить борьбу с Наполеоном, оставалась Россия. Поэтому русскому императору снова была обещана финансовая поддержка в том случае, если он направит войска в Пруссию, чтобы освободить ее из-под французской пяты и разжать тиски континентальной блокады.

***

В Петербурге были не прочь отплатить за аустерлицкий позор. Однако у Александра имелись и более существенные причины возобновить военное противоборство с французским императором. Оккупировав Пруссию, Наполеон вплотную придвинулся к русским границам. В его потсдамскую штаб-квартиру зачастили польские делегации, которым французский император давал понять, что он готов выступить в роли восстановителя Речи Посполитой. А это было уже прямым покушением на русское господство в Литве и Белоруссии. Наконец, Россия, имевшая взаимовыгодные торговые отношения с Англией, не была заинтересована в ее экономическом упадке, который немедленно сказался бы на экспортных отраслях российской экономики.

Тем временем обстановка у русских границ накалялась. Понимая неизбежность нового столкновения с Россией, Наполеон решил напасть первым. 160-тысячная французская армия получила приказ двигаться на восток, а в конце ноября император и сам отправился из Берлина в Познань. Поляки принимали французов с распростертыми объятиями. Повсеместно шло формирование регулярных польских частей Великой армии, численность которых вскоре достигла 30 тысяч человек. Прибыв к своим войскам, сосредоточившимся на Висле, Наполеон приказом по армии объявил о начале войны с Россией. Таким образом, во второй акт борьбы с Наполеоном Александр вступил как обороняющаяся сторона.

30 ноября 1806 года Высочайший манифест оповестил «россиян, обыкших любить славу отечества и всем ему жертвовать», о начале войны с Францией. Два русских корпуса: Беннигсена и Буксгевдена (всего 120 тысяч человек при 624 орудиях) были двинуты к Гродно и Остроленке. Положение казалось настолько серьезным, что Царь призвал к созданию народного ополчения в количестве 612 тысяч ратников и обратился с воззванием к студентам и молодым дворянам, обещая им офицерский чин за шестимесячную службу.

Воззвание Государя нашло немедленный отклик. Молодежь записывалась в армию и в ополчение, на военные нужды перечислялись пожертвования: титулярные советники уделяли ежемесячно из своего жалованья по 5 рублей, а известный в то время благотворитель, ротмистр Володимиров пожертвовал 105 тысяч рублей и 10 пушек.

По рукам ходило патриотическое стихотворение С.Н. Марина под названием «К русским»:

На глас Царя мы соберемся,

Исторгнем меч — стеной сомкнемся,

Ударим — сокрушим колосс.

Нам Александр — пример средь бою.

Отец Отечества! С тобою

Дерзнет на все усердный росс.

В то же время появилось воззвание Святейшего Синода, которое духовенство обязано было читать в храмах по окончании литургии каждый воскресный и праздничный день. В этом документе Бонапарт был объявлен отпавшим от христианства предтечей Антихриста, который воссоздал еврейский синедрион[57], чтобы «объявить себя Мессией, собрать евреев и вести их на окончательное искоренение всякой христианской веры». Воззвание Синода сопровождалось письменным заявлением митрополита Римских церквей в России Станислава Богуша, где Наполеон также был назван врагом рода человеческого, поставившим своей целью «на бедствиях всего света основать славу свою, стать в виде божества на гробе Вселенной».

Все эти грандиозные приготовления затевались в то время, когда Россия уже вступила в войну еще с двумя государствами: Турцией и Персией. Несмотря на это, у командующего Днестровской армией генерала Михельсона забрали половину личного состава — 30 тысяч человек, а с оставшимися войсками приказали занять Молдавию, Бессарабию и Валахию и принудить султана к миру.

Александр сдержал слово: он предоставил в распоряжение прусского короля все военные силы России. Фридрих-Вильгельм мог присоединить к ним только 14-тысячный корпус генерала Лестока — все, что имелось у него под рукой, — и заявить Царю, что вручает ему судьбу Пруссии.

Оставалось выбрать главнокомандующего. О Кутузове царь не желал и слышать, поэтому командование армиями было поручено фельдмаршалу Михаилу Федотовичу Каменскому. Этот престарелый полководец екатерининских времен славился победами над турками и своим подражанием чудачествам Суворова. Каменского приняли в Петербурге как спасителя. Императрица Елизавета Алексеевна, недавно родившая дочь, великую княгиню Елизавету, призвала Каменского к себе и умоляла его защитить Россию. Выйдя от императрицы, Михаил Федотович со слезами на глазах сказал, что слышал небесный голос, призывавший его на святое дело.

Но воинственный пыл его быстро угас. Из-за старческих недугов фельдмаршал добирался до Вильно три недели. С дороги он писал Царю: «Я лишился почти последнего зрения: ни одного города на карте сам отыскать не могу… Боль в глазах и в голове; неспособен я долго верхом ездить, пожалуйте мне, если можно, наставника, друга верного, сына отечества, чтобы сдать ему команду и жить при нем в армии. Истинно чувствую себя неспособным к командованию столь обширным войском». Найдя все же в себе силы бодро подкатить к главной квартире армии, как Суворов, в простой тележке, он вечером вновь упал духом: «Стар я для армии… мест на ландкартах отыскивать совсем не могу, а земли не знаю… Подписываю, не знаю что».

Через неделю, приведя в расстройство все дела, Каменский уехал в Остроленку, сказав, что не хочет потерять прежней славы и потому умывает руки. Беннигсену, стоявшему в первой линии всего с 60 тысячами солдат, было поручено отступать к русской границе, бросая артиллерию, если она будет задерживать движение, и думая единственно о спасении людей. Из Остроленки Каменский откровенно написал Александру: «Увольте старика в деревню… Таковых, как я, в России тысячи».

К счастью, Наполеон ничего не знал об обстановке в русском генеральном штабе и приписал беспорядочные перемещения русских корпусов заранее приготовленному маневру. Промедление французов оказалось спасительным для русской армии. Задуманный французским императором план окружения русских войск был сорван и свелся к ряду упорных арьергардных сражений, в которых французы повсеместно были отражены. Вопреки опасениям Каменского, ни армия, ни орудия не пострадали, некоторый ущерб понесла только военная честь — по Европе пошла гулять французская карикатура на отступление русских: Беннигсен был изображен на ней едущим на раке, а русская армия — верхом на черепахе.

В конце декабря Беннигсен смог отомстить шутникам. В битве при Пултуске он потеснил французский корпус маршала Ланна (28 тысяч человек). С обеих сторон была проявлена замечательная стойкость. Русские бросались на штыки с молчаливым остервенением и падали на землю без единого стона. «Казалось, что мы деремся с призраками», — вспоминал об этом сражении один французский генерал. Наш урон под Пултуском составил 3500 человек, французы потеряли свыше четырех тысяч.

Победа, одержанная главным образом благодаря численному превосходству, была гораздо скромнее пышного донесения о ней царю. Но Петербург, уставший от известий о поражениях и отступлениях, ликовал. По высочайшему указу Беннигсен сменил Каменского в должности главнокомандующего. Александр отослал победителю знаки ордена святого Георгия второго класса и пять тысяч червонцев. Кое-кто уже поговаривал, что у французского императора появился достойный соперник.

И действительно, зимой 1807 года Леонтий Леонтьевич вторично (после цареубийства 11 марта) оказался в центре внимания всего мира: он выстоял против самого Наполеона!

Начало зимы в Польше выдалось на удивление мягким. Снег только прикрыл белым покровом чавкающую под ногами землю. Император сердился: «Для Польши Господь создал пятую стихию — грязь». Своего брата Жозефа, которого он назначил королем неаполитанским, Наполеон извещал: «Я не снимал ни разу сапог в течение 15 дней… Мы — среди снега и грязи, без вина, без водки, без хлеба, едим картошку и мясо, делаем долгие марши и контрмарши, без всяких удобств, бьемся обыкновенно штыковым боем или под картечью, раненых везут в открытых санях на расстоянии 50 лье… Мы ведем войну изо всех сил и во всем ее ужасе». Решив дождаться более благоприятного времени года для возобновления операций, он расположил свои войска на завоеванной территории, от Варшавы до Остроленки, а сам сосредоточил все усилия на осаде Данцига, где засел гарнизон из 14 тысяч пруссаков и 4 тысяч русских.

В это время Беннигсен с 70 тысячами солдат неожиданно кинулся между корпусами Нея и Бернадота, рассчитывая разрезать французскую армию надвое. Однако этот маневр не имел успеха. Наполеон поспешил на выручку своим маршалам, вынудив русских спешно отступить. Император догнал Беннигсена у Прейсиш-Эйлау.

8 февраля на заснеженной равнине завязался невиданный по своему упорству и кровопролитию бой. Бушевала метель; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых толстым льдом. Вначале положение Наполеона, принявшего бой с 50 тысячами человек, в расчете на приход подкреплений, было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила его полукругом, артиллерия, выдвинутая впереди боевых линий, производила страшные опустошения во французских колоннах. Чтобы поддержать боевой дух своих солдат, Наполеон даже счел нужным встать вместе с ними под огонь русских пушек. Городское кладбище, которое он избрал местом для своей ставки, могло стать его последним пристанищем: русские ядра поминутно сбивали сучья деревьев над его головой. Корпус Ожеро, ослепленный метелью, вышел прямо на центр русских позиций и был за несколько минут наполовину истреблен картечью и штыковым ударом. Преследуя бегущих французов, русская конница захватила неприятельские знамена и едва не пленила самого Наполеона, но Мюрат во главе 90 эскадронов (8 тысяч сабель) ринулся на помощь и вызволил императора. Это спасло французскую армию от разгрома.

Наполеон не скрывал своего восхищения действиями русских: «Какая отвага!» Беннигсен держался отлично, подавая пример всей армии. Денис Давыдов, участник этого боя, вспоминал: «Среди бури ревущих ядер и лопавшихся гранат, посреди упадших и падавших людей и лошадей, окруженный сумятицею боя и облаками дыма, возвышался огромный Беннигсен, как знамя чести. К нему и от него носились адъютанты; известия и повеления сменялись известиями и повелениями; скачка была непрерывная, деятельность неутомимая… Все дышало осторожностью, расчетливостью, произведениями ума точного, основательного…»

В действиях Беннигсена было много искусного расчета, но не было вдохновения, внезапного озарения, отличавших полководческую манеру Наполеона, гениального импровизатора. Стойко выдержав все атаки, император дождался подкреплений и умелыми маневрами заставил русских к вечеру отступить на свои позиции. Подсчет потерь привел в ужас обоих противников. На залитом кровью снегу осталось лежать около 26 тысяч русских и больше 20 тысяч французов — больше трети каждой из сражавшихся армий. Хирург Великой армии Перси[58] вспоминал: «Никогда прежде такое множество трупов не усеивало столь малое пространство. Все было залито кровью. Выпавший и продолжавший падать снег скрывал мало-помалу тела от удрученного взгляда людей». «Что за бойня и без всякой пользы!» — воскликнул храбрый Ней. На этот раз даже Наполеон был потрясен зрелищем поля боя. «Это не сражение, а резня, — подтвердил он слова Нея. — Никогда война не казалась мне такою мерзостью!» Судьба дала ему возможность краем глаза заглянуть в страшный 1812 год.

К десяти часам вечера Беннигсен дал приказ отступить к Кенигсбергу. Наполеон оставался на месте еще девять дней, чем и приобрел право считать себя победителем, несмотря на то что потерял в бою знамена, не отбив ни одного русского. Но истина была очевидна: отныне императора уже не считали непобедимым, Беннигсен поставил под сомнение постоянство его военного счастья. Даже министр иностранных дел Франции Талейран язвил о деле под Эйлау: «Это немного выигранное сражение». Впоследствии сам Наполеон, в беседе с флигель-адъютантом русского царя А.И. Чернышевым, заметил: «Если я назвал себя победителем под Эйлау, то только потому, что вам угодно было отступить».

Впрочем, и Беннигсен не считал исход сражения ничейным, посланная им в Петербург реляция возвещала о победе русского оружия. Александр откликнулся письмом, полным самых лестных слов в адрес главнокомандующего: «Вы легко можете представить себе, генерал, радость, испытанную мной при вести о счастливом исходе сражения при Прейсиш-Эйлау. Вам, генерал, уготована была слава быть победителем того, кто до сих пор еще никогда не был побежден. Для меня очень приятно выразить вам и свою благодарность, и благодарность всего отечества».

Беннигсену был пожалован орден Андрея Первозванного и назначена ежегодная пенсия в 12 тысяч рублей.

Сражение при Прейсиш-Эйлау вывело царя из оцепенения, вызванного аустерлицкой катастрофой. Его вновь потянуло в действующую армию. В том же письме он осторожно осведомился у главнокомандующего, когда ему удобно приехать к войскам. Беннигсен, понимая душевное состояние царя, посоветовал ему поспешить, чем доставил Александру «чувствительное удовольствие».

16 марта Царь выехал к армии. Проезжая через Митаву, он посетил брата казненного Людовика XVI — графа Лилльского, уже много лет жившего в замке герцогов Курляндских на содержании русской казны. Свидание было непродолжительным. Несмотря на то, что граф Лилльский рассыпался в любезностях, Александр посчитал его ничтожным человеком, неспособным царствовать, о чем и сообщил своей свите после аудиенции. Он ошибался: его собеседнику предстояло вступить на французский престол под именем Людовика XVIII.

20 марта Александр прибыл в пограничное местечко Поланген (ныне Клайпеда), где его встретил другой венценосный изгнанник — Фридрих-Вильгельм. На другой день оба государя были в Мемеле — крайней восточной точке прусских владений, служившей пристанищем королевской семье. Удрученная Луиза, увидев Александра, смогла произнести только: «Ah! Mon cousin!»[59] и в немой печали протянула ему руку. Желая ободрить ее, Александр вновь подтвердил, что не остановится ни перед чем ради спасения королевской семьи.

Царь делал все, чтобы возродить очаровательную обстановку первого мемельского свидания четырехлетней давности. Графиня Фосс записала в дневнике: «Император в самом деле все тот же, что и прежде: неизменен в обхождении и столь же сердечен, разве немного искусственнее, чем был…». На смотре русской гвардии разыгралась еще одна патетическая сцена в духе клятвы при гробе Фридриха. Вручив прусскому королю строевой рапорт, Александр с увлажнившимися глазами обнял его и воскликнул:

— Не правда ли, никто из нас двух не падет один? Или оба вместе, или ни тот, ни другой!

Находясь под впечатлением Эйлаусской «победы», русский царь и прусский король заключили 25 апреля 1807 года новый союзный договор, взаимно обязавшись не вступать в переговоры с Наполеоном раньше, чем французская армия будет оттеснена за Рейн. История отложила исполнение этого договора на шесть лет.

В Мемеле у Александра состоялся еще один важный разговор — с генерал-майором Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли, лечившимся от тяжелого ранения, полученного под Прейсиш-Эйлау. Царь навестил его один, без сопровождения, и долго беседовал о способах борьбы с Наполеоном. Барклай откровенно сказал, что не видит в русской армии полководца, равного Наполеону, а потому, в случае вторжения французских войск в Россию, следует применить «скифскую» тактику заманивания противника вглубь страны. «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, — говорил Барклай, — я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву».

Слова Барклая потрясли Александра, однако он запомнил и совет, и советчика. Царь расстался с Барклаем, наградив его двумя орденами и присвоив звание генерал-лейтенанта.

Перед началом летней кампании Александр уехал в Тильзит, поближе к театру войны. Правда, на этот раз, памятуя об Аустерлице, Царь предоставил Беннигсену полную свободу действий.

Кампания 1807 года началась наступлением русских войск. Беннигсен хотел окружить корпус маршала Нея, стоявший отдельно от всей французской армии, у Гутштадта. Однако обходной маневр не удался. Наполеон бросился на выручку Нею, и русская армия начала отступление. 29 мая произошло крупное сражение при Гейльсберге. Русские отбили все атаки превосходящих сил французской армии и продолжили отступление.

Между тем среди царского окружения наблюдалось изменение в отношении к войне. Все громче раздавались голоса, утверждавшие, что русским незачем проливать кровь из-за личной дружбы государя к прусскому королю. Великий князь Константин Павлович, «как добрый русский», вообще не стеснялся выказывать откровенное недружелюбие к пруссакам, из-за чего однажды между ним и царственным братом произошла довольно бурная сцена. «Государь, — вскричал Константин, — если вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой даст вам новая (и последняя!) битва, которая откроет неминуемо ворота в вашу империю французским войскам». Один только Будберг настаивал на продолжении войны с Наполеоном.

В русском обществе набирали силу антианглийские настроения. Англию обвиняли в том, что она желает господствовать в европейской политике и ради этого сеет смуту на континенте, сталкивая Россию и другие государства с Францией. По признанию Ф.Ф. Вигеля, «приверженцы Англии указывали на нее как на якорь нашего спасения, и влияние ее на дела наши сделалось еще сильнее прежнего. Несмотря на мое неведение, с этого времени начал я ее ненавидеть: мне казалась обидна мысль, что мы в числе народов, коих гордые островитяне, вне континентальных опасностей, нанимают, чтобы сражаться за их выгоды». Известно, что такого же мнения о причинах войны с Наполеоном держались Ф.В. Ростопчин и М.И. Голенищев-Кутузов.

Пока в Тильзите спорили, продолжать или нет войну, судьба войны была решена 2 июня под Фридландом (современный Правдинск). Беннигсен перешел на левый берег реки Алле, делавшей в этом месте излучину, и расположил 60-тысячное русское войско в тесной лощине, уперевшись обоими флангами в берега реки; теперь, в случае неудачи, оно могло спастись только через фридландские мосты. «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке!» — воскликнул Наполеон, осмотрев расположение русской армии. Когда он диктовал план сражения, пишет Сегюр, лицо его светилось радостью, как будто он уже победил.

Французская армия превосходила русскую почти на четверть (около 80 тысяч). Торопясь использовать промах Беннигсена, император двинул свои войска в наступление в три часа утра, заявив солдатам, что русские у них в руках. Это была годовщина битвы при Маренго[60] — доброе предзнаменование, как полагали французы, и они не ошиблись. В то время, как Ланн с 26 тысячами человек сдерживал натиск почти всей русской армии, Ней обошел левое крыло русских и после упорного боя занял у них в тылу Фридланд. Чтобы избежать окружения, Беннигсен должен был зажечь мосты. Развернув артиллерию вдоль берега реки, французы начали губительный обстрел русских колонн картечью. С этой минуты исход сражения был предрешен. Решающий удар по русским позициям нанес генерал Дюпон, захвативший центр и отбросивший назад полки русской гвардии, которая потеряла треть личного состава. К вечеру остатки русской армии сумели проложить себе путь штыками и переправиться на правый берег Алле по найденным бродам.

Даже в столь безвыходной ситуации русская армия дралась с беспримерным мужеством. Беспристрастный очевидец сражения лорд Хатчинсон, состоявший при главной квартире Беннигсена, донес английскому правительству: «Мне не достает слов описать храбрость русских войск; они победили бы, если бы только одно мужество могло доставить победу».

Отступление русской армии прикрывали башкирский и калмыцкий полки, осыпавшие неприятеля стрелами. Французские кавалеристы были изумлены столь необычным оружием.

Разгром под Фридландом напоминал второй Аустерлиц: русская армия потеряла 20 тысяч человек и почти всю артиллерию. Потери французов составили около 12 тысяч солдат и офицеров.

Французские войска вступили в Кенигсберг, где захватили огромные военные и провиантские склады — английские поставки странам коалиции. Фридрих-Вильгельм окончательно сделался королем без королевства: вся Пруссия была занята войсками Наполеона. Французская армия вплотную приблизилась к Неману — западной границе Российской империи.

***

В штаб-квартире русского главнокомандующего царила растерянность, «все были в полной тревоге, как будто через полчаса должно было наступить светопреставление» (Денис Давыдов). В армии пробудился ропот. «Полковники и офицеры, — сообщал князь А.Б. Куракин императрице Марии Федоровне, — жаловались, что им не выдано за две трети их скромное жалованье и что у них нет ни гроша в кармане, чтобы купить кусок хлеба. Не хватает хирургов и медикаментов. Беннигсен, вследствие своих дурных распоряжений, несообразных с основными правилами военного искусства, погубил наши лучшие войска». Да и рапорт самого Беннигсена о сражении под Фридландом разительно отличался от прежних: ввиду безвыходного положения армии главнокомандующий просил царя разрешить вступить с Наполеоном в переговоры о перемирии. Застигнутый врасплох Александр смирился с неизбежным.

Александр — Беннигсену, 4 июня:

«Вверив вам, генерал, армию прекрасную, являвшую столь много доказательств своей храбрости, я совершенно не был подготовлен получить известия, которые вы мне ныне сообщили. Если у вас, кроме открытия переговоров о перемирии, нет других средств выйти из затруднительного положения, в котором вы находитесь, то разрешаю вам сие исполнить, но с тем, однако, чтобы вы договаривались от имени вашего… Вы должны чувствовать, сколь тяжко мне обратиться к сему средству».

Предложение о перемирии нашло у Наполеона живейший отклик. Император искал сильного союзника на континенте. В эти дни он написал Талейрану: «Необходимо, чтобы все это окончилось системой тесного союза или с Россией, или с Австрией». Фридланд определил, с кем следует начинать переговоры, тем более что Наполеон мечтал о союзе с Россией с 1800 года. Теперь он ясно осознавал, что ему нужно остановиться на Немане.

Дюрок, прибывший в главную квартиру русской армии, откровенно заявил Беннигсену: император желает не перемирия, а мира и сближения. С ответным визитом к Наполеону по поручению Царя поехал старый князь Д.И. Лобанов-Ростовский[61]. Наполеон начал беседу с того, что предложил побежденным разделить с ним господство над миром. Он указал Лобанову-Ростовскому на карте Вислу и сказал:

— Вот границы обеих империй: с одной стороны должен владычествовать ваш государь, с другой — я.

Это означало исчезновение Пруссии с лица земли и новый раздел Польши.

Русский посол возразил:

— Государь мой твердо намерен защищать владения союзника своего, короля прусского.

Наполеон нахмурился и, обернувшись к начальнику штаба Бертье, приказал ему заняться вместе с Лобановым редакцией статей перемирия.

Однако вечером, во время обеда, на который были приглашены русский посол, Дюрок и Бертье, император возобновил попытки обольщения Лобанова. После нескольких тостов за здоровье Александра он заговорил о Екатерине II, чтобы вызвать у старого князя приятные воспоминания. Действительно, у Лобанова на глазах навернулись слезы. Наполеон схватил сидевшего рядом Дюрока за руку:

— Смотри, смотри, Дюрок, как русские любят своих государей!

Возвратившись к Царю, Лобанов рассказывал об этом обеде у Наполеона: «Он был весел и говорлив до бесконечности, повторял мне не один раз, что он всегда чтил Ваше Императорское Величество, что польза взаимная обеих держав всегда требовала союза, и что ему собственно никаких видов на Россию иметь нельзя было. Он заключил тем, что истинной и естественной границей российской должна быть река Висла».

Рассказ Лобанова изменил мысли и намерения царя. В беседе с князем Алексеем Борисовичем Куракиным, который должен был отправится послом в Вену, Александр высказался в пользу мира с Наполеоном:

— Мы потеряли ужасающее количество офицеров и солдат, все лучшие генералы ранены или больны, другие не имеют их опытности. Я не могу вести войну и дальше один, без союзников. Что касается моих обязательств перед прусским королем, то я намерен сдержать их, предложив Франции за возврат Пруссии ее владений соответствующий эквивалент — Молдавию, Валахию и семь Ионических островов. Наконец, — заключил царь, — бывают обстоятельства, среди которых надобно думать преимущественно о самом себе и руководствоваться одним побуждением: благом государства.

Александр прибавил еще несколько слов о Беннигсене — «победителе того, кто до сих пор еще никогда не был побежден», — выразив удивление, почему о нем сложилось такое высокое мнение — ведь после каждой победы этот генерал отступает, а что касается побед при Пултуске и Эйлау, то ими Россия обязана, собственно, не ему, а доблести русских солдат.

Фридриху-Вильгельму, примчавшемуся к нему в Шавли, царь заявил, что у Пруссии остается один выход — последовать примеру России и вступить в переговоры с грозным противником.

Утвердив условия перемирия, привезенные Лобановым, Александр отослал князя назад к Наполеону со следующей инструкцией: «Вы засвидетельствуете императору Наполеону искреннюю мою благодарность за все, переданное по его поручению, и уверите его в моих пожеланиях, чтобы тесный союз между обоими нашими народами загладил прошедшие бедствия… Система совершенно новая должна заменить ту, которая существовала доныне, и я льщу себя надеждой, что мы с императором Наполеоном легко сговоримся, если только станем переговариваться без посредников. Прочный мир может быть заключен между нами в несколько дней».

Встреча двух императоров была назначена на 13 июня; местом встречи выбрали середину Немана, разделявшего обе армии.

Два опытных обольстителя готовились преломить копья в схватке комплиментов и дружеских заверений. Никогда еще судьба Европы не решалась столь любезным и приятным способом.

***

Наполеон постарался, как мог, придать встрече торжественность и даже некоторую пышность, насколько это было возможно в походных условиях. Утром 13 июня на середину реки был отбуксирован плот с двумя великолепными павильонами, обтянутыми белым полотном: больший предназначался для государей, меньший — для их свиты. На фронтонах павильонов зеленой краской были выведены огромные буквы А и N (равной величины), обращенные соответственно к русскому и французскому берегам. Вензель Фридриха-Вильгельма отсутствовал.

Французская гвардия выстроилась в несколько линий на тильзитском берегу, за ней толпились тысячи жителей города и остальная армия.

С русской стороны не было сделано никаких приготовлений. Возле разоренной корчмы Обер-Мамельшен, где Александр должен был сесть в лодку, дежурили всего два взвода кавалергардов и эскадрон прусских кавалеристов.

Александр с великим князем Константином подъехали к корчме в колясках, по бокам которых скакала их свита. Корчма представляла собой четыре голых стены, вместо крыши торчали стропила: доски и солома были растащены солдатами на корм лошадям и разведение костров. Царь вошел и сел у окна, положив шляпу и перчатки на стол перед собой. Он был одет в зеленый мундир Преображенского полка и в белые лосиновые панталоны; ноги обуты в короткие ботфорты. Аксельбант на правом плече (эполет на французский манер еще не носили), шарф вокруг талии, шпага на бедре и Андреевская лента через плечо составляли все его аксессуары. Волосы его были напудрены, высокая шляпа с черным султаном на гребне вышита по краям белым плюмажем, под цвет перчаток. В этом наряде Александр смотрелся великолепно.

Подчеркнуто ласковым, приветливым и обходительным обращением со свитой Александр старался скрыть свою тревогу перед предстоящей встречей: как-то примет его Наполеон, поддастся ли его очарованию, будет ли разыгрывать роль строгого победителя или великодушного союзника? Царю еще не приходилось испытывать свои чары на гениях.

Через полчаса флигель-адъютант приоткрыл дверь:

— Едет, Ваше Величество.

Александр не спеша встал, взял со стола шляпу и перчатки и со спокойным лицом твердым шагом направился к выходу. Взоры всей его свиты были направлены на противоположный берег Немана — туда, где маленькая фигурка Наполеона на белом коне мчалась между двух рядов старой гвардии под гул восторженных криков: «Vive le emperiur!» («Да здравствует император!»).

Гребцы, местные рыбаки, одетые в белые холщовые куртки и шаровары, помогли Царю и сопровождавшим его лицам — великому князю Константину, Беннигсену, Будбергу, Лобанову-Ростовскому, графам Ливену и Уварову — взойти в лодку. Отчалили от берега одновременно с лодкой Наполеона.

Теперь уже и Александр не сводил глаз с французского императора. Наполеон стоял у борта один, со сложенными на груди руками. На нем был мундир старой гвардии, с лентой Почетного Легиона через плечо, голову покрывала историческая шляпа своеобразной формы, известная всему миру. За его спиной виднелась свита: Мюрат, Дюрок, Бертье, Бессьер и Коленкур.

Лодка Наполеона причалила к плоту немного раньше. Император выскочил из нее и поспешил навстречу Александру. Они подали друг другу руки, обнялись и проследовали в приготовленный для них павильон. Оба берега огласились радостными криками. В то же время французское судно отчалило от тильзитского берега и стало между плотом и русским берегом — Наполеон не постеснялся принять меры предосторожности.

Фридрих-Вильгельм, оставшийся на берегу, сидел на коне, подавшись вперед всем телом, словно желая услышать, о чем идет речь на плоту. Был момент, когда он в нетерпении тронул поводья и въехал в реку по брюхо лошади.

Беседу начал Наполеон коротким вопросом:

— Из-за чего мы воюем?

— Я ненавижу англичан не менее вас, — откликнулся Александр, — и готов вас поддерживать во всем, что вы предпримете против них.

— Если так, то все может быть улажено и мир упрочен, — сказал Наполеон и разразился филиппикой против коварного Альбиона. Затем он стал убеждать царя, что он является жертвой союзников, и что он совершает ошибку, помогая пруссакам, этим неблагодарным и завистливым соседям. Выразив восхищение поразившей его доблестью русских войск, французский император добавил, что солдаты обеих армий сражались как истинные титаны и что два таких доблестных войска, соединившись, могут господствовать над всем миром, даруя ему благоденствие и спокойствие. До сих пор Россия бесплодно расточала свои силы, но в союзе с Францией она приобретет славу и существенные выгоды. Наполеон выразил готовность выделить Пруссии столько земли, чтобы с честью развязать Александра с его союзником, прусским королем, — тогда Россия сможет вернуться к политике великой Екатерины, единственно возможной и выгодной для России: расширяя границы империи за счет Турции и Персии.

В конце беседы французский император предложил Александру переселиться в Тильзит, объявив город нейтральным. Царь с удовольствием принял это предложение.

Когда императоры вышли из беседки, один русский офицер посмотрел на часы: беседа продолжалась час и пятьдесят минут.

Александр и Наполеон представили друг другу свои свиты. Увидев Беннигсена, Наполеон сказал ему:

— Вы были жестоки под Эйлау. Я всегда любовался вашим дарованием, еще более вашей осторожностью.

В последних словах сквозила двусмысленность, но Беннигсен просиял: сам Наполеон вводил его в историю.

Царь в свою очередь признал Мюрата и Бертье достойными помощниками величайшего полководца новейших времен.

На этом свидание было закончено. Поскольку Наполеон встретил Александра, Царь, соблюдая этикет, проводил французского императора до лодки.

На берег Александр сошел первым европейским монархом, пожавшим руку «корсиканскому чудовищу».

***

Вследствие договоренности Тильзит был разделен на две половины: французскую и русскую. Обеими сторонами в город были введены по батальону гвардии и конный конвой. Впрочем, несмотря на запрещение для остальной армии бывать на левом берегу, многие русские офицеры из любопытства видеть Наполеона переодевались в партикулярное платье и жили в Тильзите инкогнито по нескольку дней. Те, кому посчастливилось, видели перед собой «человека малого роста, ровно двух аршин и шести вершков, довольно тучного», но с «какой-то благородно-воинственной сановитостью, происходившей, без сомнения, от привычки господствовать над людьми» (Д. Давыдов); или же человека, чья «походка была неграциозна», который «держал себя слишком просто» и «находился постоянно в движении, не мог ни минуты простоять на месте, но говорил очень мало; часто нюхал табак и, как будто сгорая от нетерпения, то закладывал руки за спину, то скрещивал их на груди» (В.И. Левенштерн).

Пароли и отзывы должны были быть общие для французов и русских. Александр предписал гвардейцам обращаться с бывшим неприятелем ласково и запретил называть Наполеона Бонапартом. Вследствие этих распоряжений командир вступившего в город батальона Преображенского полка граф Михаил Семенович Воронцов сказался больным, чтобы не видеть этого позора. Отношение командира к французам разделяли и его подчиненные: по их мнению, нельзя было мириться с Наполеоном, не отомстив за Фридланд. В результате русские были тактичны, но выдерживали определенную дистанцию. «Общество французов нам ни к чему не служило, — вспоминал Денис Давыдов, — ни один из нас не искал не только дружбы, даже знакомства ни с одним из них, невзирая на их старание, — вследствие тайного приказа Наполеона, — привлекать нас всякого рода приветливостями и вежливостью. За приветливости и вежливости платили преветливостями и вежливостями — и все тут. 1812 год стоял уже посреди нас, русских, с своим штыком в крови по дуло, с своим ножом в крови по локоть».

Вечером 14 июня Александр въехал в Тильзит. Наполеон приготовил ему торжественную встречу. Как только Царь ступил на левый берег Немана, французская артиллерия произвела несколько залпов, после чего Наполеон проводил царственного гостя до занимаемого им дома, через ряды Старой гвардии, салютующей новому союзнику своего императора. После торжественного обеда Александр отбыл в приготовленный для него дом — тот самый, в котором он жил до Фридланда.

В этот день Наполеон назначил пароль обеим армиям: Александр, Россия, величие; назавтра это сделал царь, выбравший слова: Наполеон, Франция, храбрость. На третий день было решено, что впредь пароли будет назначать один французский император.

Фридриху-Вильгельму в его бывшем городе не нашлось места, и он каждое утро приезжал и останавливался в доме Александра. На пятый день царь вытребовал для него у Наполеона разрешение жить в Тильзите и иметь небольшое количество солдат для караула.

День начинался с того, что представители обеих сторон сходились, чтобы осведомиться о здоровье русского и французского государей. Время до обеда посвящалось смотрам и учениям французских войск, расположенных под Тильзитом, на которые Наполеон приглашал Александра и иногда Фридриха-Вильгельма, с которым, однако, почти не разговаривал и обращался крайне грубо. Зато русского государя французские солдаты встречали с теми же почестями, что и самого Наполеона. На этих смотрах выяснилось, что Александр знал наперечет все полки французской армии, и прежде, чем Наполеон успевал называть маршировавшие воинские части, Александр распознавал мундиры и сам объявлял ее полковой номер.

Вернувшись в город, Наполеон задерживал Александра у себя, посылая курьера в дом Царя за сменным мундиром, а порой снабжая Александра собственными галстуками и носовыми платками. Однажды Царь обратил внимание на великолепный золотой несессер французского императора, который тут же был подарен гостю.

Обедал Александр у Наполеона. За стол, к которому часто приглашались прусский король, великий князь Константин и Мюрат, садились в восемь часов вечера. Потом следовал короткий отдых, чтобы дать время уехать Фридриху-Вильгельму, а в десять часов императоры снова сходились, уединялись в кабинете Наполеона и до полуночи кроили и перекраивали карту Европы.

Главным предметом разногласий служила Пруссия. Наполеон предлагал ее поделить, прочертив границу между Французской и Российской империями по Висле. Пруссия, по его словам, должна была прекратить свое историческое бытие: «Подлый король, подлая нация, подлая армия, держава, которая всех обманывала и которая не заслуживает существования». Александр ласково улыбался в ответ, однако твердо просил французского императора, несмотря на все эти предосудительные качества Пруссии, все же кое-что оставить его личному другу, прусскому королю.

Для поправления безнадежных прусских дел к переговорам была привлечена прекрасная Луиза: по замыслу министров Фридриха-Вильгельма она должна была обратиться к сердцу Наполеона как жена и как мать, выпросив назад хотя бы Магдебург и еще кое-какие земли. Через час после ее приезда французский император прискакал к дому Фридриха-Вильгельма и с хлыстом в руке вбежал по лестнице в королевские покои. Луиза вздыхала и умоляла, Наполеон сыпал комплиментами, но выйдя от нее, сказал:

— Я ничего не сделаю ради прекрасных глаз прусской королевы.

Александру вновь пришлось опустить забрало. Он уже вполне овладел собой и источал неотразимое очарование, за которым, однако, скрывалась мужественная твердость и решимость. Напрасно Наполеон искушал его, показывая на карте прусские области: «Вот что мне нужно, остальное принадлежит вам», — царь требовал сохранить Пруссию как независимое государство, пускай и ценой потери значительной части бывших владений. Он был так настойчив, что, по его собственным словам, порой забывал о том, что он русский. В конце концов Наполеон смирился с мыслью о дальнейшем существовании Пруссии. Прусскому министру Гольцу он заявил:

— Ваш король всем обязан рыцарской привязанности к нему императора Александра: без него династия короля лишилась бы престола, и я бы отдал Пруссию брату моему Жерому. При таких обстоятельствах ваш господин должен считать одолжением с моей стороны, если я что-либо оставлю в его владении.

Ночные беседы с Наполеоном над картой мира изменили отношение Александра к политике Екатерины. Если раньше он порицал ее, то теперь стал проявлять гораздо больший интерес к роли России на Востоке. Наполеон настойчиво направлял внимание царя на Турцию:

— Надо покончить с государством, которое дальше не может существовать.

Французский император предлагал России все Балканы, за исключением Константинополя, ибо «обладание Константинополем дает господство над вселенной» (на языке Наполеона это называлось «дружески оттеснить Россию в Азию»). Отныне мысль Александра настойчиво заработала в направлении приобретения для России проливов, этих, по его словам, «ключей от своего дома».

Кроме того, Наполеон натравливал царя на Швецию, которая, как он предвидел, не присоединится добровольно к континентальной блокаде Англии. Он внушал Александру, что Швеция — естественный «географический противник» России и предлагал царю овладеть Финляндией.

— Правда, шведский король ваш союзник, — говорил он, — но тогда тем более он должен следовать вашей политике или испытать на себе последствия своего упрямства. Петербург слишком близок к финляндской границе. Русские красавицы в Петербурге не должны более слышать из своих дворцов грома шведских пушек.

Платой за Балканы и Финляндию должно было стать присоединение России к континентальной блокаде Англии.

Что касается Польши, то она для Наполеона всегда была лишь разменной монетой в более крупной игре. Он не возражал, чтобы царь провозгласил себя польским королем, но Александру не хватило духа своими руками ампутировать владения своего друга — Фридриха-Вильгельма, и он предпочел вручить скальпель французскому императору. Договорились о создании из польских областей, принадлежавших Пруссии, небольшого Варшавского герцогства под протекторатом какой-нибудь третьей державы.

25 июня был подписан Тильзитский мирный договор. Россия получала согласие Франции на территориальное расширение за счет Турции (княжества Молдавия и Валахия, уже занятые русскими войсками) и Швеции (Финляндия, которую предстояло отторгнуть у шведской короны); взамен царь соглашался признать все завоевания Французской империи и все королевства, созданные Наполеоном для своих родственников и союзников. По секретному пункту договора Россия обязывалась соблюдать континентальную блокаду, то есть закрыть свои порты англичанам и вступить в наступательный и оборонительный союз с Францией против любой третьей державы.

Фактически Наполеон предложил Александру раздел Европы между Францией и Россией. Вот только окончательная цена этого раздела в тот момент была еще не ясна. Пока что, в качестве вступительного взноса, обе стороны отреклись от своих союзников: Россия — от Англии, Франция — от Турции.

С Пруссией Наполеон расправился беспощадно. Фридрих-Вильгельм потерял польские провинции, из которых было образовано великое герцогство Варшавское, отданное саксонскому курфюрсту, которого Наполеон произвел в короли, а также все земли к западу от Эльбы, составившие королевство Вестфалию во главе с братом Наполеона Жеромом Бонапартом. Эти два новых королевства с двух боков охватывали Пруссию, готовые в любой момент поглотить ее жалкие остатки — Силезию, Бранденбург, Померанию и собственно Пруссию, которые Наполеон возвратил Фридриху-Вильгельму «из уважения к его величеству императору всероссийскому», как гласила 4-я статья договора. Помимо территориальных потерь и обязательства присоединиться к блокаде Англии, Пруссия была обложена стомиллионной контрибуцией, взымавшийся с монгольской беспощадностью. «Крылья у прусского орла будут теперь отрезаны настолько коротко, чтобы отнять у него всякую возможность беспокоить нас», — мог с полным правом заявить Наполеон.

27 июня, в день ратификации договора, Александр распорядился поднести Наполеону пять знаков ордена святого Андрея Первозванного — для самого императора, его брата Жерома, Мюрата, Талейрана и Бертье. В ответ Дюрок передал от Наполеона пять знаков ордена Почетного Легиона — царю и лицам, участвовавшим в выработке трактата: великому князю Константину Павловичу, барону Будбергу, князьям Куракину и Лобанову-Ростовскому.

Оба императора в полученных лентах выехали навстречу друг другу и встретились на середине пути — на улице, где фронтом напротив друг друга выстроились батальон Преображенского полка и батальон Старой гвардии. После обмена ратификационными грамотами батальоны промаршировали мимо их величеств. Дождавшись окончания парада, Наполеон подъехал к Преображенскому батальону и сказал Александру:

— Ваше Величество, разрешите мне вручить орден Почетного Легиона храбрейшему, тому, кто лучше всего проявил себя в эту кампанию.

— Я прошу у вашего величества разрешения посоветоваться с командиром, — ответил Александр и, подозвав полковника Козловского, сказал: — Кому дать?

— Кому прикажете, — был ответ.

— Да ведь надобно же отвечать ему!

Козловский недолго думая вызвал ближайшего солдата — правофлангового гренадера Лазарева. Солдат вышел и строя и застыл. Наполеон снял с себя орден Почетного Легиона и, приколов к мундиру Лазарева, сказал:

— Tu te souviendras que c`est le jour ou nous sommes devenus amis, ton maitre et moi[62].

Затем, обернувшись через плечо к Бертье, стоявшему за его спиной с неизменной записной книжкой в руках, император приказал назначить Лазареву пожизненную пенсию с ежегодной выплатой в 1200 франков.

Александр, возвратившись домой, в свою очередь отослал Наполеону Андреевскую звезду для храбрейшего из французов.

В тот же день батальон Старой гвардии давал обед батальону Преображенского полка. За столом французы и русские сидели через одного, перед каждым солдатом стоял серебряный прибор. Преображенцы примерили французские мундиры и медвежьи шапки, а гвардейцы Наполеона — русские мундиры и кивера. В конце обеда обе стороны недосчитались многих героев, замертво повалившихся под стол.

Царь, не желавший уступить в вежливости, приказал вечером угостить французских гвардейцев, но гофмаршал граф Николай Александрович Толстой ответил, что у него нет достаточного количества приборов. Александр с нескрываемым неудовольствием сказал:

— Возьми хоть по двадцати пяти червонцев на человека, но постарайся, чтобы был обед.

Толстой с резкой откровенностью, которая отличала его, ответил:

— Так разве прикажете положить червонцы перед каждым солдатом? Приборов у нас всего двенадцать, больше вы не велели брать в поход.

Пришлось оставить эту затею.

Вечером императоры обнялись в последний раз и расстались, под приветственные возгласы солдат и жителей Тильзита, причем Александр обещал Наполеону навестить его в Париже — этот ответный визит состоялся спустя семь лет. Французский император стоял на берегу Немана, пока царь не сошел на противоположный берег.

Александр уезжал, громко высказывая восхищение Наполеоном как существом, которое превосходит всякое понимание и не поддается разгадке. Но Фридриху-Вильгельму и Луизе он сказал иное:

— Потерпите, мы свое воротим. Он еще сломит себе шею. Несмотря на все мои демонстрации и внешние действия, в душе я — ваш друг и надеюсь доказать это на деле.

Передавали и другие слова царя о подписанном мире:

— По крайней мере, я выиграю время.

Впрочем, в его словесном восхищении Наполеоном было много такого, что шло от сердца: царь умел увлекаться людьми, а против обаяния французского императора трудно было устоять. Французский посол в Петербурге Савари вспоминает его слова, сказанные вскоре после тильзитских встреч с Наполеоном: «Ни к кому я не чувствовал такого предубеждения, как к нему, но после беседы… оно рассеялось, как сон». Вероятно, в душе Александра происходила борьба между личной симпатией к и необходимостью блюсти политические виды. Французский историк Вандаль охарактеризовал Тильзитское свидание как «искреннюю попытку к кратковременному союзу на почве взаимного обольщения». Во всяком случае, покидая Тильзит, Александр чувствовал существенные выгоды от союза с Францией. Не всякая удачная война могла сделать Россию вершительницей судеб Европы, как это сделал Тильзитский договор, подписанный после страшной фридландской резни.

Наполеон в свою очередь отдавал должное способности Александра очаровывать людей, говоря, что будь он способен подчиняться непосредственному впечатлению, русский царь всецело завладел бы им. Ему не могло не льстить дружеское расположение властелина величайшей империи в мире, который отдавал дань уважения его гению. В то же время он чутко уловил изменчивую сущность российского Протея; его характеристика Александра является, быть может, самой меткой из всех, которые пытались дать Царю современники. «Рядом со столькими дарованиями и с необыкновенной обворожительностью, — сказал Наполеон после тильзитских встреч, — во всем существе Александра есть, однако, что-то неуловимое, что даже и определить трудно иначе, чем сказав, что у него во всех отношениях чувствуется недостаток чего-то. И самое странное при этом то обстоятельство, что никогда нельзя предвидеть заранее, чего именно в данном случае не хватит, и нехватающий кусочек при этом видоизменчив до бесконечности». Возможно, это был намек на гениальность особого рода — неуязвимую ущербность. Ахиллесова пята Александра, если можно так выразиться, перемещалась по всему телу, ускользая от нацеленных в нее стрел.

Возвратившись в Париж, Наполеон послал в Петербург генерала Савари, сказав ему:

— Я только что заключил мир. Мне говорят, что я ошибся и буду обманут, но, говоря правду, довольно воевать, надо дать миру покой. Вам предстоит исполнить в Петербурге мои поручения: помните только, что я не хочу войны с кем бы то ни было, и пусть это послужит основанием ваших действий… Если возможно скрепить союз мой с этой страной, ничем не пренебрегайте для достижения этой цели. Я доверяю русскому императору, и между обоими народами нет ничего, что могло бы помешать полному их сближению. Поработайте же для этого.

Он обманывал сам себя. Разделив с Александром владычество над миром, он уже втайне мечтал властвовать один. Наполеон не мог прекратить воевать, потому что для него это означало прекратить господствовать. Отныне все его мирные договоры превратились в кратковременные передышки в непрерывной войне.

IV

Их дружество почти на ненависть похоже.

В.Л. Пушкин

«Русский Бог бодрствует над нами и посылает свое благословение на нас!» — писал князь А.Б. Куракин по поводу Тильзита, выражая официальную точку зрения.

Однако ближе к правде был П.А. Толстой, который, не скрывая раздражения, заметил Царю: «В России не привыкли радоваться таковым невыгодным мирам».

Действительно, на русское общество Тильзитский мир произвел тягостное впечатление, усиленное слухами о том, что опубликованный русско-французский трактат якобы имеет еще и секретную статью, обязывавшую Россию выплачивать огромную контрибуцию. Говорили о «порабощении» России властолюбию Бонапарта. Граф С.Р. Воронцов громко предлагал, чтобы чиновники, подписавшие договор, въехали в Петербург на ослах. Старый англоман, конечно, знал, что чиновники тут не при чем. Генерал-лейтенант князь Д.И. Лобанов-Ростовский, подписавший статьи Тильзитского соглашения, публично сетовал: «Странная судьба моя! Живу себе спокойно на своем винном заводе и занимаюсь хозяйством. Вдруг получаю Высочайшее повеление явиться в армию и тут же подписываю прелиминарии Тильзитского мира». Ответом ему была острая реплика: «Да, в самом деле очень странно, если после подписания этих прелиминарий сослали бы вас на завод, то оно было бы понятнее».

Поговаривали чуть ли не про новое 11 марта. «Вообще неудовольствие против императора все возрастает, — доносил шведский посол Густаву IV, — и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать». Даже французский маршал Сульт, командовавший войсками Великой армии в Берлине, предупреждал Царя, что какой-то прусский офицер задумал покушение на его жизнь в расчете на содействие недовольных русских.

Митрополит Московский Платон, имевший вес не только в церковных кругах, но и в светском обществе, писал Александру I: «Мир сей опаснее для нас, нежели война, ибо в устах Наполеона — достижение всеобщего мира на земле есть основание всеобщей Монархии… Когда он покорит народы, теперь еще ему противящиеся, тогда нападет со всеми народами Европы на нас… Нет другого средства спасти себя и всех от порабощения, как только войну иметь с французами и победить их и потом общим согласием всех народов, населяющих Европу, наказать злоумышленников».

Заключение союзного договора с «Антихристом», против которого священники, повинуясь объявлению Святейшего Синода, читали еженедельные проповеди, вызвали ропот и среди простого народа. В оправдание официальной политики говорили, что православный Царь-батюшка выбрал местом встречи с Наполеоном реку не случайно, а чтобы сначала окрестить окаянного француза, и лишь потом допустить его пред свои светлые очи.

При всем том не было возможности не только наказать говорунов, но даже пресечь опасные разговоры, ибо, по словам современника, «от знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало с негодованием» (Ф.Ф. Вигель).

В оппозиционном умонастроении образованных русских людей немалую роль играла английская пропаганда. «Англичане распложали различные оскорбительные выдумки насчет Наполеона, — вспоминал Ф.В. Булгарин, — и притом почти на всех языках, чтобы посеять во всех народах ненависть и презрение к главе французского правительства. Множество этих пасквилей переведено на русский язык, и, в свое время, все это с жадностью было прочитано. С этих-то пор утвердилась у тогдашних молодых людей ненависть к Наполеону…». В распространении по Петербургу английских антитильзитских памфлетов немалую роль играли бывшие «молодые друзья» Александра I — Чарторыйский, Строганов, Новосильцов.

Несмотря на царившее вокруг немое осуждение, Александр пребывал в сознании того, что сделал все для спасения величия и чести России. Надо сказать, что здесь он глядел дальше своих подданных. Если забыть о финансовых затруднениях, вызванных прекращением торговли с Англией[63], и необходимости отныне называть Бонапарта императором Наполеоном, Тильзитский мир, подписанный с победителем на равных, гораздо более соответствовал интересам России, чем участие в антифранцузских коалициях. Но горы леса и пеньки, бочки сала и поташа, бесполезно скапливавшиеся на помещичьих дворах, не давали забыть о потерянной английской торговле.

Царь находился в оппозиции обществу и не был намерен уступать ни шагу. 11 июля, на первой же аудиенции, данной Савари, Александр сказал:

— Я дал слово вашему государю и сдержу его.

О недовольных его политикой вельможах он выразился так:

— Если эти господа имеют намерение отправить меня на тот свет, то пусть торопятся. Но только они напрасно воображают, что могут меня принудить к уступчивости. Я буду толкать Россию и Францию к сближению, насколько я в состоянии сделать это. Не судите об общественном мнении по разговорам нескольких бездельников, в которых я вовсе не нуждаюсь. В конце концов они должны будут подчиниться. Я очень люблю моих родных, но я царствую и требую, чтобы мне оказывали должное внимание.

В этих словах чувствовалась тяжелая обстановка, сложившаяся в русском обществе и в самой царской семье. Действительно, во главе недовольных стояла не кто-нибудь, а мать Александра, императрица Мария Федоровна, ненавидевшая Наполеона. Павловск, ее резиденция, сделался в 1807 году местом паломничества всей фрондирующей знати. Любое действие Царя подвергалось здесь самой взыскательной критике. Так, о назначении графа Николая Петровича Румянцева, сменившего Будберга, говорили, что если новый министр иностранных дел и не подкуплен Бонапартом, то, конечно, по «единственной в своем роде глупости и неспособности», хотя подобное заключение делалось только на основании того, что Румянцев всеми силами старался избегнуть новой войны с Францией. Никто не хотел принимать у себя Савари — посла «палача герцога Энгиенского». В России возникала новая форма правления — самодержавие, ограниченное салонами.

Обеспокоенный враждебной встречей его посла петербургским обществом, Наполеон поддерживал Савари точнейшими инструкциями и всякими другими средствами. В личной переписке с Александром он напоминал Царю о великих планах, которые должны возвеличить его царствование и покрыть его славой, старался воздействовать на его воображение и сердце. Но еще больше подвигала дело грубая бесцеремонность английской политики.

Чтобы не допустить присоединения Дании к континентальной блокаде, в конце июля 1807 года английская эскадра без объявления войны переплыла Зунд и появилась под Копенгагеном. После долгих и бесплодных переговоров с датским правительством англичане открыли бомбардировку города. В продолжение четырех дней и ночей (со 2 по 5 сентября) они обрушили на головы копенгагенцев около 15 тысяч бомб и ракет Конгрива[64]. Треть городских зданий было разрушено, погибло не менее двух тысяч мирных жителей. Добившись от датских властей капитуляции, англичане захватили 16 военных кораблей, большое количество торговых судов, опустошили арсенал и затем поспешно скрылись со своей добычей, показав миру пример такого неслыханного нарушения международного права, который заставил забыть захват герцога Энгиенского.

«Стыдно было бы России, — писал Наполеон, — остаться в стороне после события, так близко ее касающегося». Александр и без этих напоминаний принял к сердцу оскорбление, нанесенное Дании, — другу, который со времен Петра I пользовался покровительством дома Романовых. С приближением зимы, когда уже нечего было бояться нападения англичан на Кронштадт, царь, несмотря на ропот общества, разорвал отношения с Англией и объявил ей войну.

Англия отнеслась к этому демаршу сдержанно. Не желая раздражать Царя, английское правительство в то же время постаралось деликатно продемонстрировать свои военные возможности. В сентябре 1808 года английский флот блокировал в Лиссабоне русскую эскадру адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина, возвращавшуюся из Средиземного моря и сделавшую остановку в португальской столице для ремонта обветшавших судов и получения провизии. До кровопролития дело не дошло. Англичане предложили Сенявину почетную капитуляцию, по которой русские суда уводились в Англию не в качестве пленных, а «для содержания их там, яко в залоге» и под гарантию их возвращения Россию в целости и сохранности. Оказавшись в безвыходной ситуации, Сенявин согласился на эти условия. В Портсмуте русского адмирала приняли как союзника, Андреевские флаги на судах не спускались.

Союзу с Наполеоном Александр жертвовал многим: и своими прежними союзниками, и своими друзьями. Тильзитский мир и новая внешняя политика сделали ненужным существование негласного комитета. Кочубей был заменен князем А.Б. Куракиным, Новосильцов уехал заграницу, Строганов выбрал военную карьеру и был пожалован в генерал-адъютанты, Чарторийский подал в отставку еще раньше.

Теряя либеральных друзей либеральной юности, царь с тем большим упрямством, словно назло всей России, возвышал Аракчеева. В руки гатчинского капрала перешла вся военная походная канцелярия, он получил право делать доклады царю по военным делам (поводом к этому послужило превосходное состояние русской артиллерии в минувшую войну). Александр произвел его в генералы от артиллерии и распорядился, чтобы «объявленные генералом от артиллерии графом Аракчеевым Высочайшие повеления считать именными нашими указами».

Но душа Александра еще требовала либеральных развлечений. Так рядом с ним появился Михаил Михайлович Сперанский.

***

Сперанский более интересен, как человек, как судьба, чем как государственный деятель, что, впрочем, в российской истории не редкость.

Он родился 1 января неизвестно какого года; сам он полагал, что не то в 1770, не то в 1771-м. Что касается фамилии Сперанский, то она дана ему дядей при отдаче во Владимирскую духовную семинарию; у семьи Михаила Михайловича вовсе не было родового прозвища — его родные, принадлежавшие к бедной священнической семье, назывались только по отчеству.

Детство и юность Сперанского прошли за книгами. В его семинарских дневниках можно прочитать выражение живейшей радости от того, что прошли каникулы и снова наступила пора занятий. Живая жизнь проходила мимо, как-то совершенно не затрагивая юного книгочея и не вызывая его интереса. Да и что могла она предложить бедному семинаристу! В дневнике «студента философии Михаила Сперанского» содержится скрупулезная запись его копеечных расходов на «бочку первую полпива», «аршин черной тафты» и т. п. Чтение уносило его мысли далеко от этих низменных забот.

Лет девятнадцати Михаил Михайлович был отправлен в Петербург, как наиболее способный студент, для продолжения обучения в Главной семинарии за казенный счет. Здесь он с особым рвением набросился на математику, видя ее превосходство над гуманитарными науками в точности, ясности и «бесспорности». В то же время его ум охотно парил и в философских эмпиреях. Это было тем более удивительно, что атмосфера в столичной семинарии была далеко не богословская: пьяный учитель проповедовал студентам Вольтера и Дидро, а по вечерам семинаристы предавались кутежу. Из всех предлагаемых ему на выбор пороков Михаил Михайлович приобрел лишь один — приверженность к нюханию табаку, о чем впоследствии горько сожалел, но избавиться от него уже не мог. Другое семинарское увлечение — игру в карты на выкрашенные бумажки — он резко оборвал, как только почувствовал, что она грозит превратиться в страсть. (Позже, лет в тридцать, он отказался и от шахмат, найдя, что поражение пробуждает в нем сильное неудовольствие против противника.)

При всем том Сперанский умел ладить как с начальством, так и с товарищами — явление необычное в учебных заведениях. Мы не ошибемся, отнеся Михаила Михайловича к политичным людям.

По окончании курса он был оставлен в семинарии с окладом двести рублей в год. Через несколько лет он добился венца карьеры здесь: звания учителя философии с окладом 275 рублей в год, что обеспечивало его обеденный стол ежедневной похлебкой из говядины и киселем, а досуг — местом в театре по праздникам за двадцать пять копеек медью.

Эта жизнь исторгала у учителя философии сентенции, вроде следующей: «Облетев мыслью все в свете удовольствия, всегда надобно кончить тем, чтоб вздохнуть, усмехнуться и — быть добродетельным». Бог весть, какие удовольствия облетала мысль Михаила Михайловича, но верно то, что и позднее, став всемогущим, он больше «усмехался», чем наслаждался благами жизни. Он никогда не знал сильных, всеохватывающих страстей. При желании подобных людей можно назвать или бесчувственными сухарями или — натурами с чрезвычайно устойчивой нервной системой.

Многие люди, оказавшись на месте Михаила Михайловича, сочли бы выполненным свой жизненный подвиг и посвятили бы остаток дней прозябанию в классе и откладыванию денег на новую шинель. Не то было со Сперанским. Вечерние часы он отдавал штудиям Декарта, Лейбница и Ньютона, сочинению семейного романа и составлению «Правил высшего красноречия». Любопытно, что последний труд написан не карамзинским языком, считавшимся тогда образцовым, а своеобразным, не лишенным изящества слогом, получившем, правда, дальнейшее развитие совсем в другой сфере.

Эти занятия не пропали даром — кто-то порекомендовал Сперанского князю Куракину в секретари по переписке на русском языке (с оставлением в должности преподавателя семинарии). Доходы Михаила Михайловича поднялись до четырехсот рублей, но, несмотря на приглашение Куракина бывать к обеденному столу, он продолжал скромные обеды в обществе княжеской прислуги, стремясь избежать «лишних забобонов».

После смерти императрицы Екатерины Сперанский подал прошение ректору семинарии о переходе на «статскую службу»: его патрон при Павле стал одним из первых лиц империи. Спустя год Михаил Михайлович делается титулярным, а затем коллежским и статским советником с жалованьем две тысячи рублей в год. Его канцелярские способности настолько необходимы министрам Павла, что Сперанский безнаказанно щеголяет во французском кафтане, жабо, манжетах и башмаках. Генерал-прокурор Обольянинов испрашивает для него две тысячи десятин в Саратовской губернии, должность секретаря и Андреевскую ленту.

Почувствовав себя обеспеченным человеком, Михаил Михайлович женился на шестнадцатилетней Елизавете Стивенс, дочери вдовствующей англичанки, приехавшей в Россию на хлеба. Это была любовь с первого взгляда, которая не обманула влюбленных: их короткая семейная жизнь была счастлива. Но после одиннадцати месяцев супружества, г-жа Сперанская скончалась от чахотки, разрешившись перед тем в преждевременных родах девочкой, которая осталась жить. Безутешный Михаил Михайлович на три недели исчез из дома. Кажется, одно время его преследовала мысль о самоубийстве. После смерти жены он, по его собственному выражению, остался привязан к жизни через дочь. В то же время семейная трагедия усилила его трудоспособность, как форму отречения и забвения жизненных неурядиц, и пробудила его честолюбие. В это время он записал для себя: «Я никогда не хотел быть в толпе и, конечно, не буду».

Однако размах его деятельности не удовлетворял его — «живу в хлопотах и скуке». Сперанский являл собой тип воспламеняющегося, одухотворенного, творческого бюрократа и потому обстановка первых лет александровского царствования пришлась ему как нельзя более по вкусу. Когда в 1801 году сенатору Трощинскому, автору манифеста о вступлении Александра на престол, понадобился секретарь, его выбор остановился на Сперанском. 19 марта он был зачислен начальником канцелярии и статс-секретарем при Государственной комиссии, что приравнивалось к чину генерала с окладом в две тысячи рублей и такой же пожизненной пенсией. Затем его привлек к себе Кочубей, у которого даже возникла своеобразная драка за способного статс-секретаря: Кочубей обратился к самому Александру, и по личному указанию царя Сперанский перекочевал в министерство внутренних дел.

Все проекты нововведений первых лет царствования были написаны Михаилом Михайловичем и написаны так, как никто не писал до него. Благодаря его слогу отчеты министра внутренних дел государю впервые стали предаваться гласности и печататься в газетах и бюллетенях. Сперанский явился создателем образцового русского бюрократического языка, как Пушкин и Жуковский — литературного.

В 1806 году Михаил Михайлович впервые близко сошелся с Александром, когда Кочубей, заболев, стал присылать его вместо себя с докладом государю. Царь был поражен точностью и дельностью мыслей и замечаний Сперанского и с тех пор стал доверять ему личные поручения. После отставки Кочубея в 1807 году, Александр взял статс-секретаря к себе с отставлением от прочих должностей.

Это обещало очень многое в будущем. Но пока внешние дела все еще мешали Александру призреть на внутреннее состояние отечества.

***

Никогда еще звезда Наполеона не светила так ярко, как после Тильзита. Он поверг в прах одних своих врагов и сделал друзьями других. Обеспечив себя союзом с Россией от образования новых коалиций, он уже считал, что для него не существует невозможного. Именно этот избыток счастья и погубил его. «Близким наблюдателям видимо было падение Наполеона уже с 1805 года», — вспоминал Стендаль.

Французский император был уверен, что ему в самом деле удастся осуществить грандиозную блокаду Англии, хотя для того, чтобы приостановить экономическую жизнь более ста миллионов европейцев требовалась система постоянных войн, разбойничьих захватов и всеобщего угнетения. Положение стран, непосредственно зависящих от Французской империи, было поистине ужасно. Голландия, где континентальная блокада уничтожила практически всю торговлю, была разорена. Гамбургское купечество буквально на коленях умоляло Наполеона не губить благосостояния города со 150 тысячами жителей, но император остался непреклонен, и правила блокады соблюдались неукоснительно. Следить за их исполнением было поручено маршалу Даву, снискавшего своей беспощадной строгостью всеобщую ненависть. Простое письмо, полученное из Англии, могло обернуться тюремным заключением. В самой Франции имперские чиновники проявляли не меньшее административное рвение: так, на ярмарке в Бокэре была конфискована целая улица, где обыкновенно продавались колониальные товары.

«Этим безрассудным декретом, — писал Бурьенн[65], — Наполеон больше всего вредил самому себе: меньшую ненависть возбудило бы против него низвержение двадцати королей… Блокада могла бы удаться лишь в том невозможном случае, если бы все европейские державы соблюдали ее добросовестно; но одна открытая гавань уничтожала ее всю… Это было безумие, потому что вредило всем».

Но народные протесты совершенно не трогали Наполеона. Наследник революции, он незыблемо уверовал в то, что с его воцарением время народных движений прошло.

План французского императора состоял в том, чтобы опоясать весь континент — как на Средиземном море, так и со стороны океана — таможенной китайской стеной, непроницаемой для английских товаров. Но если на севере Россия, Пруссия, германские княжества и Голландское королевство закрыли свои порты для судов под английским флагом, если в Италии Наполеон не стеснялся даже с папой Пием VII, заявляя, что не потерпит дальше его нейтралитета, то Пиренейский полуостров оставался огромной прорехой в системе континентальной блокады. Владычество английского флота в водах Атлантического океана и английская крепость на берегу Гибралтара открывали широкие ворота перед продукцией британской промышленности.

Наполеон решил начать с Португалии, которая, хотя и раболепствовала перед ним, но фактически дала превратить себя в английскую колонию и смотрела сквозь пальцы на английскую контрабанду. Он предложил Испании завоевать приморское королевство общими силами и поделить вместе со всеми его заморскими владениями.

Престарелый испанский король Карлу IV Бурбон, слабый и безвольный монарх, находившийся всецело под влиянием своей жены и ее фаворита, дона Годоя, уже давно беспрекословно подчинялся депешам из Парижа; вот и на этот раз он сразу согласился со всеми французскими предложениями, которые, впрочем, звучали как повеления. 19 ноября 1807 года 40-тысячная армия маршала Жюно, пройдя через всю Испанию, нарушила португальскую границу. Лиссабонский двор, без лишних слов и ненужных протестов, отплыл в Бразилию, а спустя три дня французы вступили в Лиссабон.

Соглашение с Карлом против Португалии позволило Наполеону ввести войска в саму Испанию. Под предлогом посылки подкреплений Жюно император беспрерывно отправлял в Испанию все новые корпуса и дивизии — Дюпона, Монсея, Мюрата. Треть страны уже находилась под контролем французов, а Карл IV не выказывал ни малейших признаков беспокойства: все его внимание было поглощено театром и другими развлечениями. Однако Наполеон еще и сам хорошенько не знал, что ему делать с одряхлевшими испанскими Бурбонами, и пока что прикидывал в уме различные комбинации, держа их в глубокой тайне.

Испания, казалось, сама добивалась его вмешательства. Карл IV и королева обвинили в заговоре против себя их собственного сына и наследника Фердинанда, принца Астурийского, с которым состояли в непримиримой вражде. В ответ инфант прибег к покровительству Франции. Таким образом, в королевской семье воцарилось междоусобие, и Наполеон уже потирал руки: «Не правда ли, это королевство само падает мне в руки?»

Стремясь приобрести полную свободу действий в Испании, французский император желал упрочить союз с Россией.

Как раз в это время Савари был отозван, и на пост посла в Петербурге назначен генерал Арман Огюст Луи де Коленкур, герцог Виченцский. Это был безупречный слуга (в одном из сражений он заслонил Наполеона своим телом от упавшей поблизости бомбы), не боявшийся говорить правду своему господину и никогда не крививший душой ради карьеры. Его подчинение императору простиралось до того, что он не решался жениться на любимой женщине, так как она не нравилась Наполеону.

В Петербурге Коленкур, принадлежавший к старой аристократической семье, видевший старый французский двор и знавший толк в изысканных манерах, произвел благоприятное впечатление. Его барская пышность ослепила даже привыкшую к расточительности русскую знать — посол французского император покупал зимой семь груш за семьсот рублей и задавал лукулловы обеды при помощи своего повара-виртуоза Тардифа (позже воспетого Пушкиным). Ежегодные траты Коленкура составляли 1 200 000 франков. Петербургское общество охотно отворило перед ним двери салонов.

Коленкуру пришлось испытать на себе всю силу чарующей любезности русского государя. В разговорах с ним Александр объявил, что пришла пора официально присоединить Молдавию и Валахию, полагающиеся России по Тильзитскому соглашению и уже давно занятые русскими войсками.

Однако в этом, казалось бы, давно решенном, вопросе Царь неожиданно натолкнулся на сопротивление. Наполеон оставлял вопрос открытым и тянул время. Ему нужна была такая компенсация, которая бы могла уравновесить рост могущества России. Он не хотел трогать балканские владения Турции, так как это означало начало раздела Османской империи, а это грандиозное предприятие Наполеон хотел отсрочить из опасения, как бы Англия не захватила лучшую часть — Египет и средиземноморские острова. Поэтому теперь французский император предпочитал часть Пруссии (Силезию), что, однако, противоречило Тильзитским договоренностям. При первом слове Коленкура относительно прусской компенсации Александр мягко выказал свою неподатливость: он требовал свое и не отдавал чужое. Царь напомнил, что в Тильзите «никогда не было и речи о предназначении Пруссии служить вознаграждением за турецкие дела».

Наполеон отделывался мелкими любезностями, посылая в Петербург драгоценные вещицы, вроде севрского сервиза, отдельные части которого представляли собой египетские памятники времен фараонов. Александр сердечно благодарил, но давал понять, что предпочел бы дунайские княжества. В письмах к французскому императору он иногда жаловался, что Тильзитский договор, а точнее — тильзитские беседы над картой мира, представляются ему несбыточным сном. Читая эти жалобы, Наполеон хмыкал и пожимал плечами. Он не скрывал того, что придает мало значения своим «прекрасным фразам, сказанным в Тильзите», и с оскорбительной прямотой писал царю, что «иногда бывает очень выгодно что-нибудь пообещать».

Александр терпел и наставлял своего посланника в Париже генерала графа Петра Александровича Толстого: «Я желаю поддерживать с неослабным вниманием связи, установившиеся теперь между обеими империями, даже стараться об упрочении их при каждом случае, где дело коснется наших взаимных выгод, и по возможности избегать всякого повода к неприятным пререканиям, которые могли бы нарушить доброе согласие, столь счастливым образом между нами восстановленное. Вот, по моему мнению, самые лучшие средства, чтобы обоюдно достигнуть цели и извлечь пользу из восстановления сношений России с Францией».

Поскольку переговоры по Пруссии и восточному вопросу зашли в тупик, извлекать пользу приходилось на севере — за счет Швеции, приговоренной в Тильзите к ампутации финляндских владений. России было выгодно отодвинуть шведскую границу от Петербурга и окончательно изгнать своего исторического врага из Финского залива. Переключение внимания Александра с Дуная на Прибалтику не вызвало у Наполеона никаких возражений, ибо Швеция отказывалась разрывать отношения с Англией и таким образом представляла собой северную брешь в системе континентальной блокады. В феврале 1808 года французский император заявил графу Толстому, что согласен даже на то, чтобы Стокгольм стал русским городом.

Русское правительство предъявило ультиматум Швеции, потребовав держать Балтийское море закрытым для английского флота, как то предусматривали русско-шведские договоры 1780 и 1800 годов, и присоединиться к союзу России и Франции против Британии. Густав IV отверг эти условия. В надежде на помощь Англии шведский король вел себя вызывающе: вернул российскому императору орден Андрея Первозванного, написав, что не может носить награду, которая имеется у Бонапарта, и потребовал от Александра возвращения Восточной Финляндии. Все это давало царю повод открыть военные действия, несмотря на то, что императрица Мария Федоровна и придворная знать открыто говорили о несправедливости войны со Швецией и унизительной роли Александра, которому приходится быть орудием в руках Бонапарта.

9 февраля 1808 года русские войска внезапно перешли шведскую границу и вступили в Финляндию. Шведская армия, насчитывавшая всего 19 тысяч человек, поначалу не смогла оказать серьезного сопротивления. 26 апреля капитулировал Свеаборг — крупнейшая военно-морская база Швеции в Финском заливе. Русским досталось 7,5 тысяч пленных, более 2 тысяч орудий, военные склады, набитые всякого рода припасами, и 110 военных судов.

Но затем положение русской армии осложнилось. Англичане прислали на помощь Швеции 14-тысячный корпус генерала Джона Мура, англо-шведский флот занял Аландские острова и остров Готланд, а в русском тылу почти поголовно восставшее финское население развернуло партизанскую войну, сковавшую действия русских войск.

Перелом в войне наметился только к лету, когда английские войска были отправлены в Испанию, где у Британии имелись более существенные интересы. Шведы, разбитые в нескольких сражениях, запросили перемирия. Русская армия заняла большую часть Финляндии.

Однако склонить Швецию к признанию русских завоеваний можно было только перенеся боевые действия на ее территорию. Поэтому Александр распорядился открыть зимнюю кампанию 1809 года смелой операцией — переходом по льду Ботнического залива с целью вторжения в самую сердцевину Шведского королевства. Англо-шведский флот, вставший на зимнюю стоянку, был бессилен помешать этому изумительному маневру.

1 марта 1809 года русская армия двинулась тремя колоннами по льду Ботнического залива. Трудный поход удался блистательно. В течение двух месяцев русские войска овладели ключевыми пунктами на балтийском побережье и создали угрозу Стокгольму. Между тем в Швеции произошел государственный переворот. Густав IV Адольф был низложен, и его дядя, герцог Зюдерманландский, вступивший на престол под именем Карла XIII, 5 сентября подписал мир, отдавший России всю Финляндию. Александр даровал новоприсоединенному краю самую широкую автономию на правах Великого Княжества.

Теперь Наполеон был уверен, что Царь, получивший крупное территориальное приобретение, уже не сможет оспорить дальнейшие французские захваты на Пиренейском полуострове. Французский император потирал руки:

— Я продал Финляндию за Испанию.

Не покончив с делами на Западе, он уже вновь обдумывал восточный вопрос. В это время Наполеон вынашивал мысль о совместной с Россией экспедиции в Индию, где он хотел нанести англичанам смертельный удар. Но для проникновения в Индию нужно было сокрушить Турецкую империю и завладеть проливами. Таким образом, раздел Востока фактически должен был стать прологом раздела мира, при котором Наполеон рассчитывал получить львиную долю.

Для того, чтобы заручиться поддержкой России, он решил столковаться с Александром по всем вопросам.

2 февраля 1808 года Наполеон написал царю письмо, перед которым бледнело красноречие всех прежних конкистадоров:

«Армия в 50 тысяч человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, даже австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации, Ваше Величество — на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится. Я согласен на всякий предварительный уговор, необходимый для достижения этой великой цели. Но взаимные интересы обоих наших государств должны быть тщательно согласованы и уравновешены. Все может быть подписано и решено до 15 марта. К 1 мая наши войска могут быть в Азии и войска Вашего Величества — в Стокгольме; тогда англичане, находясь под угрозой в Индии и изгнанные из Леванта, будут подавлены тяжестью событий, которыми будет насыщена атмосфера. Ваше Величество и я предпочли бы наслаждаться миром и проводить жизнь среди наших обширных империй, оживляя их и водворяя в них благоденствие посредством развития искусств и благодетельного управления, но враги всего света не позволяют нам этого. Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле. Мудрость и политическое сознание велят делать то, что предписывает судьба — идти туда, куда влечет нас неудержимый ход событий… В этих кратких строках я вполне раскрываю перед Вашим величеством мою душу. Тильзитский договор должен регулировать судьбы мира. Может быть, при некотором малодушии Ваше Величество и я предпочли бы верное и наличное благо лучшему и более совершенному состоянию, но так как англичане решительно противятся этому, то признаем, что настал час великих событий и великих перемен».

Коленкур был уполномочен начать предварительные переговоры об условиях раздела; окончательные же решения должны были быть выработаны императорами при личной встрече. Относительно места и времени Наполеон полностью предоставлял себя в распоряжение союзника. «Если император Александр может приехать в Париж, он доставит мне этим большое удовольствие, — писал он Коленкуру. — Если он пожелает остановиться лишь на полдороге, отмерьте циркулем на карте середину пути между Петербургом и Парижем. Вы можете дать согласие по этому вопросу, не дожидаясь ответа от меня: я неукоснительно явлюсь на место свидания в условленный день».

Прочитав письмо Наполеона, Александр просиял: на него снова повеял «дух Тильзита». Коленкур и Румянцев тотчас засели за перекраивание владений Османской империи. Ее европейские провинции были разделены полюбовно: России — Валахия, Молдавия и Болгария; Франции — Босния, Албания и Греция; договорились что-нибудь оставить и для Австрии.

Трудности начались, когда очередь дошла до Константинополя. Александр требовал его для себя, а Коленкур желал уравновесить эту уступку приобретением для Франции Дарданелл. Царь отвечал, что ему хотят подарить дом без ключей. В конце концов были составлены два проекта — французский и русский, и Александр поставил свидание с Наполеоном в зависимость от предварительного принятия русского проекта в его главных требованиях.

За те шесть недель, пока в Петербурге обсуждался грядущий передел мира, произошло событие, отдавшее Испанию в руки Наполеона. Страна уже была наводнена французскими войсками, введенными под предлогом посылки подкреплений для португальского корпуса Жюно. В это время разлад в королевской семье дошел до того, что принц Фердинанд заставил отца подписать отречение от престола. Маршал Мюрат сразу понял выгоду, которую могла извлечь Франция из такого положения дел. Введя 80-тысячную французскую армию в Мадрид, он посоветовал Карлу IV заявить протест против своего отречения и обратиться к заступничеству Наполеона, который находился тогда в Байонне. Затем он уговорил отправиться туда же Фердинанда, чтобы оправдаться перед могущественным императором французов.

Наполеон сначала даже не мог поверить такому ослеплению.

— Неужели он здесь? — воскликнул император, когда ему доложили о приезде Фердинанда. Это была необыкновенная удача: вся королевская семья сама отдавалась в его руки! Приговор Фердинанду был подписан немедленно. «Принц Астурийский, — писал Наполеон, — очень глуп, очень зол и очень враждебен Франции».

Между тем в Мадриде вспыхнуло народное возмущение против французов. Уличные бои велись с невероятным ожесточением. Мюрат потопил город в крови и, желая вселить ужас в сердца испанцев, расстрелял уже после водворения спокойствия несколько сотен пленных. Мадридский мятеж дал повод Наполеону призвать к себе членов королевской семьи, чтобы объявить свою волю. Возложив на Фердинанда вину за начало кровопролития, император потребовал его отречения, а когда оно было получено, добился от Карла IV передачи в свои руки всех прав распоряжаться испанским престолом. Оставшиеся не у дел испанские Бурбоны были высланы во Францию.

6 июня Наполеон издал декрет о возведении своего брата, Жозефа Бонапарта, на испанский престол. Ему казалось, что давнее соперничество двух государств закончилось — Пиренеев больше не существует.

С формальной стороны приличия были соблюдены: одна французская династия уступила место другой; при этом Франция не взяла себе «ни одной деревушки». Но гордая Испания ответила на издевательский спектакль в Байонне народной войной. «Грех ли убить француза? — проповедовали священники в испанских церквях. — Нет, небесное блаженство — награда тому, кто убивает этих собак-еретиков». Жозеф Бонапарт въехал в страну, охваченной поголовной ненавистью к французам. Регулярные испанские войска отказывались ему повиноваться и присоединялись к повстанцам, открывшим партизанскую войну. Не успел Наполеон доехать из Байонны в Париж, как его догнало известие об окружении и разгроме близ Кордовы, в Байленском ущелье, корпуса генерала Дюпона. Случилось неслыханное: 18 тысяч солдат Великой армии со всеми своими знаменами и орудиями капитулировали перед необученными «бандами» андалузских крестьян.

Гнев и горе императора не имели пределов. Докладывая в Государственном Совете о Байлене, он со слезами на глазах сравнивал происшедшее с грязным пятном на своем мундире.

Последствия байленской капитуляции были громадные. Ореол непобедимости, окружавший французскую армию, поблек. Французы разом потеряли Испанию и Португалию, где высадился английский десант; в Германии и особенно в Пруссии множились тайные общества, призвавшие немцев к восстанию; австрийский император Франц I издал указ о всеобщей мобилизации; в самой Франции обнаружилось глухое возмущение против наглой политики, уже не оправдываемой даже успехом. Таким образом, Наполеон, только что готовившийся к широкой наступательной кампании, видел себя теперь вынужденным повсеместно перейти к обороне.

Тем не менее ум его деятельно работал, отбрасывая и меняя прежние планы. Для того чтобы привести Испанию к покорности, он должен был перебросить за Пиренеи значительную часть своей германской армии. Это делало необходимым заручиться поддержкой России, которая одна могла удержать Австрию от враждебных выступлений против Франции. Принуждаемый обстоятельствами, Наполеон решил, наконец, вывести войска из Пруссии, но обратить этот шаг в бескорыстное одолжение Александру и тем самым крепче привязать его к себе. О своем решении он сообщил царю в письме, помеченным задним числом, чтобы царь подумал, будто оно написано до байленской катастрофы. Основным камнем преткновения в отношениях с Россией по-прежнему оставался Константинополь. Коленкур писал Наполеону: «Ваше Величество, присоедините Италию, даже Испанию, меняйте династии, создавайте королевства, требуйте содействия черноморского флота и сухопутной армии для завоевания Египта; просите, каких хотите, гарантий, обменивайтесь с Австрией, чем вам будет угодно, — одним словом, хотя бы весь свет перевернулся вверх дном, но если Россия получит Константинополь и Дарданеллы, ее, по моему мнению, можно будет заставить на все смотреть спокойно».

Однако Наполеон твердо намеревался держать константинопольский козырь про запас. Он убеждал царя, что при личном свидании они легко столкуются, их дружба совершит это чудо. Наконец Александр поддался на эти уговоры и согласился на свидание без предварительных условий. Встреча была назначена на сентябрь, в Эрфурте — бывшем прусском городке, находившемся в распоряжении французского императора.

Союз с Россией оставался по-прежнему основой всех планов Наполеона, но теперь этот союз из орудия наступления превращался в средство обороны и сдерживания.

***

Отправляясь на новое свидание с Александром, Наполеон больше не рассчитывал на одно только личное обаяние, которое, как он справедливо опасался, могло померкнуть в глазах русского царя после целого года ожидания исполнения тильзитских обещаний. Новый политический спектакль он намеревался разыграть в пышных декорациях Империи, для чего захватил с собою в Эрфурт знаменитого актера Тальма, весь женский персонал театра Французской комедии, гвардию и двор. Эта живая сокровищница Франции должна была поразить и ослепить русского союзника.

Отъезд Александра из Петербурга состоялся 2 сентября 1808 года. Императрица-мать Мария Федоровна со слезами отговаривала сына от этой поездки: в ее кругу были уверены, что в Эрфурте повторятся недавние байоннские события, и царь будет захвачен, подобно испанским Бурбонам. Выразителем этих настроений был князь Чарторийский, подавший царю конфиденциальную записку, в которой предупреждал: «Я думаю, что ваши теперешние отношения с французским правительством окончатся самым печальным образом для Вашего Величества». Далее он рисовал мрачную картину последствий нового военного столкновения с Наполеоном: «И тогда, вторгнувшись в Россию, к тому же разоренную блокадой, он потребует польских провинций, восстановит Польшу, объявит свободу крестьянам, раздробит империю на отдельные королевства. Что тогда станет с Россией? Какова будет участь Вашего Величества и всей вашей семьи? Вспомните, что произошло в Испании!»

Начало путешествия было невеселым. В Кенигсберге царю пришлось выслушать долгие жалобы прусского министра Штейна[66] на ненасытное властолюбие Наполеона.

— Поверьте, я сделаю все, что смогу, — заверил его Александр.

За Вислой царя встречали уже одни французские войска. В Фридберге его приветствовал маршал Ланн, который донес императору: «Нет таких приятных вещей, которых он не сказал бы мне, имея в виду Ваше Величество. Он повторял мне часто и от души: я очень люблю императора Наполеона и дам ему доказательства этого при каких угодно обстоятельствах».

15 сентября Александр прибыл в Эрфурт. Наполеон со свитой встретил его за городскими воротами. Подъехав на лошади к царскому экипажу, французский император спешился и обнял вышедшего из коляски русского государя. Затем оба верхом въехали в город под гул орудий и звон колоколов, приветствуемые криками гвардии: «Да здравствуют императоры!». Наполеон проводил Александра до отведенного ему дома — лучшего здания в Эрфурте, принадлежавшего фабриканту Трибелю.

В последующие дни императоры были неразлучны — катались верхом, присутствовали на маневрах, делали смотры войскам. Со стороны казалось, что это «два молодых человека хорошего общества, у которых общие удовольствия, и между которыми нет никаких секретов» (воспоминания генерала Тьебо). Однажды, когда Александр забыл надеть шпагу, Наполеон предложил ему свою. «Я никогда не обнажу ее против Вашего Величества», — сказал царь, принимая ее. Называя друг друга братьями, императоры всячески подчеркивали свою близость перед баварским, саксонским, вюртембергским королями и прочими немецкими государями, испеченными на fabrique de sires[67]. Эта нахлынувшая в Эрфурт раболепная толпа низкопоклонничала перед Наполеоном. «Я не видал, чтобы хоть одна рука с достоинством погладила гриву льва», — вспоминал Талейран.

Вечером императоры снова встречались в театре. Здесь Александр впервые увидел игру великого Тальма, олицетворявшего славу Франции в мире искусства, подобно тому как Наполеон олицетворял ее в мире войны и политики.

«Зрелище — петля, чтоб заарканить совесть короля», — говорит Гамлет. На представлении Вольтерова «Эдипа», когда Тальма в роли Филоктета[68] выразительно произнес: «L`amitee d`un grand homme est un bienfait des dieux»[69], — Александр повернулся к сидевшему слева Наполеону и демонстративно пожал ему руку. Этот жест был понят окружающими, как знак торжественного возобновление Тильзитского союза.

Эрфуртские увеселения были прерваны поездкой в Веймар, чья герцогская династия состояла в родстве с русским императорским домом. За торжественным обедом Наполеон, окруженный императорами, королями и князьями, начал одну из своих фраз словами: «Когда я был артиллерийским поручиком…». Из Веймара бывший поручик свозил своих гостей на поле Йенской битвы, где безжалостно афишировал самую грандиозную их своих побед, лично объясняя на месте ход сражения. Затем венценосное общество вернулось в Эрфурт, чтобы возобновить монотонную череду приемов, обедов, смотров и театральных представлений.

Наполеон сообщал Жозефине: «Все идет хорошо. Я доволен Александром, он должен быть доволен мной. Будь он женщиной, я, наверное, влюбился бы в него».

Александр писал сестре Екатерине: «Бонапарт принимает меня за глупца. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. А я уповаю на Бога».

Демонстрация братства двух императоров прикрывала серьезные разногласия между ними. Правда, насчет восточных планов удалось кое-как столковаться: хотя раздел Турции пришлось отложить на неопределенное время, Наполеон нехотя согласился уступить России дунайские княжества. В награду за это он требовал, чтобы Александр «показал зубы» Австрии: сделал ей строгое внушение и сосредоточил войска на границе Галиции. Твердая позиция России в выполнении союзных обязательств перед Францией, конечно, заставила бы Австрию отступить, однако Александр выдвигал множество возражений, пытаясь главным образом связать свою помощь Франции с полным выводом ее войск из Пруссии. Но здесь уже Наполеон становился на дыбы:

— И это мой друг, мой союзник, который предлагает мне отказаться от позиции, откуда я могу угрожать Австрии с фланга в случае нападения с ее стороны! — восклицал он и пугал: — Впрочем, если вы решительно требуете эвакуации, я согласен, но тогда, вместо того чтобы идти в Испанию, я сейчас же покончу все счеты с Австрией.

Недоверчивость царя усилилась под влиянием последних событий. Сверх того, у Александра появился тайный советчик, о котором Наполеон и не подозревал: Талейран.

Талейрана можно отнести к гениальным предателям, с одной существенной оговоркой: из своих личных предательств он всегда или почти всегда умел извлечь выгоду для Франции. Может быть, будет правильнее назвать его совершенным воплощением политика, действующего без оглядки на какие-либо божественные или человеческие нормы, ибо политика есть кривое зеркало морали, в котором вовремя совершенное предательство обыкновенно выглядит дальновидностью. Отношение Талейрана к этике в сфере политики лучше всего характеризуют его же собственные слова, сказанные им по поводу расстрела герцога Энгиенского: «Это хуже чем преступление: это ошибка».

До революции Талейран принадлежал к тем очаровательным аббатам, дамским любезникам и атеистам, которых Господь не испепелил на месте, наверное, лишь потому, что они и кощунствовали с безукоризненной вежливостью. Предназначенный родителями к духовному званию против своего желания, единственно из-за хромоты, не позволявшей ему добиваться военной карьеры, Талейран в колледже хандрил и дичился своих однокашников. От мизантропии его спасали книги, разумеется, не духовного содержания. «Хорошая библиотека, — любил позже повторять он, — оказывает поддержку при всяком расположении духа». Некая шестнадцатилетняя особа открыла ему, что в мире есть и другие радости. Юный аббат двинулся по стези греха с такой прыткостью, что вызвал ревнивую досаду у знаменитого герцога де Ришелье. Этот почтенный ловелас, служивший бессменным кумиром для трех поколений французских женщин и в восемьдесят девять лет щеголявший своей восемнадцатилетней любовницей, серьезно опасался, что Талейран еще при его жизни затмит его альковную славу. «У Талейрана все карманы набиты женщинами», — презрительно морщился впоследствии Наполеон.

Жизнь при дворе в последние годы существования монархии навсегда сохранила для Талейрана свою привлекательность. «Кто не жил до 1789 года, тот не имеет понятия, что означает приятно жить», — говорил он. Однако наступала эпоха, которую Талейран (теперь уже епископ Отенский) характеризовал тем, что «все желали выдвинуться талантами, проявленными вне своей основной профессии». Вынужденный подчиниться требованию эпохи, он стал депутатом от духовенства в Генеральные Штаты, что не помешало ему в частной беседе с принцем д`Артуа посоветовать властям распустить собрание народных представителей. Его проницательность не получила должной оценки и вскоре Талейран уже не принял взятки (наверное, первый и единственный раз в жизни!) от королевского двора, чью судьбу он безошибочно предугадал. Зная натуру Талейрана, следует признать, что для него это был поистине стоический поступок.

Епископ не собирался гибнуть вместе со старым режимом. Стремясь очистить от подозрений в контрреволюционности свой сан, ношение которого уже становилось опасным, он первым внес в Законодательное собрание проект о национализации церковных земель, за что был отлучен папой от церкви. Затем, чувствуя приближение времен, когда и папское отлучение не помешает ему оказаться на гильотине, Талейран сложил с себя сан епископа и сумел выпросить у Дантона заграничный паспорт. Успев еще откликнуться приветственной статьей на события 10 августа 1792 года (день провозглашения Республики), он в тот же день покинул Францию. Зачисленный тем не менее в списки «подозрительных», он провел последующие два года в Англии и оказался не запачканным в терроре и прочих революционных мерзостях.

Вернувшись в 1796 году в Париж, он на некоторое время оказался не у дел, так как Директория упорно отказывалась от его услуг: один директор считал его взяточником, другой — вором и взяточником, третий — изменником, вором и взяточником. В газетной прозе его имя обозначалось просто одной буквой с многоточием. Несмотря на это, Талейран оставался спокоен. Его равнодушие к своей репутации объяснялось презрением, с каким он, как человек старого режима, относился к мнению о себе бывших лавочников и сапожников, возглавляющих ныне государство. Кроме того он не умел ненавидеть врагов; он презирал их и забывал о них, как только они переставали стоять у него на пути. В его характере сказывалась совершеннейшая учтивость, какой обладают только законченные мизантропы (таким учтивейшим человеком был, например, маркиз де Сад).

Форма правления мало интересовала его. Как человек умный, он понимал, что при любой власти имеет значение только одно — деньги. «Прежде всего — не быть бедным», — когда-то отчеканил он фразу, ставящую его в один ряд со знаменитыми мудрецами, сказавшими, что человек есть мера всех вещей и что следует познать себя. В поисках выгодного места Талейран бросился на колени перед г-жой де Сталь, уверяя, что у него осталось всего десять луидоров и что он утопится, если его не сделают министром иностранных дел. Благодаря ее связям он получил желаемое; вдобавок к этому его избрали академиком по разряду политических и нравственных наук! Едучи выразить признательность своей покровительнице, Талейран всю дорогу бормотал, словно в трансе:

— Место за нами! На нем можно составить громадное состояние, громадное состояние, громадное состояние…

Он действительно брал только по-крупному. За размывчатые формулировки во второстепенных пунктах международных трактатов Австрия и Испания заплатили ему по миллиону франков, Неаполь пятьсот тысяч, Пруссия триста тысяч. Всего первые два года министерства принесли Талейрану тринадцать с половиной миллионов. А были еще игра на бирже, выгодные подряды для армии… При этом Талейран придерживался своеобразной этики: если он считал, что условия, за которые ему была выдана сумма, вредят интересам Франции, то возвращал полученное сполна.

Это было время, когда Наполеон уже задал себе вопрос: неужели ему всю жизнь придется воевать «для этих адвокатов»? Одним из тех, кто помог честолюбивому генералу прийти к власти был Талейран. Он сразу признал в Наполеоне повелителя, но никогда не благоговел перед ним. Политика для Талейрана была наукой о возможном, в то время как Наполеон стремился к невозможному, и когда Талейран понял это, он стал врагом императора.

18 брюмера 1799 года на долю Талейрана выпала деликатное поручение — уговорить главу Директории Барраса добровольно подать в отставку. Чтобы сделать Барраса сговорчивее, Наполеон выдал для него Талейрану некоторую круглую сумму, однако Баррас, не зная об этом, в испуге подал в отставку сам. В восторге от уступчивости директора Талейран поцеловал ему руку от лица отечества, произведшего на свет божий такого глупца. Лишь много позднее Баррас узнал, во что ему обошлась его поспешность.

Только теперь для Талейрана началась настоящая игра: денежный оклад, титулы, мольбы побежденных о заступничестве — все это приносило десятки миллионов. Роскошь дворца французского министра иностранных дел изумила русского посланника князя Куракина — современника Потемкина и Екатерины! На обедах у Талейрана собиралось до пятисот приглашенных.

Наполеон дорожил своим министром, которого возвел в титул князя Беневентского. «Это, — говорил он, — человек интриг, большой безнравственности, но большого ума и, конечно, самый способный из всех министров, которых я имел». Император умел воздавать должное людям.

После Аустерлица и Тильзита Талейран одним из первых во Франции задумался: а чем все это кончится? «Штыками можно воевать, но на них нельзя сидеть», — справедливо полагал он, добавляя: «Я не хочу более быть палачом Европы». В эти годы Талейран пришел к идее всеевропейского мира на основе союза Франции с Австрией. Он уже видел то, что Наполеон не хотел видеть — и 1812 год, и взятие Парижа, и остров св. Елены…

Талейран подал в отставку, условия которой стоили иного назначения: князь Беневентский получил звание вице-электора с титулом «высочества», с наименованием «светлейший» и с окладом триста тысяч франков в год. Единственной его официальной обязанностью было являться в торжественные дни ко двору в костюме из красного бархата с золотым шитьем и становится сбоку от императорского трона. Так Талейран заблаговременно отделял личную судьбу от будущего жребия Наполеона и готовил почву для своего примирения с Европой. Вместе с тем, сняв с себя всякую ответственность за политику императора, он сохранил право всем пользоваться и на все влиять.

Приглашенный Наполеоном в Эрфурт в качестве консультанта, Талейран, вместо того чтобы способствовать осуществлению планов своего господина, всячески противодействовал им. Впоследствии он объяснял свое поведение тем, что тревожился за судьбу Франции, которую безумное властолюбие Наполеона влекло к гибели.

Талейран советовал Александру не грозить Австрии и не мешать ее военным приготовлениям. Затем вице-электор сделался еще более откровенен.

— Государь, зачем вы приехали? — риторически вопрошал он. — Вам предстоит спасти Европу, и вы можете достигнуть этого не иначе, как только остановив Наполеона. Французский народ цивилизован, французский же государь нецивилизован; русский государь цивилизован, русский народ нецивилизован. Следовательно, русский государь должен быть союзником французского народа.

Александр вначале подозревал провокацию, но когда Талейран заявил: «Рейн, Альпы, Пиренеи — это завоевания Франции, все прочее — завоевания русского государя. Франция не дорожит ими» — царь понял, что Талейрану можно верить: это была не провокация, а государственная измена.

Под влиянием разговоров с Талейраном Александр сделался еще более неуступчив, «упрям, как мул», по словам французского императора. Наполеон настаивал и раздражался. Однажды, во время спора, он в порыве «необузданного» гнева сорвал с головы шляпу и, бросив на пол, растоптал ее. То была одной из тех глубоко обдуманных вспышек ярости, которым Наполеон изредка давал себя увлечь. Так это и казалось всем, кто был тому свидетель. Например, Бурьенн, друг его детства и личный секретарь, даже простодушно уверял в мемуарах, что в приступе гнева Наполеон мог проболтаться о своих тайных замыслах. Такое представление о поступках и натуре Наполеона было внушено людям, — и порой неглупым людям, — начинавшим тогда укореняться о нем представлением как о человеке стихии, человеке рока — представлением, которое он сам сознательно создавал и старательно поддерживал. Какая-то дьявольская стихия, действительно, всю жизнь клокотала в нем, однако меньше всего на свете Наполеон мог дать увлечь себя чему бы то ни было, а тем боле проболтаться о своих планах в порыве увлечения. Его разум, всегда холодный и господствующий над чувствами, и воля, никогда не знавшая чужих влияний, безошибочно выбирали для него ту страсть, то чувство, обнаружение которых было в данную минуту наиболее выгодно. Таким образом, то, что внешне казалось непроизвольным, на самом деле коренилось во всеобъемлющем рационализме натуры Наполеона. Действительно, стоило на этот раз Александру спокойно произнести: «Вы вспыльчивы, а я упрям. Значит, гневом со мною ничего нельзя сделать. Будем беседовать, будем обсуждать вопрос, иначе я уезжаю» — как Наполеон сразу овладел собой и продолжил беседу в прежнем деловом тоне.

В отместку за кроткое упрямство царя Наполеон иногда подвергал его настоящим публичным экзекуциям. Так, во время одного смотра, император, словно позабыв о сопровождавшем его Александре, дал шпоры коню и пронесся мимо строя с криком:

— Храбрецы, вперед!

Офицеры и солдаты, отличившиеся в прошлых кампаниях, образовали полукруг вокруг него и русского государя. Каждый рассказывал о своих подвигах. Полк этот побывал под Фридландом, поэтому Александру пришлось выслушивать, как такой-то капитан собственноручно убил и ранил столько-то русских, а другой гренадер захватил русскую пушку и т. д. Наполеон выслушивал очередной рассказ и диктовал Бертье свое решение: следующий чин или крест Почетного Легиона. Казалось, он намеренно желает оскорбить и унизить царя. Все взоры были устремлены на Александра, но он стоял спокойно, ничем не выдавая своих чувств.

Итогом эрфуртских встреч была конвенция, подписанная 30 сентября. Императоры продлевали свой союз, направленный против Англии, «общего врага и врага континента», с условием десять лет держать условия соглашения в тайне. Александр признавал перемену династии в Испании, а Наполеон — присоединение к России Финляндии и дунайских княжеств. В случае объявления Австрией войны одной из союзных империй, другая должна была оказать союзнице военную помощь. Впрочем, Александр сейчас же заверил австрийского посланника барона Карла фон Винцента в чисто формальном характере этого обязательства, а императору Францу I написал: «Я прошу вас быть твердо убежденным в том участии, какое я принимаю в Вашем Величестве и в целости вашей империи». Талейран, со своей стороны успокоил австрийцев: «Теперь Александра нельзя увлечь против вас. Со времени Аустерлицкой битвы отношения между Александром и Австрией не складывались более благоприятно. Только от вас самих и от вашего посланника в Петербурге будет зависеть снова завязать с Россией столь же близкие отношения, какие существовали до Аустерлица. Только один этот союз может спасти остатки независимости Европы».

Наполеон не достиг своей главной цели, состоявшей в том, чтобы дипломатически парализовать Австрию при помощи России и предотвратить новую войну в Германии. Поэтому он отказался исполнить просьбу Александра о возвращении прусскому королю крепостей на Одере и согласился только сбавить Пруссии часть контрибуции, дав Фридриху-Вильгельму «милостыню» в двадцать миллионов. В общем, Эрфуртский договор был для Наполеона половинным успехом — почти поражением. Россия закрепляла за собой новые приобретения и сохраняла средства нажима на беспокойного союзника.

На эрфуртских совещаниях был затронут и династический вопрос. Со времени коронации Наполеон серьезно задумывался о разводе с Жозефиной, чтобы браком с одним из императорских дворов Европы обеспечить будущность своей династии. У Александра было две незамужних сестры — старшая, великая княжна Екатерина, и младшая — Анна. Наполеон поручил Талейрану, выбранному в главные посредники в этом деле, осторожно прощупать, как отнесется царь к перспективе династического союза между Россией и Францией.

Александр был поставлен перед трудным выбором. Прямо отказать было невозможно — это значило бы нанести союзу смертельный удар, а царь пока что нуждался в Наполеоне для международного признания новых российских приобретений на Дунае и в Финляндии. Но соединиться кровными узами с коронованным солдатом было совсем уж немыслимо. Екатерина Павловна решительно заявила, что скорее выйдет за дворцового истопника, чем за тирана и узурпатора. Во избежание скандала ее срочно помолвили с двоюродным братом — принцем Георгом Ольденбургским.

Что же касается руки великой княжны Анны, то Талейран приложил все усилия для того, чтобы этот брак не состоялся. «Признаюсь, — вспоминал он, — меня испугала мысль о еще одной связи между Францией и Россией. На мой взгляд, необходимо было настолько одобрить план этого брака, чтобы удовлетворить Наполеона, и в то же время выставить такие оговорки, которые сделали бы его трудно осуществимым». По его совету Александр намекнул Наполеону на возможность брака со своей младшей сестрой, однако при условии, что на это согласится императрица-мать Мария Федоровна, которой император Павел Петрович предоставил в духовном завещании исключительное право распоряжаться судьбой дочерей. Зная отношение императрицы-матери к французскому императору, было ясно, что своего благословения на этот брак она не даст никогда. Талейран добился своего: к политическим недоразумениям между двумя императорами прибавилась еще и личная обида полуотвергнутого жениха. Платой за вероломство была крупная денежная сумма, выданная ему признательным царем, и Высочайшее одобрение на брак его племянника с герцогиней курляндской.

2 октября Александр и Наполеон, выехав вместе из Эрфурта, простились на веймарской дороге и расстались навсегда; им суждено было увидеть друг друга вновь лишь на поле боя, через стекло зрительной трубы, сквозь дым орудий.

О том, с каким напряжением в Европе следили за исходом эрфуртского свидания, говорит следующий эпизод. Комендант Мемеля, старый прусский генерал Рембов, при встрече царя простодушно заметил:

— Хорошо, что Ваше Величество снова возвращаетесь назад, ибо ни один человек не верил, что Наполеон отпустит вас обратно.

Раздосадованный Александр тотчас сел в коляску и отправился дальше.

16 октября Царь благополучно возвратился в Петербург.

***

Новый 1809 год принес с собой возобновление затянувшейся войны со Швецией.

Зимой Александр приказал генералу Кноррингу предпринять активные военные операции на побережье Швеции. Но Кнорринг бездействовал, занимаясь упрочением положения русских войск в Финляндии. Тогда, чтобы подстегнуть нерешительного главнокомандующего, в Финляндию был послан Аракчеев.

Александр — Аракчееву, 7 марта 1809 года:

«Друг мой, Алексей Андреевич! Я тебя не могу довольно благодарить за твое усердие и привязанность к себе. Но и моя к тебе нелицемерна, и ежедневно более чувствую всю твою цену. Поведение Кнорринга бесстыдное, и одно твое желание, чтобы я не сердился, удерживает меня вымыть ему голову, как оного он заслуживает… Я не могу довольно нахвалиться твоею решимостью, и оною ты мне оказал настоящую услугу. Бог да поможет нам и впредь. При сем прилагаю указ на твое имя, удовлетворяющий желанию твоему. — Твой верный друг».

Указ, о котором писал Александр, был следующий: «Нахожу нужным сим моим указом вверить вам власть неограниченную во всей Финляндии и право представлять сей указ везде, где польза службы оного востребует».

С прибытием Аракчеева все пошло как по маслу. Багратион занял Аландские острова, Кульнев разорил окрестности Стокгольма, Барклай захватил Умео, а Шувалов заставил сдаться генерала Грипенберга в Вестроботнии.

Эти победы русского оружия решили участь Густава IV. Он был свергнут в результате дворцового переворота и власть перешла к его дяде герцогу Карлу Зюдерманландскому, принявшего корону под именем Карла XIII. Кнорринг, рассчитывая на скорый мир, заключил перемирие и отвел войска в Финляндию.

В Борго по высочайшему указу собралось собрание представителей сословий Финляндии. Александр почтил собрание своим личным присутствием. 16 марта он произнес перед депутатами речь, в которой, между прочим, сказал:

— Я обещал сохранить вашу конституцию, ваши основные законы; собрание ваше здесь служит ручательством моего обещания.

Царь провозгласил сохранность для финнов их религии, законодательства, прав и привилегий каждого сословия. Финляндия становилась самой свободной частью империи.

19 марта Александр посетил Або, въехав в город через триумфальную арку с выбитой на ней надписью по-шведски: «Александру I, войска которого покорили край и благость которого покорила народ». 25 марта царь вернулся в Петербург. Перемирие было прекращено и военные действия возобновились. Главнокомандующим русских войск в Финляндии был назначен Барклай де Толли, который, по словам царя, час от часу все более ему нравился. Мир со Швецией был подписан только в сентябре.

***

«Вся Европа восстанет на него. Чем крепче он сковал народы, тем страшнее будет взрыв. Верьте мне: если мы только продержимся, Франция падет, истощенная своими победами», — говорил в 1806 году, после Йены, прусский генерал Блюхер.

В 1808 году это время еще не наступило. «Солнце Аустерлица» еще раз блеснуло Наполеону, но на этот раз — из-за грозовых туч.

Из Эрфурта французский император двинулся в Испанию, рассчитывая, что ему понадобится не больше трех месяцев на ее усмирение. Французская армия, численность которой была доведена до 250 тысяч человек, нанесла испанцам страшное поражение при Бургосе (10 ноября), а затем в двух сражениях добила регулярные части повстанцев. Восстановив в Мадриде власть своего брата, император бросился на северо-запад полуострова, бешено преследуя английскую армию генерала Джона Мура. Однако в первых числах января тревожные известия из Франции заставили его приостановить преследование и вернуться в Париж, чтобы дать отпор другим врагам.

После его отъезда последним крупным успехом французов стало взятие Сарагосы, ознаменованное грандиозной трехнедельной резней на улицах города. Каждый дом был превращен испанцами в крепость, на французские штыки бросались даже женщины и дети. К 27 января 1809 года город почти обезлюдел: в домах и на залитых кровью улицах осталось лежать до 20 тысяч солдат гарнизона и больше 32 тысяч мирных жителей. Вступив победителем в этот страшный некрополь, маршал Ланн, руководивший осадой, с горечью воскликнул: «Какая война! Быть вынужденным убивать столько храбрых людей или пусть даже сумасшедших людей! Эта победа доставляет только грусть!».

Но на место уничтоженной испанской армии встали тысячи партизан, которые начали по всей стране герилью — «маленькую войну» против французов, стоившую им двух «больших» войн. Очень скоро самые дальновидные из французских генералов постигли истину: «Очень легко разбить испанцев, но победить их невозможно, потому что невозможна никакая с ними правильная война. Становясь длительной, такая война разлагает войско и закаляет народ» (генерал Тьебо). Закончить войну в Испании к весне не получилось. Одна из французских депеш, относившаяся уже следующему, 1810 году, описывала здешнюю ситуацию так: «У Франции более 220 тысяч войска в Испании, а французы господствуют только в тех пунктах, где стоят их войска. Не заметно никакого улучшения в общественном мнении; никакой надежды на успокоение умов, на привлечение вождей, на покорение народа. Новые силы еще идут к Пиренеям… 300 тысяч человек будут еще пущены в ход и, может быть, погибнут в этой губительной войне. И, по мнению людей самых осведомленных, самых преданных, наиболее решившихся содействовать целям императора, ему не удастся покорить полуостров со всеми силами своей империи».

Вместо того, чтобы использовать испанский контингент Великой армии для устрашения Австрии и Пруссии, Наполеону пришлось думать о новых подкреплениях для него. Испания поглотила 300 тысяч солдат — лучшую часть Великой армии. С этого времени Наполеон мог сражаться за Рейном только одной рукой.

Отъезд императора из Испании был вызван угрозой новой войны в Германии. Результаты Эрфуртского свидания усилили решимость Австрии поквитаться за разгром 1805 года, который ставил под вопрос ее дальнейшее существование в качестве великой державы. В беседах с австрийским послом в Париже князем Меттернихом Талейран выдал венскому двору тайну разногласий между Наполеоном и Александром, выразив убеждение, что «Александра уже не удастся вовлечь в войну против Австрии». Для выяснения позиции России в отношении предполагаемой войны в Петербург в конце января приехал австрийский посол князь Шварценберг[70]. Вначале он был обескуражен словами царя, сказанными ему при аудиенции: «Если вы двинетесь, я — тоже. Вы вызовете пожар во всей Европе и сами будете его жертвой». Но после разговора с Марией Федоровной австрийскому послу показалось, что он проник в истинные намерения русской политики. «Действие, рассчитанное с хладнокровием и благоразумием, — сказала ему императрица-мать, — но выполненное с быстротой и величайшей энергией во всех его частностях, произвело бы здесь в скором времени самое благоприятное влияние». В результате Шварценберг донес в Вену, что только страх удерживает царя от открытого выступления против Наполеона, и что Александр был бы рад избавиться от французской зависимости.

В Австрии начались лихорадочные приготовления к войне. Был выработан тайный договор с Англией о 100-миллионной субсидии, австрийские дипломаты плели сеть антифранцузских интриг по всей Европе, армия сосредотачивалась на границе с германскими землями. Императрица Мария Людовика Беатриса собственноручно вышивала ленты для знамен ландвера. Сразу после открытия военных действий ожидалось восстание Пруссии и других порабощенных немецких земель. К пятой антифранцузской коалиции присоединилась верховная хунта — временное правительство восставшей Испании. Таким образом, Австрия готовилась возглавить «войну народов» против деспотизма Наполеона.

В то же время французский император узнал об интриге, возникшей в самом Париже. Талейран, в сговоре с всемогущим министром полиции Фуше, готовил общественное мнение к замене императора другим лицом, распространяя слухи о возможной гибели Наполеона в Испании и указывая на пагубность для Франции политики бесконечных завоеваний. Их стараниями уже составилось закулисное правительство, готовое прийти на смену императору; даже бесшабашный Мюрат позволил заговорщикам привлечь себя к участию в предполагаемом перевороте.

Перехваченные письма Талейрана отчасти раскрыли Наполеону истину, не осведомив его, однако, о размахе заговора и связях заговорщиков с иностранными государствами. Тем не менее гнев императора был страшен. Примчавшись в Париж, он в бешенстве кричал на Талейрана:

— Вы — дерьмо в шелковых чулках! Вы заслужили, чтобы я разбил вас, как стекло. Почему я вас до сих пор не повесил на решетке Карусельской площади? Но у меня еще есть время это сделать!

Талейран выдержал грозу с невозмутимым спокойствием и, выходя из кабинета, обронил невольным свидетелям его позора:

— Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан!

На следующий день он как ни в чем не бывало занял свое место за креслом императора, который упорно избегал смотреть на него. Наполеон не решился объявить войну заговорщикам в столь критический для себя момент.

Готовясь к войне с Австрией, Наполеон не оставлял надежды сохранить мир с помощью России. В существующих обстоятельствах Александру достаточно было ясно и определенно высказаться в пользу Франции, чтобы Австрия немедленно сложила оружие. И Наполеон судорожно хватался за мысль сдержать Вену окриком из Петербурга.

Но царь упорно отказывался говорить с Австрией повышенным тоном. И дело было не в том, что он желал новой войны в Германии. Напротив, Александр искренне хотел бы обеспечить европейский мир; но, не доверяя больше своему союзнику, он в глубине души считал опасения австрийцев законными. Кроме того, Россия в это время все еще воевала со Швецией и Турцией, из-за чего сама нуждалась в благожелательном нейтралитете Австрии.

29 марта австрийская армия под командованием эрцгерцога Карла вторглась без объявления войны в союзную с Францией Баварию и открыла военные действия.

Письма Наполеона Коленкуру в Петербург превратились в один горячий призыв о помощи: «Неужели император (Александр) захочет, чтобы его союз оказался бессильным и бесполезным для общего дела?.. Я вправе ожидать, что Россия для блага союза и спокойствия мира будет действовать решительно». Не скупясь на обещания, он заклинал царя отозвать своего посла из Вены и двинуть русские войска в Галицию. Дальше — свидание под стенами Вены, раздел Австрийской империи на три части и начало эпохи всеобщего европейского благоденствия: «Когда это государство будет таким образом разделено, мы сможем уменьшить численность наших войск; заменить эти всеобщие наборы, ставящие под ружье чуть не женщин, небольшим числом регулярных войск… Казармы превратятся в дома призрения, и рекруты останутся у сохи… Если желательно будет и после победы гарантировать неприкосновенность австрийской монархии, я дам согласие на это, лишь бы только она была вполне разоружена».

Александр пропустил эти предложения мимо ушей. Австрия была нужна ему как буфер между Россией и Французской империей. Свою задачу он видел в том, чтобы выполнить взятое на себя в Эрфурте обязательство по оказанию помощи Наполеону в случае нападения Австрии, но при этом свести эту помощь к чистой фикции.

Спустя несколько дней после начала военных действий в Германии, Царь призвал к себе Коленкура и заявил ему, что вечером будет отдан приказ о введении русских войск в Галицию.

— Я сделал все, чтобы избежать войны, — сказал Александр, — но если австрийцы вызвали и начали ее, император найдет во мне союзника, который будет действовать открыто. Я ничего не буду делать наполовину.

Но Шварценберг, сменивший французского посла в кабинете царя, услышал вовсе не упреки и не грозные предупреждения. «В знак своего полного доверия император сказал мне, — сообщал Шварценберг в Вену, — что в пределах человеческой возможности будут приняты все меры с целью избегнуть враждебных действий против нас. Он прибавил, что находится в странном положении, так как не может не желать нам успеха, хотя мы и являемся его противниками».

Русским войскам, стянутым к Галиции, было приказано избегать столкновений с австрийцами, и само выступление их в поход откладывалось со дня на день. В ответ на недоуменные запросы Коленкура Александр ссылался на нехватку денег, на затяжной характер войны со шведами и турками, на дурное состояние дорог и огромную протяженность расстояний.

В кампании 1809 года военное счастье вновь сопутствовало Наполеону. Несмотря на то, что австрийские войска опередили его на несколько дней, и война застала французскую армию в момент формирования и концентрации, эрцгерцог Карл упустил свое преимущество во времени. Наполеон воспользовался этой ошибкой. Закончив сосредоточение сил, он обрушился на австрийские корпуса. Пятидневная кампания в Баварии слилась как бы в одно грандиозное сражение, — удар следовал за ударом, каждый новый день приносил новую победу. Австрийская армия, потерявшая 50 тысяч человек, была разрезана на две части, дорога на Вену открыта.

При осаде Регенсбурга (Ратисбонна) Наполеон получил легкое ранение в ногу[71]. Ему наскоро сделали перевязку прямо на поле боя, и он тотчас велел посадить себя на лошадь. От армии это происшествие было скрыто, чтобы не смутить солдат. Въезжая во взятый город, император приветливо улыбался и отдавал честь салютующим полкам.

На пути к Вене Наполеон настиг отступавшего эрцгерцога Карла в Эберсберге (3 мая). Австрийцы вновь были разбиты, а город сожжен, причем в огне погибла едва ли не половина его жителей. Генерал Савари вспоминал, что французская кавалерия, проходя по улицам города, увязала в «месиве из жареного человеческого мяса».

Спустя десять дней бургомистр Вены поднес императору ключи от австрийской столицы.

Однако в битве при Эсслинге эрцгерцог Карл восстановил положение, вынудив отступить корпуса маршалов Ланна и Массена, переправившихся через Дунай и потерявших связь с остальной французской армией из-за разрушенных австрийцами понтонных мостов. Французы понесли большие потери, маршал Ланн получил смертельную рану — ядро оторвало ему обе ноги. Отступление совершилось на глазах Наполеона, который стоял на другом берегу со своей гвардией, но не смог переломить ход сражения.

При европейских дворах битва при Эсслинге была расценена как свидетельство заката военного гения французского императора. Из Рима раздался голос папы Пия VII, возвестившего, что Эсслингское сражение — это кара Божия всемирному угнетателю, тирану и притеснителю Церкви. Бежавший из Вены Франц I готовился к возвращению в столицу.

Неудача, постигшая Наполеона при Эсслинге, была несколько скрашена утешительными вестями с востока: Александр, наконец, двинул в Галицию 40 тысяч человек под командованием генерала князя С.Ф. Голицына. Правда, это решение царя было вызвано причинами, не зависящими от хода австрийской кампании. Дело было в том, что австрийская армия эрцгерцога Фердинанда вторглась в Польшу и вступила в Варшаву. Генерал Понятовский[72], командующий вооруженными силами Варшавского герцогства, отступил в Галицию и поднял там восстание против австрийцев. Смута грозила перекинуться на польские земли, принадлежавшие России, что и заставило Александра оккупировать австрийскую Галицию. Впрочем, союзники-поляки, постоянно задиравшие русских, доставляли Голицыну больше хлопот, чем враги-австрийцы. «Я больше боюсь моих союзников, чем моих врагов», — писал русский главнокомандующий в Петербург. Впрочем, поляки смотрели на русских тем же подозрительным глазом. Понятовский писал Наполеону: «Мне неприятно обвинять русских генералов в коварстве, но я не могу скрыть от Вашего Величества, что они действуют в полном согласии с нашим врагом». Война с австрийцами и правда была почти бескровной. При приближении русских войск австрийцы умышленно отступали. Единственная стычка с ними при Подгурже произошла ночью, по ошибке, и стоила русским двух казаков убитыми и двух офицеров ранеными. Вскоре эрцгерцог Фердинанд очистил почти всю Польшу, удержав за собой только Краков.

Между тем французская армия оправилась от неудачи под Эсслингом. Собрав корпуса, Наполеон вновь перешел в наступление. Решительное сражение произошло при Ваграме (5 и 6 июля). Силы сторон были примерно равны: 150 тысяч у французов и 140 тысяч у эрцгерцога Карла. Но французская армия была собрана в крепкий кулак, тогда как австрийская — растянута в линию. Впрочем, к исходу первого дня противники вернулись на свои позиции. Перелом наступил 6 июля, когда Наполеон бросил на неприятельский центр мощную колонну из трех пехотных дивизий. Австрийцы уступали позицию за позицией с такой планомерностью, что Наполеон, не дожидаясь окончания боя, воскликнул: «Битва выиграна!» — и спокойно заснул на медвежьей шкуре, расстеленной для него прямо на земле верным мамелюком Рустамом[73].

Но если Эсслинг был почти что поражением, то Ваграм стал не совсем победой. Потери были примерно равные — по 20–25 тысяч человек с каждой стороны. Австрийцы отступили, сохранив боевой порядок, победители не захватили ни одного пленного, ни одного знамени. Французы даже не преследовали отступающего неприятеля. Ваграм стал кровавой точкой в победных кампаниях Наполеона — тяжелой победой, словно из последних сил.

От французского императора не укрылось, что его разноплеменная армия утратила прежний боевой дух. «Это уже не солдаты Аустерлица!» — с горечью заметил он. С этих пор Наполеон все чаще заменял штыковой удар артиллерийской канонадой, и эта новая тактика сделала сражения еще более кровопролитными.

И все же Ваграмское поражение сломило решимость Австрии продолжать войну. В Шенбрунне были открыты мирные переговоры. Франц I согласился на отторжение всех балканских и части карпатских провинций Австрийской империи, где проживало около 3,5 миллиона человек. Александр не прислал в Вену своего представителя, перепоручив Наполеону договариваться с побежденными от лица России. Царь заранее отказался от всякого вознаграждения и только напомнил союзнику об интересах России по отношению к Польше: «Я не могу пожертвовать своей привязанности к императору Наполеону интересом и безопасностью своей империи. Пусть император даст мне по этому делу удовлетворительный ответ, и он может на меня положиться. Он говорит, что мир велик, можно уладиться; император Наполеон ошибается, если дело идет о восстановлении Польши: в этом случае мир не так велик, чтобы оба мы могли уладиться, ибо я ничего не хочу для себя». Ведя эту войну против воли, Александр не желал брать на себя ответственность за мир.

Покинутый своим главным союзником, Наполеон щедро вознаградил более слабого, но более преданного друга — Варшавское герцогство, присоединив к нему Краков и лучшую часть Галиции. Практически восстановленная Польша, находящаяся вне сферы влияния России, сразу сделалась для Александра предметом непрекращающихся подозрений на счет истинных планов французского императора.

Что касается самой России, то Наполеон выкроил для нее из всей австрийской Галиции лишь узкую полоску — Тарнопольский округ с 400 тысячами жителей. Это скромное вознаграждение походило, с одной стороны, на подачку, с другой — ставило Александра в неудобное положение перед австрийцами.

Таким образом, при заключении мира Наполеон не выполнил ни одного из высказанных пожеланий царя. Он дал России слишком мало, чтобы привязать ее к себе, а Польше слишком много, чтобы самому оставаться в числе друзей Александра.

Наполеон уехал из Шенбрунна ночью, сразу после подписания договора. Он серьезно опасался за свою жизнь после того, как накануне, 12 октября, во время парада французских войск, в толпе любопытных был схвачен молодой человек, чересчур настойчиво пытавшийся пробраться поближе к Наполеону. При обыске под платьем у него был обнаружен кухонный нож, завернутый в бумагу. На допросе арестованный назвался Фридрихом Штапсом, сыном протестантского пастора из Наумбурга, и заявил, что намеревался убить Наполеона. Юный террорист, совсем еще мальчик, с нежным, почти девичьим лицом, вызвал у императора жалость.

— За что вы хотели меня убить? — спросил он.

— Я считаю, что пока вы живы, моя родина и весь мир не будут знать свободы и покоя, — был ответ.

— Я вас помилую, если вы попросите у меня прощения.

— Я не хочу прощения, я очень жалею, что мне не удалось вас убить.

— Черт побери! Кажется, для вас преступление ничего не значит?

— Убить Вас не преступление, а долг.

— Ну, а если я вас все-таки помилую, будете вы мне благодарны?

После долгого молчания Штапс произнес:

— Нет, я все равно вас убью.

«Наполеон остолбенел», — вспоминает очевидец, адъютант императора генерал Рапп, который и схватил Штапса. Лейб-медику Корвизару было поручено освидетельствовать душевное состояние арестованного, но тот констатировал его полную вменяемость. Тем не менее префекту полиции велено было распространить слух, что Штапс сумасшедший.

— Вот плоды иллюминатства, которым заражена Германия, — воскликнул Наполеон, когда Штапса увели. — Но с этим ничего не поделаешь: пушками секты не истребишь! Узнайте, как он умрет, и доложите мне.

Штапс умер, как герой. Приговоренный к расстрелу, он выкрикнул перед смертью: «Да здравствует свобода! Да здравствует Германия!»

Когда-то, в далеком 1793 году, якобинствующий поручик Бонапарт писал: «Если бы даже отец мой захотел быть тираном, я заколол бы его кинжалом!» Но то были всего лишь слова, а теперь Наполеон словно увидел себя, оставшегося верным республиканским идеям. «Этот несчастный не выходит у меня из головы, — признавался император. — Когда я о нем думаю, мысли мои теряются… Это выше моего разумения!»

Вернувшись в Париж, Наполеон попытался скрепить союз с Россией династическим браком. Коленкур, напомнивший в ноябре царю о видах своего повелителя на великую княжну Анну, услышал в ответ, что если бы дело зависело от одного его, Александра, желания, то он получил бы положительный ответ, не выходя из кабинета.

— Cette idee me sourit[74], — сказал Александр, но попросил десятидневной отсрочки, чтобы переговорить по этому вопросу с Марией Федоровной. Императрица-мать выдвинула требование, чтобы в Тюильри был православный священник и православная домовая церковь, так как русские принцессы никогда не меняют своей веры. Когда Наполеон согласился и на это, потребовалась новая отсрочка, чтобы уладить дела с принцем Саксен-Кобургским, который уже считался женихом Анны, затем возникли другие препятствия: Александр пытался поставить свое окончательное согласие на брак в зависимость от уступчивости Наполеона в немецком и польском вопросах и т. д. В конце концов решительный ответ был дан, и этот ответ был отрицательный. Наполеону ставили на вид один параграф его собственного кодекса, согласно которому разведенному лицу запрещалось жениться в течение двух лет после развода. Как же может нарушить это правило император, обязанный стоять на страже закона, задавался вопросом Александр.

В это время Австрия, движимая страхом перед возможным упрочением франко-русского союза, стоившим ей утраты лучших земель, неожиданно изъявила готовность отдать Наполеону руку одной из эрцгерцогинь. Наполеон, словно сказочный герой, все-таки добыл себе «царевну». В конце 1809 года французский император отправил в Петербург курьера передать, что он «предпочел австриячку», эрцгерцогиню Марию-Луизу. Русский посол в Париже перешел на вторые роли, уступив свое место австрийскому послу.

Клеменс Венцель Непомук Лотар, князь Меттерних-Виннебург происходил из древней и богатой дворянской семьи. Его отец, офицер-бонвиван, и мать, красавица-кокетка, снабдили его внешностью лощеного светского красавца (светлые волосы, голубые глаза и холодная улыбка), знатным именем и сильными страстями. Меттерних был человек увлекающийся. Им владели три страсти: к политике, к женщинам и к собственности. Политикой он начал заниматься по воле случая, так как в молодости, будучи студентом Страсбургского университета (где обучался и Талейран, его будущий союзник и единомышленник), отдавал предпочтение химии и медицине, однако с легкостью баловня фортуны оставил университетские занятия. Благодаря его страсти к политике, владеющей им на протяжении тридцати восьми лет, европейская дипломатия стала использовать понятия «политика союзов», «политика европейского равновесия», «политика европейской безопасности». Женщинами он занимался несколько дольше; он пережил трех жен и дал отставку множеству любовниц. Что касается собственности, то о ней Меттерних не забывал никогда.

Его превращение из приятного салонного молодого человека в одного из самых известных политиков Европы произошло под влиянием французской революции. В 1794 году, двадцатилетним юношей он издал брошюру «О необходимости вооружить весь народ вдоль французской границы» — это был единственный случай, когда Меттерних допустил мысль о вмешательстве народа в политическую борьбу.

Император Франц I, терпевший изо всех нововведений только новые оперы, обратил внимание на молодого человека, который во всеуслышание заявлял: «Я ненавижу все, что является неожиданным образом». Революция грозила превзойти в неприятности все прежние неожиданности, поэтому Меттерних ополчился против нее, нашив на свой плащ белый крест контрреволюционера. Впрочем, политические и нравственные принципы его мало беспокоили; единственным его пожизненным убеждением был последовательный легитимизм. Он вообще отлично проникал в людей, а не в принципы. Революция была непонятна ему, поскольку за нацией он не мог разглядеть людей. Однако именно эта невосприимчивость к новым идеям, как ни странно, и возвеличила его над современными ему политиками, которые то объявляли крестовый поход против французской республики, то заключали с ней договоры. «Все движется и меняется вокруг меня, — писал он, — но я остаюсь неподвижным. Я думаю, что моя душа имеет цену, потому что она неподвижна». Душевная неподвижность Меттерниха сделала его оплотом монархического порядка в Европе.

Величаво застыв перед всем светом и перед самим собою, Меттерних созерцал самого себя с редкой самовлюбленностью, которая заменяла ему и талант, и честолюбие. Политику всех современных (да и прошлых) государственных деятелей он считал «политикой эгоизма, своеволия, мелкого тщеславия, — политикой, которая ищет только выгоды и попирает самые основные законы справедливости, издеваясь над данной клятвой, одним словом, политикой, рассчитывающей на силу и на ловкость». О себе он говорил, что обладает чутьем будущего и полагал, что если бы ему не мешали, то все европейские и мировые вопросы были бы давно благополучно решены. До конца дней он пребывал в заблуждении, что «никогда заблуждение не касалось моего разума».

Но Меттерних был прав, по крайней мере, в одном: его политика, его контрреволюционность была совершенно бескорыстна; против революции протестовал не его разум, не его чувства, а все его существо — существо консерватора. «Я твердо решил бороться с революцией до последнего дыхания», — как-то заявил Меттерних и сдержал свое слово. Он видел революцию повсюду и во всем, даже в распространении библейских обществ и подозревал в революционности самих государей, в частности Александра и Фридриха-Вильгельма. На одном из конгрессов он долго не мог успокоиться после того, как французской делегации вздумалось угостить его печеньем с трехцветным кремом.

С презрением наблюдая колебания политики монархических государств и позорные капитуляции и сделки с Наполеоном, он замечал: «Мне известен сегодня лишь один человек, который знает, чего он хочет: это я сам». В 1805 году, несколькими месяцами позже Талейрана, он пришел к мысли, что Европе необходим мир на основе равновесия сил. Его миролюбие было основано исключительно на практических соображениях: он видел, что утомленным и растерявшимся монархиям необходим длительный покой.

В следующем году он получил назначение послом в Париж. Наполеон встретил его словами:

— Вы слишком молоды, чтобы быть представителем самой древней монархии.

На это Меттерних нагло ответил:

— Сир, я в том же возрасте, в котором вы были при Аустерлице.

Высокий, стройный, одетый в романтический плащ мальтийского рыцаря с красным верхом и черной подкладкой, он не оставил равнодушными парижских дам. Он обольстил Каролину Мюрат, сестру Наполеона, и в знак своей победы носил на пальце кольцо из ее волос. Одновременно у него был короткий, но бурный роман с актрисой Жорж Вайнер, любовницей императора. Несмотря на это, в беседах с Наполеоном Меттерних выступал в роли моралиста. По его словам, «Наполеон не отрицал добродетели и чести, но постоянно твердил, что руководствоваться ими в жизни могут только мечтатели… Я, — пишет Меттерних, — проводил целые часы в разговорах с ним, оспаривая это положение, идущее вразрез с моими взглядами, и старался доказать, насколько оно ложно. Однако мне никогда не удалось поколебать его убеждения».

Преуспев в салонах, Меттерних потерпел поражение в Тюильри. Накануне войны с Австрией Наполеон через министра полиции Фуше ловко дурачил красавчика-посла ложными сведениями о состоянии своих военных сил. Об уровне осведомленности Меттерниха говорит то, что в 1808 году он передал в Вену «абсолютно точную информацию», будто, согласно французским источникам, австрийская армия имеет некоторые преимущества перед французской.

В Эрфурте Меттерних и Талейран впервые протянули друг другу руки. «Я смотрю на ваши интересы, как на свои», — уверил австрийца его французский коллега. В доказательство своих слов Талейран, после бурной сцены с Наполеоном в Париже, предложил Меттерниху свои услуги. Франко-австрийский союз был скреплен ими за спинами их владык.

Разгром Австрии пошел Меттерниху на пользу — он стал министром иностранных дел. Самым крупным его (и Талейрана) дипломатическим успехом в эти годы было «разоружение» Наполеона перед Австрией — его брак с Марией-Луизой. Уверенный в себе, как никогда, Меттерних стал превращаться в спесивого политикана. Отныне он хотел стоять во главе событий. Наполеон отнесся к его притязаниям снисходительно: «Меттерних — почти государственный муж, ибо он отлично врет».

В июле 1810 года между Наполеоном и Меттернихом состоялся первый разговор на тему о совместных действиях против России. Меттерних прямо спросил императора: намерен ли он соблюдать эрфуртские соглашения, и не согласится ли он сделать совместное с Австрией заявление, чтобы спасти придунайские княжества от владычества России.

Наполеон ответил, что тяготится своими обязанностями по отношению к России.

— Но вы знаете, — продолжил он, — что вынудило меня к этому. Если вы хотите объявить войну России, то я не буду вам препятствовать. Я приму на себя обязательство оставаться нейтральным. Если русские потребуют от Турции больше, чем им предоставляет договор, то я сочту себя свободным от моих обязательств перед императором Александром, и Австрия сможет вполне рассчитывать на меня.

В секретной записке об отношениях Франции и России, составленной несколькими месяцами раньше, Наполеон был еще более откровенен: в ней говорилось, что ввиду неизбежного сближения России и Англии союз Франции и России подходит к концу и война против бывшего союзника становится настоятельной потребностью для упрочения первенствующего положения Франции в Европе.

Пора тильзитской дружбы близилась к концу. Наполеон, получивший в Вене новую точку опоры своей власти над Европой, все меньше нуждался в союзе с Россией.

V

Иные люди хороши на одно время, как календарь на такой-то срок: переживши свой срок, переживают они и свое назначение.

П.А. Вяземский «Записная книжка»

Новое свидание с Наполеоном, как ни странно, косвенным образом способствовало оживлению преобразовательных начинаний в России. Отправляясь в Эрфурт, Александр взял с собой Сперанского для докладов по гражданским делам. Сперанский, отлично владевший французским языком, много беседовал в Эрфурте с наполеоновским окружением и даже с самим императором о внутреннем устройстве Франции. Передавали, что Наполеон обратил на него внимание и как-то сказал Александру: «Не угодно ли вам, государь, поменять мне этого человека на какое-нибудь королевство?» Из этих бесед Михаил Михайлович вынес убеждение, что во Французской империи наилучшим образом соединены самодержавная власть императора, дееспособность государственного аппарата и права граждан. Раз на балу Александр спросил его:

— Как нравится тебе заграницей?

— Мне кажется, — ответил Сперанский, — что здесь лучше учреждения, а у нас — люди.

— Это и моя мысль, — сказал царь. — Воротившись домой, мы с тобой много об этом говорить будем.

Действительно, по возвращении в Петербург, Сперанский был назначен товарищем министра юстиции для занятий в комиссии составления законов. Вскоре все высшее управление делами империи сосредоточилось у него в руках.

Впечатлительного, легко увлекающегося Александра подкупило обаяние ума Сперанского, блестящего и холодного, как лед. (Аракчеев в минуту злобы сказал: «Если бы у меня была треть ума Сперанского, я был бы величайшим человеком».) Царь и попович замечательно подходили друг другу. Александр был человек нетерпеливый, импульсивный, несколько беспорядочный; статс-секретарь был методичен и неутомим, он приводил в систему идеи, иногда бессвязные, своего государя (правильнее будет сказать, что у обоих было больше политических схем, чем идей). Сперанский обладал не только философским, но и необыкновенно крепким умом, что, вообще, является редкостью. Ночные бдения над книгами не прошли даром: упорная работа над отвлеченными понятиями сообщила его мышлению необыкновенную энергию и гибкость, благодаря чему Сперанскому легко давались самые причудливые комбинации идей; но одновременно эти же качества его ума превратили его в воплощенную, ходячую систему. Кабинетный, всеобъемлющий ум Сперанского смотрел на Россию, как на чистую грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно планы и схемы. Этот выходец из народа, прошедший суровую жизненную школу, совершенно не принимал во внимание ни особенностей государственной жизни этого народа, ни конкретных исторических условий его бытия. Чтобы ввести будущее в настоящее, он готов был сделать второй шаг, не сделав первого.

В разговорах со Сперанским Александр выразил намерение «даровать России внутреннее политическое бытие». Много вечеров они провели вместе, читая разные сочинения (в основном французских ученых и правоведов) о государственном управлении. Сперанский восхищался смелостью Учредительного собрания и Наполеона, Гражданским кодексом и конституцией Франции, принципами равенства, наполеоновским Государственным советом и французской централизацией. Так, путем сотрудничества царя и его секретаря, по французским лекалам был выкроен план преобразования государственного устройства России. Александру казалось, что в этом плане он узнает свои собственные идеи 1801 года.

По словам Сперанского, «весь разум его плана состоял в том, чтобы посредством законов учредить власть правительства на началах постоянных и тем сообщить действию этой власти более достоинства и истинной силы». Этими скромными словами статс-секретарь прикрывал изумительную смелость своего плана, чьи положения превосходили своим радикализмом знаменитый «Наказ» Екатерины II, некогда всполошивший своим вольнодумством русское общество и всю монархическую Европу. Среди них, например, встречаются такие: «Ни одно правительство не является законным, если оно не основывается на воле страны. — Основные законы государства должны быть делом народа. — Цель основных законов — ставить в известные пределы деятельность верховной власти». Это было как бы русское издание Декларации прав человека. Политическая свобода немыслима без уравнения в правах всех сословий, поэтому Сперанский прямо заявлял о необходимости отмены крепостного права (крестьяне получали свободу без земли), без чего невозможны ни реформы (рабская зависимость крестьян от помещиков, а помещиков от царя неотделимы друг от друга), ни народное просвещение (зачем давать образование рабам?), ни развитие промышленности, которая требует применения свободного труда. Затем, чтобы уничтожить деспотический произвол власти, управление разделялось на законодательные, исполнительные и судебные учреждения. Все они сверху донизу имели земский выборный характер. Во главе законодательной власти стояла Государственная дума — избранное народом национальное собрание, состоявшее из депутатов всех сословий (права царя по отношению к этому собранию копировали права Наполеона по отношению к Законодательному корпусу), во главе исполнительной — министерства, во главе судебной — Сенат. Деятельность этих трех высших учреждений объединялась и направлялась Государственным советом, состоявшим из лучших представителей аристократии, охранявших права и интересы всего народа. Конституция была призвана увенчать собой все преобразования, причем она должна была быть преподнесена обществу в готовом виде самой же властью. «Конституции, — писал Сперанский, — во всех почти государствах устрояемы были в разные времена отрывками и по большей части среди жестоких политических бурь. Российская конституция одолжена будет бытием своим не воспалению страстей и крайности обстоятельств, но благодетельному вдохновению верховной власти, которая, устрояя политическое существование своего народа, может и имеет все способы дать ему самые правильные формы». Сперанский был, наверное, первым и единственным русским государственным деятелем, писавшем о вдохновении власти. На самом деле в то время порывам вдохновения в России были подвержены всего два государственных ума: Александра и самого Михаила Михайловича — один светлый, но презиравший действительность, другой блестящий, но не понимающий ее.

План Сперанского был составлен с необычайной быстротой. Михаил Михайлович работал по восемнадцати часов в сутки. Уже в октябре 1809 года план лежал на столе царя, согласованный во всех своих частностях. «Если Бог благословит все сии начинания, — писал Сперанский в заключение, — то в 1811 году, к концу десятилетия настоящего царствования, Россия восприимет новое бытие и совершенно во всех частях преобразится».

Общие контуры преобразований были известны только Александру и его секретарю и держались в тайне; даже самые близкие люди из окружения царя не представляли размаха задуманных реформ. Аракчеев, разгневанный подобным недоверием, решил громко хлопнуть дверью и подал царю прошение об увольнении от должности военного министра. Александр просил его остаться, но, по его же словам, «личное честолюбие, мнимо затронутое, восторжествовало над чистейшей преданностью» гатчинского капрала. 1 января 1810 года, вновь очутившись в Грузино, Аракчеев написал на прокладных листах напрестольного евангелия домовой церкви: «В сей день сдал звание военного министра. Советую всем, кто будет иметь сию книгу после меня, помнить, что честному человеку всегда трудно занимать важные места государства».

Бог не благословил начинаний Сперанского, они начались с частностей и частностями же ограничились. 1 января 1810 года состоялось первое заседание Государственного совета. Александр произнес речь, в которой настаивал на необходимости «ограничить произвол нашего правления». Впрочем, «конституционность» нового государственного учреждения свелась к тому, что в высочайших указах появилась фраза «вняв мнению совета», которая год назад показалась бы кощунством и оскорблением величества. Была более четко определена компетенция каждого из министерств. Однако министры по-прежнему не несли ответственности, а следовательно, и не обладали подлинной властью, которая сосредотачивалась в руках царя. Усиление роли и значения Сената, путем разделения его административных и судебных функций и введения туда выборных представителей от дворянства вызвал такое сопротивление в Государственном совете, что, несмотря на одобрительную резолюцию царя, Сперанский сам же посоветовал государю отсрочить эту реформу. К преобразованию губернского управления не было и приступлено. Работа по кодификации российских законов, с которыми Сперанский был знаком плохо и заведомо считал их варварскими, ограничилась переводом на русский язык наполеоновского Гражданского кодекса и перепиской с французскими законоведами. В 1810 году о новом кодексе было публично упомянуто в первый и последний раз. Сперанский, к несчастью для него, был творческой натурой и в любом деле предпочитал творить новое, чем обрабатывать старое, он был художником в сфере государственного управления, что совершенно противопоказано государственному деятелю. Поэтому, по словам его биографа, М.А. Корфа, «все… осталось только на бумаге и даже исчезло из памяти людей, как стертый временем очерк смелого карандаша».

***

Князь Волконский, вернувшийся из Парижа, куда он ездил по поручению царя, рассказал о любезном приеме, оказанном ему Наполеоном и, между прочим, поведал, как император разрезал за десертом яблоко и, протянув половину его князю, сказал, что мир, подобно этому яблоку, должен принадлежать Франции и России.

— Сначала он удовольствуется одной половиной яблока, а там придет охота взять и другую, — заметил Александр, выслушав Волконского.

В 1809 году Наполеону и в самом деле стало казаться, что он близок к всемирному владычеству. Огромная Французская империя своим северным крылом нависала над границами России, а южным бросала тень на Балканский полуостров. Князь Куракин писал Александру из Парижа: «От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь — Франция».

В сознании собственного могущества Наполеон готов был распоряжаться уже не светскими тронами, а престолом самой Римской церкви.

Даже на вершине славы он так и не утолил ревнивой зависти к духовному всемогуществу религии: «Души людей священники берут себе, а мне оставляют трупы». Всегда стремился подчеркнуть самодостаточность своей власти: при короновании нетерпеливо вырвал императорский венец из рук папы и сам возложил на себя. При случае с завистью заметил Александру I: «Вы одновременно император и папа[75] — это очень удобно». Впрочем, неосторожные попытки обожествления Наполеон резко обрывал. «Прошу меня не сравнивать с Богом. Подобные выражения так странны и неуважительны ко мне, что я хочу верить, что вы не думали о том, что писали», — заявил он морскому министру адмиралу Декре в ответ на его льстивое уподобление. И все же думал об этом без иронии: просто как о нереальном деле. В день своей коронации пожаловался: «Я пришел в мир слишком поздно: теперь уже нельзя сделать ничего великого. Конечно, моя карьера блестяща, мой путь прекрасен. Но какое же сравнение с древностью! Там Александр, покорив Азию, объявляет себя сыном Юпитера, и, за исключением матери его, Олимпии, которая знает, в чем дело, да Аристотеля, да нескольких афинских педантов, весь Восток верит ему. Ну а если бы я вздумал себя объявить сыном Бога-Отца и назначить благодарственное богослужение по этому поводу, то не нашлось бы такой рыбной торговки в Париже, которая не освистала бы меня. Нет, в настоящее время народы слишком цивилизованны: нельзя ничего сделать!»

Его разногласия с папой Пием VII начались по вполне мирскому поводу. В письме от 7 января 1806 года, в котором Наполеон называл себя «покровителем Святого престола», он предписывал папе присоединиться к континентальной блокаде и закрыть гавани Папской области[76] для английских кораблей. Пий VII отвечал, что предпочел бы держать в этом вопросе нейтралитет. Однако это не устраивало Наполеона. По его приказу в феврале 1808 года французские войска заняли Рим, а 17 мая 1809 года появился декрет Наполеона, объявлявший, что Рим и все владения папы отныне присоединяются к Французской империи. Таким образом светская власть папы над Церковной областью упразднялась.

В день, когда этот декрет вступил в силу (10 июня), Пий VII отлучил Наполеона от Церкви. В ответ на это, по приказанию французского императора, жандармский отряд генерала Раде захватил Рим и увез папу сначала во Флоренцию, оттуда в Турин, затем в Гренобль и, наконец, в Савону. Над ним установили строгий надзор. Терпеливо перенося скудость окружавшей его обстановки, Пий VII проводил большую часть времени в молитве. Несколько раз он решительно отвергал назойливые предложения поселиться в Париже, в архиепископском дворце, с ежегодным содержанием в два миллиона франков, говоря, что не примет ничего от человека, который беззаконно захватил владения Церкви. Единственной льготой, которой пожелал воспользоваться гордый старец, было позволение беспрепятственно покидать свои комнаты для того, чтобы служить обедню в расположенной рядом часовне.

Наполеон во всеуслышание заявлял, что не посягает на духовную власть папы. Однако позднее, на святой Елене, он признался в своих тайных замыслах: «Я надеялся управлять папою, и тогда какое влияние, какой рычаг для власти над миром! Я вознес бы папу безмерно… окружил бы его таким почетом и пышностью, что он перестал бы жалеть о мирском; я сделал бы из него идола; он жил бы рядом со мной. Водворение римской курии в Париже имело бы важные последствия… Париж сделался бы столицей христианского мира, и я управлял бы религиозным миром так же, как и миром политическим… Мои соборы были бы представителями христианства, а папа был бы на них только председательствующим».

«Бог сделал императора наместником Своего могущества и образом Своим на земле», — в конце концов провозгласит Наполеон свою доктрину. Отныне Святой престол — это императорский трон.

В ссылке на острове святой Елене он не раз возвращался к своим неосуществленным замыслам:

«Мое честолюбие?.. О да, оно, может быть, величайшее и высочайшее, какое когда-либо существовало! Оно заключалось в том, чтобы утвердить и освятить, наконец, царство разума — полное проявление и совершенное торжество человеческих сил».

«Я хотел всемирного владычества, и кто на моем месте не захотел бы его? Мир звал меня к власти. Государи и подданные сами устремлялись наперерыв под мой скипетр».

«Я мог быть только коронованным Вашингтоном, в сонме побежденных царей… Но этого нельзя было достигнуть иначе как через всемирную диктатуру; я к ней и шел. В чем же мое преступление?».

«Одной из моих величайших мыслей было собирание, соединение народов, географически единых, но разъединенных, раздробленных революциями и политикой… Я хотел сделать из каждого одно национальное тело».

«Как было бы прекрасно в таком шествии народов вступить в потомство, в благословение веков! Только тогда, после такого первого упрощенья, можно бы отдаться прекрасной мечте цивилизации: всюду единство законов, нравственных начал, мнений, чувств, мыслей и вещественных польз». — «Общеевропейский кодекс, общеевропейский суд; одна монета, один вес, одна мера, один закон». — «Все реки судоходны для всех; все моря свободны». — «Вся Европа — одна семья, так чтобы всякий европеец, путешествуя по ней, был бы везде дома». — «Тогда-то, может быть, при свете всемирного просвещения, можно бы подумать об американском Конгрессе или греческих Амфиктиониях[77] для великой европейской семьи, и какие бы открылись горизонты силы, славы, счастья, благоденствия!»

А затем — всемирное господство: «Этот длинный путь есть в конце концов путь в Индию… С крайнего конца Европы мне нужно зайти в тыл Азии, чтобы настигнуть Англию… Это предприятие, конечно, гигантское, но возможное в XIX веке».

Под влиянием этих мыслей Наполеон в 1811 году обронил, обращаясь к одному из своих генералов:

— Через три года я буду владыкой вселенной!

Вера в удачу перевесила все доводы разума. Передают следующий эпизод. Однажды, в декабре 1811 года, кардинал Феш, дядя Наполеона, горячо убеждал племянника остановиться и больше не гневить Бога и людей. Наполеон слушал его молча; потом взял его за руку и вывел на балкон. «Посмотрите на небо. Что вы там видите?» — сказал Наполеон. «Ничего не вижу, государь», — ответил Феш. «Хорошенько смотрите. Видите?» — «Нет, не вижу». — «Ну так молчите и слушайтесь меня. Я вижу мою Звезду: она меня ведет!»

В холодном декабрьском небе он снова видел лучезарное солнце Аустерлица, не зная, что уже в следующем году оно обернется багровым солнцем Бородина и Березины.

На пути к мировому господству стояло всего одно препятствие — Россия. «Мне надо было победить в Москве». — «Без этого пожара (Москвы) я бы достиг всего».

***

Польский вопрос лишил Александра сна. В личных посланиях к французскому императору и через Коленкура он настойчиво добивался от Наполеона подписания официальной конвенции, где обеими сторонами было бы заявлено о том, что Польша никогда не будет восстановлена и что сами слова «Польша» и «поляки» будут навсегда изъяты из государственных актов. Наполеон. Однако Наполеон отказался ратифицировать проект соглашения, подписанный Румянцевым и Коленкуром, и согласился только дать обязательство, что не окажет «никакой помощи никакому движению, направленному к восстановлению королевства Польского». В своей речи перед Законодательным корпусом он сказал: «Союзник и друг мой российский император присоединил к своей обширной империи Финляндию, Молдавию, Валахию и часть Галиции. Не соперничаю ни в чем, могущим послужить ко благу России. Мои чувства к ее славному монарху согласны с моей политикой» — и вновь подтвердил, что не имеет намерений возродить Польское королевство.

Затем он обратился к царю с весьма любезным письмом, полным дружеских заверений. Но Александр знал, какие надежды возлагали на Наполеона поляки, с каким самоотвержением проливали они за него кровь на полях сражений. Царь не без оснований полагал, что Варшавское герцогство в любой момент легко могло увеличиться: для этого Наполеону достаточно было присоединить к нему австрийскую Галицию. Польша была для Наполеона тем же, что и Пруссия для Александра — орудием шантажа и нажима на союзника. Александр требовал подписания политического документа, что вызывало у Наполеона раздражение. Он видел, что русский союзник подозревает его в неискренности.

Для урегулирования разногласий в польском вопросе в Париж был послан князь Алексей Борисович Куракин, имевший официальное поручение поздравить французского императора с женитьбой на австрийской эрцгерцогине Марии-Луизе. Беседу с русским послом Наполеон начал в очень резком тоне:

— К чему эти постоянные жалобы? Зачем эти несправедливые подозрения? Вы не можете отрицать, что союз принес России выгоды. Следствием его было приобретение трех больших областей, усиливающих могущество вашей империи и обеспечивающих безопасность ваших границ. Какую пользу принес мне союз? Помешал ли он войне с Австрией, благодаря которой задержались испанские дела? Или союзу я обязан успехом в войне? Я не хочу восстановления Польши. Но я не хочу себя бесславить, говоря, что Польша никогда не будет восстановлена… Я не могу дать такого обязательства, направленного против людей, которые мне ничего плохого не сделали и которые мне хорошо служили, постоянно выражая свою признательность и преданность по отношению ко мне! Между тем меня обвиняют в дурных умыслах против России и, притом, в такую минуту, когда я надеялся, что вы будете благодарны за предоставленные вам выгоды. Правда, мне могут поставить на вид расширение Варшавского герцогства, но разве моя вина, что вы при первом же пушечном выстреле не послали значительные войска в Галицию: тогда не произошло бы польского восстания и моей обязанностью было бы оставить ее в вашем владении, как область, завоеванную силой оружия; это мне было бы даже гораздо приятнее, чем присоединение ее к Варшавскому герцогству. Если бы жаловаться было в моем характере, то я мог бы сделать это во время войны с Австрией. Вы перешли границу, когда я был уже в Вене и заложил основы выгодного мира. Если бы я принял когда-либо обязательство помогать вам, то я пришел бы на помощь не с тридцатью тысячами, но с двумястами, с тремястами тысячами человек.

Куракин возразил, что, как-никак, Россия вела в это время четыре войны (с Турцией, Персией, Англией и Швецией) и потому ей было затруднительно, не кончив их, начинать пятую.

— Если бы вы отдали приказание, чтобы тридцать или сорок тысяч человек из вашей армии в Турции сделали полуоборот направо, то этим бы вы выполнили ваши обязательства, — заметил император.

Чтобы успокоить русского союзника, Наполеон, уступая требованиям Александра, начал говорить в официальных документах только о «варшавской армии» и «варшавских подданных». На прощальной аудиенции Куракину, 7 августа 1810 года, Наполеон сказал:

— Еще раз повторяю: я не желаю и не могу желать разрыва между Францией и Россией. Одним словом, все требует продолжения нашего союза, и я никогда не изменю ему, если меня не принудят к этому.

Тем не менее он уже не мог восстановить пошатнувшегося доверия Александра. Тогда же Царю стал известен меморандум французского министра иностранных дел Шампаньи, в котором доказывалось, «что союз Франции с Россией противен прямым выгодам Тюильрийского кабинета, потому что столь важное для него влияние на Швецию, Данию, Польшу, Турцию уничтожается преобладанием, присвоенным русскими на севере и востоке. И, кроме того, союз с Россией не может принести пользы по отношению к Англии и Австрии… Конечно, петербургский кабинет может стремиться временно к ослаблению господства англичан на морях, но он никогда не захочет уничтожения их колониальной и торговой системы, питающей их. Большая часть русских продуктов такого свойства, что они могут найти сбыт только в Англии, либо по милости англичан. Подобное же сближение между Россией и Австрией существует на Висле и Дунае, служащих проводниками русской торговли на материке Европы. Напротив того, Франция связана с Россией только побочными выгодами: такой союз ненадежен, опасен для нас и может принести пользу одной лишь Российской империи». Этот документ окончательно убедил Александра в том, что в Париже ведут дело к разрыву союза и что новая война с Наполеоном не за горами.

Царь поручил военному командованию готовиться к неизбежному. В феврале 1810 года Барклай де Толли, недавно занявший пост военного министра, подал Александру записку «О защите западных пределов России». Эта была первая стратегическая оценка предстоящей войны с Наполеоном. Предполагалось сосредоточить у западных границ три армии и отдельный корпус, укрепив тыл строительством четырех военных лагерей и новых крепостей. После приграничных сражений Барклай предлагал, опустошая окрестности, отойти к подготовленной оборонительной линии и действовать на коммуникации неприятеля, дабы совершенно истощить его.

Взаимное раздражение союзников было усилено начавшейся в 1810 году «тарифной войной». В августе Наполеон утвердил Трианонский таможенный тариф, разрешавший торговлю на континенте колониальными товарами, но принуждавший платить за них очень высокую пошлину — до 50 % стоимости. После этого для таких стран, как Россия, не имевших промышленного экспорта, торговля с Францией становилась убыточной, так как она целиком сводилась к ввозу предметов роскоши и вин.

Во второй половине 1810 года началось «проведение трианонского тарифа вооруженной рукой», по выражению современника. Декрет, изданный Наполеоном в Фонтенбло 18 октября, предписывал сожжение английских товаров во Франции и союзных государствах. Повсюду в Европе запылали костры, в которых сгорали горы конфискованной контрабанды — хлопка, сахара, чая, кофе, пряностей, табака. Россия отказалась присоединиться к этим мерам. Российские порты были открыты «нейтральным судам». В основном это были американские торговые корабли, перевозившие английские товары, или английские суда под чужими флагами. В 1810 году в Балтийское море вошло до 600 подобных судов. Наполеон требовал от Александра, чтобы с этими «нейтральными» судами обращались с беспощадной строгостью, но русские власти попустительствовали контрабандистам, так как российская торговля сильно страдала от континентальной системы. Чтобы покрыть убытки русской казны, Александр, в свою очередь, издал новый таможенный тариф, который предусматривал высокие, иногда запретительные пошлины на товары, поступавшие из Франции. Это было формальным нарушением условий Тильзитского договора.

Отношения России и Франции приняли откровенно враждебный характер. В дополнение ко всему Наполеон во второй половине 1810 года открыл эпоху «внутренних завоеваний», то есть лишения последних остатков независимости вассальных государств и территорий, формально не входивших в состав Французской империи. Эти его действия были следствием дальнейшего ужесточения режима континентальной блокады. Голландия, немецкие княжества и ганзейские города, кантон Валлис служили англичанам для провоза контрабанды на континент. В нарушение международного права и заключенных ранее договоров, Наполеон одними своими декретами объявил о присоединении к Французской империи всего германского побережья Северного моря до Эльбы. При этом он не посчитал нужным оправдать это упразднение соседних государств какими-либо серьезными соображениями и, например, говоря о Голландии, просто сослался на то, что вся эта страна является лишь «наносом земли от рек империи».

В числе обобранных немецких князей был герцог Георг Ольденбургский, приходившийся царю шурином по своей женитьбе на великой княжне Екатерине Павловне. Таким образом, Наполеон фактически отнял корону у сестры своего союзника! Александр издал ноту протеста, однако Наполеон даже не пожелал принять ее из рук русского посланника. Такое поведение французского императора было равнозначно публичной пощечине.

Александр словно очнулся от чар. С этих пор для него стало ясно, что пора «оградить несчастное человечество от угрожающего ему варварства». 26 декабря 1810 года он написал Екатерине Павловне: «По-видимому, кровь еще должна будет проливаться; по крайней мере я сделал все, что было человечески возможно, чтобы этого избежать… Мне приходится несладко, но я не падаю духом: я верю в Бога и полагаюсь на Его волю».

В то же время в письме к князю Чарторийскому Александр четко обрисовал свое понимание политической ситуации: «Разрыв с Францией, по-видимому, неизбежен. Цель Наполеона — уничтожить или, по крайней мере, унизить последнюю непокоренную европейскую державу, и для достижения этого он выдвигает требования, совершенно неприемлемые и несовместимые с честью России. 1. Он хочет, чтобы Россия прекратила всякую торговлю с нейтральными странами, отнимая последнюю возможность сбыта нашей продукции. 2. Лишая нас этой возможности, он вдобавок хочет, чтобы мы не ставили никаких препятствий к ввозу в Россию французских предметов роскоши, который был нами запрещен, так как мы недостаточно богаты, чтобы их приобретать. Я никогда не соглашусь на подобные требования, и мой отказ, вероятно, приведет к войне, несмотря на все старания России избежать ее. Снова прольются потоки крови, и бедное человечество снова будет принесено в жертву ненасытному честолюбию завоевателя, посланного, видно, на его погибель».

Образ мыслей царя, наконец, полностью совпал с мнением русского общества. Австрийский посланник в Петербурге граф Сен-Жюльен докладывал Меттерниху: «Император вновь обрел веру в себя, которую совершенно утратил после Фридланда», — и добавлял, что русские готовы «на добровольные и величайшие жертвы людьми и деньгами, если царь решится сбросить иго зависимости от Тюильри, унизительное для этой гордой нации».

Неизбежное нападение Наполеона на Россию было решено предотвратить наступательными действиями в Польше. Но перед началом военных действий Александр хотел заручиться благожелательным настроением поляков. Для этого он был готов пойти даже на восстановление польского государства, но только под российским скипетром.

В декабре 1810 года царь выразил князю Чарторийскому желание иметь точные сведения о настроении умов в Варшавском герцогстве. Князь Адам ответил письмом, в котором попытался тактично объяснить чувства поляков к Наполеону. Он писал царю, что хотя Наполеон и не вполне удовлетворяет поляков, но сумел убедить их, что промедление в окончательном восстановлении Польши зависит не от его желания, а от общего положения дел, и что при скором разрыве с Россией Польша непременно будет восстановлена. Чарторийский напоминал об услугах, которые Наполеон уже оказал полякам, и указывал на давнее братство по оружию поляков и французов. По мнению князя Адама, царь мог привлечь к себе симпатии его соотечественников единственным способом, а именно присоединив к Варшавскому герцогству восемь бывших польских губерний, отошедших к России при разделах Польши (на самом деле польским там было только дворянство, а население состояло из православных белорусов и малороссов), и даровав новому государственному образованию автономию, гарантированную конституцией. Александр пообещал выполнить эти условия и предложил свои формальные обязательства по этому поводу, ручаясь, что австрийская Галиция прежде всего целиком перейдет к Польше. И действительно, не уведомив Румянцева, царь завел переговоры с Австрией, предлагая ей взамен Галиции часть Молдавии и всю Валахию, уже отвоеванную у турок русскими войсками.

В Варшавском герцогстве сложились две партии: одна ожидала восстановления страны от Франции, другая рассчитывала в этом деле на Россию. Но Чарторийский призывал Александра не обольщаться особыми иллюзиями: военачальники и все влиятельные лица великого герцогства продолжали оставаться верными Наполеону.

В январе 1811 года русское военное командование обдумывали планы вооруженного свержения правительства Варшавского герцогства. В соответствии с этим замыслом на западной границе должны были действовать две большие армии и обсервационный корпус[78].

Во исполнение этого плана Александр в марте двинул к границам великого герцогства, через Подолию и Волынь, пять русских дивизий, отозванных из дунайских княжеств. Одновременно в западных губерниях Российской империи начались широкие военные приготовления. Преданные французам поляки забили тревогу. Получив от Даву, начальствующего в Гамбурге, подтверждение в серьезности положения, Наполеон предписал французским корпусам Великой армии, разбросанным по всей Европе, а также армиям вассальных государств быть готовыми к походу на помощь Варшавскому герцогству. С этого момента всюду, от Пиренеев до Эльбы и Одера, началось непрерывное движение полков, батарей, обозов — на восток. «…Огромные запасы провианта и боевых припасов, весь этот звон оружия, грохот повозок и шум шагов такого множества солдат, это всеобщее движение и величественный и страшный подъем всех сил Запада против Востока, — все это возвещало Европе, что два колосса намерены померяться силами», — вспоминал граф Сегюр.

Видя, что планы его стали известны французскому императору, Александр не решился на вторжение в Варшавское герцогство.

Однако с этого времени слово «война» уже не сходило с уст политиков и дипломатов.

Наполеон высказывал Коленкуру свое недовольство, обвиняя его в том, что он сделался чересчур «русским» и забывает об интересах Франции. Коленкур попросил об отставке и получил ее. Он был заменен графом Лористоном[79]. Прощаясь с Коленкуром, Александр произнес знаменательные слова:

— Если император Наполеон начнет войну, то, возможно, и даже вероятно, что он нас побьет, но это ему не даст мира. Испанцы часто бывали разбиты, но от этого они не побеждены, не покорены, а ведь от Парижа до нас дальше, чем до них, и у них нет ни нашего климата, ни наших средств. Мы не скомпрометируем своего положения, у нас в тылу есть пространство, и мы сохраним хорошо организованную армию. Имея все это, никогда нельзя быть принужденным заключить мир, какие бы поражения мы ни испытали. Но можно принудить победителя к миру. Император Наполеон после Ваграма… сам признал, что он ни за что не согласился бы вести переговоры с Австрией, если бы она не сумела сохранить армию, и при большем упорстве австрийцы добились бы лучших условий. Императору Наполеону нужны такие же быстрые результаты, как быстра его мысль; от нас он их не добьется. Я воспользуюсь его уроками. Это уроки мастера. Мы предоставим нашему климату, нашей зиме вести за нас войну. Французские солдаты храбры, но менее выносливы, чем наши: они легче падают духом. Чудеса происходят только там, где находится сам император, но он не может находиться повсюду. Кроме того, он по необходимости будет спешить возвратиться в свое государство. Я первым не обнажу меча, но я вложу его в ножны последним. Я скорее удалюсь на Камчатку, чем уступлю провинции или подпишу в моей завоеванной столице мир, который был бы только перемирием. У меня нет таких генералов, как ваши, я сам не такой полководец и администратор, как Наполеон, но у меня хорошие солдаты, преданный мне народ, и мы скорее умрем с оружием в руках, нежели позволим поступить с нами, как с голландцами и гамбургцами. Но уверяю вас честью, я не сделаю первого выстрела. Я не хочу войны. Мой народ, хотя и оскорблен отношением ко мне вашего императора, но, так же как и я, не желает войны, потому что он знаком с ее опасностями. Но если на него нападут, то он сумеет постоять за себя.

Развернув карту Российской империи, царь указал на Камчатку и добавил: «Если Наполеон начнет войну и счастье ему улыбнется, хотя в этой войне справедливость будет на стороне русских, ему придется подписывать мир у Берингова пролива».

Коленкур искренне не хотел войны. Вернувшись в Париж, он убеждал Наполеона: «Вы ошибаетесь, государь, насчет Александра и русских. Не судите о России по тому, что вам другие о ней говорят, не судите русскую армию по тому, какой ее видели после Фридланда, раздавленную и обезоруженную. Будучи под угрозой уже год, русские приготовились и укрепились; они высчитали все шансы. Они учли даже возможность своих больших поражений. Они подготовились к защите и сопротивлению до крайности». Наполеон лишь отмахнулся: «Да одна хорошая битва покончит с этой прекрасной решимостью вашего друга Александра и со всеми его фортификациями, сделанными из песка».

Но флигель-адъютанта Чернышева, посланного царем в Париж, Наполеон заверил, что желает только мира; правда, при этом он не упустил возможности представить русскому посланнику устрашающую картину своих военных сил, готовых сокрушить любого, кто встанет у него на пути. А в разговоре с русским дипломатом генерал-адъютантом графом Шуваловым, проездом посетившим Париж, Наполеон сказал:

— Чего хочет от меня император Александр? Пусть он оставит меня в покое! Я не хочу воевать с Россией. Это было бы преступлением, потому что не имело бы цели, а я, слава богу, не потерял еще головы и еще не сумасшедший… Мыслимое ли дело, чтобы я пожертвовал двумястами тысячами французов для восстановления Польши?.. Я воюю в Испании, чтобы овладеть берегами. Я забрал Голландию, потому что ее король не мог воспрепятствовать ввозу английских товаров, я присоединил ганзейские города по той же причине, но я не коснусь ни герцогства Дармштадтского, ни других, у которых нет морских берегов. Я не буду воевать с Россией, пока она не нарушит Тильзитский договор.

Беспрерывно твердя о мире, ни одна из сторон не желала больше делать ни малейшей уступки. Лористон был хорошо принят Александром, который подтвердил готовность сохранить союз: пусть остаются в силе статьи Тильзитского договора, пускай существует великое герцогство Варшавское, лишь бы только это не было началом восстановления Польши; он будет соблюдать континентальную блокаду, только бы ему не запрещали торговых сношений с американцами и другими нейтральными народами. В этом пункте царь был непреклонен: «Я скорее готов вести войну в течение десяти лет, удалиться в Сибирь, чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия».

В то же время Наполеон выговаривал в Париже князю Куракину: «Я не настолько глуп, чтобы поверить, будто вас так уж занимает Ольденбург. Ясно как день, что все дело в Польше. Я начинаю думать, что вы сами собираетесь ею завладеть. Вы, вероятно, полагаете, что это единственное средство обезопасить ваши западные границы. Да будет вам известно, у меня под ружьем 800 тысяч человек, и каждый год новый рекрутский набор дает мне 250 тысяч новобранцев, следовательно, я могу за три года увеличить мою армию еще на 750 тысяч солдат, а этого достаточно, чтобы одновременно вести войну в Испании и начать войну с вами… Даже если бы ваши войска стояли на высотах Монмартра, я не уступлю ни пяди варшавской территории».

Наполеон отлично понимал, что на этот раз ни тильзитская дружба, ни эрфуртская личина дружбы не совершат нового чуда: война неизбежна. В марте 1811 года он писал королю Вюртембергскому: «Война разыграется вопреки мне, вопреки императору Александру, вопреки интересам Франции и России. Я уже не раз был свидетелем этому, и личный опыт, вынесенный из прошлого, открывает мне эту будущность».

Александр, в свою очередь, смотрел в грядущее без иллюзий: «В этой жестокой войне решается судьба моей империи, — писал он своему давнему другу Парроту[80]. — Я не надеюсь восторжествовать над гением и победить его армии. Но я ни при каких обстоятельствах не подпишу постыдного мира, я предпочитаю быть погребенным под обломками моей империи. Если такова будет воля судьбы, передайте это нашим потомкам. Я открыл вам мое сердце».

***

Александр и Наполеон, не доверяя больше мирным заверениям друг друга, подыскивали себе союзников в предстоящей войне.

Французскому императору важно было заручиться поддержкой Австрии и Пруссии. Это оказалось нетрудно.

С Пруссией Наполеон желал говорить только языком победителя и господина. Осенью 1811 года он предложил Фридриху-Вильгельму присоединиться к союзу против России, грозя в противном случае покончить с последними остатками прусского государства. Прусский король раздумывал недолго. 24 декабря он известил Александра, что должен был пожертвовать влечениями своего сердца и заключить союзный договор с Францией. Заверения в дружеских чувствах к царю не помешали ему предложить Наполеону 100 тысяч человек взамен на обещание очистить одну из крепостей на Одере, уменьшить контрибуцию и присоединить к Пруссии после победы над Россией Курляндию, Лифляндию и Эстляндию. Выслушав эти предложения, Наполеон со злой иронией уязвил царского друга:

— А как же клятва при гробе Фридриха?

Император вовсе не собирался увеличивать армию Пруссии, которая стала бы для него источником постоянной тревоги, и потому заявил, что довольствуется вспомогательным корпусом в 20 тысяч человек; контрибуция была снижена всего на 20 миллионов франков.

В марте 1812 года Наполеон подписал договор с Австрией, которая перед тем дважды отвергла предложения России. Но и в этом случае Наполеон удовольствовался 30-тысячным корпусом под командованием князя Шварценберга. Платой за участие в войне с Россией должны были стать княжества Молдавия и Валахия, занятые русскими войсками.

Впрочем, новые союзники Франции пытались застраховаться на обе стороны. Фридрих-Вильгельм не забыл ничего из прошлых унижений и, отправляя свой корпус в поход на Россию, в то же время послал в Петербург свое доверенное лицо барона фон Кнезебека, чтобы передать Александру, что он ждет спасения Пруссии только от русского императора, своего друга. «Если война разразится, — писал Фридрих-Вильгельм в личном письме царю, — мы причиним лишь тот вред, которого нельзя будет избежать: мы всегда помним о нашем единстве и верим, что настанет день, когда мы снова станем союзниками, а пока, покорясь фатальной необходимости, сохраним свободу и искренность наших чувств». Равным образом и Меттерних заверял Александра, что Австрия только уступает категорической необходимости и что войска Шварценберга не пойдут дальше определенных пределов. Иными словами, чтобы убедиться в дружеских чувствах Австрии и Пруссии, Александру предлагалось всего-навсего победить Наполеона.

Зато Наполеон обманулся в тех надеждах, которые он возлагал на Швецию и Турцию.

В 1810 году наследником шведского престола неожиданно для Наполеона был избран маршал Жан Батист Бернадот, командующий французскими войсками в Дании, возведенный Наполеоном в князья Понте-Корво. Шведское правительство хотело этим избранием угодить французскому императору, не зная, что их отношения омрачены тайной враждой. Наполеон считал Бернадота самым ненадежным из своих маршалов[81] — «этот человек не средство, а препятствие». Когда Бернадот явился в Тюильри сказать императору о своем избрании в наследники Карла XIII, Наполеон выслушал его с явным неодобрением. Тогда Бернадот сказал с явной насмешливостью:

— Неужели Вашему величеству угодно поставить меня выше вас самих, заставив отказаться от короны?

Наполеон недовольно пробурчал:

— Ну, пусть будет так…

Император потребовал от Бернадота клятвы не воевать с Францией, однако новоиспеченный наследный принц шведский ловко ускользнул от всяких обещаний.

2 ноября 1810 года Бернадот, перешедший к тому времени в лютеранство, совершил торжественный въезд в Стокгольм, а спустя полгода он уже фактически принял всю полноту власти из рук дряхлеющего Карла XIII. Однако Наполеон продолжал обращаться с ним, как со своим подчиненным, и это был один из немногих случаев, когда личная неприязнь перевесила в императоре государственные соображения. Подобное высокомерие было тем более неуместно, что Александр проявлял верх предупредительности к новой династии, оспаривая Швецию у Наполеона.

Французский император совершил еще худшую ошибку, захватив в начале 1812 года шведскую Померанию, чтобы облегчить себе подступы к России. В ответ на этот шаг шведский министр иностранных дел объявил русскому посланнику: «Теперь мы свободны от всяких обязательств по отношению к Франции», а Бернадот поручил передать Александру, что после своего прибытия в Швецию он сделался совершенно человеком Севера и что Россия может смотреть на Швецию, как на свой верный передовой оплот: царь «может с оружием в руках вступить в Константинополь, Вену и Варшаву, не опасаясь вмешательства Швеции».

В марте Наполеон одумался и предложил Бернадоту Финляндию и Норвегию, но было уже поздно — он подписал союзный договор с Россией. Согласно этому документу, Швеция отказывалась навсегда от Финляндии и Аландских островов, но взамен рассчитывала получить 15-тысячный русский корпус, который должен был помочь ей завоевать Норвегию, находившуюся под властью Датской короны.

С этих пор Бернадот, отлично знакомый с французской армией, стал раздавать всем врагам Наполеона щедрые стратегические и тактические советы, сослужившие им немалую службу в 1812–1813 годах: «Следует, — писал он 24 апреля, — избегать крупных сражений, атаковать фланги, вынуждать французов делить войско на небольшие отряды и изнурять их маршами и контрмаршами, — заставлять их делать то, что всего неприятнее французскому солдату, и так, чтобы легче было его одолеть. И пусть будет вокруг как можно больше казачьих отрядов». Союз со Швецией позволил Александру отозвать войска из Финляндии и присоединить их к армии, обращенной против Наполеона.

В мае 1812 года, после прошлогоднего разгрома Кутузовым армии великого визиря под Рущуком[82], мирный договор с Россией подписала и Турция. У русской дунайской армии также развязались руки.

Наконец, Англия дала понять Александру, что в любую минуту готова подписать мир с Россией. 3 мая договор был заключен. Александр желал, чтобы Англия сделалась «кассиром» русской армии. Теперь уже никто не сомневался, что война с Францией начнется со дня на день.

Часть четвертая. Гигантомахия

Любое, даже самое громкое деяние нельзя назвать великим, если оно не было следствием великого замысла.

Ларошфуко «Максимы»

Легко начать войну, но трудно определить, когда и чем она кончится.

Наполеон

I

Гроза двенадцатого года

Настала — кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

А.С. Пушкин «Евгений Онегин», Х глава

Новый, 1812 год — год високосный — русское общество встретило весело и шумно. Балы и эрмитажи при дворе, увеселительные собрания у министров и послов следовали беспрерывно одни за другими. По словам современника, «все плясало, кружилось и веселилось, между тем как военные приготовления делались по всей России» (Ф.Я. Миркович, конногвардеец).

Провинция не отставала от столиц. «Всю осень и всю зиму мы провели очень весело, — вспоминает И.Р. Дрейлинг, прапорщик Малороссийского кирасирского полка. — Во всех дворянских семьях наперерыв давались рауты, за ними следовали вечера и балы, на которых мы старались превзойти друг друга в мазурке».

И все же в этом всеобщем веселье явственно сквозила наигранность и нарочитость. Ни для кого не было секретом, что истекают последние мирные дни. Будущее страшило и завораживало одновременно, порождая у армейской молодежи исступленные восторги («воинственный энтузиазм доходил до высшей степени», — свидетельствует Ф.Я. Миркович), а у людей опытных — «надежду на успех, на возрождение отечественного достоинства и славы имени русского», — по воспоминаниям князя С.Г. Волконского, в то время кавалергардского ротмистра.

Последовавший затем Великий пост обратил мысли на более серьезный лад. К лету предчувствие близкой военной грозы разлилось в воздухе. А перед грозой воздух душен и дышится тяжело. Князь П.А. Вяземский впоследствии писал, вспоминая те дни: «Наполеон… был равно страшен и царям, и народам. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может, догадаться не может, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета, или от боевых распоряжений наполеоновской главной квартиры. Все были как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Вся Европа задыхалась от этого страха. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно».

О том же — и едва ли не теми же словами — писали и другие современники. Читая их, так и видишь — с запада, по пояс в грозовых тучах, зажав в кулаке пучок молний, на Россию надвигается могучий исполин. «Кто не жил во времена Наполеона, тот не может вообразить себе степени его нравственного могущества, действовавшего на умы современников. Имя его было известно каждому и заключало в себя какое-то безотчетное понятие о силе без всяких границ» (А.И. Михайловский-Данилевский, адъютант М.И. Кутузова, военный историк). Генерал П.X. Граббе даже спустя полвека, на закате жизни, отчетливо помнил тревожные предчувствия тех дней: «Припоминая себе это время, я нахожу в собственных и в чужих впечатлениях что-то похожее на ощущения, предшествующие разрушительному урагану. Воздух казался душен. Тучи собирались на разных точках Европы <…>. Чувство неясное непрочности всего существующего наполняло сердца».

Итак, в 1812 году судьбы мира находились в руках одного человека, чье имя вызывало у людей мысли о роке или провидении, вселяя в сердца почти священный ужас, зачастую смешанный с неистовым обожанием.

Впрочем, имен у него к тому времени было много: Божий посланник, новый Мессия, великий человек, освободитель народов и их же поработитель, сын Революции, маленький капрал, Робеспьер на коне, разбойник, корсиканский людоед, враг рода человеческого, апокалипсический зверь из бездны, антихрист, Аполлион-Губитель[83], узурпатор, тиран…

Он готовился присоединить к ним еще одно, последнее — властелин мира.

***

В преддверии грандиозной, небывалой войны Александр, как никогда, нуждался в поддержке общества, которой он так долго пренебрегал. Между тем все классы, все сословия русского общества выражали единодушное недовольство курсом правительства. Конечно, имени царя никто не называл, все нападки и упреки адресовались второму лицу в государстве — Сперанскому. В ненависти против него объединялись: «паркетные шаркуны», как их называл Александр, то есть придворные чины, раздраженные тем, что Сперанский пробовал заставить их сдавать экзамен при назначении на должность; помещики, обеспокоенные проектами освобождения крестьян; высшая аристократия, презиравшая выскочку, «поповича», пытавшегося учить их уму-разуму; крестьяне, купцы и мещане — из-за повышения налогов и цен; патриоты, становившиеся по мере приближения войны с французами все более пылкими и голосистыми, объявившие изменой заимствование французских учреждений; министры: Балашов (полиции), Гурьев (финансов) и ряд других, которые завидовали своему коллеге; двор императрицы Марии Федоровны — очаг непримиримой оппозиции французскому влиянию; французские эмигранты-роялисты, иезуиты и многие, многие другие, в том числе ряд русских писателей и мыслителей, как, например, Карамзин. Эта ненависть доходила до того, что один весьма неглупый человек (писатель Вигель) писал: «Близ него (Сперанского. — С. Ц.) мне казалось, что я слышу серный запах и в голубых очах его вижу синеватое пламя подземного мира». «Ненависть — сильнейшая из пропаганд», — скажет Сперанский позднее.

У бедного статс-дьявола совсем не было уменья бороться с интригой и, главное, совершенно не было охоты устранять своих врагов. Участвовать в придворных дрязгах казалось ему отвратительным занятием. Он думал только о своем деле и торопил царя с выполнением задуманных реформ, что, как мы знаем, всегда настораживало Александра. Действительно, царь по обыкновению начал оглядываться и колебаться. Ему нашептывали, что Сперанский подкапывается под самодержавие, и Александр вдруг все чаще стал повторять, что обязан передать самодержавие в целости своим наследникам, что образование министерств и Государственного совета было ошибкой и, вообще, все охотнее забывал, что Сперанский лишь выполнял его волю, более-менее правильно понятую.

15 марта 1811 года царь посетил Тверь и здесь получил из рук сестры, великой княгини Екатерины Павловны, записку Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». Записка содержала резкое осуждение либеральных начинаний первых лет царствования и недавних реформ Сперанского.

«Все россияне, — писал Карамзин, — были согласны в добром мнении о качествах юного монарха; он царствует десять лет, и никто не переменил о том своих мнений; скажу еще более: все согласны, что едва ли кто-нибудь из государей превосходил Александра в любви, в ревности к общему благу; едва ли кто-нибудь столь мало ослеплялся блеском венца и столь умел быть человеком на троне, как он!.. Но здесь имею нужду в твердости духа, чтобы сказать истину. Россия наполнена недовольными: жалуются в палатах и хижинах, не имеют ни доверенности, ни усердия к правлению, строго осуждают его цели и меры. Удивительный государственный феномен! Обыкновенно бывает, что преемник монарха жестокого легко снискивает всеобщее одобрение, смягчая правила власти: успокоенные кротостью Александра, безвинно не страшась ни Тайной канцелярии, ни Сибири, и свободно наслаждаясь всеми позволенными в гражданских обществах удовольствиями, каким образом изъясним сие горестное расположение умов? Несчастными обстоятельствами Европы и важными, как думаю, ошибками правительства, ибо, к сожалению, можно с добрым намерением ошибаться в средствах добра».

Реформы Сперанского вызывали у писателя и историка одно негодование: «Новости ведут к новостям и благоприятствуют необузданности произвола. Скажем ли, повторим ли, что одна из главных причин неудовольствия россиян на нынешнее правительство есть излишняя любовь его к государственным преобразованиям, которые потрясают основы империи и коих благотворность остается доселе сомнительною». Карамзин считал, что результатом столь разрекламированной работы был простой перевод на русский язык наполеоновского Кодекса, хотя (язвит автор) русские еще не попали под скипетр этого завоевателя. По его словам, лишь в некоторых статьях, как, например, о разводе, Сперанский откладывал в сторону Кодекс и брал в руки Кормчую книгу[84].

Сперанский и Карамзин выражали два противоположных взгляда на движущие силы истории, древние, как мир: политический и нравственный. По мнению Сперанского люди ничего не значат в истории, ход которой определяется развитием учреждений. Согласно этому взгляду, чтобы сделать людей хорошими или, по крайней мере, заставить их прекратить делать зло, надо дать обществу разумные, правильные учреждения. Карамзин же считал, что разумный общественный порядок создается привлечением к управлению хороших людей: «Не нужно нам конституций, дайте нам пятьдесят умных и добродетельных губернаторов и все пойдет хорошо». Примирить эти два взгляда легче, чем людей, которые их исповедуют.

Основная мысль записки заключалась в том, что «самодержавие есть палладиум (защита, спасение. — С. Ц.) России; целость его необходима для ее счастья». Чтение укрепило Александра в перемене его настроения по отношению к реформам. Да и что ему оставалось делать? Вот уже десять лет лучшие люди России твердили ему, что им не нужно никакой конституции, и это не могло не повлиять на образ мыслей Александра.

Тем временем до царя стали доходить слухи, что Сперанский действует в интересах Наполеона: роняет ценность ассигнаций, обременяет народ налогами, раздражает его, ломает государственный аппарат, продает французам государственные тайны. Нелепость этих слухов была очевидной, поэтому, когда в октябре встревоженный и павший духом статс-секретарь предложил царю отставить его от всех должностей и предоставить ему заниматься исключительно работой по составлению свода законов, Александр отказал ему в этом.

Однако вскоре Александру донесли, что Сперанский проявляет в разговорах крайнюю невоздержанность на язык и не щадит самого государя, проводя оскорбительные параллели между военными талантами Александра и французского цезаря, давая ему насмешливые прозвища, унижая его характер и ум, выставляя его человеком ограниченным, равнодушным к пользе отечества, красующимся своей фигурой, посвистывающим у окна, когда ему докладывают дела и т. д. Например, когда Балашов пришел к нему по поводу своей просьбы о расширении прав его министерства, Сперанский сказал:

— Потерпите, это будет возможным только со временем. Вы знаете подозрительный характер нашего государя. Все, что он делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, чтобы царствовать.

Передавали о разговорах и похуже. Однажды на каком-то обеде Сперанский сказал своему собеседнику, хорошему товарищу:

— Пора нам сделаться русскими.

— Что же, не тебя ли в цари русские? — насмешливо возразил товарищ.

— А хоть бы и меня, — ответил Сперанский и прибавил: — Да не меня одного — и вас тоже; мало ли людей русских, кроме немцев.

В этих словах усмотрели намек на намерение установить в России республиканское правление.

Таким образом поведение Сперанского приобретало характер личного предательства по отношению к царю, который почтил его своей дружбой и неслыханным доверием. Александр был оскорблен. К тому же он, быть может, уже тайно желал избавиться от опеки сильного человека, под которую невольно попал.

В начале 1812 года очередная жертва царской дружбы была готова к закланию. Интриганы, хлопотавшие о низвержении «изменника», не подозревали, что царь больше не нуждается в новых доказательствах «вины» Сперанского — его участь уже была решена в сердце и уме Александра. Позже, в ссылке, Сперанский писал: «Сии разные лица составляли одно тело, а душа сего тела был тот самый, кто всему казался и теперь кажется посторонним».

Тем не менее внезапное падение Сперанского стало полной неожиданностью для всех. Рано утром в воскресенье 17 марта Александр призвал к себе директора канцелярии министра полиции Якова Ивановича де Санглена и сказал ему:

— Конечно, как мне ни больно, но надобно расстаться со Сперанским. Он сам ускорил свою отставку. Я спрашивал его, как он думает о предстоящей войне и участвовать ли мне в ней своим лицом? Он имел дерзость, описать мне все воинственные таланты Наполеона, советовать, чтоб, сложив все с себя, я созвал Боярскую Думу и предоставил ей вести отечественную войну. Но что ж я такое? Разве нуль? Из этого я убеждаюсь, что он своими министерствами только подкапывался под самодержавие, которого я не могу и не вправе сложить с себя самовольно к вреду моих наследников.

Вечером наступила развязка. Сперанский обедал у одной своей знакомой, когда фельдъегерь привез ему приказ государя явиться во дворец к восьми часам. Дело было обычное, и Сперанский поехал без тени подозрения. В секретарской сидел князь А.Н. Голицын, также приехавший с докладом. Сперанского позвали первым. Аудиенция длилась около двух часов. Когда, наконец, Сперанский вышел из кабинета царя, он казался сильно взволнованным и смущенным. Его глаза «умирающего теленка» были заплаканы, поэтому, подойдя к столу, чтобы уложить в портфель бумаги, он повернулся к Голицыну спиной (другой свидетель, дежурный генерал-адъютант граф П.В. Голенищев-Кутузов утверждал, что Сперанский вышел от царя в полном беспамятстве и принялся запихивать в портфель вместо бумаг свою шляпу). В это время в дверях показался Александр, также сильно растроганный («на моих щеках были его слезы», — вспоминал Сперанский).

— Еще раз прощайте, Михайло Михайлович, — сказал он и закрыл дверь.

Содержание их последней беседы осталось тайной. Сперанский в ссылке обычно охотно откровенничал о своих отношениях с царем, но о разговоре 17 марта — никогда, и даже запрещал родным и знакомым об этом спрашивать. Что касается Александра, то он только раз заговорил об этом с Новосильцовым, несколькими месяцами позже.

— Вы думаете, что Сперанский изменник? — сказал царь. — Нисколько. Он, в сущности, виновен только относительно меня одного, — виновен тем, что отплатил за мое доверие и мою дружбу самой черной, самой гнусной неблагодарностью. Но это еще не побудило бы меня прибегнуть к строгим мерам, если бы лица, которые с некоторого времени взяли на себя труд следить за его словами и поступками, не усмотрели в них и не донесли о тех случаях, которые заставляли предполагать в нем самые зложелательные намерения. Время, положение, в котором находилось отечество, не позволили мне заняться обстоятельным и строгим рассмотрением обвинений, которые доходили до меня… Поэтому я сказал ему, удаляя его от моей особы: «Во всякое другое время я бы употребил два года, чтобы проверить с самым тщательным вниманием все сведения, которые дошли до меня по поводу вашего поведения и ваших действий. Но ни время, ни обстоятельства не позволяют мне этого в настоящую минуту: неприятель приближается к пределам империи и в виду того положения, в которое вас поставили подозрения, вызванные вашим поведением и речами, которые вы себе позволяли, для меня весьма важно, в случае несчастья, не казаться виновным в глазах моих подданных, продолжая оказывать вам доверие и даже сохраняя за вами занимаемое вами место. Ваше положение такого рода, что я не советовал бы вам даже оставаться в Петербурге… Выберите себе сами место для вашего дальнейшего пребывания до конца событий, которые приближаются. Я играю в большую игру, и чем она больше, тем более вы подвергались бы опасности в случае неуспеха, ввиду характера народа, которому внушили недоверие и ненависть к вам».

Конечно, этого слишком мало для двухчасового разговора, но главное ясно: оскорбленное самолюбие Александра спряталось за государственные соображения. Ни забывать, ни прощать личных обид царь не умел.

Местом ссылки Сперанского был выбран Нижний Новгород. Возле подъезда его дома Михаила Михайловича уже ждала почтовая кибитка с частным приставом, а внутри — Балашов и де Санглен. Сперанский молча прошел мимо них в свой кабинет.

— А что, если он оправдался, и вместо него будем сосланы ваше превосходительство и я, ваш усердный слуга? — заметил де Санглен.

— Чего доброго! — испуганно ответил Балашов. — Ни на что полагаться нельзя.

Однако Сперанский развеял их страхи, выйдя из кабинета и объявив о своей отставке. Ему позволили взять с собой два портфеля с бумагами. Некоторые документы Михаил Михайлович запечатал в пакет на имя государя — это была секретная переписка с русскими шпионами в Париже.

У Сперанского не хватило духа разбудить тещу и дочь, чтобы проститься. Он только благословил дверь их спальни и оставил записку с приглашением последовать за ним по окончании зимы.

— Дай Бог, чтобы отъезд мой обратился государю и отечеству в пользу! — произнес он, обращаясь к Балашову и де Санглену. — Прошу довести до сведения его величества, что я уезжаю с пламенным желанием блага ему и России.

Де Санглен был поражен спокойствием опального статс-секретаря. О своем начальнике он не мог сказать того же: по его словам, Балашов ходил подле Сперанского, «как мальчик, который трусит: не знает ли учитель, сколько он напроказил?»

Поздно ночью Сперанский вышел из дому, сел в кибитку и уехал в девятилетнее заточение.

Наутро 18 марта князь Голицын был поражен мрачным видом Александра.

— Ваше величество нездоровы? — осведомился он.

— Нет, здоров.

— Но ваш вид?

— Если бы тебе отсекли руку, — с мрачной торжественностью сказал Александр, — ты верно кричал бы и жаловался, что тебе больно. У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моею правой рукой!

Россия торжествовала. Ссылку Сперанского праздновали, как первую победу над французами. Вина ненавистного статс-секретаря не была оглашена публично (Александр, разумеется, не мог объявить, что утоляет свою жажду мести, а повторять вздорные обвинения в измене ему не позволяла совесть), поэтому общество, следуя нашему давнему русскому поверью, что без вины не наказывают, приписывала ему самые черные намерения. «Не знаю, — писал современник, — смерть лютого тирана могла ли бы произвести такую всеобщую радость. А это был человек, который никого не оскорбил обидным словом, который никогда не искал погибели ни единого из многочисленных личных врагов своих, который, мало показываясь, в продолжение многих лет трудился в тиши кабинета своего. Но на кабинет сей смотрели, как на Пандорин ящик, наполненный бедствиями, готовыми излететь и покарать все наше отечество. Все были уверены, что неоспоримые доказательства в его виновности открыли наконец глаза обманутому государю. Только дивились милосердию его и роптали, как можно было не казнить преступника, государственного изменника, предателя, и довольствоваться удалением его из столицы и устранением от дел!»

Поведение подданных дало Александру еще один повод укрепиться в своем презрении к людям. Тем же утром он сказал де Санглену:

— Вы не можете себе представить, какой вчера был тяжелый день для меня. Я Сперанского возвел, приблизил к себе, имел к нему неограниченное доверие и вынужден был его выслать. Я плакал! Но для пользы государства нужно было отослать Сперанского. Это доказывается радостью, которую отъезд его произвел в столице, — верно произведет и везде, погодя немного. Люди мерзавцы! Те, которые вчера утром ловили еще его улыбку, те ныне меня поздравляют и радуются его высылке.

Умолкнув, Александр взял со стола книгу и вдруг с гневом бросил ее обратно.

— О, подлецы! — в сердцах воскликнул он. — Вот, кто окружает нас, несчастных государей!

Себя Александр оправдал давным-давно, когда сказал: «Нельзя применять одну и ту же мерку к государям и частным лицам. Политика налагает на них обязанности, осуждаемые сердцем».

Грозные события, последовавшие вскоре за падением Сперанского, отвлекли внимание всех от судьбы ссыльного статс-секретаря. 12 мая 1812 года Карамзин уже мог написать: «Его все бранили, теперь забывают. Ссылка похожа на смерть».

***

В русско-французских отношениях 1812 год начался со шпионского скандала.

В феврале тайная полиция донесла Наполеону, что русский посланник 28-летний флигель-адъютант полковник граф Александр Иванович Чернышев занимается негласным сбором данных о Великой армии. Неофициальный обыск, произведенный в квартире Чернышева, стал недвусмысленным сигналом того, что ему пора откланяться. Александр Иванович так и поступил. Как только карета русского полковника выехала из ворот, к нему на дом нагрянула полиция, перевернувшая все верх дном. Неостывший камин хранил пепел сожженных перед отъездом секретных бумаг. Однако одна-единственная находка открыла полиции глаза. Под ковром в кабинете Чернышева обнаружилось забытое письмо с именем того, кто передавал ему секретную информацию. Им оказался служащий главного штаба французской армии, некто Мишель, через руки которого проходили ежемесячные отчеты французского военного министра о состоянии армии — ее численности, местах расквартирования, назначениях на командные посты и т. д. В течение всего предыдущего года копии, снятые Мишелем с этих документов, в тот же день ложились на стол Чернышеву, разумеется, за соответствующее вознаграждение.

Наполеон постарался выжать из этого дела все, чтобы обличить «коварство» России. Арестованный Мишель был судим гласным судом и публично гильотинирован. До сведения царя было доведено, что «Его величество император жалуется, что… к нему поместили шпионов, и еще в мирное время, что позволено только в военное время и только относительно врага».

Само собой, праведное негодование Наполеона против русского шпионажа не мешало ему наводнить Россию своими шпионами и заниматься изготовлением фальшивых русских ассигнаций для того, чтобы раскачать финансовую систему Российской империи.

11 апреля князь Куракин доносит в Петербург: «Все заставляет думать, что война уже давно решена в мыслях императора французов».

Действительно, военные приготовления Наполеона были завершены еще осенью 1811 года. Как раз в это время полковник Чернышев доносил государю: «Война решена в уме Наполеона, он теперь считает ее необходимой для достижения власти, которой ищет, цели, к которой стремятся все его усилия, т.е. обладания Европой. Мысль о мировладычестве так льстит его самолюбию и до такой степени занимает его, что никакие уступки, никакая сговорчивость с нашей стороны не могут уже отсрочить великой борьбы, долженствующей решить участь не одной России, но и всей твердой земли».

Решив уже тогда начать в самое ближайшее время войну с Россией, Наполеон, однако же, откладывал приказ о выступлении — сначала по причине позднего времени года, а затем в связи с внутренними затруднениями. Весной 1812 года разразился хлебный кризис, весьма болезненно затронувший многие департаменты Франции. Бессовестные биржевые спекуляции усугубили положение, вздув цены на хлеб. Голодные бунты в Нормандии пришлось подавлять при помощи армии. Лишь срочный запрет на вывоз зерна помог кое-как стабилизировать ситуацию. В середине лета, уже из России, Наполеон полностью успокоился на это счет и сообщал в Париж своему министру мануфактуры и торговли графу Колэну де Сюсси: «Я с удовольствием вижу, что трудные времена прошли; мы тогда перенесли жестокое испытание».

Окончательное решение о вторжении в Россию далось Наполеону нелегко. Его одолевали мрачные предчувствия. «Целыми часами, лежа на софе, — свидетельствует Сегюр, — он погружен был в глубокую задумчивость; вдруг вскакивал с криком: „Кто меня зовет?“ — и начинал ходить по комнате взад и вперед, бормоча: „Нет, рано еще, не готово… надо отложить года на три…“».

В апреле Александр предпринял последнюю попытку отодвинуть французские войска от границ России. Куракину было поручено передать Наполеону требования об эвакуации французских войск из шведской Померании и Пруссии. 15 апреля, на большой аудиенции в Тюильри, Наполеон накинулся на Куракина с обвинениями и угрозами. «Где у людей в Петербурге головы, если они думают, что можно достигнуть исполнения желаний, действуя на меня угрозами? — кричал император. — Вы поступаете, как Пруссия перед Йеной». Он упорно называл предложение Царя выполнить одно из условий Тильзитского договора дерзким ультиматумом, для того чтобы придать своей будущей агрессии против России характер «справедливой» войны. Попытки Куракина найти компромисс в виде отзыва русского протеста по поводу герцогства Ольденбургского и внесения в тариф 1810 года специальных исключений для французских товаров не имели успеха.

Александр посчитал положение настолько серьезным, что в начале апреля собрался выехать к армии, в Вильну. Он вновь, как и семь лет назад, желал быть действующим лицом, а не зрителем великой драмы. За несколько дней до отъезда, на обеде, в присутствии многих военных чинов, царь сказал:

— Мы участвовали в двух войнах против французов, как союзники, и, кажется, долг свой исполнили. Теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, и потому, уповая на Бога, надеюсь, что каждый из нас исполнит свою обязанность, и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную.

9 апреля, во время утреннего парада, Александр обратился к войскам с воззванием. Солдаты закричали в ответ, что готовы пролить за него кровь. Александр от волнения не смог продолжать речь и залился слезами. В два часа пополудни, после молебствия в Казанском соборе, он отбыл из Петербурга. Кроме русских вельмож и генералов, царя сопровождал целый рой иностранцев, которые как бы представляли перед царем мнение Европы: герцог Ольденбургский, швед Армфельд[85], немцы Вольцоген[86] и Винценгероде[87], пьемонтец Мишо[88], корсиканец Поццо ди Борго[89], пруссак Штейн и британский агент Роберт Вильсон[90]. Эти иностранцы готовы были сражаться с Наполеоном до последнего русского солдата.

В этот день Румянцев пригласил Лористона и сказал ему от имени царя, что этот отъезд вызван приближением французских войск к Кенигсбергу и имеет целью помешать русским генералам совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, могущий повести к разрыву отношений.

По дороге в русский штаб Александр должен был проехать через местечко Товяны, владение графа Морикони, парализованного итальянца, женатого на графине Радзивилл. Среди товянских дам находилась графиня Шуазель-Гуфье (полька, вышедшая замуж за сына директора императорской Публичной библиотеки, бывшего французского посла в Константинополе, эмигрировавшего после революции в Россию). Она оставила описание внешности Александра, которое, признается историками одним из самых обстоятельных и достоверных.

«Императору Александру, — пишет она, — в это время было 35 лет, но он казался гораздо моложе. Красота его, несмотря на правильные, тонкие черты и свежесть цвета лица, с первого взгляда поражала менее, чем выражение благоволения, которое пленяло все сердца и сразу возбуждало доверие. Его фигуре, благородной, высокой, величественной, принимавшей иногда изящные наклоненные положения, напоминавшие собою позы античных статуй, тогда грозила полнота, но он был чрезвычайно хорошо сложен. Его глаза, цвета безоблачного неба, были живые и умные; он был несколько близорук, но владел улыбкою глаз, если можно так выразиться о его взгляде, исполненном благорасположения и доброты. Нос у него был прямой и прекрасно очерченный, рот небольшой и приятный, овал лица и профиль сильно напоминали его красивую августейшую мать. Лысина над лбом придавала его лицу что-то открытое и ясное. Золотисто-белокурые волосы, тщательно причесанные, как на красивых головах камей или античных медалей, казалось, предназначены были украситься тройным венцом из лавров, мирт и масляничных ветвей. В его голосе и манерах было бесконечное разнообразие оттенков. Когда он обращал речь к лицам высокопоставленным, он говорил с большим достоинством и в то же время приветливо; с лицами своей свиты он говорил с видом доброты, почти запросто, с пожилыми женщинами — почтительно, с молодыми — с беспредельной грацией, с нежным, очаровательным видом, с взглядом, полным выразительности. В молодости его слух пострадал от сильного залпа артиллерии, вследствие чего он всю жизнь несколько дурно слышал на левое ухо и потому, слушая, склонялся на правую сторону. Но что особенно было странно, что император слышал тем лучше, чем больше был шум, производимый вокруг него. Ни одному живописцу, без исключения, не удалось схватить верно черты его лица и в особенности передать свойственную им тонкость выражения. Александр не любил, чтобы с него снимали портреты, и они большей частью делались тайком».

Александр появился в Вильне 14 апреля, в день Вербного воскресенья. Барклай де Толли встретил Государя в шести верстах от города; в предместье Александра ждали виленский магистрат, все городские цехи со знаменами и литаврами, еврейский кагал и горожане. Въезд состоялся под гром орудий и звон колоколов. Начались бесконечные приемы и торжества. Александр ласкал поляков — на них сыпались подарки, награды, придворные звания…

Тем временем тем в многолюдном русском штабе шумели и интриговали. «Пишут из Вильны, — сообщала одна петербургская дама своей знакомой, — что занимаются разводами, праздниками и волокитством, от старшего до младшего, по пословице — игуменья за чарку, сестры за ковши; молодые офицеры пьют, играют и прочее. Все в бездействии, которое может почти казаться столбняком, когда подумаешь, что неприятель, самый хитрый, самый счастливый, искуснейший полководец в свете, исполинскими шагами приближается к пределам нашим…».

Приезд Государя сподвиг генералитет к оживленному обсуждению плана предстоящей кампании, но не внес единодушия в ряды военных советников. Александра забрасывали докладными записками и требовали немедленных распоряжений. Среди этих документов особый интерес представляет аналитическая записка Чуйкевича[91] «Патриотические мысли или политические и военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией», составленная по поручению Барклая де Толли. В ней большое значение придавалось сохранению войск, которые при начале боевых действий должны были уклоняться от генеральных сражений и отступать в глубь страны. В то же время автор советовал развернуть «в тылу операционной неприятельской линии» широкомасштабную партизанскую войну.

После Пасхи в Вильно прибыл посол Наполеона генерал-адъютант граф Нарбонн. Император остановил свой выбор на нем потому, что Нарбонн, бывший придворный кавалер при сестрах Людовика XVI, был в его свите единственным представителем старой монархической Франции. Наполеон опасался, что русские армии перейдут Неман раньше, чем корпуса Великой армии сосредоточатся в Восточной Пруссии и Варшавском герцогстве, и поручил Нарбонну по возможности успокоить Царя и тем самым выиграть время.

В беседе с Нарбонном Александр указал ему на карту России, лежавшую на столе.

— Я не ослепляюсь мечтами, — сказал он, — я знаю, в какой мере император Наполеон великий полководец, но на моей стороне, как видите, пространство и время. Во всей этой враждебной для вас земле нет такого отдаленного угла, куда бы я ни отступил, нет такого пункта, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России.

Александр в беседе полностью подавил Нарбонна. Выйдя от царя, французский посол признался:

— Государь в своей сфере был так хорош, все его рассуждения имели такую силу и были так логичны, что я мог отвечать ему лишь несколькими обыкновенными придворными фразами.

Следуя инструкции Наполеона, Нарбонн собирался еще разузнать о положении дел в русской штаб-квартире. Но наутро третьего дня его пребывания в Вильне к нему пришли сразу несколько человек из царской свиты «с прощальными визитами» и целым обозом припасов и вин «на дорогу». А явившийся следом за ними курьер почтительнейше уведомил его сиятельство, что полностью снаряженный экипаж готов сегодня же увезти его из Вильно.

Нарбонн возвратился к Наполеону в Дрезден с известием, что русская армия не тронется с места. Решимость Царя сражаться до полной победы над французской армией была воспринята с изрядной долей иронии: «Император Александр, по-видимому, готов к тому, чтобы проиграть две или три битвы, но он прикидывается, будто он решился, если понадобится, продолжать биться в Татарии».

Слова Нарбонна вдохнули в Наполеона уверенности. Итак, никаких неожиданностей не будет. Он полностью владеет инициативой. Сразу за Неманом его ждет генеральная баталия с русскими, которая ввиду подавляющего превосходства в силах станет новым Аустерлицем. Война закончится в несколько недель.

Он думал теперь не о России — его мысленный взор устремлялся дальше, за пустынные степи Средней Азии. «Теперь пойдем на Москву, а из Москвы почему бы не повернуть в Индию? — делился он с Нарбонном своими мыслями. — Пусть не рассказывают мне, что от Москвы до Индии далеко! Александру Македонскому от Греции до Индии тоже было не близко, но ведь это его не остановило? Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва… Предположите, Нарбонн, что Москва взята, Россия повержена, царь пошел на мир или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы это здание меркантильного величия Англии обрушилось».

16 мая император выехал к передовым частям Великой армии, захватив с собой карты Турции, Средней Азии и Индии.

В эти дни старый граф Семен Романович Воронцов писал сыну из Лондона: «Вся Европа ждет с раскрытыми глазами событий, которые должны разыграться между Двиной, Днепром и Вислой. Я боюсь только дипломатических и политических событий, потому что военных событий я нисколько не боюсь. Даже если начало операций было бы для нас неблагоприятным, то мы все можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжая войну отступая. Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведен до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблен нашей зимой, которая всегда была нашей верной союзницей».

Возможно, под влиянием подобных настроений, генералы и флигель-адъютанты, окружавшие Александра, вели себя так, будто они находятся на маневрах или в веселой командировке. Единственным их желанием было упросить государя разрешить устроить бал. Сдавшись на их настойчивые просьбы, Александр наконец дал свое согласие. Местом бала было выбрано имение Закрет, принадлежавшее Беннигсену. При подготовке к балу случилась странная история. За неимением в господском доме большой залы, местному архитектору поручили соорудить в саду деревянную галерею. Накануне бала, назначенного на 12 (24) июня, Александр получил записку, в которой неизвестный доброжелатель предупреждал его о том, что галерея выстроена с таким расчетом, чтобы обрушится на гостей во время танцев. Александр поручил де Санглену[92] осмотреть постройку. Едва де Санглен успел приехать в Закрет, как крыша и стены галереи рухнули на его глазах; остался стоять лишь помост для танцующих. Хватились архитектора, но оказалось, что он скрылся.

Когда де Санглен доложил Александру о случившемся, царь задумчиво покачал головой:

— Так это правда… — И тут же, воспрянув, добавил: — Поезжайте и прикажите помост немедленно очистить: мы будем танцевать под открытым небом.

Общество собралось в саду, где под цветущими померанцевыми деревьями уселись дамы, а около них встали мужчины. Возле уцелевшего помоста был накрыт большой стол. Вечер был тихий, небо слегка подернулось облаками; толпы приехавшего из города народа бродили по саду и вдоль реки.

В восемь часов приехал Александр. Он был очень хорош в мундире Семеновского полка, с синим воротником, оттенявшим белизну его лица. Царь приветствовал мужчин и любезно поздоровался с дамами, которых обязал не вставать.

За столом разговор принял общий, оживленный характер; чуть погодя Александр открыл бал. Военный оркестр в саду заиграл полонез. Александр пригласил первой г-жу Беннигсен, как хозяйку, потом графиню Барклай де Толли, потом графиню Шуазель-Гуфье. Каждой из них он говорил, что она лучше всех и затмила собой остальных. Последовавшая вслед за полонезом кадриль всех разгорячила; Александр в пылу танца столкнулся с композитором Марлини, любимцем Вильно, подбиравшем с полу рассыпанные одной дамой ноты.

Ужинали при луне, которую Царь шутливо называл фонарем, и ярких, сыпавших во все стороны огнях иллюминации. Ночь была такая тихая, что свечи в саду не гасли. Во время ужина Александр не садился, а переходил от одной дамы к другой.

В этот час в двадцати верстах от Закрета русские караулы наблюдали другое зрелище: французские понтонеры наводили мосты через Неман. Глубокой ночью министр полиции генерал-адъютант Александр Дмитриевич Балашов подошел к Александру и прошептал, что Великая армия начала переправу. Царь, не изменившись в лице, приказал ему молчать и продолжил веселье.

Под утро Александр вернулся в Вильно и до полудня работал в кабинете, диктуя воззвания, приказы, рескрипты, рассылая курьеров и т. д. Днем он выехал из города. Вслед за ним в лихорадочной спешке Вильно покидали русские чиновники, вместе со своими семьями и пожитками. Улицы были запружены каретами, набитыми постелями, сундуками, люльками, клетками с перепуганными, бьющимися птицами… Во всем городе не осталось ни одной лошади, ни одного экипажа. Очевидец замечает, что Вильна стала похожа на Венецию: не было слышно ни стука копыт, ни скрипа колес.

Днем французским солдатам зачитали знаменитое воззвание Наполеона, ставшее единственным официальным объявлением войны:

«Солдаты! Вторая польская война началась. Первая закончилась во Фридланде и Тильзите. В Тильзите Россия поклялась в вечном союзе с Францией и войне с Англией. Она нарушает теперь свои клятвы! Она не желает дать никакого объяснения своего странного поведения, пока французские орлы не возвратятся за Рейн, оставив на ее произвол наших союзников.

Россия увлечена роком. Ее судьба должна свершиться. Не думает ли она, что мы изменились? Или мы уже более не солдаты Аустерлица? Она ставит нас между бесчестием и войной. Выбор не может быть сомнительным. Пойдем же вперед, перейдем Неман, внесем войну на ее территорию.

Вторая польская война будет славной для французского оружия, как и первая. Но мир, который мы заключим, принесет и свою гарантию и положит конец пагубному влиянию, которое Россия оказывала в течение пятидесяти лет на дела Европы».

Приказ Александра по армии гласил:

«С давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки Французского императора, но всегда кротки и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем Нашем желании сохранить тишину, вынуждены Мы были ополчиться и собрать войска Наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах Нашей Империи, не нарушая мира; а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого Нами спокойствия. Французский Император, нападением на войска Наши при Ковне открыл первый войну. Итак, видя его, никакими средствами непреклонного к миру, не остается Нам ничего иного, как призвать на помощь Свидетеля и Защитника правды, Всемогущего Творца небес, поставить силы Наши против сил неприятельских. Не нужно Мне напоминать вождям, полководцам и воинам Нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь Славян».

В конце царского воззвания говорилось: «Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог».

Он был слабой, но вместе с тем правой стороной.

***

Наполеон ясно сознавал, что война с Россией будет не из легких. Перед своим отъездом из Парижа он сказал префекту парижской полиции Пакье, что предстоящее ему предприятие «самое важное, самое трудное», на которое он когда-либо решался.

— Однако, — заключил император, — нужно довести до конца то, что начал.

Чтобы не возбудить преждевременных подозрений русского царя, свою поездку на Вислу, к армии, Наполеон обставил как неспешный объезд вассальных владений. 17 мая, в сопровождении императрицы Марии-Луизы, он прибыл в Дрезден к саксонскому королю, где повторились пышные эрфуртские торжества. Вся Германия в лице своих королей и курфюрстов покорно склонялась перед владыкой Европы, и в первых рядах — австрийский император Франц с императрицей и прусский король Фридрих-Вильгельм. Их раболепие доходило до того, что в присутствии Наполеона они стояли с обнаженными головами, тогда как он не находил нужным снять перед ними свою знаменитую треуголку. Все вокруг наперебой упражнялись в низком искусстве лести. И даже Лейпцигский университет решил назвать три звезды, образующие «пояс Ориона», «созвездием Наполеона».

В последний раз Наполеон явился миру во всем блеске своего величия, властителем огромной империи, сюзереном семи вассальных королевств и тридцати монархов, предводителем огромной армии, бесконечными колоннами двигавшейся к Неману.

С целью заручиться поддержкой поляков, он отправил в Варшаву архиепископа Прадта[93]. На прощальной аудиенции император сказал: «Я иду в Москву и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию. Меня ждут там[94]; Москва — сердце империи; без России континентальная система есть пустая мечта».

Императорскому послу не стоило больших трудов возбудить в поляках антирусские настроения. Когда вечером 30 мая Наполеон совершил торжественный въезд в Познань, энтузиазму местных жителей не было пределов. Город был иллюминован, всюду выставлены транспаранты с надписями: «Непобедимому герою, восстановителю отечества», «Благодарные поляки — великому императору» и т. п. Принимая местную знать, явившуюся в придворных костюмах, Наполеон сказал:

— Я предпочел бы видеть вас в ботфортах и при шпорах, с саблей на боку, как ходили ваши предки.

В скором времени 100 тысяч поляков влились в Великую армию, но среди них не было ни одного уроженца Волыни и других русских областей.

К 1 июня Наполеон мог точно оценить силы, которыми располагал. Великая армия, собранная им в Германии и Польше составляла в общей сложности 11 корпусов, не считая императорской гвардии (46 тысяч) и кавалерийского резерва Мюрата (40 тысяч). В большинство этих корпусов входили иностранные контингенты — поляки, австрийцы, пруссаки, немцы государств Рейнского союза (вестфальцы, баварцы, вюртембержцы, саксонцы, мекленбуржцы, гессенцы, баденцы и др.), швейцарцы, итальянцы, голландцы, датчане, испанцы, португальцы, хорваты, далматинцы, иллирийцы. Общая численность Великой армии достигала 678 тысяч человек (356 тысяч французов и 322 тысячи союзников): 480 тысяч пехотинцев, 100 тысяч кавалеристов, 30 тысяч артиллеристов, остальные входили в состав понтонных команд и были заняты при обозе.

Помимо этих корпусов, Наполеон располагал еще 150 тысячами солдат во Франции, 50 тысячами — в Италии, 300 тысячами — в Испании. Таким образом, всего он поставил под ружье 1 178 000 человек.

Для вторжения в Россию император предназначал первый, второй, третий, четвертый, пятый, восьмой корпуса, гвардию и кавалерию Мюрата — всего около 380 тысяч человек при 1 146 орудиях. Три четверти солдат были новобранцами, а многие из подневольных союзников имели больше причин ненавидеть французского императора, чем русских. Во главе этих войск стояли большей частью военачальники второго ранга, «тени Ланна», как называл их сам Наполеон — храбрецы и отличные исполнители императорских приказов, но не более того. Исключение составляли крупные военные таланты, люди отчаянного мужества: маршалы Даву, Ней и Мюрат.

Затем, до конца лета, на русскую территорию было переброшено еще около 55 тысяч человек, а осенью — корпус маршала Виктора (30 тысяч человек) и маршевые батальоны[95] (около 70 тысяч человек) с 96 орудиями.

Наконец, еще 60–65 тысяч человек, стоявшие на обоих флангах, под началом Макдональда (на рижском направлении) и Шварценберга (на южном), не приняли непосредственного участия в кампании 1812 года.

Огромный обоз, состоявший из 6 тысяч телег, беспрерывно сновал между корпусами Великой армии и складами в Кенигсберге, Данциге, Торне и других привисленских городах, где было собрано громадное количество съестных припасов, которого должно было хватить на 500 тысяч человек в течение года.

Впрочем, Наполеон рассчитывал, что русская армия будет защищать западные границы Российской империи, и судьба войны решится в первых же приграничных сражениях.

Настроение в войсках царило самое бодрое. Неизвестность скорее манила, чем пугала. Вот любопытный отрывок из письма одного французского новобранца к своим родным: «Мы вступим сначала в Россию, где мы должны посражаться немного, чтобы открыть себе проход дальше. Император должен же прибыть в Россию, чтобы объявить войну этому ничтожному императору. О! мы скоро расколотим его в пух и прах. Ах, отец, идут удивительные приготовления к войне. Старые солдаты говорят, что они никогда не видали ничего подобного. Это правда, ибо собирают громадные силы. Мы не знаем только, против одной ли России это. Один говорит, что это для похода в Великую Индию, другой, что для похода в Египет, не знаешь, кому и верить. Мне это все равно. Я хотел бы, чтобы мы дошли до самого конца света».

Война открылась истинно французской бравадой. В сумерках несколько саперов переплыли Неман в лодке и ступили на русский берег. Навстречу им из леса выехал офицер казачьего патруля и осведомился по-французски, кто они такие и что им нужно. Один из саперов резко выкрикнул: «Мы — французы! Мы хотим воевать с вами! Взять Вильну, освободить Польшу!..» Офицер молча повернул лошадь и исчез в лесу. Вослед ему грянуло несколько выстрелов, на которые никто не ответил.

Великое нашествие началось.

Картина, открывшаяся на рассвете взорам французских солдат, показалась уже «зловещей», как вспоминает один из участников русского похода: «Перед нами лежала пустыня, бурая, желтоватая земля с чахлой растительностью и далекими лесами на горизонте». Это был дотоле неведомый враг — русское пространство.

Наполеон, переправившись через реку, сел на коня и помчался с небольшой свитой вглубь этой безлюдной земли. В это время с ним произошел неприятный случай. «Когда Император скакал галопом по полю, из-под ног его лошади выпрыгнул заяц, и она слегка отскочила вбок, — вспоминал А. Коленкур. — Император, который очень плохо ездил верхом, упал наземь, но поднялся с такой быстротой, что был на ногах прежде, чем я подоспел, чтобы его поднять. Он вновь сел на лошадь, не произнеся ни слова. <…> Я тогда же подумал, что это — дурное предзнаменование, и я конечно же был не единственным, так как князь Невшательский (начальник штаба Бертье. — С. Ц.) тотчас же коснулся моей руки и сказал:

— Мы сделали бы гораздо лучше, если бы не переходили через Неман. Это падение — дурное предзнаменование».

— Римлянин отступил бы непременно! — воскликнул кто-то из свитских.

Наполеон помрачнел, но оставил эти слова без внимания. В его планы больше не входило считаться с судьбой.

***

Военные и людские ресурсы России сильно уступали Французской империи, в которой насчитывалось 70 миллионов жителей (из 170 миллионов, населявших Европу). К тому же Франция еще со времен революции перешла к системе всеобщего воинского призыва, что позволяло Наполеону ежегодно пополнять армию на 100–200 тысяч человек, а в случае нужды набрать разом до 400 тысяч рекрутов.

Между тем в бескрайней Российской империи проживало около 36 миллионов человек, причем русское население, из которого, собственно, и комплектовалась армия, не превышало 32 миллионов. Особенность комплектования армии в конце XVIII — начале XIX века состояла в том, что податные общества сами сформировали систему рекрутского набора, из-за чего русское правительство почти не вмешивалось в процесс выбора обществами рекрутов. Воинскому призыву обыкновенно подлежали лишь мужчины в возрасте от 20 до 35 лет. Это обстоятельство сильно сужало мобилизационные возможности русской армии. О сильных затруднениях с рекрутским набором свидетельствует высочайше утвержденное постановление Государственного совета от 14 июля 1810 года, которое повелевало принимать на службу лысых и плешивых рекрутов, а также косых, «ежели зрение их позволяет прицеливаться ружьем» и заик, «ежели могут сколь-нибудь явственно изъясняться». Рекруты частично парализованные, астматики, больные базедовой болезнью, горбатые, беспалые, беззубые и т. п. признавались годными к нестроевой службе.

Для отражения нашествия «двунадесяти языков» Александр имел в своем распоряжении несколько более 400 тысяч человек. Однако непосредственно против главных сил Наполеона в первой линии были задействованы всего лишь 175 тысяч солдат: 1-я западная армия под командой Барклая-де-Толли (127 тысяч человек при 558 орудиях) и 2-я западной армии под командой генерала Багратиона (48 тысяч человек при 216 орудиях).

Южный фланг прикрывала 3-я «обсервационная армия» генерала Тормасова[96], стоявшая на Волыни (43 тысячи человек при 168 орудиях). Еще 24 тысячи человек под командой Витгенштейна[97] обороняли Ригу и Петербург. 50 тысяч солдат «резервной армии» адмирала Чичагова[98] еще только двигались к главному театру боевых действий из Румынии через Молдавию и Валахию и в начальный период войны не могли быть употреблены в дело.

Наконец, в запасных батальонах, эскадронах и во вновь сформированных полках насчитывалось около 125 тысяч человек.

Для обеспечения армии были заготовлены огромные припасы оружия, обмундирования, продовольствия и фуража.

Русские воины готовы были грудью встретить врага. Один из офицеров 1-го егерского полка вспоминал, как его сослуживцы перед выступлением в поход обратились со своеобразной «молитвой» к Суворову, наблюдавшему «из горней сени» за подвигами русских ратников, своих сынов и питомцев: «Суворов, Суворов! Приникни духом твоим к нам из обители небесной и благослови нас, твоих возлюбленных питомцев. Вера, надежда и любовь в сердце воинов Отечества твоего, чрез тебя навеки водворенные, потрясут ад и разженут сонмы презиранных тобою богомерзких нечестивцев. Во славу государя и Отечества нашего и в память бессмертного имени твоего ура-ура-ура!».

Во главе русских войск стояли опытные военачальники, хорошо изучившие своих противников в войнах 1805, 1806–1807 и 1809 годов. По словам генерала В.И. Левенштерна[99], русские военные вожди «без сомнения, могли быть поставлены наравне с лучшими генералами наполеоновской армии». Среди них были люди беззаветной личной храбрости. Но русское главнокомандование страдало от отсутствия единодушия и сплоченности, возместить которые неспособны ни личная доблесть, ни военная опытность.

В момент вторжения Наполеона русские войска были разбросаны на пространстве в 800 верст. Таким образом, русское главнокомандование не воспользовалось примером Петра I, который, готовясь к вторжению Карла XII, расположил русскую армию сосредоточенно, в районе Витебска, откуда она могла преградить шведам путь всеми силами на любом операционном направлении, куда бы они ни двинулись.

Отступление слишком далеко вглубь страны поначалу также не входило в планы русского военачалия, так как ни Александр, ни генералы главного штаба не могли предположить, что Наполеон приведет к Неману такие громадные силы; полагали, что численность французской армии не превысит 240 тысяч человек.

При вторжении неприятеля предполагалось оттянуть 1-ю армию к верховьям Западной Двины, а 2-й атаковать его правый фланг и тыл.

Автором этого плана был полковник прусского генерального штаба Карл Фуль. В 1806 году, исполняя поручение Фридриха-Вильгельма III, он прибыл в Россию и сразу завоевал расположение царя, который принял его на службу с чином генерал-майора.

По отзыву К. Клаузевица[100], Фуль «был очень умным и образованным человеком, но не имел никаких практических знаний. Он давно уже вел настолько замкнутую умственную жизнь, что решительно ничего не знал о мире повседневных явлений… Явления новейших войн коснулись его лишь поверхностно. Таким образом, он составил себе крайне одностороннюю и скудную систему представлений о военном искусстве, которая не могла бы выдержать, ни философской критики, ни исторических сопоставлений».

Как военный теоретик, Фуль зарекомендовал себя сторонником стратегической доктрины Бюлова[101], которая для достижения успеха в войне предписывала обходиться без генеральных сражений и решительных ударов по войскам противника, а действовать исключительно на его коммуникации при помощи двух армий, одна из коих должна была удерживать противника с фронта, а другая тревожить его пути сообщения.

Для лучшего исполнения этого плана в Дриссе (на Двине) был возведен укрепленный лагерь — стратегическая опора для 1-й армии Барклая. Здесь Фуль копировал действия герцога Артура Веллингтона, недавно нанесшего поражение французским войскам при помощи военного лагеря в Торрес-Ведрасе. В 1810 году Веллингтон устроил у города Торрес-Ведраса, для прикрытия Лиссабона, большой укрепленный лагерь, где сосредоточилась вся англо-португальская армия, числом до 70 тысяч. Наступавший на Лиссабон французский маршал Массена (75 тысяч) остановился перед лагерем, ожидая прибытия подкреплений. Но действия партизанских отрядов в его тылу настолько затруднили продовольственное снабжение французских войск, что в средине ноября Массена должен был отступить, бросив обоз, артиллерию и потеряв почти половину армии.

К сожалению, ученый немец, не удержавшись от импровизаций, расположил русский лагерь на западном берегу реки, построив сзади четыре моста — словом, по всем правилам немецкой военной науки, подготовил для русской армии второй Фридланд. Клаузевиц, лично осмотревший это изобретение Фуля, пришел к выводу, что «если бы русские сами добровольно не покинули этой позиции, то они оказались бы атакованными с тыла, и, безразлично, было бы их 90 или 120 тысяч человек, они были бы загнаны в полукруг окопов и принуждены к капитуляции».

Впоследствии военные историки почти единодушно высказывались в том смысле, что план Фуля, возможно, и был хорош при небольшом перевесе сил неприятеля, но собственноручное расчленение своей армии перед лицом превосходящего врага было стратегическим безумием.

Однако время показало, что первоначальная расстановка русских военных сил имела и некоторые положительные стороны. Наполеон, слишком уверенный в подавляющем превосходстве своей армии, повел себя не лучшим образом. Вместо того, чтобы всецело сосредоточиться на уничтожении одной из русских армий, он, словно охотник из поговорки про двух зайцев, погнался сразу за обеими армиями Барклая и Багратиона, но не захватил ни одной и лишь распылил свои силы. Против оставшихся в тылу войск Витгенштейна и Тормасова Наполеону пришлось оставить 125 тысяч человек и в конце концов появиться на Бородинском поле сражения всего со 150 тысячами солдат, то есть с четвертью военной армады, перешедшей Неман.

Правда, для того чтобы это случилось, русским войскам пришлось показать чудеса маневренности и жертвенного героизма.

***

«Мой друг, я перешел через Неман 24-го числа в два часа утра. Вечером я перешел через Вилию[102]. Я овладел городом Ковно. Никакого серьезного дела не завязалось. Мое здоровье хорошо, но жара стоит ужасная», — в таких словах Наполеон 13 (25) июня известил императрицу Марию-Луизу о начале великой войны.

Спустя три дня Наполеон вступил в Вильну. Муниципалитет, городские цехи и еврейский кагал поднесли ему ключи от города, народ кричал «виват», но как-то слабо — начинали сказываться разбойничьи повадки солдат Великой армии. У императора вырвалось замечание: «Эти поляки совсем не похожи на познанских».

Сев на бревно возле разрушенного русскими Земного моста, Наполеон распорядился принести работникам пива и сам, взяв стакан, сказал по-польски:

— Dobre piwa[103].

Затем он сел на арабскую лошадь и поехал на гору осматривать окрестности. Здесь ему доложили о начавшихся в городе грабежах и насилиях над обывателями. Наполеон пожелал сам свершить суд над мародерами. Когда ему представили первую партию пойманных, он укоризненно заметил им: «Господа, вы меня бесчестите, вы меня губите» — и приказал всех расстрелять. Солдаты выслушали приговор почти равнодушно, посасывая свои маленькие трубочки, и так же спокойно встретили смерть, несмотря на отсутствие религиозного утешения (в армии Наполеона не было священников, так как император считал, что они внушают солдатам страх смерти).

Однако эта показательная экзекуция не остановила других мародеров. Огромные расстояния с первых дней нашествия расстроили правильное интендантское снабжение Великой армии; к тому же русские, отступая, жгли продовольственные склады и мельницы. Число солдат, живущих за счет местных жителей, все возрастало. В Минске они в то самое время, когда в соборе служился благодарственный молебен по случаю восстановления Польши, ограбили военные склады. Большинство мародеров из числа иностранных контингентов превращались в дезертиров; Великая армия стала редеть на глазах, еще не вступив в бой. В белорусских болотах начался падеж лошадей, что мешало эффективно преследовать отступавшие русские армии.

Обстановка на театре военных действий начала тревожить Наполеона. А. Коленкур писал по этому поводу: «Император получил достоверные сведения об отступательном движении русских. Он был удивлен тем, что они сдали Вильно без боя и успели вовремя принять решение и ускользнуть от него. Потерять надежду на большое сражение перед Вильно было для него все равно, что нож в сердце».

В это время Александр сделал последнюю попытку примирения — направил к Наполеону министра полиции Балашова с собственноручным письмом к французскому императору:

«Государь, брат мой! Вчера я узнал, что, несмотря на добросовестность, с которой я соблюдал мои обязательства по отношению к Вашему Императорскому Величеству, Ваши войска перешли границы России. Если Ваше Величество не расположены проливать кровь Ваших подданных из-за такого рода недоразумения и если Вы согласны вывести Ваши войска с русской территории, то я оставлю без внимания происшедшее, и соглашение между нами будет возможно. В противном случае я буду вынужден видеть в Вас врага, которому я не давал никакого повода для нападения. От Вашего Величества зависит избавить человечество от бедствий новой войны. — Ваш брат Александр».

На словах парламентер должен был сказать от имени царя, что если Наполеон хочет говорить о мире, то он должен отвести свои войска назад, за Неман, иначе, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться на русской земле, русские не положат оружие. На прощанье Александр сказал Балашову:

— Хотя, между нами сказать, я и не ожидаю от сего посольства прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит всем новым доказательством, что начали ее не мы.

Как и предполагал Александр, Наполеон отклонил все мирные предложения. «Мне жаль, что у императора Александра дурные советники, — выговаривал Наполеон Балашову. — Чего ждет он от этой войны? Я уже овладел одной из его прекрасных провинций, даже еще не сделав ни одного выстрела… Я знаю, что война Франции с Россией не пустяк ни для Франции, ни для России. Я сделал большие приготовления, и у меня в три раза больше сил, чем у вас». Говоря об Александре, Наполеон воскликнул: «Боже мой, чего же хотят люди? После того как он был побит при Аустерлице, после того как он был побит под Фридландом, — одним словом, после двух несчастных войн, — он получает Финляндию, Молдавию, Валахию, Белосток и Тарнополь, и он еще недоволен… Я не сержусь на него за эту войну. Больше одной войной — больше одним триумфом для меня…»

В ответном письме царю французский император писал в характерном для него «роковом» тоне: «Даже Бог не может сделать, чтобы не было того, что произошло… Ваше Величество сами погубили свое царствование».

Первые успехи французов были восприняты в ближайшем окружении Александра как национальный позор. «Как? — ужасался государственный секретарь Александр Семенович Шишков. — В пять дней от начала войны потерять Вильну, предаться бегству, оставить столько городов и земель в добычу неприятелю и, при всем том, хвастать началом кампании! Да чего же недостает еще неприятелю? Разве только того, чтобы без всякой препоны приблизиться к обеим столицам нашим? Боже милосердный! Горючие слезы смывают слова мои!»

Между тем русское командование, все еще не представляя ни настоящей численности Великой армии, ни военных замыслов Наполеона, никак не могло определиться с планом ведения кампании. Мнения были самые разные. Барклай полагал невозможным, «чтобы неприятель в одно и то же время с одинаково превосходными силами» действовал против обеих русских армий. Великий князь Константин Павлович предлагал немедленно перейти в наступление, занять Варшавское Герцогство и далее действовать сообразно обстоятельствам. Генерал Беннигсен жаловался: «Я не видел плана кампании и не знаю ни одного человека, который бы его видел».

Александр, на котором неофициально лежала вся ответственность главнокомандующего, в первые дни войны предполагал следовать плану Фуля и, сосредоточив 1-ю армию в Дрисском лагере, остановить наступление французов фланговым маневром армии Багратиона. 22 июня (4 июля) царь сообщал Бернадоту: «…Я веду войну медленную (выжидательную), и поскольку превосходящие силы идут на меня, я отступаю, сосредоточивая свои силы к укрепленной позиции, которую я подготовил с этой целью на Двине. В то же время я предписал перейти в наступление второй армии, направляя ее на правый фланг неприятеля, который идет на меня, также как и значительному отряду казаков, чтобы его беспокоить».

Посетив лагерь на Дриссе, Царь остался вполне доволен увиденным: «…все укрепления окончены, все мосты готовы». По его приказанию, была составлена «Генеральная диспозиция к наступательным действиям», а Багратион извещен об ожидании через несколько дней «решительного сражения». В русском штабе заговорили о предстоящей битве на западном берегу Двины.

Только к концу июня для русского командования стало выясняться подавляющее превосходство неприятельских сил, благодаря которому Наполеон надеялся разъединить обе русские армии, Барклая и Багратиона.

Александр — фельдмаршалу графу Салтыкову, 28 июня (10 июля), из Дриссы:

«До сих пор, благодаря Всевышнего, все наши армии в совершенной целости; но тем мудренее и деликатнее становятся все наши шаги. Одно фальшивое движение может испортить все дело противу неприятеля силами нас превосходнее, можно сказать смело, на всех пунктах. Противу нашей первой армии, составленной из 12-ти дивизий, у него их 16 или 17, кроме трех, направленных в Курляндию и на Ригу. Противу Багратиона, имеющего 6 дивизий, у неприятеля их 11. Противу Тормасова одного силы довольно равны. Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться. В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании».

При таком соотношении сил было понятно, что русские войска могли только отступать, противопоставляя Наполеону время, пространство, климат и тревожа с флангов его растянутые коммуникации. Хваленый лагерь Фуля грозил обернуться ловушкой для 1-й армии, так как французская армия просто обходила его с юга. 1 (13) июля Александр созвал военный совет, на котором было принято решение оставить Дрисский лагерь и отходить в глубь страны, ища место для нового лагеря. «Правда, — замечает в своих воспоминаниях генерал граф Толь, — что с таким предположением должно было пожертвовать некоторыми нашими провинциями, но из двух неизбежных зол надлежало избрать легчайшее, потерять на время часть, нежели навсегда целое».

***

В русском штабе и армии поднялось величайшее ожесточение против «проклятого немца» (Фуля), грозившее перекинуться на самого Александра, который в качестве главнокомандующего принимал ответственность за все неудачи. Сестра Александра, великая княгиня Екатерины, уже в июне писала брату: «Я считаю Вас таким же способным, как Ваши генералы, но Вам нужно играть роль не только полководца, но и правителя. Если кто-нибудь из генералов будет дурно делать свое дело, его ждут наказание и порицание, но если ошибку сделаете Вы, вся ответственность падет лично на Вас, и будет уничтожена вера в того, от кого все зависит, кто держит в руках судьбы империи и должен быть единственной силой, перед которой склоняются все. Утрата веры в Государя принесет вреда гораздо больше, чем оставление нескольких губерний. Я знаю Ваш характер: Вы будете страдать из-за одной ошибки и упрекать себя за нее больше, чем другие за тысячу совершенных ошибок…».

В Петербурге ходили слухи, что один из генералов 1-й армии в глаза попрекнул Государя тем, что «необходимо содержать не менее 50 000 войска, чтобы охранять его особу». Наиболее дальновидные головы начали помышлять об удалении царя из армии.

Инициатива в этом щекотливом деле принадлежала государственному секретарю Шишкову. В конце июня он заболел и не мог покидать главной квартиры в Дриссе. «Мысль во время болезни моей о скорой долженствующей на сем месте произойти битве, — вспоминал он, — представлялась мне ежечасно. Безнадежность на успех нашего оружия и худые от того последствия крайне меня устрашали. Несколько дней уже перед сим бродило у меня в голове размышление, что, может быть, положение наше приняло бы совсем иной вид, если бы Государь оставил войска и возвратился через Москву в Петербург».

Все сановники, с которыми Шишков заговаривал о своей идее, соглашались с ним, однако никто не решался взять на себя ее осуществление. Некоторые даже утверждали, что того, кто сделает такое предложение, Государь сочтет «преступником и предателем». В конце концов Шишков сам написал письмо Царю, но медлил с отправкой, не уверенный в том, что Александр прислушается к его мнению.

Этот верноподданнический заговор завершился полным успехом в Полоцке, где к Шишкову явился флигель-адъютант Чернышев, который принес на просмотр приказ Александра войскам. Приказ оканчивался словами: «Я всегда буду с вами и никогда от вас не отлучусь». Прочитав это, Шишков поначалу пришел в полное отчаяние, но вдруг встряхнулся, твердой рукой вычеркнул последнюю фразу и сказал Чернышеву:

— Донесите Государю, что это зависеть будет от обстоятельств, и что он не может сего обещать, не подвергаясь опасности не сдержать данное им слово.

После ухода Чернышева Шишкову пришла в голову счастливая мысль. Он вспомнил, как Александр однажды сказал ему, подразумевая самого Шишкова, Балашова и Аракчеева (последний с началом войны был поставлен управлять военным ведомством): «Вы бы трое сходились иногда и что-нибудь между собой рассуждали». Шишков решил, что его письмо произведет на Царя гораздо более сильное впечатление, если оно будет подписано не одним, а тремя лицами.

Балашов, выслушав Шишкова, сразу согласился с ним. Но Аракчеев колебался. Когда Шишков и Балашов сказали ему, что отъезд Государя в Москву — единственное средство спасти отечество, Аракчеев прервал их:

— Что мне до отечества! Скажите мне, не в опасности ли Государь, оставаясь далее при армии?

— Конечно, — в голос уверили его Шишков и Балашов, — ибо если Наполеон атакует нашу армию и разобьет ее, что тогда будет с Государем? А если он победит Барклая, беда еще невелика!

Тогда Аракчеев подписал письмо и с вечера положил на стол Александру. Три высших сановника Империи всеподданнейше умоляли Государя: «Ежели прямой долг царей есть жить для благоденствия вверенных им народов, то едва ли похвально допускать в одном своем лице убить целое царство… Мы отбытие отселе Государя Императора прежде сражения потому почитаем нужным, что во-первых время не терпит, и на каждый день медления здесь делает великий перевес в делах; во-вторых, если неприятель настигнет, и чего Боже сохрани, одержит знатную поверхность, тогда поневоле должно будет сделать то, на что по доброй воле и к общей всех радости и спасению решиться можно».

Царь утром (6 июля) прочитал письмо и раздумывал над ним целый день. Ближе к вечеру велено было заложить коляску, чтобы ехать через Смоленск в Москву. Это решение далось Александру нелегко. «Я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред», — признавался он в письме великой княгине Екатерине Павловне.

В этот же день 1-й армии приказано было отступать к Витебску на соединение с армией Багратиона.

На пути к Витебску Барклай дважды отразил наседавших французов; в то же время Багратион, огрызаясь, умело уходил от преследования Даву. 22 июля обе русские армии встретились в Смоленске. План Наполеона бить русскую армию по частям провалился.

Наполеон начинал тревожиться; он понял, какова будет тактика русских, раньше, чем сами русские решительно склонились к ней: уходить вглубь страны, оставляя за собой пустыню.

«Шестьсот тысяч человек всех европейских национальностей, собранных под наполеоновскими знаменами, шли в две линии, без провианта, без жизненных припасов по стране, обнищавшей из-за континентальной системы и еще недавно разорявшейся огромными контрибуциями, — вспоминает графиня Шуазель-Гуффье. — Города и деревни подверглись неслыханному разорению. Церкви разграблены, церковная утварь растащена, кладбища осквернены, несчастные женщины подверглись оскорблениям… Мародеров расстреливают. Они принимают смерть равнодушно, покуривая трубки: ведь рано или поздно им все равно суждено погибнуть под пулями… Французская армия, стоявшая в Вильно, три дня терпела недостаток в хлебе. Солдатам раздавали кое-как замешанный сырой хлеб, нечто вроде лепешек. Не было корма для лошадей, и в конце июня срезали весь хлеб на полях. Лошади мерли, как мухи, и их трупы выбрасывали в реку».

К концу июля мародерство, дезертирство, болезни опустошили ряды Великой армии больше, чем три генеральных сражения. На пути от Немана до Двины она потеряла 150 тысяч человек (в основном это были солдаты из иностранных контингентов, но даже Молодая гвардия потеряла в одной из своих дивизий 4 тысячи человек из 7 тысяч).

Стремительно менялось и настроение в армии. Спустя шесть недель в Витебске граф Дарю осмелился сказать Наполеону, что никто во французской армии не понимает, зачем ведется эта война. Ответом ему было мрачное молчание.

Чтобы поднять дух армии, Наполеону нужна была значительная победа. Он надеялся извлечь выгоду из своей неудачи, полагая, что теперь, после соединения, русские решатся на генеральное сражение под Смоленском.

Отступавшая русская армия также терпела всевозможные тяготы. «Солдаты были без сапог, в рваном обмундировании, — свидетельствовал Ростопчин, недавно назначенный губернатором Москвы. — Продовольствия не хватало. Корпус Милорадовича пять дней не получал хлеба. Дисциплина расшаталась. Большинство солдат и даже кое-кто из низших офицерских чинов занимаются разбоем и мародерством. Наказывать всех невозможно».

Требовалось что-то срочно предпринять.

На военном совете в русском штабе с участием великого князя Константина Павловича разгорелся жаркий спор. Барклай, по обыкновению, высказывался за отступление, Багратион — за сражение. Чтобы удовлетворить пылкого грузинского князя, ему позволили напасть на аванпосты Мюрата и Нея, но на крупные операции не решились. Несмотря на это, оборона города превратилось в грандиозное двухдневное сражение, потребовавшее от русской армии напряжения всех сил. Наконец Барклай вновь отступил, увлекая за собой чертыхающегося Багратиона, и Наполеон вступил в объятый пламенем город. Император был хмур: он не уничтожил русских и не нашел в Смоленске главного — продовольствия. Ликовали только польские легионеры, радуясь взятию крепости, об которую обломали зубы их предки.

И все же Наполеон теперь являлся обладателем берегов Двины и Днепра — восточных границ бывшей Речи Посполитой. Благоразумие подсказывало ему закончить на этом кампанию этого года, укрепиться на достигнутых рубежах, восстановить уже не Польшу, а Речь Посполитую в ее былых границах и тогда — кто знает, какой ход приняла бы всемирная история? Но не Россия, а сам Наполеон был увлечен роком — он неудержимо стремился вперед, к Москве, чтобы блестящим успехом устрашить затаившую ненависть Европу и утолить собственную жажду невозможного. Поляки подзуживали его, крича, что пойдут за ним хоть в ад. Наполеон не понимал, что сделай он хоть еще шаг вперед — и ему придется воевать не с Александром, не с его генералами, а с разъяренным народом, суровым климатом и необъятным пространством. Впереди его действительно ждал ад, но этот ад был ледяным!

***

Приезд Александра 11 июля в Москву вызвал всеобщее воодушевление. С рассветом Кремль наполнился народом. Выйдя в девять часов на Красное крыльцо, Александр был растроган видом восторженной толпы, кричавшей, заглушая звон колоколов:

— Веди нас куда хочешь, веди, отец наш: умрем или победим!

Поклонившись народу, он открыл торжественное шествие к Успенскому собору. Процессия продвигалась очень медленно, так как на каждой ступеньке Красного крыльца сотни рук хватали ноги и полы мундира царя, целуя их с благоговейными и восторженными слезами. Один мещанин из толпы, посмелее, вскочил на крыльцо прямо перед Александром и сказал ему:

— Не унывай! Видишь, сколько нас в одной Москве, — а сколько же по всей России? Все умрем за тебя!

Свита пыталась силой раздвигать ряды людей, но Александр остановил эти попытки:

— Не троньте, не троньте их, я пройду.

Генерал-адъютант граф Комаровский вспоминал, что свита вынуждена была «составить из себя род оплота, чтобы довести императора от Красного крыльца до собора. Всех нас можно было уподобить судну без мачт и кормила, обуреваемому на море волнами… Это шествие продолжалось очень долго, и мы едва совершенно не выбились из сил. Я никогда не видывал такого энтузиазма в народе, как в это время».

При вступлении Александра в собор певчие, по распоряжению епископа Августина, запели: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его». Сам Августин приветствовал царя пышной речью: «Оружием ты победил тысящи, а благостию — тьмы. Ты и над нами победитель, ты торжествуешь и над своими. Царю! Господь с тобою: Он гласом твоим повелит бури, и станет в тишину, и умолкнут воды потопные. С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!»

15 июля в Слободском дворце состоялось собрание дворянства и купечества Москвы, на котором те и другие соревновались в пожертвовании денег и рекрутов. Александр сообщал фельдмаршалу Салтыкову: «В Смоленске дворянство предложило мне на вооружение 20 тысяч человек, к чему уже тотчас приступлено. В Москве одна сия губерния дает мне десятого с каждого имения, что составляет до 80 тысяч, кроме поступающих охотою из мещан и разночинцев. Денег дворяне жертвуют до трех миллионов, купечество же слишком до десяти. Одним словом, нельзя не быть тронутым до слез, видя дух, оживляющий всех, и усердие и готовность каждого содействовать общей пользе».

Возвратясь из собрания в Кремль, Александр сказал Ростопчину, что поздравляет себя с тем, что посетил Москву и назначил ей такого генерал-губернатора; с этими словами он поцеловал Ростопчина в обе щеки. При этой сцене присутствовали Балашов и Аракчеев. Когда царь вышел, Аракчеев поздравил Ростопчина с получением высшего знака благоволения и с досадой добавил:

— Я, который служу ему с тех пор, как он царствует, никогда этого не получал.

Балашов шепнул Ростопчину:

— Будьте уверены, что Аракчеев никогда не забудет и никогда не простит этого поцелуя.

Ростопчин рассмеялся, приняв эти слова за шутку, но в скором времени ему пришлось убедиться, что Балашов был прав.

Весь день 15 июля Александр сиял: он чувствовал себя не неудачным военачальником, выгнанным из армии, а русским царем. За большим обеденным столом он обратился к присутствующим:

— Этого дня я никогда не забуду.

В ночь на 19 июля он отправился в Петербург. Прощаясь с Ростопчиным, просившим высочайших указаний, Александр сказал:

— Я даю вам полную власть действовать, как сочтете нужным. Как можно предвидеть в настоящее время, что может случиться? Я полагаюсь на вас.

Царское доверие скорее озадачило, чем ободрило Ростопчина. «Он, — писал Федор Васильевич, — оставил меня полновластным распорядителем, вполне облеченным его доверенностью и в чрезвычайно затруднительном положении покинутого импровизатора, которому дали задачу: Наполеон и Москва».

Посещение Александром Москвы имело важные последствия — для хода войны, для всего русского общества и для самого царя. До того война, пусть и ворвавшаяся вглубь России, казалась всем войной обыкновенной, похожей на прежние войны, которые велись против Франции и Наполеона. Мало кто задумывался над ее истинными причинами и характером. Мнение большинства не было ни сильно потрясено, ни напугано этой войной, которая, подобно волне, должна была вознести Россию на самый гребень истории. Вначале у нее имелись не только горячие сторонники, но и ироничные противники, призывавшие не тягаться понапрасну силами с гениальным человеком. С приездом Александра в Москву война приняла характер народной. Все колебания, все разногласия в оценке войны исчезли, вместе с мыслью о возможности мира с грозным врагом. Все сословия и состояния русского общества слились в одном, крепнувшем с каждым днем чувстве, что надо защищать Россию, ценой любых жертв спасать ее от нашествия. Причем чувство это не было мимолетной вспышкой казенного патриотизма, всеподданнейшим угождением желаниям и воле государя. Нет, это было проявлением сознательного духовного единения между народом и царем, торжественного и радостного чувства общей принадлежности к великому делу справедливости и истины, которое выше и больше каждой отдельной судьбы.

В Москве Александр увидел мощь русского народа, материальную и духовную, которая ранее была скрыта от него. Отныне его восторженное состояние росло с каждым днем. Он испытал нечто вроде Божественного откровения о своем отечестве и своем народе и, значит, о самом себе, и душа его всецело отдалась Провидению; его сердце и его ум стали ощущаться им как бы даром небес, тончайшими органами познания Божественного замысла о мире и о России; то, что прежде было скрыто во мраке, чудесным образом прояснилось и наполнило его душу радостной благодарностью Творцу. Так, по крайней мере, Александр объяснял себе это настроение и впоследствии неоднократно говорил и писал о душевном перевороте, произошедшим с ним в Москве летом 1812 года. Видимо, с этих пор и появились в нем зачатки позднейшего мистицизма и тех чувств, которые привели к созданию Священного союза.

Конечно, перемена его настроения произошла не сразу. В разговоре с фрейлиной Стурдзою, состоявшемся по приезде в Петербург, Александр, поведав о триумфальных московских днях, добавил:

— Мне жаль только, что я не могу, как бы желал, отвечать на преданность этого чудного народа.

— Как же это, государь? Я вас не понимаю.

— Да, этому народу нужен вождь, способный вести его к победе, а я, к несчастью, не имею для того ни опытности, ни нужных дарований. Моя молодость протекла под сенью двора; если бы тогда меня доверили Суворову или Румянцеву, они образовали бы меня для войны, и, может быть, я сумел бы предотвратить бедствия, которые угрожают нам теперь.

— Ах, государь, не говорите этого, — ужаснулась фрейлина. — Верьте, что ваши подданные знают цену вам и ставят вас во сто крат выше Наполеона и всех героев в свете.

Александр слабо улыбнулся на эту неприкрытую лесть.

— Мне приятно верить этому, потому что вы говорите это. У меня нет качеств, необходимых для того, чтобы исправлять, как бы я желал, должность, которую я занимаю, но, по крайней мере, у меня не будет недостатка в мужестве и в силе воли, чтобы не погрешить против моего народа в настоящий страшный кризис. Если мы не дадим неприятелю напугать нас, этот кризис может разрешиться к нашей славе. Неприятель рассчитывает поработить нас миром, но я уверен, что, если мы настойчиво отвергнем всякое соглашение, то, в конце концов, восторжествуем над всеми его усилиями.

— Такое решение, государь, достойно вашего величества и единодушно разделяется народом, — заверила его Стурдза.

— Это и мое убеждение, — заключил Александр. — Я требую от него одного: не ослабевать в усердии приносить великодушные жертвы, и я уверен в успехе. Лишь бы не падать духом, и все пойдет хорошо.

Эти слова прозвучали, как самозаклинание. Александр пытался осмыслить и закрепить свою новую роль, свое место и значение в общем духовном подъеме.

Похожие мысли он высказал и при встрече с г-жой де Сталь, приехавшей в это время в Петербург. Известная писательница, исколесившая всю Европу в поисках того человека, той силы, которая могла бы сокрушить Наполеона, нашла этого человека и эту силу в России — Александра и русский народ. Вот как описывает она свои впечатления от продолжительной беседы с царем:

«Наконец я увидела этого монарха, неограниченного как в силу закона, так и в силу обычая, и столь умеренного по своим личным наклонностям. Сначала я была представлена императрице Елизавете, и она показалась мне ангелом-хранителем России… Когда я разговаривала с императрицей, дверь раскрылась и сам император Александр оказал мне честь, придя побеседовать со мною. Что прежде всего поразило меня в нем, так это выражение доброты и величия, до того сильное, что оба эти качества представляются нераздельными, и кажется, точно он слил их в одно. Я была также очень тронута благородной простотою, с которою он коснулся, с первых же слов, обращенных ко мне, великих интересов Европы. Я всегда считала признаком посредственности это опасение рассуждать о серьезных предметах, которое сумели внушить большинству европейских государей; они боятся произнести слово, которое имело бы действительный смысл. Император Александр, напротив того, разговаривал со мною так, как это сделали бы государственные люди Англии, полагающую свою силу в себе самих, а не в преградах, которыми можно окружать себя. Император Александр, которого Наполеон старался представить в превратном виде, удивительно умный и образованный человек, и я не думаю, что он мог найти в своей империи министра, более сведущего, чем он, во всем, что касается суждения о делах и их направлении. Он не скрыл от меня, что сожалеет о восторгах, которым предавался в своих отношениях к Наполеону. Дед Александра точно также увлекался Фридрихом II. В подобного рода иллюзиях, возбужденных необыкновенным человеком, независимо от того, какие бы заблуждения не могли последовать от этого, всегда таится какое-нибудь великодушное побуждение. Однако император Александр с большой проницательностью обрисовал впечатление, произведенное на него беседами Бонапарта, в продолжение которых тот высказывал самые противоположные мысли, как будто следовало постоянно восхищаться каждой из них, не думая о том, что они противоречат одна другой. Он рассказывал мне также об уроках в духе Макиавелли, которые Наполеон счел удобным преподать ему. "Видите ли, — говорил он Александру, — я стараюсь ссорить между собою моих министров и генералов, чтобы они выдавали друг друга, я поддерживаю вокруг себя безграничную зависть, достигая этого моим способом обращаться с окружающими меня: один день один считает себя предпочитаемым, а завтра другой, и никто никогда не может быть уверенным в моей милости"».

«Убедившись в чистосердечии отношений императора Александра к Наполеону, — продолжает г-жа де Сталь, — я в то же время уверилась, что он не последует примеру несчастных государей Германии и не подпишет мирный договор с тем, кто настолько же является врагом народов, как и врагом королей. Благородная душа не может быть дважды обманута одним и тем же лицом. Александр дарит и лишает своего доверия с величайшей осмотрительностью. Его молодость и счастливая внешность одни лишь могли, в начале царствования, дать повод подозревать его в легкомыслии; но он серьезен, как только может быть серьезен человек, изведавший горе. Александр выразил мне свое сожаление, что он не великий полководец; на это проявление благородной скромности я ответила ему, что государь представляет более редкое явление, чем генерал, и что поддерживать своим примером дух своего народа равносильно выигрышу самого важного сражения… Император с восторгом говорил мне о своем народе и о том, чем он способен сделаться в будущем. Он выразил мне желание, которое всем известно, улучшить положение крестьян, еще находящихся в крепостной зависимости. "Государь, — сказала я ему, — ваш характер является конституцией для вашей империи, а ваша совесть служит гарантией этого". — "Если бы это и было так, — ответил он, — я был бы ничем иным, как счастливой случайностью". Чудные слова, первые, как мне кажется, в таком роде, произнесенными каким-либо самодержавным государем! Сколько нужно нравственных достоинств, чтобы судить о деспотизме, будучи деспотом, и для того, чтобы никогда не злоупотреблять неограниченной властью, когда народ, находящийся под этим правлением, почти удивляется столь большой умеренности».

Словом, Александр, умевший быть, по словам Сперанского, «сущим прельстителем», полностью очаровал знаменитую гостью. Это была не просто обычная светская любезность; г-жа де Сталь представляла «великие интересы Европы», о которых Александр никогда не забывал.

***

Известия с фронта поступали самые неутешительные: русские армии продолжали отступать. С каждым днем в войсках все острее ощущалась потребность в единоначалии, так как ко всем прочим бедам прибавилась еще одна — раздоры между Барклаем и Багратионом, принявшие совершенно непристойную форму. Особенно горячился князь Петр Иванович. Вот, например, что он писал Аракчееву 7 августа: «Надо командовать одному над двумя. Ваш министр [Барклай], может, хороший по министерству, но генерал не то, что плохой, но дрянной, а ему отдали судьбу всего нашего отечества! Я право с ума схожу от досады и, простите меня, дерзко пишу… Итак, я пишу вам правду: готовьтесь ополчением, ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя… Министр Барклай на меня жаловаться не может: я не токмо учтив против него, но и повинуюсь, хотя и старше его. Это больно, но, любя моего благодетеля и государя, — повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию!.. Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен, имеет все худые качества. Вся армия плачет совершенно и ругает его насмерть… Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь. Вся надежда на Бога! Я лучше пойду солдатом… воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем».

Вся вина Барклая заключалась в том, что он носил иностранную фамилию, командовал войском, недостаточно многочисленным для наступления, и не имел достаточного личного дарования и доверия со стороны армии и общества, чтобы убедить всех в неизбежности и планомерности своего образа действий, к которому его вынуждала сила обстоятельств. Упорное сопротивление, оказываемое французам при отступлении, разрушение первоначального замысла Наполеона о разъединение русских армий приписывали коренному качеству русского солдата — стойкости, и потому на долю Барклая выпадали лишь обвинения в трусости и бездарности. По словам современника, русские «изверившись совершенно Барклаю, полагали единственную надежду на князя Голенищева-Кутузова; одна у всех мысль, один разговор; возмущены женщины, старые, молодые, — одним словом, все состояния, все возрасты нарекли его единодушно спасителем отечества; единогласно призывали его, громко везде раздавалось, что погибель наша неизбежна, когда не будет предводительствовать армией князь Голенищев-Кутузов».

Военные дарования Кутузова были, бесспорно, выше полководческих способностей Барклая (точно также, как благородным прямодушием и чистотой нравов Михаил Богданович превосходил Михаила Илларионовича, льстивого царедворца, искателя наград и отличий и женолюбивого старца); но армейские и придворные интриги, имевшие целью удалить Барклая из армии, были недостойны ни ума, ни таланта Кутузова, так как бросали тень на рыцарски-безупречного командующего первой армией. Багратион, Ермолов, Платов, не без ведома Кутузова, буквально травили доблестного Барклая, которого никак нельзя было обвинить в недостатке любви к России и который доказал это своим поведением при Бородино.

Отношение Александра к Кутузову не изменилось со времен Аустерлица. Царь, привыкший к немецкой методичности и строгости своего отца, был недоволен тем чисто русским добродушием с оттенком безалаберности, с которым Михаил Илларионович относился к делам в бытность свою киевским губернатором и командующим дунайской армией. Презирая человеческие слабости заслуженного старика, Александр вместе с тем чувствовал превосходство его ума, того ума, о котором Суворов как-то с восхищением сказал: «Помилуй Бог! Михайло Илларионович умный человек, его сам де Рибас не проведет!» (де Рибас считался большим хитрецом). Это превосходство царь не прощал никому. На свою беду, Кутузов не только оказался прав в Аустерлицком сражении, но и закончил турецкую войну до приезда Чичагова, головы, посланной царем поучить уму-разуму командующего дунайской армии. Поэтому Михаил Илларионович возвратился в Петербург хотя и победителем, но полуопальным сановником, которого обвиняли в скромном поведении по отношению к туркам (иначе говоря, в человечности к побежденным). Но Кутузов даже из немилости сумел сделать для себя новое отличие. Вскоре петербургский и московский высший свет, фрондировавший против царя, объявил Кутузова единственным спасителем отечества.

Первым знаком доверия к нему со стороны общества стало избрание его петербургским дворянством начальником ополчения. Кутузов произвел сильное впечатление в дворянском собрании, когда вместо ожидаемой речи произнес растроганным голосом только: «Господа, вы украсили мои седины», и с дальновидной предусмотрительностью добавил, что, состоя на службе его величества, он может принять начальство над петербургским ополчением только до тех пор, пока государю не будет угодно призвать его к исполнению других обязанностей. В должности начальника ополчения он продолжал поддерживать внимание к себе, участвуя в народных молениях о победе и вращаясь в свете; чтобы побороть предубеждение Александра против своей особы, Михаил Илларионович счел нужным даже посетить любовницу царя М.А. Нарышкину. Благодаря своей ловкости и вкрадчивому обхождению со всеми слоями общества, Кутузову удалось искусно предупредить намерение Александр оставить его в тени — он был пожалован княжеским званием с титулом светлости. Но убедить Александра назначить его главнокомандующим могли, конечно, только исключительные обстоятельства: ссора Багратиона с Барклаем, приближение французов к Москве и невозможность оставлять долее командование в руках Барклая, к которому царь вообще питал искреннее расположение. К замене Барклая царя толкало не только мнение общества, но и давление со стороны великого князя Константина Павловича, который осуждал отступление, постоянно вмешивался в распоряжения командующего первой армией и в конце концов был отослан им в Петербург под видом поручения к государю.

Уступая силе обстоятельств, Александр уполномочил решить вопрос о главнокомандующем специально созданный чрезвычайный комитет в составе фельдмаршала Салтыкова, генерала Вязмитинова, графа Аракчеева, генерал-адъютанта Балашова, князя Лопухина и графа Кочубея. 5 августа, на заседании в Каменноостровском дворце, члены чрезвычайного комитета единогласно передали командование обеими русскими армиями Кутузову; Барклай был удален с поста военного министра, который занял князь Александр Иванович Горчаков.

На аудиенции 8 августа Александр объявил Кутузову решение чрезвычайного комитета и предоставил Михаилу Илларионовичу полную свободу действий, за исключением одного — вступать в какие бы то ни было переговоры с Наполеоном. Помимо этого царь предписал, в случае удачного оборота войны, милостиво обращаться с теми подданными западных губерний империи, которые забыли о своем долге.

Прощаясь с государем, Кутузов заверил его, что скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве.

Подчинившись воле общества, Александр не скрыл своих истинных чувств. В тот же день он сказал графу Комаровскому:

— Публика желала его назначения — я назначил его. Что касается меня, то я умываю руки.

Через три дня Кутузов выехал к армии. Он нашел обе русские армии в Царево-Займище, на позиции, выбранной Барклаем для генерального сражения. Поздоровавшись с почетным караулом, Михаил Илларионович громко произнес:

— Можно ли все отступать с такими молодцами?

Эти слова тут же разнеслись по армии. Люди приободрились, по бивуакам раздавалось брошенное кем-то словцо: «Приехал Кутузов бить французов». Тем сильнее было недоумение и уныние, когда на следующий день был получен приказ главнокомандующего: сняться с позиций и отступать к Москве.

Дряхлый, обрюзглый, одноглазый, но умудренный опытом Кутузов не мог, подобно многим горе-богатырям, гоняться за богатырскими подвигами. Он сделал больше: сознавая ответственность перед Россией и военные способности Наполеона, Михаил Илларионович ограничил свое честолюбие рамками того самого скромного поведения, которое недавно принесло успех на Дунае, и, прилагая все свое влияние и обаяние для обуздания нетерпения своих сподвижников, направил течение войны к победному исходу. Он подтолкнул Наполеона, который уже и так стоял на краю пропасти, сделать роковой шаг.

II

Худо, худо, ах, французы,

В Ронсевале было вам:

Карл Великий там лишился

Лучших рыцарей своих.

Н.М. Карамзин

Не проявив — уже в который раз — военного дарования, Александр занялся тем, что было ему ближе — дипломатической деятельностью и здесь достиг более значительных успехов, чем на полях сражений.

10 августа он отправился в Або на свидание с Бернадотом, чтобы укрепить союз личным знакомством и обеспечить неприкосновенность Финляндии. Наследный принц шведский прибыл в Або тремя днями позже царя — 15 августа.

Оба государя, имевшие только одну общую черту — ненависть к Наполеону, старались перещеголять друг друга в любезности и обаянии. Когда, например, Бернадот коснулся вопроса о возвращении Швеции Аландских островов, Александр ответил:

— С удовольствием исполнил бы просьбу вашего высочества, если бы не был совершенно уверен в том, что такая уступка повредит мне в мнении народа. Для меня лучше отдать вам Ригу, но только в залог до совершенного исполнения заключенных между нами условий.

Бернадот горячо возразил, что слово Александра для него важнее всякого залога. Царь пожал ему руку со словами, что никогда не забудет столь высокого доверия. Принц не только отказался от своих требований, но даже предложил усилить корпус Витгенштейна шведскими войсками, предназначенными для оккупации Норвегии.

— Ваш поступок прекрасен, но могу ли я принять такое предложение? — воскликнул Александр. — Если я сделаю это, то каким образом вы получите Норвегию?

— Если успех будет на вашей стороне, — ответил Бернадот, — я получу ее — вы сдержите ваше обещание. Если же вы будете побеждены, Европа подвергнется порабощению, все государи будут подчинены произволу Наполеона, и тогда лучше быть простым пахарем, чем царствовать на подобных условиях.

Царь принял помощь и в свою очередь, чтобы не остаться в долгу, предложил Бернадоту 35-тысячный русский десант для совместных действий с шведскими войсками против французских войск в Германии. К счастью, Бернадот отклонил это предложение.

Вообще стремление быть любезным порой заводило Александра слишком далеко — дальше, чем бы он хотел, и чем это было нужно для интересов России. Так, помимо странной мысли послать для обороны шведских границ целую армию, (это в то время, когда у Кутузова был на счету каждый солдат, а Наполеон подходил к Москве!), Александр совершил еще один легкомысленный шаг — обнадежил Бернадота возможностью сменить Наполеона на престоле Франции, что совпадало с тайной мечтой честолюбивого маршала. Этот неосторожный жест привел ко многим недоразумениям в 1814 году.

***

В Петербурге царя ожидал английский посланник генерал Вильсон, прибывший из главной квартиры русской армии с весьма странным поручением. Он назвал себя уполномоченным армией, но не уточнил, кто конкретно стоял за ним. По его словам выходило, что всякое предложение о переговорах с Наполеоном будет встречено армией не как выражение действительной воли государя, а как следствие предательских влияний на него со стороны других лиц, и что армия готова продолжать войну, пока неприятель не будет изгнан; более того, он недвусмысленно дал понять, что доверие армии к Александру поколеблено и может быть восстановлено только путем удаления им от себя лиц, заслуживших всеобщее недовольство — Барклая и Румянцева.

Судя по всему, Вильсон выражал мнение военачальников, вроде Багратиона, Ермолова и Платова, недовольных Барклаем (Платов, например, заявил Барклаю после оставления Смоленска, что отныне считает позором носить русский мундир!) Правда, еще вероятнее, что он был уполномочен не столько русской армией, сколько Англией, где все еще не верили в решимость царя продолжать войну не на жизнь, а на смерть, и, видимо, решили укрепить ее, пускай и путем шантажа.

Действительно, слова Вильсона произвели на Александра сильное впечатление — в продолжение речи генерала он несколько раз менялся в лице. Связать смысл сказанного с угрозой нового 11 марта было нетрудно. Когда Вильсон замолчал, Александр отошел к окну и минуты две безмолвствовал. Впрочем, он скоро взял себя в руки. Приняв обычный любезный вид, царь подошел к Вильсону, обнял его и сказал:

— Вы единственный человек, от которого я мог выслушать это сообщение. Но вам не трудно понять, в какое тяжелое положение вы поставили меня, — меня, государя России! Я должен был выслушать это. Но армия заблуждается относительно Румянцева: никогда он не советовал мне покориться Наполеону, и я не могу не питать к нему особенного уважения, так как он один никогда ничего не просил у меня, между тем как все прочие, находящиеся на моей службе, беспрестанно добиваются почестей, денег или преследуют частную выгоду для себя или для своих родных. Я не могу напрасно пожертвовать им. Впрочем, приезжайте ко мне завтра, я должен собраться с мыслями, прежде чем отправить вас обратно с ответом. Я прекрасно знаю генералов и офицеров, окружающих вас. Они полагают, что исполнили свой долг; я убежден в этом и нисколько не опасаюсь, чтобы они могли задумать непозволительные планы, противные моей власти. Но, к сожалению, лишь немногие из окружающих меня лиц получили надлежащее воспитание и отличаются твердостью правил; двор моей бабки испортил воспитание во всей империи, ограничив его изучением французского языка, французского ветрогонства и пороков и, в особенности, азартных игр. Немного у меня таких, на кого я мог бы положиться с уверенностью; всюду увлечения, и я должен, по возможности, не быть податливым. Но я подумаю обо всем, что вы сказали мне.

С этими словами царь обнял Вильсона еще раз и назначил ему аудиенцию на следующий день.

При их новой встрече Александр уже полностью владел собой, на его лице и в его речах не было ни тени вчерашней растерянности. Он встретил Вильсона добродушно-шутливым приветствием, назвав его «послом бунтовщиков», и затем сказал:

— Я думал всю ночь о нашем вчерашнем разговоре. Вы повезете в армию уверения в моей решимости продолжать войну с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в пределах России. Я не отступлю от своих обязательств, что бы ни случилось. Я готов отправить свое семейство в отдаленные губернии и принести всевозможные жертвы, но что касается выбора моих собственных министров, то в этом деле я не могу делать уступок. Такая сговорчивость повлекла бы за собою другие требования, еще более неуместные и неприличные. Граф Румянцев не подаст повода ни к какому несогласию, либо разномыслию… Дайте мне время — все будет устроено к лучшему.

При отъезде Вильсона царь еще раз заверил его в главном: он не заключит мира: «Лучше отращу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири». Обе императрицы, деятельно поддерживавшие решимость супруга и сына, подтвердили эти слова.

***

30 августа, в день своего тезоименитства, Александр получил донесение Кутузова о Бородинском сражении, которое, как писал главнокомандующий, «кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни шаг земли с превосходными своими силами». Затем, добавлял Михаил Илларионович, заночевав на поле сражения, он утром отступил за Можайск ввиду огромных потерь в войсках.

Донесение Кутузова было встречено при дворе как победная реляция. Михаил Илларионович был произведен в генерал-фельдмаршалы и пожалован 100 тысячами рублей. Барклаю де Толли, проявившему чудеса мужества и хладнокровия, был послан крест св. Георгия второй степени, а смертельно раненому Багратиону — 50 тысяч рублей. Еще 14 генералов получили крест св. Георгия третьей степени, нижним чинам было роздано по пяти рублей.

На другой день донесение Кутузова было напечатано в «Северной почте», за исключением строк: «Ваше императорское величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и пятнадцать часов продолжавшегося сражения, наша и неприятельская армии не могли не расстроиться, и за потерею, сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно стала обширнее и войскам несовместною, а потому, когда дело идет не о славе выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, я взял намерение отступить шесть верст, что будет за Можайском».

Читая донесение о Бородинской битве, все повторяли летучую фразу Ермолова: «Французская армия расшиблась о русскую». Это было не совсем верно, скорее французская армия сильно ушиблась. Кутузов был вправе отрицать поражение, но дальнейшее отступление было необходимо, так как примерно равные потери сделали соотношение сил еще более неблагоприятным для русской армии: если утром она насчитывала около 120 тысяч человек против 130–135 тысяч французов, то к вечеру 90-тысячной армии Наполеона могло противостоять только 60–70 тысяч русских.

Тем не менее генерал-адъютант граф Чернышев в тот же день, 30 августа, повез Кутузову приказ Александра совершенно истребить полчища Наполеона, дабы «без поражения в конец и совершенного истребления из пределов наших отступить не могли». Согласно привезенным Чернышевым указаниям, эта цель должна была быть достигнута действиями Кутузова — с фронта, а Чичагова и Витгенштейна — с тыла французской армии. Каждому русскому корпусу предписывались точные сроки и маршруты движения.

В Петербурге потянулись дни томительного ожидания. Только 7 сентября Александр получил краткое известие от Ростопчина о том, что Кутузов, обманув его, оставил Москву. На следующий день пришло донесение самого фельдмаршала.

«После столь кровопролитного, хотя и победоносного с нашей стороны, от 26 августа, сражения, — писал Кутузов, — должен я был оставить позицию при Бородине по причинам, о которых имел счастие донести вашему императорскому величеству. После сражения того армия была весьма ослаблена. В таком положении приближались мы к Москве, имея ежедневно большие дела с авангардом неприятельским, и на сем недальнем расстоянии не представилось позиции, на которой мог бы я с надежностью принять неприятеля. Войска, с которыми надеялись мы соединиться, не могли еще придти[104]; неприятель же пустил две новые колонны… стараясь действовать на тыл мой от Москвы, а потому не мог я никак отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение армии, но и кровопролитнейшую гибель и превращение в пепел самой Москвы. В таком крайне сумнительном положении, по совещанию с первенствующими нашими генералами, из которых некоторые были противоположного мнения, должен я был решиться попустить неприятеля взойти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один почти житель в ней не остался. Осмеливаюсь всеподданнейше донести вам, всемилостивейший государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России. Напротив того, с армиею делаю я движение по Тульской дороге. Сие приведет меня в состояние прикрывать пособия, в обильнейших наших губерниях заготовленные… Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы собрав свои войска, твердою ногою могу ожидать неприятеля и пока армия вашего императорского величества цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возратная потеря Москвы не есть потеря Отечества. Впрочем, ваше императорское величество всемилостиво согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал».

Донесение Кутузова привез полковник граф Александр Францевич Мишо де Боретур, пьемонтский эмигрант на русской службе, пользовавшийся доверием государя. Он был немедленно препровожден к царю. Взглянув на скорбное лицо курьера, Александр спросил:

— Вы, вероятно, привезли печальные вести, полковник?

— К несчастью, государь, весьма печальные: Москва нами оставлена.

— Как! Разве мы проиграли сражение или мою древнюю столицу отдали без боя?

— Государь, — ответствовал Мишо, — окрестности Москвы не представили, к сожалению, выгодной позиции для сражения с слабейшими против неприятеля силами и потому фельдмаршал Кутузов был уверен, что избрал спасительную меру, сохранив вашему величеству армию, гибель которой не могла бы спасти Москвы, но имела бы самые пагубные последствия. Теперь же армия, получив все назначенные вашим величеством подкрепления, которые я всюду встречал по дороге, будет иметь возможность начать наступательные действия и заставить раскаяться неприятеля, дерзнувшего проникнуть в сердце вашей империи.

— Вступил ли неприятель в Москву? — спросил Александр.

— Да, государь, и в эту минуту она уже превращена в пепел. Я оставил ее объятую пламенем.

Слезы показались на глазах Александра.

— Боже мой, сколько несчастий! — воскликнул он. — Какие печальные вести вы мне сообщаете, полковник!

— Не огорчайтесь сильно, государь, армия вашего величества ежедневно умножается.

Царь промокнул платком глаза и глубоко вздохнул.

— По всему вижу я, что Провидение ожидает от нас великих жертв, в особенности же от меня, и я готов покориться Его воле. Но скажите мне, Мишо, в каком настроении оставили вы армию, когда она узнала, что моя древняя столица оставлена без выстрела? Не подействовало ли это на дух войск? Не заметили ли вы в солдатах упадка мужества?

Испросив разрешение говорить откровенно, Мишо сказал:

— Государь, сердце мое обливается кровью, но я должен признаться, что оставил армию — начиная от главнокомандующего и до последнего солдата — в неописанном страхе…

— Что вы говорите, Мишо! — ужаснулся Александр. — Отчего происходит этот страх? Неужели мои русские сокрушены несчастьем?

— О нет, государь, — продолжил лукавый пьемонтец, довольный тем, что его нехитрый словесный маневр удался, — они только боятся, чтобы ваше величество, по доброте вашего сердца, не заключили мира. Сами они горят желанием сразиться и доказать вам свою храбрость и преданность.

— Полковник, вы облегчили мое сердце! — ожившим голос сказал Александр, ударив Мишо по плечу. — Вы успокоили меня. Возвращайтесь же в армию, скажите нашим храбрецам, скажите моим верноподданным всюду, где вы будете проезжать, что если у меня не останется ни одного солдата, то я сам стану во главе любезного мне дворянства и добрых моих крестьян, буду сам предводительствовать ими и пожертвую всеми средствами моей империи. Россия предоставляет мне более ресурсов, чем полагает неприятель. Но если Божественным Промыслом предназначено роду моему не царствовать более на престоле моих предков, то испытав все средства, которые будут в моей власти, я отращу себе бороду до сих пор (он указал рукой на грудь) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать позор моего отечества и дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить! Провидение испытывает нас: будем надеяться, что оно нас не оставит.

Он в волнении зашагал по комнате; лицо его пламенело.

— Полковник Мишо, — вдруг сказал он, остановясь, — запомните то, что я теперь скажу вам: Наполеон или я, он или я — но вместе мы царствовать не можем. Я узнал его: он более меня не обманет.

Письмо Наполеона от 8 сентября, в котором французский император отклонял от себя ответственность за сожжение Москвы, было оставлено без ответа. В то же время Александр поспешил заверить своих союзников, что война продолжается.

Александр — Бернадоту, 19 сентября:

«Потеря Москвы дает мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против ее угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более чем когда-либо я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились стоять твердо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели примириться с Аттилою новейших времен».

Между тем в малодушных советах не было недостатка: великий князь Константин Павлович, Румянцев, Аракчеев выражали сомнение в успехе дальнейшей борьбы. Но Александр оставался непреклонен. «Император тверд и слышать не хочет о мире», — записал в эти дни французский эмигрант Жозеф де Местр. Царь распорядился привлечь все наличные силы для защиты Петербурга и Кронштадта, балтийский флот был предоставлен в распоряжение Англии. Ему пришлось бороться с паническими настроениями не только при дворе, но и в своей семье. Марии Федоровне, которая хотела уехать из Петербурга, так как считала, что Наполеон со дня на день займет столицу, Александр сказал:

— Государыня, я прошу вас, как сын, а как государь — приказываю вам остаться.

Неожиданную поддержку Александр обрел в своей супруге, императрице Елизавете Алексеевне, которая целиком разделяла его непримиримость. Еще 28 августа она писала своей матери, маркграфине Амалии: «С той минуты, как Наполеон перешел границу, точно электрическая искра распространилась по всей России, и если бы при ее громадном протяжении было возможно, чтобы это сделалось известным одновременно во всех концах империи, то раздался бы такой грозный крик негодования, который долетел бы, как мне кажется, до края вселенной. По мере того, как Наполеон будет продвигаться вперед, это чувство будет усиливаться все более. Старики, потерявшие все или почти все свое состояние, говорят: мы найдем средства к жизни, все предпочтительнее постыдного мира. Женщины, у которых все близкие находятся в армии, считают опасности, коим те подвергаются, лишь второстепенными и опасаются только мира. Этот мир, который был бы смертельным приговором России, к счастью, не может быть заключен; император не допускает и мысли о нем, а если бы даже он желал его, то не мог бы осуществить своего желания. Вот прекрасная героическая сторона нашего положения». Последние годы отношения супругов ограничивались рамками приличий, в них не было интимной теплоты. Теперь же Елизавета Алексеевна сделала первый шаг к примирению и всячески старалась утешить Александра и поддержать в нем решимость. «Это его тронуло, — вспоминает фрейлина графиня Эдлинг, — и в дни страшного бедствия в их сердца пролился луч взаимного счастия».

Все же всеобщее удручающее впечатление от сдачи Москвы чувствовалось настолько сильно, что Александру приходилось опасаться внезапной вспышки недовольства. Полиция доносила ему, что в народе растет раздражение против правительства и особы государя. При дворе опасения перед бунтом были так велики, что 15 сентября, в день коронации Александра, ему советовали ехать в Казанский собор не верхом, а в карете вместе с императрицами. Александр в первый и последний раз в жизни уступил советам боязливого благоразумия. Действительно, контраст между недавним московским триумфом и этим выездом был разителен. Притихшая толпа проводила царский поезд мрачными взглядами; ни в пути, ни в то время, когда Александр поднимался по ступеням в собор, не раздалось ни одного приветственного крика; в мертвой тишине были слышны лишь шаги царя и придворных по каменным плитам. Казалось, достаточно одного негодующего возгласа — и толпа бросится на государя; однако все обошлось благополучно.

Несмотря на неспокойную обстановку в городе Александр продолжал прогуливаться один по Каменноостровским рощам, а его дворец по-прежнему не охранялся. Однако ему стоило больших усилий сохранять видимое спокойствие и бодрость духа. Гибель Москвы потрясла его — он признавался, что в эти дни ничто не могло рассеять его мрачных мыслей. Это подавленное состояние ускорило духовный переворот, зревший в нем. Однажды он поделился своими переживаниями с князем А.Н. Голицыным. Голицын, некогда легкомысленный и легковесный эпикуреец, вот уже несколько лет как остепенился, и наибольшее удовольствие в жизни находил в чтении Библии, которую изучал с ревностью неофита. Выслушав Александра, он робко предложил царю «почерпнуть утешение» из этого источника. Александр ничего не ответил, но несколькими днями позже, придя к жене, спросил, не может ли она дать ему почитать Библию (у себя Александр этой книги еще не держал). Елизавета Алексеевна с радостным удивлением протянула ему изящный томик, лежавший у нее на столе. Александр ушел к себе и сразу принялся за чтение. Пораженный словами и образами великой книги, он стал подчеркивать те места, которые соответствовали его положению и душевному состоянию, и когда он перечитывал их, ему казалось, что какой-то дружеский голос придавал ему силы. Впоследствии Александр признавался прусскому епископу Эйлерту: «Пожар Москвы осветил мою душу и наполнил мое сердце теплотою веры, какой я не ощущал до тех пор. Тогда я познал Бога». Деист превратился в христианина.

***

Тем временем Тарутинский маневр Кутузова начал приносить первые плоды: русская армия отдохнула, пополнила свои ряды, воспрянула духом. По словам Вильсона, выгоду избранной главнокомандующим позиции теперь осознавали все — от генерала до последнего солдата: «Не было уже отчаяния, прекратился ропот осуждения; час мнимого стыда и унижения миновался, возвратилась уверенность. Солдаты вновь ободрились, предвидя борьбу с неприятелем; в самой их поступи, в самом обращении с оружием виделась их готовность сразиться, прорвать вражеские ряды и отбить свои пылающие жилища».

В окрестностях Москвы возникло и ширилось партизанское движение. Начавшись с действий в тылу у французов небольших отрядов гусар и казаков, оно, по мере вовлечения в него крестьян, приняло откровенно разбойничий облик и приобрело черты бесчеловечной свирепости, что было, конечно, неизбежно при смешении истинных защитников отечества с людьми, искавшими в народной войне лишь прикрытия своим зверским наклонностям. Кутузов в общем не одобрял привлечения к партизанской войне нерегулярных отрядов и в письмах называл их действия разбойничьими, однако он прекрасно понимал их значение и не препятствовал «разбойничкам» заниматься своим делом — как-никак каждый день пребывания в Москве стоил Великой армии 500 человек. Стремясь продлить, насколько возможно, пребывание Наполеона в разрушенной и сожженной Москве, Михаил Илларионович приказывал партизанам распускать ложные слухи о слабости русской армии, тем самым поддерживая в Наполеоне надежду на скорый мир.

В то же время в Петербурге, среди людей, не видевших и не понимавших благотворного значения Тарутинского «стояния», росло число врагов главнокомандующего. Если не самым ярым, то самым крикливым из них был Ростопчин, называвший Кутузова старой бабой, которая потеряла голову и думает что-нибудь сделать, ничего не делая. Он советовал царю для предотвращения мятежа в армии и в стране отозвать этого «старого болвана и пошлого царедворца», «гнусного эгоиста», пришедшего «от старости лет и развратной жизни почти в ребячество», который только «спит и ничего не делает».

Немногие понимали значение «бездеятельности» Кутузова. Так, генерал Кнорринг, в ответ злым языкам, утверждавшим, что главнокомандующий спит по 18 часов в сутки, говорил: «Слава Богу, что спит; каждый день его бездействия стоит победы. Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил их по четыре. Это не наше дело».

Александр по-прежнему принадлежал к числу недоброжелателей главнокомандующего, как бы возглавляя оппозицию непонимания. Одним из ярких свидетельств тому был случай с посольством Лористона.

Вскоре после вступления в Тарутино Кутузов получил письмо от начальника главного штаба Великой армии Бертье, в котором говорилось о желании Наполеона направить в русский лагерь посла с важными поручениями. Письмо поставило Кутузова в крайне затруднительное положение: считая, что было бы полезно завязать переговоры с Наполеоном, так как это позволяло выиграть время, он вместе с тем чувствовал себя связанным словом, данным царю при назначении на должность главнокомандующего, — не вступать ни в какие переговоры с неприятелем. После долгих колебаний Михаил Илларионович поступил так, как находил наиболее полезным: медлил с ответным письмом, затем до вечера держал Лористона на русских форпостах, приказав одновременно шире раскинуть лагерные костры и петь веселые песни, и наконец, принял французского посла у себя в кабинете, надев по такому случаю (первый раз за все время главнокомандования) мундир.

Лористон начал с наболевшего: жестокостей партизанской войны. Кутузов возразил, что он бессилен что-либо предпринять, поскольку жестокость является лишь выражением негодования народа против завоевателей. Тогда Лористон перешел к главному.

— Неужели эта небывалая, эта неслыханная война должна продолжаться вечно? — воскликнул он. — Император искренне желает положить предел этой распре между двумя великими и великодушными народами и прекратить ее навсегда.

Михаил Илларионович ответил, что не имеет никаких полномочий на этот счет.

— При назначении меня в армию, — сказал он, — и названия мира ни разу не было упомянуто. Я навлек бы на себя проклятие потомства, если бы сочли, что я главный виновник какого-либо соглашения — таков в настоящее время образ мыслей нашего народа.

Лористон попросил выписать ему пропуск для проезда в Петербург, где он надеялся получить аудиенцию у Александра. Кутузов отказал ему в этом, обещав, однако, известить государя о желании французского посла.

Таким образом, Михаил Илларионович блестяще выполнил свой план, дав отпор Лористону по всем пунктам, и тем не менее обнадежив его относительно успеха переговоров в будущем. Но Александр, будучи извещен о разговоре с Лористоном, увидел в этом лишь нарушение его воли. Главнокомандующий получил нагоняй в собственноручном письме государя. «Из донесения вашего, — писал Александр, — с князем Волконским полученного, известился я о бывшем свидании вашем с французским генерал-адъютантом Лористоном. При самом отправлении вашем к вверенным вам армиям, из личных моих с вами объяснений, известно вам было твердое и настоятельное желание мое устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем. Ныне же, после сего происшествия, должен с такою же решимостью повторить вам: дабы сие принятое мною правило было во всем его пространстве строго и непоколебимо вами соблюдаемо… Все сведения, от меня к вам доходящие, и все предначертания мои, в указах на имя ваше изъясняемые, и одним словом все убеждает вас в твердой моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят меня прекратить брань и тем ослабить священную обязанность: отомстить за оскорбленное отечество».

Александра, вытерпевшего недавно большое унижение в разговоре с Вильсоном, можно было понять: в то время как он делал уступки «армии», которая, по словам «посла бунтовщиков», готова была на государственный переворот в случае переговоров государя с противником, главнокомандующий этой самой армии самовольно завязывал сношения с Наполеоном. Кроме того, Александр со все возрастающим нетерпением ожидал, когда же скажутся те выгоды позиции в Тарутино, о которых писал ему Кутузов после оставления Москвы. Не видя и не зная настоящего положения французов, он тревожился о безопасности Петербурга, и 4 октября писал Михаилу Илларионовичу: «На вашей ответственности будет, если неприятель окажется в состоянии отрядить значительную часть сил в Петербург, где осталось немного войск… Вспомните, что вы еще должны отвечать оскорбленному отечеству за потерю Москвы…» Это старание выставить в рескриптах Кутузова виновником потери древней столицы, в то время как он уже сделал все, чтобы вызвать агонию французской армии, было и нетактично и неумно.

Наконец царь услышал долгожданную весть о победе — 15 октября полковник Мишо привез в Петербург донесение Кутузова о Тарутинском сражении. Впервые французы (из корпуса Мюрата, которому было поручено наблюдать за Тарутинским лагерем) бежали перед русскими, потеряв не менее 2 тысяч человек.

Новость привела Александра в восторг, который еще более увеличился, когда Мишо заявил ему о желании армии видеть государя в своих рядах. Однако чутье подсказало ему не торопиться возглавить войска, пока силы Наполеона еще не окончательно подорваны.

— Все люди честолюбивы, — сказал Александр Мишо, — признаюсь откровенно, что и я честолюбив не менее других. Вняв теперь одному этому чувству, я сел бы с вами в коляску и отправился в армию. Принимая во внимание невыгоды положения, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух нашей армии, неисчерпаемые средства империи, приготовленные мною запасы, войска, — я несомненно уверен, что победа у нас неотъемлема, и что нам остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если бы я находился при армии, то вся слава отнеслась бы ко мне, и что я занял бы место в истории. Но когда подумаю, как мало я опытен в военном искусстве в сравнении с неприятелем моим, и что, невзирая на добрую волю мою, я могу сделать ошибку, от которой прольется драгоценная кровь моих детей, тогда, невзирая на мое честолюбие, я готов охотно пожертвовать моей славой для блага армии. Пусть пожинают лавры те, которые более меня достойны их. Возвращайтесь в главную квартиру, поздравьте князя Михаила Илларионовича с победой и скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из России, и что тогда я поеду ему навстречу и введу его торжественно в столицу.

Пресловутые лавры, о которых говорил Мишо, уже теперь, в преддверии окончательной гибели Великой армии, могли быть по праву разделены между Кутузовым, который дал направление всей борьбе с нашествием, и Александром, задавшим, так сказать, морально-дипломатический тон отношений к врагу. Его твердая, непримиримая позиция, призывы к всенародному сопротивлению, неусыпные заботы о всех необходимых для успеха средствах подняли народный дух и оживили деятельность военного ведомства. Но этим и ограничивается его благотворное участие в Отечественной войне. Попытки Александра руководить военными действиями и сам взгляд на ход войны и качества собственных военачальников нельзя считать правильным; многое даже указывает на ошибочное понимание и оценку событий, особенно с момента оставления Москвы. Александр в своем нетерпении как бы забывал, что для того, чтобы Великая армия погибла, нужно дождаться благоприятных условий. Поэтому, чем бы ни руководствовался Александр в данном решении не вмешиваться в распоряжения Кутузова, нельзя не признать, что его скромность (или претензия на скромность) должна быть поставлена ему в заслугу.

***

Невозможность дальнейшего пребывания в Москве стала очевидной для Наполеона к началу октября. Вычислив по русским календарям, что серьезные холода наступят не раньше, чем через две-три недели, он решил обойти русскую армию в Тарутино и расположиться на зимние квартиры в тех самых «обильных» губерниях, которыми так дорожил Кутузов. Успех маневра зависел в первую очередь от быстроты, поэтому Наполеон распорядился оставить в Москве 10 тысяч раненых французов, чтобы не быть связанным большим обозом. Поручая их великодушию неприятеля, император вместе с тем как будто нарочно делал все, чтобы до крайности раздражить русских: приказал снять крест с колокольни Ивана Великого и поручил оставленному в Москве Мортье взорвать храмы и дворцы Кремля и «эту мечеть», как он выразился о храме Василия Блаженного. (И действительно, несмотря на самоотверженные действия оставшихся в городе москвичей, с опасностью для жизни разминировавших Кремль и тушивших фитили, вследствие взрывов 12 октября кремлевские башни дали трещины, а дворец Екатерины был почти полностью разрушен; в отместку за это при возвращении русской армии солдаты и партизаны перебили около 4 тысяч раненых французов.)

Движение французов к Калуге обнаружил Сеславин: сидя в дозоре на дереве недалеко от старой Калужской дороги, он увидел карету, в которой ехал сам французский император, окруженный маршалами и генералами. Не довольствуясь виденным, Сеславин захватил на опушке леса унтер-офицера Старой гвардии и, перекинув его через седло, умчался с ним в Тарутино.

Кутузов, немедля ни минуты, двинул армию к Малоярославцу, чтобы преградить путь Наполеону. Ожесточенный восемнадцатичасовой бой, во течение которого город восемь раз переходил из рук в руки, закончился занятием Малоярославца французами, но за это время все русские корпуса успели подойти к месту сражения. К вечеру 12 октября вся 100-тысячная русская армия расположилась в двух верстах к югу от города.

Кутузову предстояло решить трудный вопрос: дать ли наутро генеральное сражение или придерживаться прежней тактики выжидания? Тарутинское сражение произвело чрезвычайно бодрящее впечатление на царя, который, успокоившись за судьбу Петербурга, с легкостью женского своенравия перешел от резких упреков главнокомандующему к самым лестным рескриптам в его адрес. Но теперь Александр с еще большей настойчивостью требовал решительных действий, с той лишь разницей, что вместо прежних властных напоминаний он ограничивался высказыванием своей уверенности в предстоящих победах.

Михаил Илларионович не побоялся навлечь на себя новое неудовольствие государя, отказавшись от генерального сражения. «Все это развалится и без меня», — кивнул он в сторону французского лагеря. План Кутузова состоял в прикрытии от французов не разоренных войной местностей. «Полагаю нанести неприятелю величайший вред параллельным движением», — сообщил он в Петербург.

Решение Кутузова было встречено в русском штабе без особого удовольствия — оно не сулило ни «лавров», ни наград. Вильсон, видевший свою задачу в том, чтобы следить за дряхлым главнокомандующим и понукать его, открыто обвинил его в том, что он хочет дать Наполеону «золотой мост».

— Я вовсе не убежден, будет ли великим благодеянием для вселенной совершенное уничтожение императора Наполеона и его армии, — спокойно ответил Кутузов. — Наследство его достанется не России, а той державе, которая уже теперь господствует на морях, и тогда преобладание ее будет невыносимо.

— Fais ce que dois, advienne que pourra[105], — процедил сквозь зубы англичанин.

Но и Наполеон не осмелился вступить в генеральное сражение с русскими. Вопрос о дальнейших действиях решился сам собой: 14 октября обе армии одновременно отступили в противоположные стороны. Французы устремились на запад по той самой разоренной дороге, по которой и пришли в Москву.

Старая Смоленская дорога представляла собой в полном смысле пустыню: сожженные или покинутые жителями деревни, полуразрушенные города, разлагающиеся людские и конские трупы на обочине… Те скудные припасы, которые еще можно было найти, забирала Старая гвардия, шедшая впереди, остальной армии не доставалось ничего. С фуражирами и мародерами, рыскавшими в округе, безжалостно расправлялись партизаны, местные крестьяне и казаки. 28 октября, когда Великая армия (или вернее, те 40 тысяч человек, еще способных держать оружие, которые шли впереди) достигла Дорогобужа, выпал первый снег; это еще более затруднило снабжение из-за отставания обоза и катастрофического падежа лошадей. Вскоре мороз достиг 12 градусов и этот весьма скромный, по русским понятиям, холод оказался убийственным для полуголодных южан.

В то время как Кутузов сдерживал, насколько мог, боевое рвение своих генералов (впрочем, не всегда успешно), Александр прислал ему свой план окружения Наполеона силами главной армии, и корпусов Чичагова, Тормасова и Витгенштейна. Кутузов отнесся к этому плану весьма скептически. Он отнюдь не считал Наполеона зверем, попавшимся в капкан (действия французского императора на Березине полностью подтвердили опасения Михаила Илларионовича) и по-прежнему стремился только к тому, чтобы не дать Наполеону разбить себя, полагая, что остальное сделают время, холод и ежедневная убыль людей во французской армии. Кутузов осторожно высказал царю сомнения насчет его плана, указывая главным образом на невозможность одновременного четкого выполнения предписанных маневров русскими корпусами, разбросанными на огромном расстоянии друг от друга. Поэтому Александр, не придавший никакого значения возражениям главнокомандующего, стал возлагать основные надежды на Чичагова, более способного, по его мнению, «по решимости его характера», исполнить план окружения и «искоренить французов до последнего».

Осторожность Кутузова имела под собой веские основания. Сражения у Вязьмы и Красного показали, что французская армия все еще сильна: не будучи в силах атаковать, она тем не менее не терпела поражений и пробивалась через все заслоны. Но план Александра также содержал свою долю правды: разбросанность русских корпусов уравновешивалась неурядицей среди Великой армии, к тому же почти лишенной кавалерии вследствие недостатка в кормах. Задним числом можно с уверенностью утверждать, что последуй Кутузов плану Александра, русская армия не потеряла бы столько людей в преследовании французов. Медлительность Михаила Илларионовича, ставившего себе в заслугу сбережение людей, «чтобы было с чем явиться на границу», не оправдывается цифрами потерь, которые понесла русская армия: из 100 тысяч человек, вышедших из Тарутина, в Смоленск пришла только половина, причем лишь 10 тысяч из них выбыло в сражениях, остальных скосили голод, холод и болезни (таким образом потери преследующей русской армии равняются потерям гибнущей французской армии при Березине). Вряд ли генеральное сражение нанесло бы русской армии больший ущерб.

Образ действий Кутузова оказался тесно связанным со жгучим чувством национального самолюбия. Действительно, в конце концов торжество русской армии над врагом было безусловным и решительным, но странное дело — это произошло без оглушительных ударов на поле боя, что дало повод французам оспаривать нашу славу победителей, так как Наполеон фактически не проиграл в России ни одного сражения. Конечно, не стоит тратить много слов, чтобы доказать, что холод только довершил поражение Великой армии, однако следует заметить, что исход Отечественной войны решался не на полях сражений, а в умах и сердцах множества самых разных русских людей, вдруг почувствовавших себя народом, вследствие чего понятия свободы и достоинства приобрели для них первостепенное значение. Это превращение массы людей, со своими эгоистическими интересами, в народ и не было учтено французским императором. Наполеон превосходно знал людей, человеческую природу, современники записали за ним множество чрезвычайно метких характеристик государственных и военных деятелей, поэтов, писателей, живущих и умерших знаменитостей. Но рассчитывая политические ходы, Наполеон неизбежно упрощал и огрублял свои знания о людях, сводя все их поступки к двум основным мотивам: страху и выгоде. Поэтому, сталкиваясь с тем, как целыми народами — испанцами, русскими, а позже немцами — овладевали противоположные чувства бескорыстия и самоотречения, Наполеон терялся и становился от этого упрям, жесток и почти невменяем в своем стремлении добиться цели во что бы то ни стало. В его действиях в подобных случаях историки и мемуаристы склонны были видеть некие роковые ошибки, на которые и указывали с добросовестностью посредственности, как будто, избежав этих ошибок, он мог истребить в противнике патриотизм и самоотверженность. На самом же деле гений Наполеона оставался прежним всегда и везде, и упрекать его в упадке гениальности можно с тем же правом, с каким человеку, спотыкающемуся в темноте, можно поставить в вину упадок зрения.

Переправа через Березину является превосходной иллюстрацией сказанного. В то время как Кутузов, придерживаясь своего понимания обстановки, вообще отсутствовал на поле боя, чем фактически лишил русские войска единоначалия, переложив командование на нетрезвого балагура Платова и сухопутного адмирала Чичагова, Наполеон, напротив, оказался на высоте своего призвания, умелыми действиями выведя остаток армии из мышеловки, придуманной Александром. Вина Кутузова в данном случае была несомненна и намного превышала промах несчастного Чичагова, новобранца на суше, которого сделали козлом отпущения, а гибель французов явилась не столько результатом нашей победы, сколько естественным концом деморализованной армии.

Тем не менее торжество было полное и ликование русской армии было столь же искренним, как и законным. Право Кутузова и его сподвижников на чествование было несомненно. Заслуга Михаила Илларионовича заключалась в благоразумном руководстве в борьбе с нашествием, в умении избрать и провести безопаснейший способ для достижения успеха. И если его старческая деятельность не была ознаменована громкими победами, то за ним имеется не менее важная заслуга избежания опасных ошибок. Вместе с ним честь и славу за благополучный исход войны разделял Александр, перед чьими заслугами теряются личные побуждения уязвленного тщеславия и самолюбия, которые вызвали, но не заслонили эти заслуги. Та стойкость, которую он проявил при продолжительных неудачах, то настойчивое участие в руководстве военными действиями, которое, несмотря на все недочеты, требовало от военачальников главного — решительных ударов по врагу, наконец, то насилие над собой, которое он совершил, наделив Кутузова полномочиями главнокомандующего, — все эти заслуги ставят Александра на такую высоту, на которой теряются из вида все недочеты его легкомысленной, по-женски суетной и впечатлительной личности, светлые стороны которой нашли свое счастливое применение в роковом и доблестном 1812 году. Однако главная заслуга в окончательном успехе принадлежала стойкости армии, самоотверженности народа и безраздельной любви к родной земле — этим трем стихийным витязям Отечественной войны.

***

Начиная с 7 ноября военные действия обратились в преследование 20 тысяч человек, бегущих по виленской дороге. В начале декабря генерал Дюма (отец писателя), командующий французскими частями, прикрывавшими переправу через Неман, с удивлением увидел на противоположном берегу горстку обмороженных, оборванных людей со знаменем Империи.

— Кто вы? — крикнул он высокому человеку в эполетах, по-видимому, возглавлявшему отряд.

— Арьергард Великой армии, — прозвучало в ответ. — Я маршал Ней.

Обещание Александра сбылось: в России больше не осталось ни одного вооруженного француза. Обычно считают, что русскую границу в июне 1812 года перешло около 400 тысяч человек, которых потом, уже в пределах России, догнало еще 150 тысяч — всего 550 тысяч солдат и офицеров. Из всей этой массы людей (из которых 50 тысяч дезертировало в самом начале кампании) в декабре обратно переправилось через Неман около 18 тысяч человек. В русский плен сдалось 130 тысяч человек, следовательно, сражения, партизанская война, болезни, мороз унесли в могилу примерно 350 тысяч солдат и офицеров Великой армии.

Для Наполеона бедствие было непоправимо. Сокрушительный удар был нанесен не только его военному могуществу, — рушилась вся его политическая система, по которой он хотел заставить жить Европу. С истреблением его польских полков рушилось дело возрождения Польши, с уничтожением немецких корпусов — Рейнский союз, Вестфальское королевство и все планы создания Германии, подвластной Франции; наконец, гибель французской армии подготавливала распад самой Французской империи. Вся верная ему Европа оказалась погребена в снегах России; на смену ей шла другая Европа — антинаполеоновская. Нашествие неудержимо поворачивалось в другую сторону — на запад.

III

Придет народ от стран полнощных

Оковы снять с ахеян маломощных.

В.А. Озеров «Поликсена»

По мере приближения остатков французской армии к границам России, Александру предстояло выбрать: заключать ли мир с Наполеоном или продолжать войну ради чуждых интересам России целей — восстановления политической независимости Германии, возвеличения значения Австрии и смены политического режима во Франции? Уже в конце 1812 года, в беседе со фрейлиной Стурдзой, он высказал свои мысли на этот счет. Заговорив о характере Наполеона, царь вспомнил, с каким вниманием изучал его во время тильзитских встреч:

— Нынешнее время напоминает мне все, что я слышал от этого необыкновенного человека в Тильзите. Тогда мы подолгу беседовали, так как он любил выказывать мне свое превосходство, говорил с любезностью и расточал передо мной блестки своего воображения. Война, сказал он мне однажды, вовсе не такое трудное искусство, как воображают, и, откровенно говоря, иной раз трудно выяснить, каким образом удалось выиграть то или другое сражение. В действительности оказывается, что побежден тот, кто последним устрашится, и в этом заключается вся тайна. Нет полководца, который не опасался бы за исход сражения; все дело в том, чтобы скрывать этот страх как можно дольше. Лишь этим средством можно застращать противника, а затем дальнейший успех уже не подлежит сомнению. Я выслушивал, — продолжал Александр, — с глубоким вниманием все, что ему угодно было сообщить мне по этому поводу, твердо решив воспользоваться этим при случае, и в самом деле я надеюсь, что с тех пор мною приобретена некоторая опытность для решения вопроса, что нам предстоит сделать.

— Неужели, государь, — заметила Стурдза, — мы не обеспечены навсегда от подобного нашествия? Разве враг осмелиться еще раз перейти наши границы?

— Это возможно, — сказал царь, — но если хотеть мира прочного и надежного, то надо подписать его в Париже. В этом я глубоко убежден.

Между тем Кутузов придерживался противоположного взгляда, считая, что война должна завершиться там же, где и началась — на Немане. Помимо убеждения, что дальнейшее продолжение войны может быть выгодно только англичанам и немцам, к прекращению боевых действий его вынуждало катастрофическое сокращение численности армии: из 100 тысяч солдат, имевшихся у него под рукой в Тарутино, в Вильну вступили только 27 тысяч человек. Все это вынудило Михаила Илларионовича просить Александра дать войскам отдых, иначе, предупреждал он, расстройство войск дойдет до такой степени, что придется «вновь составлять армию».

Ответом царя на эту просьбу было требование новых жертв: «Поверхность наша над неприятелем расстроенным и утомленным, приобретенная помощью Всевышнего и искусными распоряжениями вашими, и вообще положение дел требует всех усилий к достижению главной цели, несмотря ни на какие препятствия. Никогда не было столь дорого время для нас, как при нынешних обстоятельствах. И потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим… в Вильне. Я уважаю причины, в донесении вашем помещенные, нахожу полезным остановить в Вильне единственно небольшую часть войск, более других расстроенную,.. а прочим всем войскам как большой армии, так и армии адмирала Чичагова и корпуса графа Витгенштейна, следовать беспрерывно за неприятелем, взяв такое направление, чтобы не только внутри, но и вне границ наших иметь ввиду ту же цель — отрезывать ему сообщение и соединение с новыми подкреплениями его».

Не особенно рассчитывая на исполнительность Кутузова в выполнении его распоряжений, Александр, наконец, сам выехал к армии. Несмотря на сильную стужу он ехал от Петербурга до Вильно в открытых санях на тройке, которой управлял неизменный кучер Илья.

11 декабря Кутузов, в парадной форме, увешанный орденами, звездами и портретом государя в бриллиантовой оправе, со строевым рапортом в руке, выстроил у дворцового подъезда почетный караул лейб-гвардии Семеновского полка. Александр появился в пять часов дня. Он прижал к сердцу главнокомандующего, принял рапорт, поздоровался с семеновцами и прошел во дворец рука об руку с Михаилом Илларионовичем. Они уединились в кабинете и долго беседовали. По окончании аудиенции граф Толстой поднес Кутузову на серебряном блюде орден св. Георгия первой степени (до царя дошли сведения, что старик остался недоволен пожалованной ему шпагой с бриллиантовым эфесом и лаврами из изумрудов, стоимостью в 60 тысяч рублей; Михаил Илларионович картинно потрясал ею в обществе и заявлял: «Я скажу императору, какая это дрянь» — считал ее слишком малой наградой за то, что он в течение года «заставил две армии» — турецкую и французскую — «питаться кониной»). Вильсон с своих записках уверяет, что Александр пожаловал Кутузову орден с большой неохотой и, объясняя англичанину причины своего поступка, будто бы сказал: «Мне известно, что фельдмаршал не исполнил ничего из того, что следовало сделать, не предпринял против неприятеля ничего такого, к чему бы он не был буквально вынужден обстоятельствами. Он побеждал всегда только против воли… Однако дворянство поддерживает его, и вообще настаивают на том, чтобы олицетворить в нем народную славу этой кампании… Мне предстоит украсить этого человека орденом св. Георгия первой степени, но, признаюсь вам, я нарушаю этим статуты этого славного учреждения… я только уступаю самой крайней необходимости. Отныне я не расстанусь с моей армией и не подвергну ее более опасностям подобного предводительства. За всем тем, это старец. Я прошу вас не отказывать ему в подобающем внимании… Я желаю, чтобы с этого дня прекратилось всякое между вами неудовольствие. Мы начинаем новую эру; надо освятить ее живой благодарностью к Провидению и чувствами великодушного прощения в отношении всех». Если эти слова и были действительно сказаны (а мы знаем, что всякий человек слышал от Александра то, что хотел слышать), то нет сомнений, что в разговоре с Кутузовым царь удержался от каких-либо укоров, которые — Александр не мог не понимать этого — были неуместны спустя всего четыре месяца после того, как он собирался отрастить бороду и питаться картофелем в Сибири.

Наутро, 12 декабря, в день своего рождения, Александр, принимая поздравления от генералов кутузовского штаба, сказал им:

— Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу!

Космополит вновь взял в нем верх над патриотом. Под влиянием обстоятельств и общего настроения Александр ненадолго увлекся собственным народом, проникся умилением и восторгом (выражаемыми преимущественно перед дамами — Стурдзой и г-жой де Сталь) к своим соотечественникам, почувствовал себя русским царем. Но быстрое завершение Отечественной войны не дали укрепиться этому поверхностному патриотизму. Александр по-прежнему оставался диковинным оранжерейным цветком, не связанным корнями с русской почвой. Однако под влиянием чтения Библии и религиозных размышлений его космополитизм претерпел важные изменения: он перестал быть светским космополитизмом XVIII века, постепенно превратившись в космополитизм христианско-мистический, гораздо больше соответствовавший сентиментально-мечтательной натуре Александра. Теперь он ощущал себя не русским царем, а христианским государем, призванным укротить зверя; ему казалось, что он наконец-то понял свое предназначение — стать защитником угнетенных народов. Эта мысль поднимала его в собственных глазах, придавала смысл его существованию и оправдывала глубинное презрение и непонимание русской жизни, равнодушие к непомерным бедствиям страны, тщеславное желание одержать верх над Наполеоном. Проникнутый этим настроением, он искренне не мог понять и принять национального эгоизма Кутузова и его единомышленников, думавших прежде всего о русских интересах и выгодах.

Вечером этого дня, по случаю дня рождения государя, в доме Кутузова был дан бал. Город был иллюминирован, на ратуше вывешен транспарант, изображавший Россию, отсекающую голову у гидры. Перед началом бала, по приказу Кутузова, семеновцы поднесли к ногам Александра трофейные знамена, однако на лице царя выразилось лишь чувство сожаления. Никакого впечатления не произвела на него и представленная ему жена французского офицера, сопровождавшая мужа во всех сражениях и стычках и взятая вместе с ним в плен.

— Я не сочувствую этого рода отваге в женщинах, — только и сказал царь.

Зато он не отходил от графини Шуазель-Гуфье, ставшей героиней дня из-за того, что полгода назад, в первые дни нашествия, она, представляясь Наполеону в Вильне, единственная из всех польско-литовских дам русского подданства не сняла с платья шифр фрейлины русского двора. Александр, вообще охотно разговаривавший с женщинами на политические темы, развивал перед ней свое видение прошедших событий. Он говорил, «что не быв на его месте, невозможно представить себе всю ответственность государя, который должен дать отчет Богу за жизнь каждого солдата; что кампания эта стоила ему десяти лет жизни, так как он не такой счастливый философ, как Наполеон, и что он страдал в эти шесть месяцев, и должен был сдерживать с большими усилиями политическое настроение в Петербурге, где были недовольны первыми военными действиями».

— Я ничем не пренебрегал, чтобы заключить мир и не проливать крови моих подданных, — вспоминал Александр предвоенные годы. — Я делал страшные жертвы, чтобы сохранить торговлю, без которой владения мои не могут существовать. Я отправил Балашова с весьма выгодными предложениями к Наполеону, но тот и не думал о восстановлении Польши и хотел войны во что бы то ни стало. Тогда избран был план, успех которого зависел от настойчивости его исполнения. Я готов был лучше уехать в глубину моих владений и пожертвовать даже Петербургом, если бы это понадобилось, так как он основан на шведском рубеже, нежели отказаться от плана, сбившего затем Наполеона с толка. Мы не хотели рисковать сражениями, имея дело с сильной армией, которая уже двадцать лет провела в огне и находилась под начальством искуснейших генералов и величайшего полководца Европы, искусство и гениальность которого не ведали тогда еще неудачи…

Подчеркнув народный характер войны, царь с особенным умилением отозвался о русских крестьянах.

— О, мои бородачи! — сказал он восторженно. — Они гораздо лучше нас: между ними встречаешь еще первобытные патриархальные добродетели, истинную преданность государю и отечеству. Они не поддались на приманку французов, обещавших им свободу. Жиды также выказали удивительную привязанность, — с некоторым недоумением добавил он.

Говоря о гордости французского императора, погубившей Европу и его самого, царь воскликнул:

— Какую потерял он будущность! Стяжав славу, он мог даровать мир Европе, но он не сделал этого! Очарование исчезло!

И, помолчав, добавил:

— А заметили вы светло-серые глаза Наполеона? Его проницательный взгляд невозможно выдержать.

В воспоминаниях герцогини остались следы нового душевного настроения государя. «Император говорил, как истинный мудрец, — пишет она, — что ничего иного не желает, как счастья человечества. Казалось, он только и мечтает, что о восстановлении на земле золотого века… Ему хотелось, чтобы все любили друг друга, как братья, помогая обоюдно в нуждах, и чтобы свободная торговля составляла основу общественного союза… Император сожалел о несчастии монарха, которому часто не сочувствуют в его филантропических взглядах эгоисты, пренебрегающие благом государства и заботящиеся только о собственном обогащении».

Здесь же, на балу, в честь своего дня рождения, Александр подписал акт амнистии тем полякам, которые сражались под знаменами Великой армии. Впрочем Потоцкие, Радзивиллы и прочие паны, воевавшие против России, все это время пользовались доходами со своих имений, нисколько не опасаясь их конфискации, — это был один из жестов доброй воли царя по отношению к Польше. Акт амнистии рассердил Кутузова, просившего государя наградить своих офицеров землями польско-литовских мятежников. Не одобрил его и великий князь Константин Павлович — танцуя, он расталкивал польские пары и грубо кричал:

— Ну, вы, дайте дорогу!

Почтив своим присутствием бал у фельдмаршала, Александр в то же время не разрешил виленским дворянам устроить бал в его честь, сославшись на то, что «в нынешних обстоятельствах ни танцы, ни звуки музыки не могут быть приятны», и что он посетил дом Кутузова только ради того, чтобы «сделать удовольствие старику».

Вильна действительно представляла собой далеко не радостное зрелище. Город был наполнен больными и ранеными русскими и французскими солдатами; на улицах валялось около 20 тысяч неубранных трупов людей и лошадей, с которыми не знали, что делать. В госпитале Базилианского монастыря скопилось около 7,5 тысяч мертвых тел, наваленных друг на друга в коридорах и помещениях; разбитые окна и проломы в стенах были заткнуты руками, ногами и головами умерших, чтобы предотвратить замерзание живых. Французские пленные, которых было нечем кормить, свободно бродили по улицам, выпрашивая милостыню. Александр подобрал нескольких из них в свои сани и развез местным помещикам, дав деньги на их содержание. Кроме того, он посетил лазареты, сделав некоторые распоряжения по улучшению положения пленных.

Однако тягостное зрелище тысяч мертвых и искалеченных тел нисколько не повлияло на намерение Александра продолжить погребение молодого поколения России на полях Европы. Его приезд в Вильно стал не ознаменованием успешного окончания Отечественной войны, а знаком к дальнейшему кровопролитию.

Для продолжения войны с Наполеоном Россия должна была напрячь все силы. Царский манифест провозгласил о небывалом рекрутском наборе — по 8 человек с каждых 500 душ. Эта мера сопровождалась туманными объяснениями, что хотя «рог сильного сломлен», но Россия не может терпеть злобы, присваивающей себе право «располагать престолами царей» и т. п. Этот манифест, в отличие от предыдущих воззваний Александра, не мог, разумеется, найти никакого отклика в русском сердце; он попросту не был понятен большинству народа. Александру не приходило в голову, что от такой напасти, как притеснение Наполеоном прав Гогенцоллернов и Бурбонов Россия «терпела» значительно меньше, чем от подобного рекрутского набора. Гораздо больше сочувствия вызвал другой указ государя — о сооружении храма Христа Спасителя для увековечения народного подвига в Отечественной войне.

Основным препятствием к немедленному возобновлению боевых действий по-прежнему была миролюбивая позиция Кутузова. «Вы дали обет, — говорил Михаил Илларионович царю, — не класть оружия до тех пор, пока хоть один вооруженный неприятель будет находиться в вашей земле. Вторая часть обета исполнена, исполните же первую!» Александр жаловался, что «несколько трудно выжить отсюда фельдмаршала, что весьма необходимо». Чтобы обломать упрямство старика, он пустил в ход все свое очарование. Шишков, разделявший мнение Кутузова о бесполезности дальнейшей войны с Наполеоном, однажды спросил его, почему он не настаивает твердо перед государем на прекращении войны.

— Царь, — уверенно сказал Шишков, — по вашему сану и знаменитым подвигам, конечно, уважил бы ваши советы.

— Я говорил ему об этом, — вздохнул Михаил Илларионович, — но первое: он смотрит на это с другой стороны, которую также совсем опровергнуть не можно; и другое, скажу тебе про себя откровенно и чистосердечно: когда он доказательств моих оспорить не может, то обнимет меня и поцелует: тут я заплачу и соглашусь с ним.

Ни Шишков, ни Кутузов не могли понять, что никакие стратегические и политические соображения не в силах поколебать страстного желания Александра отдать визит в Париже.

Известие о переходе на сторону русских 16-тысячного корпуса прусского генерала Йорка ускорило выступление русской армии в заграничный поход. 24 декабря войска графа Витгенштейна беспрепятственно вошли в Кенигсберг, а 28-го главные силы русской армии двинулись из Вильно к Меречу на Немане. 1 января 1813 года они перешли границу великого герцогства Варшавского. Заграничный поход начался.

***

В конце января главный штаб русской армии, который теперь возглавлял князь Волконский, разместился в Плоцке. Присутствие государя изменило вид и атмосферу главной квартиры: если в Тарутино все обращались друг к другу запросто и нередко ходили в сюртуках, сшитых из солдатского сукна, то в Плоцке офицеры, подражая царю и его свите, нарядились в лучшие форменные мундиры и обзавелись великолепными экипажами. Сам Александр выезжал всегда верхом, одетый щеголем, с выражением живейшего удовольствия на лице.

Впрочем, радоваться пока что было особенно не чему. В Варшавском герцогстве никто не встречал русских, как освободителей; одни евреи в каждом местечке, где проходили русские войска, выносили разноцветные хоругви с изображенных на них вензелем Александра, били в барабаны и литавры и играли на трубах. Иногда, чрезвычайно редко, к ним присоединялись хмурые поляки, которые сами не знали, что хотели. Сама главная армия из-за беспрерывного движения стремительно сокращалась, оставляя позади больных и отставших. Из 27 тысяч человек, вышедших из Вильно, к границам Силезии подошло всего 17 тысяч; подкрепления запаздывали.

Тем не менее русским вначале сопутствовал успех. 18 января Милорадович подписал перемирие с австрийским корпусом Шварценберга. После ухода австрийцев русские войска заняли Варшаву (ключи от города вручил Милорадовичу тот же чиновник, который в 1794 году поднес их Суворову). Высочайшим указом Варшава была освобождена от постоя.

В это время князь Адам Чарторийский возобновил переписку с царем — он предлагал создать из Варшавского герцогства Польское королевство под властью великого князя Михаила Павловича. Александр решительно отклонил эти планы: «Я буду говорить с вами совершенно откровенно… Для того, чтобы провести в Польше мои любимые идеи, мне, несмотря на блеск моего теперешнего положения, предстоит победить некоторые затруднения: прежде всего, общественное мнение в России — образ поведения у нас польской армии, грабежи в Смоленске и Москве, опустошение всей страны оживили прежнюю ненависть. Затем, разглашение в настоящую минуту моих намерений относительно Польши бросило бы всецело Австрию и Пруссию в объятия Франции: результат, воспрепятствовать коему было бы весьма желательно, тем более что эти державы уже выказывают наилучшее расположение ко мне. Эти затруднения, при благоразумии и осторожности, будут побеждены. Но, чтобы достигнуть этого, необходимо, чтобы вы и ваши соотечественники содействовали мне. Нужно, чтобы вы сами помогли мне примирить русских с моими планами, и чтобы вы оправдали всем известное мое расположение к полякам и ко всему, что относится к их любимым идеям. — Имейте некоторое доверие ко мне, к моему характеру, к моим убеждениям, и надежды ваши не будут более обмануты. По мере того, как будут выясняться результаты военных действий, вы будете видеть, до какой степени дороги мне интересы вашего отечества, и насколько я верен моим прежним идеям. Что касается до форм правления, то вам известно, что я всегда отдавал предпочтение формам либеральным. — Я должен предупредить вас однакоже и, притом, самым решительным образом, что мысль о моем брате Михаиле не может быть допущена. Не забывайте, что Литва, Подолия, Волынь считают себя до сих пор областями русскими, и что никакая логика в мире не убедит Россию, чтобы они могли быть под владычеством иного государя, кроме того, который царствует в ней».

В начале февраля русские войска перешли Одер и главная квартира была перенесена в Калиш. Здесь наметилась одна характерная особенность дипломатического поведения Александра. Царь, вступая во владения прусского короля без всякого гласного или тайного соглашения с последним, обратился сначала к его подданным, призвав их к вооруженной борьбе с французским владычеством, а затем от его же имени обратился к подданным других немецких государей. Тем самым он как бы заявлял, что признает себя судьей и вершителем судеб тех стран, куда вступал по собственному произволу. Не дожидаясь признания другими монархами своих прав на руководство сопротивлением Наполеону, он сам провозглашал себя предводителем сражающейся Европы.

Фридрих-Вильгельм, не знавший, как ему реагировать на действия Александра, выехал из Потсдама в Бреславль, поближе к русским войскам, и здесь, по старой привычке, попытался усидеть на двух стульях, поддерживая одновременно сношения с Францией и Россией. Но видя, что вся Пруссия с восторгом откликнулась на призыв Александра к борьбе, он отмел колебания и подписал с Россией союзный договор. Русские войска вступили в Берлин.

3 марта Александр примчался в Бреславль. Король встретил его за городом. Не говоря ни слова, они бросились друг к другу в объятия, после чего верхом въехали в Бреславль под гром орудий и звон колоколов. 21 марта прусский король отдал визит, приехав в Калиш. Кутузов, не имея сил сидеть на коне, стоял во главе построенной для встречи армии. Фридрих-Вильгельм отдал должное отличной выучке русских войск, но нашел их слишком малочисленными.

Михаил Илларионович с каждым днем все больше слабел. Все же без его воли не отдавалось ни одно распоряжение по армии. Когда здоровье не позволяло ему делать личный доклад государю, Александр сам приходил к нему в кабинет или спальню. Руководя военными операциями в Польше и Пруссии, Кутузов оставался при своем мнении относительно бесцельности заграничного похода и при всяком удобном случае напоминал об этом. Так, на военном совете, где решался вопрос, идти или нет за Эльбу, он с нарочито простонародной грубостью рубанул: «Самое легкое дело идти теперь за Эльбу. Но как воротимся? С рылом в крови!» Тем не менее Александр продолжал выказывать ему знаки расположения и настоял на том, чтобы Фридрих-Вильгельм передал старому фельдмаршалу начальство над прусскими войсками. В Штейнау, пограничном силезском городе, жители поднесли Александру лавровый венок, который царь отослал Михаилу Илларионовичу, сказав, что лавры принадлежат ему.

Согретый последними лучами славы, Кутузов медленно угасал. 6 апреля он не смог следовать дальше за армией, слег и через десять дней скончался. Александр известил княгиню Кутузову о том, что она стала вдовой, в собственноручном письме: «Болезненная и великая не для одних вас, но и для всего отечества потеря. Не вы одна проливаете о нем слезы: с вами плачу я и плачет вся Россия!» А на докладе, где похоронить тело фельдмаршала, царь написал: «Мне кажется приличным положить его в Казанском соборе, украшенном его трофеями». Вместе с тем он испытывал огромное облегчение от того, что последняя преграда к широким наступательным действиям исчезла. Командование русскими и прусскими войсками было возложено на графа Витгенштейна.

12 апреля, в ясный солнечный день накануне Светлого Воскресенья, русско-прусская армия вступила в Дрезден — город, откуда год назад Наполеон начал свой поход в Россию. Несмотря на то, что саксонский король бежал из своей столицы, дрезденцы устроили Александру и Фридриху-Вильгельму триумфальный прием. Музыка и радостные крики гремели, не умолкая, пока союзные государи верхом ехали по улицам в отведенные им дворцы. Вечером Александр по своему обыкновению отправился гулять пешком и сразу был окружен ликующей толпой, выкрикивавшей приветствия и здравицы. Царь был весел и вежливо приподымал свою шляпу, увеличивая этим восторг толпы.

Тем временем опасения Кутузова начинали оправдываться: ситуация на театре военных действий менялась не в пользу союзников. Россия при самом большом напряжении сил не могла ни в 1812, ни в 1813 году выставить больше половины тех сил, которые ставил под ружье Наполеон. Сенат без затруднений вотировал все предложенные французским императором наборы. 140 тысяч юношей, подлежащих набору в 1813 году, были призваны досрочно и уже обучались в казармах военному делу; кроме того, досрочно был забран призыв 1814 года. «Я все еще могу расходовать триста тысяч человек в год», — удовлетворенно говорил Наполеон. Весной под его знаменами находилось 500 тысяч человек; правда, в большинстве своем это были отроки довольно хрупкого сложения, не достигшие двадцатилетнего возраста, тщательно распределенные императором между ветеранами. Сам Наполеон за последний год сильно постарел; им часто овладевала непреодолимая сонливость, верховая езда быстро утомляла его, желудочные и печеночные боли терзали его обрюзгшее тело. Однако личный престиж императора устоял, он все еще считался непобедимым.

Действительно, летняя кампания 1813 года подтвердила, что Наполеон остается лучшим полководцем мира. В Эрфурте он принял командование над 110-тысячным войском, только что прибывшим из Франции, во главе которого в середине апреля двинулся против союзников, чьи силы не превышали 72 тысячи человек (39 тысяч русских и 33 тысячи пруссаков). Отбросив русский авангард у Вейсенфельса, Наполеон двинулся к Лейпцигу, но союзники перерезали ему дорогу и 20 апреля близ Люцена на Позернской равнине атаковали французов.

Александр и Фридрих-Вильгельм наблюдали за ходом боя с холма, расположенного неподалеку от места, где развертывалось сражение.

На просьбу своей свиты удалиться в более безопасное место, Александр ответил:

— Для меня здесь нет пуль.

«Неприятель открыл сильную пальбу… — пишет С.И. Глинка. — Но Император, как будто бы не слыша грома пушек и не видя опасности, спокойно продолжал рассуждать с генералом о движении неприятеля; потом вынул из кармана донесение генерала Милорадовича, прочитал оное вслух и поехал обозревать войска наши».

Впрочем, присутствие Александра на поле боя в который раз не принесло русским войскам успеха. Витгенштейн, срочно прибывший в главную квартиру накануне, вступил в должность главнокомандующего в самый день сражения, и не знал хорошенько ни состава, ни боевого духа армии; да и Александр, после кампании прошлого года, впервые встретился со своим главнокомандующим на поле боя. Как и следовало ожидать, присутствие обоих монархов очень стесняло Витгенштейна, и без того не отличавшегося выдающимися военными способностями. В результате наполеоновские «поросята» (так называли новобранцев во французской армии) выдержали пятикратные атаки союзников и, перейдя в наступление, заставили их отступить, но за недостатком кавалерии Наполеон не смог преследовать побежденных. Тем не менее он всячески превозносил свою победу над «татарскими полчищами», опустошившими свои нивы и сжегшими святую Москву.

Оба союзные государя только к ночи оставили отступавшую армию и направились ночевать в деревню Гроич, с трудом пробираясь между фур с припасами и ранеными при помощи фельдъегеря, освещавшего путь фонарем. Александр не ложился всю ночь, справляясь о состоянии армии. Убедившись из донесений, что возобновлять наутро сражение нельзя, он пошел к дому, который занимал прусский король, и приказал разбудить его, чтобы сообщить эту неутешительную весть. Фридрих-Вильгельм, заметно огорченный, отвечал с некоторой запальчивостью:

— Это мне знакомо. Если только мы начнем отступать, то не остановимся на Эльбе, но перейдем также и за Вислу. При таком образе действий я снова вижу себя в Мемеле.

А когда царь ушел, он вскочил с постели, подошел к окну и заметил, как бы про себя:

— То же самое, как и при Ауерштедте.

Он успокоился только тогда, когда раненый генерал Шарнхорст убедил его в необходимости сохранить союз с Россией.

На рассвете 21 апреля штабс-капитан свиты его императорского величества Александр Иванович Михайловский-Данилевский был послан Александром к Витгенштейну узнать о распоряжениях по армии на предстоящий день. После долгих поисков он обнаружил главнокомандующего возле одного из бивуаков и получил ответ, что так как в армии находится государь, то он, Витгенштейн, ожидает приказаний его величества. Таким образом, армия больше двенадцати часов находилась без руководства. Возвратившись и доложив царю о положении дел, Михайловский-Данилевский получил приказ отвезти Милорадовичу приказ возглавить арьергард.

Союзная армия продолжила отступление. Было решено переправиться на правый берег Эльбы. Вскоре мимо Михайловского-Данилевского промчались в клубах пыли коляски Александра и его свиты. Волконский на минуту остановил свой экипаж и, бросив Михайловскому-Данилевскому: «Запиши в реляции, что мы идем фланговым маршем», — покатил дальше. «Какова должна быть история, основанная на подобных материалах, — подумал будущий историограф заграничного похода русской армии, — а к сожалению, большая часть истории не имеет лучших источников».

Действительно, в официальной реляции Люценское сражение было представлено как победа. Витгенштейн получил Андреевскую ленту, а прусский маршал Блюхер — Георгия второй степени.

Витгенштейн остановил армию на дороге из Дрездена к Бреславлю, у Бауцена, заняв грозную позицию, на которой когда-то с успехом сражался против французов Фридрих II: с юга ее обрамляли утесистые склоны Исполиновых гор, с севера — необозримые болота, поперек дороги путь противнику преграждали две стремительных речки с крутыми берегами, а позади находилось плато Гогенкирхен, укрепленное многочисленными селами. Бауценская позиция, господствовавшая над дорогой, представляла собой настоящую арену, со всех сторон окруженную естественными и искусственными преградами. Подкрепления, которые привел Барклай де Толли, увеличили силы союзников, потерявших в предыдущем сражении около 20 тысяч человек, до 70 тысяч.

Наполеон, осмотрев позицию, решил вести сражение два дня. 8 мая он оттеснил союзников за первую реку; на следующий день оставалось прорвать их оборону на второй реке и овладеть плато Гогенкирхен.

В пять часов утра 9 мая Александр и Наполеон одновременно прибыли на поле боя и весь день оставались на виду друг у друга, заняв со своими штабами два противоположных холма. Витгенштейн, в отличие от маршалов Наполеона, тоже ни разу не подъехал к войскам.

Сражение было жаркое и упорное, однако после полудня перевес французов стал очевиден. В четыре часа генералы предложили Александру прервать сражение. Раздосадованный Александр вскочил в седло.

— Я не желаю быть свидетелем этого поражения. Прикажите отступать, — сказал он Витгенштейну и дернул поводья.

К ночи сражение утихло. С обеих сторон из строя выбыло 30 тысяч человек, в том числе около 12 тысяч французов. Преследование снова не было. «Как! — с горечью воскликнул Наполеон. — Такая бойня и никаких результатов! Ни одного пленного! Эти люди не оставят мне и гвоздя!» Французские солдаты вздыхали, что они все сложат головы — их удручало то, что, постоянно побеждая, они тем не менее должны были драться вновь и вновь.

Союзные армии отступили к Рейхенбаху. Александр ехал шагом, утешая отчаявшегося Фридриха-Вильгельма.

— Я ожидал иного! — жаловался прусский король. — Мы надеялись идти на запад, а идем на восток!

Александр отвечал, что, несмотря на поражение, ни один батальон армии не расстроен вконец и что, глядишь, дела с Божьей помощью пойдут лучше.

— Если Бог благословит наши общие усилия, — вздохнул Фридрих-Вильгельм, — то мы должны будем сознаться перед лицом всего света, что Ему одному принадлежит слава успеха.

Царь горячо пожал ему руку и сказал, что всецело разделяет его чувства.

Следствием Бауценского поражения была смена главнокомандующего русской армией. Граф Витгенштейн обладал двумя качествами — беспечностью и добродушием, которые отнюдь не входят в число добродетелей военачальника. Он довел армию до такого расстройства, что часто сам не знал расположения некоторых полков. Желая и на войне быть человеком светским, он не воспрещал к себе доступа никому, из-за чего главная квартира была всегда наполнена праздными офицерами, которые вслух обсуждали все распоряжения главнокомандующего, в том числе и секретные; лишь по счастливой случайности Наполеон не был оповещен о планах союзного командования. Отправлять свою должность Витгенштейну было затруднительно также и потому, что в армии находились три генерала старше его чинами — Барклай, Милорадович и Блюхер, вследствие чего Витгенштейну часто приходилось не приказывать, а просить и вступать в переговоры. Наконец, два поражения подряд лишили Витгенштейна авторитета, который к концу 1812 года был очень высок.

Больше всех смещению Витгенштейна содействовал Милорадович. 13 мая он явился к главнокомандующему и прямо сказал:

— Зная благородный образ ваших мыслей, я намерен объясниться с вами откровенно. Беспорядки в армии умножаются ежедневно и благо отечества требует, чтобы на ваше место назначили другого главнокомандующего.

— Вы старше меня, — без тени раздражения отвечал Витгенштейн, — и я охотно буду служить под начальством вашим или другого, которого император определит на мое место.

Получив такой ответ, Милорадович направился к царю и изложил ему положение дел.

— Я взял на себя управление политическими делами, а не военными, — высказал привычное возражение Александр.

— В таком случае поручите армию Барклаю, он старше всех, — настаивал Милорадович.

— Он не захочет командовать.

— Прикажите ему, ваше величество. Тот изменник, кто в теперешних обстоятельствах осмелится воспротивиться вашей воле.

Александр согласился с его доводами и спустя четыре дня Барклай вступил в новую должность.

***

Развить военный успех летней кампании Наполеону помешало поведение Австрии. Меттерних зорко наблюдал за событиями. После гибели в России Великой армии его любимая мысль о посредничестве Австрии в европейских делах получила опору в реальной политической обстановке. Теперь Меттерних начал ту игру, о которой давно мечтал — он постарался встать над обеими враждующими сторонами, чтобы не допустить впредь преобладающего влияния ни Франции, ни России. Поздравляя Наполеона с победами, он в то же время заверял царя и прусского короля в ненависти к французскому владыке. Правда, речь пока не шла о свержении династии Наполеона; в лице австриячки Марии-Луизы и ее сына, малолетнего «короля римского», Габсбурги надеялись иметь послушного им наследника французского престола, к тому же связанного с ними родственными узами.

После Люцена и Бауцена Меттерних решил, что наступило время предложить это посредничество, и убедил Наполеона заключить перемирие с целью подготовить созыв большого европейского конгресса для выработки условий всеобщего мира. Французский император и сам видел, что его нынешние победы — не Маренго и не Аустерлиц. Его маршалы громогласно требовали мира, во Франции распространялось уныние и разочарование, и Наполеон считал нужным воочию показать всем, что он искренне желает мира. Он уверил себя, что Австрия ни в коем случае не покинет его, поскольку император Франц, как отец Марии-Луизы и дед Наполеона II, не может остаться безучастным к их дальнейшей судьбе. А главное — он рассчитывал восстановить свои силы, пополнить конницу и закончить летнюю кампанию блестящим успехом, который приведет к покорности колеблющуюся Европу. Эти соображения побудили его направить в стан союзников Коленкура, столь любезного некогда сердцу Александра, с предложениями об условиях перемирия. Хотя посол не был пропущен далее аванпостов, но царь выразил согласие на прекращение боевых действий. Перемирие было заключено 23 мая сроком на шесть недель — до 8 июня и затем продлено до 29 июля. Оно носило характер исключительно военный и не принесло Наполеону никаких политических выгод. Впоследствии он признал, что заключение перемирия было крупным промахом с его стороны: союзная армия за это время привела себя в порядок, а Австрия вступила в антифранцузскую коалицию.

Действительно, Наполеон терял на дипломатическом поприще гораздо больше, чем выигрывал на военном. Меттерних умело воспользовался его самоослеплением. На свидании в Опочно (на границе Чехии) с Александром он заверил его, что австрийские войска вскоре примкнут к союзникам и просил только небольшой отсрочки, чтобы Австрия смогла закончить свои военные приготовления. «Если Наполеон отклонит наше посредничество, — успокаивал он царя, — вы найдете нас в рядах ваших союзников; если же он это посредничество примет, то сами переговоры, которые в таком случае начнутся, с очевидностью докажут, что Наполеон не желает быть ни благоразумным, ни справедливым, и результат будет тот же». В те же дни Англия подписала с Россией и Пруссией новый договор о субсидиях, обязавшись покрыть все издержки дальнейшей борьбы с Наполеоном. Наконец, Бернадот не только согласился предоставить военные силы Швеции в распоряжение союзников, но и преподал им несколько стратегических и тактических советов, исходя из своего знания состава и образа действий французской армии.

Следуя своему плану, Меттерних отправился к Наполеону в Дрезден просить о продолжении перемирия и о созыве конгресса при посредничестве Австрии. От имени императора Франца он должен был предложить Наполеону отказаться от Голландии, Швейцарии, Испании, Рейнского союза, Польши и большей части Италии. Такое поведение родственника привело Наполеона в бешенство. «Россия имеет полное право на выгодные условия мира, — писал он Коленкуру. — Она купила их ценой двух тяжких походов, опустошением своих областей, потерей столицы. Австрия, напротив того, не заслуживает ничего. Ничто не огорчило бы меня так, как если бы Австрия, в награду за свое вероломство, получила выгоды и славу восстановления мира в Европе».

Свидание Наполеона с Меттернихом состоялось 28 июня и продолжалось почти девять часов. Все это время Наполеон без передышки бушевал и топал ногами:

— Значит вы хотите войны? Хорошо, мы будем драться! Я уничтожил прусскую армию при Люцене и русскую при Бауцене, теперь ваша очередь. Я назначаю вам свидание в Вене. Сколько же вас, союзников: четверо, пятеро, шестеро, двадцать? Чем больше вас будет, тем я буду спокойнее.

— Мир и война, — холодно отвечал Меттерних, — в руках вашего величества. Сегодня вы еще можете заключить мир, завтра, быть может, будет уже поздно…

— Что же от меня хотят? Чтобы я покрыл себя позором? Никогда! Я предпочту скорее умереть, чем уступить хоть одну пядь земли. Ваши государи, рожденные на троне, могут двадцать раз возвращаться побежденными в свои столицы. Я этого не могу, потому что я вышел из солдат… Вы не солдат и не знаете, что происходит в душе солдата. Я вырос на поле брани, и такого человека, как я, мало заботит жизнь миллиона людей.

С этими словами Наполеон зашвырнул свою шляпу в дальний угол комнаты.

— Я дал вам двадцать миллионов, дам еще столько же! — презрительно воскликнул он. — А сколько дала вам Англия?

Меттерних побелел, но Наполеон, как будто не замечая оскорбительности своих слов, дружески хлопнул его по плечу.

— Знаете, чем это кончится? — сказал он. — Вы не станете воевать со мной.

— Вы погибли! — процедил Меттерних, с трудом сдерживая злобу. — Я предчувствовал это, идя сюда, а теперь, уходя, уверен в этом.

Несмотря на эту бурную сцену Наполеон дал согласие на созыв конгресса в Праге. Состоялось несколько совещаний уполномоченных посланников враждующих сторон, в течение которых выяснилось, что они не наделены никакими полномочиями для заключения мира и только тянут время в формальных пререканиях. 29 июля, в последний день перемирия, Меттерних объявил, что Австрия вступает в войну на стороне союзников. Он переиграл Наполеона методично, ход за ходом, как искусный шахматный игрок. Александр поддержал разрыв переговоров: «Только меч может и должен решить исход событий».

В ночь с 29 на 30 июля на пространстве от Праги до силезской границы запылали сигнальные костры, оповещающие союзные армии о возобновлении военных действий. На следующий день 125-тысячная русско-прусская армия выступила к границам Чехии. По пути к ней присоединились австрийские войска под командованием фельдмаршала князя Карла Шварценберга, насчитывавшие 130 тысяч человек, и 180-тысячная шведская армия Бернадота; 200 тысяч англичан и испанцев готовились перейти Пиренеи, 80 тысяч австрийцев намеревались отнять у Франции Италию, 200 тысяч пруссаков и русских под командованием Блюхера действовали в Германии. Теперь на Наполеона двигалась миллионная армия коалиции. Император мог противопоставить ей всего 550 тысяч человек, среди которых было много немцев и итальянцев, готовых изменить ему при первой возможности. Проволочка с переговорами дорого обошлась Наполеону: если летняя кампания еще была ознаменована успехами, то осенняя окончилась катастрофой под Лейпцигом.

***

Формально находясь в стороне от руководства военными действиями, Александр продолжал оказывать преобладающее влияние на ход кампании, несмотря на присутствие в армии австрийского императора и прусского короля. План коалиции состоял в том, чтобы изнурять Наполеона, всячески избегая решительного сражения с ним и громя поодиночке его маршалов. Мысль об этой новой тактике исходила от Бернадота и была поддержана двумя французскими перебежчиками — генералами Моро и Жомини, любезно принятыми Александром, который включил их в свою свиту.

Однако применить эти советы на деле оказалось труднее, чем предполагалось. В начале августа главная русская армия под командованием Барклая де Толли и австрийские войска князя Шварценберга устремились к Дрездену, где находился слабый французский корпус Сен-Сира. 13 августа 60-тысячная армия союзников собралась под городом. Около полудня Александр со свитой и в сопровождении Шварценберга отправился на рекогносцировку. Царь настаивал на немедленном штурме, австрийский фельдмаршал советовал ждать прихода подкреплений. Препирательства продолжались до вечера и позволили Наполеону подтянуть к Дрездену главные силы. Наконец, ночью союзниками была принята неопределенная диспозиция Шварценберга: взять город путем артиллерийского обстрела и ряда демонстративных атак.

Наутро приступили к исполнению принятого плана. Но благоприятный момент был упущен. Когда в одиннадцать часов Александр поднялся на высоты Рекница, он увидел французские подкрепления, тянущиеся к Дрездену по Бауценской дороге. Одновременно были получены сведения о прибытии в город самого Наполеона. Это вызвало новые препирательства в штабе союзников; наступление колонн было остановлено. По словам Михайловского-Данилевского, «то место, где стояли монархи со штабом своим, уподоблялось шумному народному совещанию». Медлительность Шварценберга привела Моро в крайнее раздражение и, бросив свою шляпу на землю, он сказал фельдмаршалу: «Черт побери вас, сударь! Я не очень удивляюсь тому, что начиная с семнадцатилетнего возраста вы всегда бывали биты». Александр отвел героя республиканских войн в сторону и постарался успокоить его. «Ваше величество, этот человек лишит вас всего», — не унимался Моро. В конце концов возобладало мнение о несвоевременности атаки на город.

Шварценберг покинул совещание и поскакал отыскивать начальника австрийского штаба Радецкого и генерал-квартирмейстера Лангенау, чтобы отдать им распоряжение об отходе. Однако время шло, а отступление не начиналось; более того, в четвертом часу колонны все-таки двинулись вперед. Видимо, из-за большой растянутости армии (наступление велось на протяжении 15 верст) быстро отменить прежние распоряжения оказалось невозможным.

В шестом часу разгорелось сражение. Наполеон, не опасаясь за свой центр, достаточно прикрытый дрезденскими укреплениями, двинул в бой оба свои крыла. К вечеру русские и австрийцы были отброшены от Дрездена. Александр находился на поле боя, пока не стих последний выстрел, а ночью вновь созвал военный совет. Ввиду того, что подошедшие к ночи подкрепления увеличили силы союзников до 160 тысяч, ему удалось убедить Шварценберга оставаться на занятых позициях.

Ночью хлынул холодный дождь, увеличив уныние солдат, терпевших недостаток в припасах и обескураженных неудачей приступа.

15 августа в шестом часу утра Александр прибыл на позиции. Ливень не утихал, мешая передвижению обеих неприятельских армий и делая ружья совершенно непригодными к употреблению. Через час союзная и французская артиллерия вступили в поединок, продолжавшийся без перерыва восемь часов. Все это время Александр со штабом находился на холме, наблюдая, как ядра проламывают просеки в густых рядах колонн; многие смертоносные снаряды долетали и до холма. Часу в третьем Александр заметил, что его лошадь бьет копытом о камень, и, тронув поводья, отъехал на несколько шагов. Место, на котором стоял царь, занял Моро. Не прошло и минуты, как раздался нарастающий свист, и французское ядро прошило насквозь его лошадь, почти оторвав одну ногу и раздробив колено другой. Когда генерала унесли[106], появился гонец с донесением, что четыре австрийских полка на левом фланге сложили оружие. Все сразу заговорили об отступлении. Александр предложил возобновить бой наутро, но Шварценберг уже был невменяем — он только и твердил, что об огромных потерях, которые и в самом деле были велики — 30 тысяч человек за два дня — и изнурении австрийской армии. Царь с сокрушенным видом предоставил ему распоряжаться. Ночью, под непрекращающимся дождем, по колено в грязи, началось отступление. В темноте слышались только вопли раненых и ругательства.

Наполеон, промокший до костей, вечером приехал во дворец союзника, короля саксонского. Несмотря на непогоду въезд в Дрезден был обставлен со всевозможной торжественностью: за императором несли трофейные знамена и вели 15 тысяч пленных союзников. Когда саксонский военный министр поздравил победителя, Наполеон выразил сожаление, что ненастье помешало ему окончательно уничтожить неприятеля.

— Но, — добавил он, — там, где меня нет, все идет плохо.

Действительно, победа под Дрезденом была последней улыбкой фортуны наскучившему любимцу. Если само присутствие Наполеона на поле битвы позволяло не считаться с численным перевесом союзников, с успехом заменяя недостающие 60–80 тысяч человек, то его маршалы не могли похвастаться таким весом. План Бернадота начал приносить плоды. В то время, как Наполеон отстаивал Дрезден, шведская армия разбила маршала Удино при Гросс-Берене, а Блюхер нанес поражение Макдональду на реке Кацбах. Вследствие этих неудач Наполеон счел нужным остаться в Дрездене, поручив преследовать отступающих союзников 15-тысячному корпусу Вандамма.

Вандамм намеревался преградить путь Шварценбергу в Чехию, заняв Петерсвальдский проход через Богемские горы. Но войска Сен-Сира и Мортье оставили его без поддержки и вместо того, чтобы окружить союзную армию, Вандамм сам был окружен под Кульмом и был вынужден сложить оружие с половиной своего корпуса, оставшейся в живых после яростного боя. Сражение при Кульме стало первой победой над французами, при которой присутствовал Александр, имевший к тому же полное право приписывать успех сражения своим распоряжениям, так как австрийский фельдмаршал по обыкновению и не помышлял о решительных действиях (Фридрих-Вильгельм оставался эхом мнения Александра; что же касается императора Франца, то он под гром орудий предавался в Теплице своему любимому развлечению — музыке. Когда после сражения принц Леопольд, командующий русской конной бригадой, приехал к нему во дворец с просьбой уступить апартаменты для усталых офицеров, Франц, исполнявший скрипичную партию в трио и находившийся в отличном расположении духа, безропотно согласился очистить залу: «И прекрасно, мы можем продолжить нашу игру и внизу». Совершенно довольный он спустился вниз и вновь взялся за смычок, так и не поинтересовавшись судьбой сражения.) Поэтому не случайно сражение при Кульме до конца дней оставалось одним из любимых воспоминаний Александра.

Таким образом Дрезденская победа не принесла Наполеону никаких выгод. Напротив, теперь все три неприятельские армии приближались друг к другу, готовясь соединиться и запереть Наполеона в Саксонии. Союзные монархи сочли нужным скрепить свою дружбу новым договором в Теплице, который обязывал каждого из них содержать до конца войны 150-тысячную армию и не вступать с Наполеоном в сепаратные переговоры.

Французский император очутился в положении преследуемого. В начале октября кольцо союзных армий замкнулось на Лейпцигской равнине. Наполеон был вынужден принять генеральное сражение, вошедшее в историю под названием «битвы народов», так как здесь сошлись солдаты со всех концов Европы. (В сражении приняли участие даже башкиры, которых французы насмешливо называли амурами из-за их вооружения: лука и колчана со стрелами.)

4 октября, в десятом часу утра, Александр прибыл на поле битвы, где войска строились в боевые порядки. «Император наш, — пишет участник заграничного похода С.И. Марин, — подъехал к нам с своею свитою и с конвоем, поздоровался с нами и сказал: "Ну, финляндцы, с Богом в бой". Мы крикнули: "Ура!" и рысью приблизились к местечку Госса…»

Царь шагом поехал к первой линии, как вдруг с французской стороны раздался гул первого орудийного залпа.

— Неприятель приветствует прибытие вашего величества, — с улыбкой заметил Милорадович, следовавший за государем.

В этот день против Наполеона сражалось 220 тысяч человек — силы русско-прусской армии Блюхера, атаковавшей французов с севера, и австро-русской армии Шварценберга, нападавшей с юга. Сам император располагал 155 тысячами человек.

Первые три часа противники не уступали друг другу ни пяди земли. Затем Наполеон двинул значительную часть кавалерии с главными силами пехоты на центр союзников, намереваясь разъединить их силы. Австрийцы и русские дрогнули и подались назад, обнажая высоту, на которой находился Александр со всем штабом. Наполеон, видя центр прорванным, поздравил саксонского короля с победой и велел звонить во все колокола Лейпцига. «Все еще вернется к нам», — с довольной улыбкой сказал он своему секретарю Дарю.

Генералы умоляли государя отъехать в более безопасное место, но Александр, не слушая их, со спокойным видом говорил только о подкреплениях для опрокинутых войск. Все считали сражение проигранным, не отчаивался один Александр. По словам Михайловского-Данилевского, это была лучшая минута его военной деятельности. «Я смотрел нарочно в лицо государю, — пишет он, — он не смешался ни на одно мгновение и, приказав сам находившимся в его конвое лейб-казакам ударить на французских кирасир, отъехал назад не более как шагов на пятнадцать. Положение императора было тем опаснее, что позади его находился длинный и глубокий овраг, через который не было моста».

В эту критическую минуту царь распорядился ввести в бой резервную артиллерию и гвардейский корпус. 112 русских орудий открыли канонаду, о которой Милорадович сказал, что она была громче бородинской. Артиллерийский огонь не утихал до шести часов вечера и позволил стянуть к центру резервы. Успех французов остался без последствий. В то же время Блюхер заставил отступить маршала Мармона. Общие потери с обеих сторон в этот день составили 30 тысяч человек.

5 октября противники бездействовали. К союзным войскам присоединилась вся северная армия — 110 тысяч человек под начальством Бернадота. Было решено назавтра окружить Наполеона. Александр весь день провел в поле, под дождем, лично присматривая за исполнением его распоряжений. Шварценберг, совершенно ошалевший от вчерашнего боя, уже ни во что не вмешивался.

Узнав о прибытии к союзникам подкреплений, Наполеон почел за лучшее вступить с ними в переговоры. Он уполномочил австрийского генерала Мерфельда, взятого накануне в плен, передать союзным монархам, что он готов уступить Варшавское герцогство, Голландию и ганзейские города, признать независимость Италии, отказаться от Рейнского союза и Испании и требует только вернуть Франции все колонии, захваченные англичанами. Но безнадежность его положения была очевидной даже для пленного австрийца, который возразил, что союзники рассчитывают еще до зимы оказаться за Рейном.

— Для этого мне надо проиграть сражение, — заметил Наполеон. — Это может случиться, но этого пока еще нет.

Слова императора не убедили Мерфельда. Покидая французские аванпосты, он обернулся и воскликнул:

— Жаль мне вас, господа французы, вы заперты, как в мышеловке!

Предложения Наполеона остались без ответа. Ночью император отвел войска ближе к городу.

6 октября, в солнечный и ясный день, разгорелась решающая битва. Александр прибыл к войскам рано утром, еще до снятия с бивуаков. Следуя за колоннами, он переезжал от одной высоты к другой, не обращая внимания на ложившиеся вокруг ядра; Фридрих-Вильгельм и Франц следовали за ним. Когда одно ядро упало почти рядом с царем, генералы не выдержали и попросили его не рисковать своей жизнью. Александр с улыбкой ответил:

— Одной беды не бывает. Посмотрите: сейчас прилетит другое ядро.

И в самом деле тотчас же рядом разорвалась граната, ранив нескольких казаков из конвоя. Всего в этот день противники выпустили друг по другу около 200 тысяч ядер и гранат.

Наступление велось союзниками энергично. Французы, несмотря на яростное сопротивление, отступали шаг за шагом. Отовсюду к Александру скакали гонцы с известиями о занятии союзными войсками очередного пункта. В разгар боя командир саксонского корпуса Рюссель перешел на сторону союзников и выпустил по французам заряды, предназначенные для пруссаков. Александр принял явившегося к нему Рюсселя с распростертыми объятиями, восторженно превознося его патриотизм.

Все же, несмотря ни на что, успех в этот день не был окончательным. Французы отступили под самые стены Лейпцига и наутро нужно было штурмовать город.

С рассветом Александр объехал войска, благодаря их за вчерашнюю победу и призывая щадить город и его жителей.

— Ребята! — взывал царь. — Вы вчера дрались, как храбрые воины, как непобедимые герои. Будьте же сегодня великодушны к побежденному нами неприятелю и к несчастным жителям города. Ваш государь этого желает, и если вы преданы мне, в чем я уверен, то вы исполните мое приказание.

Стойкость французской армии была сломлена вчерашним поражением. При первых атаках союзниками городских укреплений французы стали отступать, в конце концов обратившись в беспорядочное бегство. На реке Эльстер повторилась катастрофа на Березине. Для переправы через реку и многочисленные отводные каналы, нужно было навести множество мостов. Но Бертье не получил от Наполеона накануне никаких распоряжений на этот счет, так что в наличии оказался только один мост — в Линденау. Половина французской армии скучилась на дороге, ведущей к нему, в то время как другая половина прикрывала отступление артиллерии и обоза. Кто-то успел переправиться, как вдруг, на глазах у изумленной армии, мост взлетел в воздух — французские саперы, неправильно истолковав приказ Наполеона, сочли нужным взорвать мост, чтобы остановить неприятельскую погоню.

Мышеловка захлопнулась. Началась паника. Маршал Макдональд, отлично умевший плавать, переплыл Эльстер нагишом и спасся; предводитель польского легиона Понятовский верхом бросился в воду и был унесен течением; Лористон и еще 21 генерал сдались в плен с 15 тысячами человек и 350 орудиями. Еще 13 тысяч французов, предпочетших смерть плену были перебиты на улицах и в домах Лейпцига. Они дрались с неслыханным остервенением; Молодая гвардия шесть раз возвращала свои позиции. Но союзники продолжали атаки, не считаясь с потерями. Лейпцигское сражение стоило жизни 130 тысячам человек, в том числе 50 тысячам французов. Русская армия потеряла 22 тысячи солдат и офицеров.

Александр въехал в город около полудня, когда на его улицах еще кипел бой. В окне одного из домов он увидел бледное лицо саксонского короля. Александр демонстративно отвернулся от него. Вечером он написал в Петербург, фельдмаршалу Салтыкову: «Благодарение Всевышнему, с душевным удовольствием извещаю ваше сиятельство, что победа совершенная. Битва продолжалась 4-го, 6-го и 7-го чисел. До 300 пушек, 22 генерала и до 37 тысяч пленных достались победителям. Всемогущий един всем руководствовал».

Смирение этих строк скрывало рвущуюся наружу радость: он оказался прав в своих предчувствиях, злодей повержен; он, Александр, воистину является орудием Промысла!

***

Наполеон отошел за Рейн. Германия была освобождена.

Успех вновь породил разброд в коалиции. Меттерних и Фридрих-Вильгельм заговорили о выгодном мире и отводе армии на зимние квартиры. В окружении Александра открыто поговаривали, что цель похода достигнута — Наполеон загнан в свое логово, а прусский король может спокойно вернуться в Берлин. Но Александр упорно настаивал на зимнем походе и твердил, что прочный мир может быть подписан только в Париже; любой другой мир будет только перемирием.

— Я не могу каждый раз поспевать вам на помощь за четыреста лье, — говорил он Францу и Фридриху-Вильгельму.

Благодаря его настойчивости единство мнений было восстановлено, союзные войска двинулись к границам Франции.

Александр считал необходимым сохранить нейтралитет Швейцарии и потому был возмущен, узнав, что австрийцы, без его ведома, вступили на ее территорию. По этому поводу царь вспомнил о своем старом друге, Лагарпе, и 22 декабря отправил ему письмо — впервые за годы разлуки. Зная, что Лагарп еще пользуется влиянием в Швейцарии, Александр просил его заверить тамошние власти, что республиканский строй Швейцарии будет сохранен, если кантоны не поддержат Наполеона и сохранят нейтралитет.

«Прежде чем закончить это письмо, — добавлял Александр, — скажу вам, что если, при помощи Провидения, некоторые настойчивость и энергия, которые я имел случай выказать в течение двух лет, могли быть полезными делу независимости Европы, то этим я обязан вам и вашим наставлениям. Воспоминание о вас в трудные минуты, которые мне приходилось переживать, никогда не покидало моей мысли, и желание оказаться достойным ваших забот, заслужить ваше уважение, являлось поддержкой для меня. Вот мы с берегов Москвы очутились на берегах Рейна, который переходим на днях. Находясь так близко от вас, я питаю отрадную уверенность, что скоро буду в состоянии обнять вас и повторить вам изустно уверения в той признательности, которую мое сердце будет сохранять вам до гроба. Это будет один из счастливейших дней моей жизни. Через четыре или пять дней я еду в Шафгаузен для свидания с сестрой[107] и останусь там до 29 декабря; затем, прежде чем продолжать наше движение во Францию — проведу несколько дней в Базеле. Вы будете дорогим гостем везде, где вам можно будет присоединиться ко мне, и скажите себе, что вас ожидают с величайшим нетерпением. Прощайте, мой дорогой, мой истинный друг, сердцем и душою весь ваш до конца жизни».

1 января 1814 года, в годовщину переправы через Неман, русская армия перешла мост через Рейн в округе Базеля. Александр наблюдал за переправой. Шел дождь со снегом, дул пронизывающий ветер. На днях, отправляя в Швейцарию своего представителя, графа Каподистрию, Александр инструктировал его, что видит свою задачу в «восстановлении европейской системы», которая должна «возвратить каждому народу полное и всецелое пользование его правами и его учреждениями, поставить как их всех, так и нас самих (то есть государей. — С. Ц.) под охрану общего союза, охранить себя и защитить их от честолюбия завоевателей». С такими мыслями он вступал на землю Франции, следуя по пути угадывания замыслов Провидения.

IV

Есть люди, которым боги в своем милосердии дают славу; чаще всего дают они ее в гневе, как проклятие и как яд, потому что она расстраивает все внутреннее здоровье человека и ведет его шумно, дикими прыжками, как будто его ужалил тарантул, — не к святому венцу.

Карлейль

К началу 1814 года ненависть народов бушевала у самых границ Французской империи. Всюду — от Голландии до Пиренеев одна из неприятельских армий ждала благоприятной минуты, чтобы вторгнуться во Францию. После Лейпцигской битвы у Наполеона не оставалось уже ни одного союзника. Последние саксонцы и баденцы, еще остававшиеся верными императору, теперь стреляли по французскому арьергарду. Из 170 тысяч солдат, оставшихся в гарнизонах охваченной восстанием Германии, ни один не смог принять участие в обороне Франции. Гарнизоны зарейнских крепостей капитулировали один за другим. Один Даву с нечеловеческой энергией оборонял Гамбург с суши и с моря (и сдал город лишь на основании формального приказа, полученного им от правительства Людовика XVIII после падения Империи). За исключением Гамбурга, вне Франции уже нигде больше не развевалось французское знамя.

Во Францию через Рейн переправились жалкие остатки армии, сломленные неудачами и лишениями, среди которых к тому же свирепствовали болезни. В Майнце собралось едва 40 тысяч человек, которых косил тиф. Каждое утро на улицах находили мертвых солдат, лежавших вповалку. Живые отказывались прикасаться к ним. Пришлось нарядить каторжников, чтобы свалить трупы на большие телеги, обвязав их веревками, словно возы с сеном. Каторжники не хотели идти на эту работу, но им пригрозили картечью. Не лучше обстояло дело и с генералитетом. Лица маршалов выражали бесконечную усталость от войны и полное равнодушие ко всему, что раньше так занимало их — к славе, почестям, победам. Мюрат в Италии первый из маршалов открыто перешел на сторону врага. Остальных от этого шага удерживала лишь многолетняя привычка раболепного преклонения перед гением императора.

По Франции рыскали летучие отряды, отыскивавшие уклонявшихся от военной службы. В провинции стояли суда, набитые товарами, которые никто не хотел разгружать, а тем более везти вглубь страны. В Париже 1 января ничего нельзя было достать, кроме самого необходимого и кое-каких сластей. Роялисты повсюду расклеивали свои прокламации, стараясь напомнить народу забытое имя Бурбонов. По Парижу распространялись слухи, что слуги в Тюильри в светлую лунную ночь видели тени Генриха IV и Людовика XVI, которые с коронами в руках входили во дворец. В ночь на новый год какой-то смельчак пробрался в Тюильри и завесил флаг Империи черным крепом. Это сильно встревожило Наполеона, который был чрезвычайно восприимчив к различного рода предзнаменованиям.

Но в народе вера в Наполеона была еще крепка. В городах и деревнях люди ненавидели и осуждали войну, но это не лишало популярности того, кто был ее виновником. Крестьяне кричали разом и «Долой косвенные налоги!» и «Да здравствует император!» Измученная страна к середине января дала Наполеону еще 175 тысяч солдат, но обучать их было уже некогда: к началу февраля четыре пятых новобранцев еще не владели воинскими приемами. Что касается экипировки и вооружения, то на складах и арсеналах Франции их почти не было — все осталось на военных складах зарейнских крепостей. Тщетно Наполеон объявлял набор за набором, удваивал, утраивал налоги, отдал на нужды войны свой собственный капитал — 75 миллионов франков золотом, сэкономленных за десять лет от сумм, отпускаемых на содержание его двора, тщетно торопил с работой на оружейных заводах, оборудованием крепостей, подвозом припасов, шинелей и сапог — времени и денег уже не хватало ни на что.

1 января Наполеон, назначив регентство Марии-Луизы, выехал из Парижа к армии. Он еще надеялся все спасти.

***

Александр покинул Базель 4 января и выехал вслед за армией. Главная армия Шварценберга стягивалась к Лангру восемью колоннами, растянутыми на протяжении 350 верст. Силезская армия Блюхера двигалась несколько быстрее — уже 15 января она заняла Нанси.

Дожди, снег, холод — все служило Шварценбергу оправданием его медлительности. Александр, с детства приученный к холоду, с молчаливым укором фельдмаршалу ехал большей частью верхом, в одном мундире. Он по-прежнему сам командовал русскими войсками, Барклай только объявлял его приказы. Все донесения привозились прямо к царю, и все бумаги, заслуживавшие особого внимания, составлялись лично государем. Михайловский-Данилевский не раз заставал его в кабинете с циркулем в руках, проверяющим по карте таблицы переходов. При получении важных сведений ночью Александр вставал, пешком шел к союзным монархам или Шварценбергу, освещая себе путь фонарем, будил их, садился на кровать, читал донесение и условливался о необходимых мерах. В городах, через которые проходила армия, царь принимал местные власти и обнадеживал их своим покровительством.

Русские офицеры с любопытством и некоторым недоумением взирали на страну своих детских грез, не узнавая в ней ту страну культуры и свободы, о которой читали в книгах просветителей и романистов. «Жители, — писал Н.Н. Муравьев, — были бедны, необходительны, ленивы и в особенности неприятны. Француз в состоянии просидеть целые сутки у окна без всякого занятия и за работу вяло принимается. Едят они весьма дурно, как поселяне, так и жители городов; скряжничество их доходит до крайней степени; нечистота их отвратительна, как у богатых, так и у бедных людей. Народ вообще мало образован, немногие знают грамоте, и то нетвердо и неправильно пишут, даже городские жители. Они кроме своего селения ничего не знают и не знают местности и дорог далее пяти верст от своего жилища. Дома поселян выстроены мазанками и без полов. Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернеры говорили, и меня обнадеживали тем, что впереди будет, но мы двигались вперед и везде видели то же самое».

10 января в Лангре Александр увиделся с Лагарпом. Старый учитель был вознагражден за двенадцатилетнюю разлуку самым восторженным и радушным приемом. Представляя его прусскому королю, Александр сказал:

— Всем, что я знаю, и всем, что, быть может, есть во мне хорошего, я обязан господину Лагарпу.

Приезд Лагарпа вызвал беспокойство у Меттерниха, который и без того подозревал царя в сочувствии республиканизму. Но если в великодушном отношении Александра к Франции и была доля «вины» Лагарпа, то она относилась к далеким временам совместных прогулок по «Александровой даче» и задушевных беседах в «храме Розы без шипов». Лагарп давно утратил влияние на царя, подобно другим друзьям Александрова детства.

Пока что движение союзных армий по Франции напоминало прогулку. Все неукрепленные города сдавались по первому требованию, немногочисленные гарнизоны крепостей не представляли никакой угрозы, и союзники, выставив против них заслоны, спокойно двигались дальше. Но в ночь с 16-го на 17-е января было получено сообщение о возобновлении Наполеоном военных действий. Еще через несколько дней узнали о кровавом поражении Блюхера у Бриенна.

По настоянию Александра армия Шварценберга тронулась с места на помощь Блюхеру. 20 января разыгралось сражение при Ла Ротьере. 136 тысяч французов в течение восьми часов выдерживали атаки 122-тысячной главной армии союзников и к вечеру отступили к Труа. Ликование Александра далеко превышало истинное значение победы (потери были равные — по 6 тысяч человек с каждой стороны), главное для него было в том, что это была первая победа над Наполеоном на французской земле. Сверхъестественная сила императора, изменившая ему под Лейпцигом, не возродилась, он перестал быть непобедимым, а значит, принимая во внимание огромный численный перевес союзников, успех можно было считать предрешенным. Офицеры союзных армий назначали друг другу свидания через неделю в саду Пале-Рояля, и сам Александр пообещал пленному генералу Рейнье, уезжавшему из лагеря союзников по случаю обмена пленными:

— Мы раньше вас будем в Париже.

В сражении при Ла Ротьере союзники, чтобы узнавать друг друга повязали на рукава белые повязки, что породило слухи о поддержке ими дела свергнутых Бурбонов. Когда Жомини поставил об этом в известность Александра, царь сказал: «Это моя ошибка». Он не был настроен решительно против Бурбонов, но полагал, что Франция откажется принять их и потому считал их кандидатуру неприемлемой.

На военном совете в Бриенском замке с участием монархов, Шварценберга и Блюхера, было решено немедленно идти на Париж. Чтобы облегчить задачу прокормления огромной армии, положено было двигаться двумя колоннами — Блюхер долиной Марны, Шварценберг долиной Сены. Самонадеянность победителей была такова, что вопреки всем стратегическим соображениям, они дробили свои силы.

В то же время Александр должен был уступить настояниям Меттерниха и Фридриха-Вильгельма отправить уполномоченных послов к Наполеону с предложением открыть мирный конгресс в Шатильоне. Царь пошел на это неохотно и в разговоре с русским уполномоченным графом А.К. Разумовским дал прямое указание не торопиться с переговорами, предоставив войне идти своим ходом.

Наполеон со своей стороны был настроен далеко не миролюбиво. Когда герцог Бассано в Ножане вошел к нему, чтобы представить на подпись депеши в Шатильон для французского уполномоченного, он нашел императора лежащем на полу над картой, утыканной булавками.

— А, это вы, — сказал Наполеон, едва повернув к нему голову. — Я занят теперь совсем другими делами: я мысленно разбиваю Блюхера.

Семидесятилетний Блюхер задорно бросился вперед. Высокий, с седыми бакенбардами и усами, закрывавшими все лицо, он выглядел на коне, в гусарском доломане, тридцатилетним удальцом. Его любимой поговоркой были слова: «Побеждать — это значит двигаться вперед». Он хвалил мужество русских, находившихся под его началом; русские солдаты добродушно называли воинственного старика Брюхов. Его мечтой было разбить Наполеона. «Только бы мне удалось побить его один раз, и он погиб», — говорил он.

Наполеон не предоставил ему этой возможности. Он обрушился на растянувшиеся во время похода колонны Блюхера всей мощью сконцентрированных сил. В течение двух недель победы следовали одна за другой — через каждые три дня. «Я снова надел мои итальянские сапоги», — хвастливо заявлял Наполеон. Сократив наполовину армию Блюхера, император повернул против Шварценберга. Перед Труа 150-тысячная главная армия союзников, несмотря на требования Александра, не решилась вступить в бой с 70 тысячами новобранцев императора и отступила за реку Об.

Надев итальянские сапоги, Наполеон уже собирался примерить и якобинский колпак: он призвал французов к народной войне. Настроение обывателей стремительно менялось не в пользу союзников. Если поначалу Франция встретила нашествие равнодушно, то теперь она готова была сопротивляться ему. Слова Александра о том, что он воюет не с французами, а с Наполеоном, оставались словами, а война — войной, со всеми сопутствующими ей невзгодами: реквизициями, грабежами, изнасилованиями, убийствами, поджогами. Занятые союзниками провинции были буквально разорены реквизициями, свыше двухсот городов и селений вконец разграблены. «Я думал, — сказал однажды генерал Йорк своим бригадирам, — что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников».

Действительно, разбой прусских частей мог сравниться только с неистовым грабежом казаков (регулярные русские части соблюдали строгую дисциплину). «Пруссак» и «казак» сделались самыми ненавистными словами во Франции. Казалось, что они не просто ищут добычу, но что им по душе сеять скорбь, отчаяние и разорение. Не довольствуясь тем, что их карманы, походные сумки и телеги ломились от всякого добра (на трупе одного казака нашли пять пар часов), они уничтожали все, что не могли увезти с собой — разбивали двери, зеркала, окна, рубили мебель, рвали обои, поджигали дома и скирды, вырубали сады и виноградники, выбивали днища у бочек с вином и затопляли подвалы. Зарево пожаров озаряло дикие сцены, не поддающиеся описанию. Мужчин рубили саблями и кололи штыками или, раздетых догола и привязанных к ножкам кроватей, заставляли смотреть, как насилуют их жен и дочерей; других истязали, выпытывая, где они спрятали ценности и деньги. В Бюси-ле-Лон казаки сожгли ноги слуге, охранявшему господский дом, а так как и после этого он упорно молчал, сунули ему в рот охапку сена и подожгли; в Ножане пруссаки едва не разорвали суконщика, растягивая его за руки и за ноги и только благодетельная пуля прекратила его мучения. В Провене бросили на угли младенца, чтобы заставить его мать указать место, где спрятаны драгоценности. В одном только округе Вандевр насчитывалось 550 человек, умерших от истязаний и побоев.

Французские крестьяне составляли партизанские отряды, правда, немногочисленные, которые не менее зверски расправлялись с захваченными союзниками. Особенно прославился отряд отставного офицера Брисса, действовавший в Вогезских горах. Однажды он появился из леса на виду у Александра и обстрелял русский авангард, ранив одного гусара. Впрочем, широкой поддержки у местных жителей партизаны не получили. Что касается местных властей, то они всегда проявляли лояльность к союзникам. Так, мэр города Бламона уведомил Александра письмом, что шайка злоумышленников намеревается посягнуть на его жизнь.

Угрожающие размеры приобрело и дезертирство из союзной армии. Только в русских частях на пути к Парижу сбежало из строя 6 тысяч солдат.

В этой тревожной обстановке 13 февраля в Бар-сюр-Об состоялся военный совет союзного командования, на который были приглашены Шварценберг, Меттерних, лорд Кэстльри, Нессельроде, Радецкий, Дибич, Волконский и ряд других генералов и сановников. Все они, как один, высказывались за отступление. Александр, напротив, видел только одно направление — на Париж. Он убеждал, просил, требовал, горячился… Наконец, он твердо сказал:

— В случае отступления я отделюсь от главной армии со всеми находящимися здесь русскими войсками, соединюсь с Блюхером и пойду на Париж. Надеюсь, — обратился он к Фридриху-Вильгельму, — ваше величество, как верный союзник, явивший мне многие опыты своей дружбы, не откажетесь идти со мною.

Прусский король, вздохнув, ответил, что не расстанется с ним и что уже «давно предоставил свои войска в распоряжение его величества».

— Для чего же оставлять меня одного? — забеспокоился император Франц.

Решено было переменить роли армий Блюхера и Шварценберга: теперь пруссаки, усиленные армией Бернадота, должны были оттягивать на себя главные силы Наполеона, а армия Шварценберга действовать в тыл французам, держа направление на Париж.

На следующий день вся русско-австрийская армия перешла обратно за реку Об. В то же время Блюхер начал крайне рискованное движение к Парижу, подставляя свой фланг Наполеону.

— Да, да, я иду на Париж с разбитой армией! — ликовал старый прусский вояка.

Наполеон ринулся ему наперерез. Завязались упорные бои, победы сменялись неудачами, пока приближение армии Шварценберга не заставило императора отступить.

В начале марта союзники получили неожиданную поддержку из Парижа — от Талейрана. Вице-электор совершил новое предательство во благо Франции. Недавно Наполеон сделал новую попытку связать его с собой, поручив возглавить переговоры в Шатильоне, но Талейран отказался от этой чести, едва избежав побоев от взбешенного императора. Для Талейрана было важно не покидать Париж, где он держал в руках все нити политической игры. У него возник план «законного» низложения императора не силой оружия иностранных армий, а волей самой нации в лице Сената, с последующей передачей престола Бурбонам. Пока Наполеон на заснеженных полях Франции выигрывал февральскую кампанию, Талейран в столице вербовал сторонников его низложения. Самым крупным его приобретением был архиепископ Майнцкий Дальберг, чье участие в заговоре придавало всему предприятию необходимый оттенок богоугодности. Вдвоем они послали в лагерь союзников барона Витроля, инспектора казенных ферм, ранее служившего у принца Конде и втайне сочувствующего роялистам. Дальберг передал с ним записку, написанную симпатическими чернилами, острожный Талейран ограничился устными инструкциями. Суть миссии Витроля сводилась к тому, чтобы побудить союзников как можно быстрее двигаться к Парижу — здесь их ждут.

5 марта Витроль был у Александра и вручил ему лоскуток бумаги, на которой после промачивания в соленой воде появились строчки: «Особа, мной посылаемая к вам, заслуживает вполне вашего доверия. Выслушайте ее и узнайте меня. Пора объясниться. Вы двигаетесь на костылях; встаньте на ноги и пожелайте, что можете». Состоялся долгий разговор, во время которого Витроль пришел в ужас — царь высказывался против возвращения Бурбонов!

— Если бы вы их знали, — говорил Александр, — вы были бы убеждены, что бремя такой короны слишком тяжело для них. Идеи свободы не могли развиваться безнаказанно в течение столь долгого времени в стране, подобной вашему отечеству.

«Вот до чего мы дожили, о Боже! — записал потом ошеломленный Витроль. — Император Александр, царь царей, соединившихся для блага вселенной, говорил мне о республике!»

Он, как мог, старался поколебать «гибельное» предубеждение Александра против Бурбонов:

— Мнение нации вы найдете не в провинциях, которые безгласны, а в Париже, и только в Париже! Соедините ваши силы, не оглядывайтесь назад, сожгите ваши корабли, двигайтесь прямо к Парижу, и я предаю мою голову в руки вашего величества: пусть она падет на плахе, если общественное мнение в Париже не выскажется открыто в пользу восстановления монархии.

В конце концов горячность Витроля произвела впечатление на царя.

— Господин Витроль, — сказал он, — в тот день, когда я буду в Париже, я не признаю другого союзника, кроме французской нации. Я обещаю вам, что этот разговор будет иметь величайшие последствия.

Последствия наступили немедленно: переговоры в Шатильоне прекратились, армия Шварценберга двинулась вперед.

8 марта 100-тысячная австро-русская армия настигла Наполеона с 28 тысячами человек на берегу Об, у Арси. Французы вначале в беспорядке кинулись к мосту, но Наполеон со шпагой в руке преградил им путь: «Кто из вас перейдет мост раньше меня?» Весь оставшийся день, до ночи, французы отбивали нерешительные атаки союзников, не уступая ни пяди земли. Александр, следивший за распоряжениями Шварценберга, громко произнес:

— Эти австрийцы сделали мне много седых волос.

На следующий день Наполеон приказал отступать по единственному мосту через Об. Увидев этот маневр, Шварценберг созвал монархов и весь штаб на краткое совещание, которое продолжалось два часа. Александр в этот день чувствовал себя нездоровым и не присутствовал на совещании, поэтому Шварценберг благополучно смог уклониться от несомненной победы. Когда союзники все-таки двинулись вперед, две трети французов уже достигли другого берега. Оставшиеся гренадеры продержались в Арси до темноты и ночью, отступая, взорвали мост. Имея дело с таким противником, мог ли Наполеон бояться поражения?

Войска императора исчезли из поля зрения союзников на целых двое суток. Наконец выяснилось, что Наполеон переправился через Марну и идет к Сен-Дизье с целью ударить в тыл главной армии. Это стало известно из собственноручного письма Наполеона к Марии-Луизе, перехваченного 12 марта казаками. (Император всегда писал супруге шифром, но эта записка — единственная! — оказалась незашифрованной. В этом невезении было уже что-то фатальное.) Письмо Наполеона кончалось словами: «Этот маневр или спасет, или погубит меня». Получилось — погубил.

Известие о том, что путь на Париж открыт, было сразу оценено Александром. 13 марта в десять часов утра царь собрал общий военный совет, где предложил, соединившись с Блюхером, идти прямо на столицу, оставив Наполеона в тылу. Шварценберг, беспокоившийся за свои коммуникации, настаивал на движении вслед Наполеону. Большинство генералов согласились с ним.

Однако в дело вновь вмешался случай. Сразу после роспуска совещания Александру принесли письмо министра полиции Савари Наполеону, только что перехваченное казаками, в котором говорилось, что в Париже скопилось множество влиятельных лиц, враждебных правительству, и что министр полиции не может поручиться за спокойствие в столице в случае приближения союзной армии. Царь немедленно потребовал к себе Барклая де Толли, Дибича, Толя и Волконского.

— Теперь нам представляется две возможности, — сказал им государь, — первая, идти на Наполеона и в гораздо превосходнейших силах атаковать его, и вторая — скрывая от него наши движения, идти прямо на Париж. Какое ваше мнение, господа?

Он посмотрел на Барклая, как старшего чином. Барклай, взглянув на карту, повторил решение военного совета:

— Надобно со всеми силами идти за Наполеоном и атаковать его, как только с ним встретимся.

Дибич предложил послать 40–50 тысяч человек к Парижу, а с остальными силами преследовать Наполеона. Толь советовал отрядить вслед Наполеону 10 тысяч человек кавалерии, а главными силами идти форсированным маршем к Парижу. Что касается Волконского, то он молчал, находясь в некотором расстоянии от стола с картой, как «адъютант, который ожидает приказания своего генерала» (это не помешало ему впоследствии приписать себе историческое решение идти на Париж). Александр поддержал мнение Толя. Дибич возразил:

— Если ваше величество хотите восстановить Бурбонов, тогда, конечно, лучше идти со всеми силами на Париж.

— Здесь дело идет не о Бурбонах, а о свержении Наполеона, — напомнил ему царь.

Генералы взялись за циркуль, чтобы рассчитать переходы, а Александр в волнении вышел из кабинета. «В глубине сердца моего, — рассказывал он впоследствии князю А.Н. Голицыну, — затаилось какое-то смутное и сильное чувство ожидания, какое-то непреоборимое желание предать это дело в полную волю Божию. Совет продолжал заниматься, а я на время оставил его и поспешил в собственную мою комнату; там колена мои подогнулись сами собою, и я излил пред Господом все мое сердце».

Вообще в последние дни он был весь издерган, нервы его были на пределе. Волконский писал, что жить с царем — все равно как «на каторге».

Вернувшись в кабинет, Александр выслушал расчеты генералов: если двинуться на Париж немедленно, то у союзной армии будет не менее двух суток, прежде чем Наполеон подоспеет на выручку столице. Царь немедленно поскакал вдогонку союзным монархам и Шварценбергу. Догнав их, он спешился, расстелил карту прямо на земле и объяснил положение дел. На этот раз Шварценберг против своего обыкновения сразу дал согласие изменить направление движение армии.

В тот же день союзная кавалерия наткнулась у Фер-Шампенуаза на 4300 новобранцев, шедших на соединение с Наполеоном. Французы построились в шесть каре и упрямо двигались вперед, пробиваясь сквозь толщу все прибывающей конницы. Они прошли семь миль, отбиваясь вначале от 5 тысяч, потом от 10 тысяч и, наконец, от 20 тысяч всадников. Три каре так поредели, что вынуждены были сомкнуться в одно.

Александр лично руководил боем. А.И. Михайловский-Данилевский вспоминал: «Я пристально смотрел на Государя во время действия или лучше — не спускал с него глаз, видя его в великой опасности. Я не скажу, чтобы он был совсем равнодушен, видно было, что душа его находилась в волнении, но он никак не изменял хладнокровию и с спокойствием распоряжался малым числом войск, тут находившихся. Я видел, как Царь наш летел на тысячу смертей и потом стоял победителем посреди неприятельского карея, в котором офицеры и солдаты бросали оружие свое, между тем как воздух наполнялся свистом пуль и жужжанием ядер. Государь начал говорить с командовавшим неприятельским генералом Пакто, который в ответах своих называл Его Величество генералом. "Вы говорите с Императором", — сказал я Пакто. "Это невозможно, — отвечал он, — сколь ваш Государь ни храбр, но он верно не пойдет в атаку на пехоту с одною конницею". Император, услыша мой разговор с генералом Пакто, сказал мне, чтобы я не выводил его из заблуждения».

Видя ожесточение, с каким русские и прусские драгуны и гусары, ворвавшиеся в одно из каре, рубили несчастных «сыновей Марии-Луизы»[108], царь устремился туда с лейб-казачьим полком и въехал прямо в середину каре. На все уговоры не подвергать свою жизнь опасности, он отвечал:

— Я хочу спасти их.

Вмешательство царя спасло жизнь нескольким сотням французских юношей. Впрочем, они неохотно сдавались в плен, предпочитая смерть в бою. В последний раз солдаты Империи проявили бесстрашие, которое, однако, уже не могло спасти ни Францию, ни Париж, ни императора.

***

Вечером 14 марта союзники разбили лагерь у города Мо, который обороняла дивизия Компана. В полночь в городе раздался чудовищной силы взрыв, страшные громовые удары потрясли воздух, земля заколебалась, ночная тьма на несколько секунд озарилась ярким светом, над городом пролился огненный дождь.

В союзном лагере взрыв вызвал переполох: ружья, поставленные в козла, попадали на землю, лошади, оторвавшись от коновязей, с диким ржанием носились по лагерю, солдаты и офицеры в смятении спрашивали друг у друга, что случилось. Наконец команда: «к ружью!» привела все в порядок; не прошло и полчаса, как армия стояла в сомкнутых колоннах, готовая к бою. Вместо недавнего шума воцарилась тишина. Все стояли в напряженном ожидании, ряды не колыхались, солдаты и офицеры застыли, как изваяния. Однако еще через три четверти часа поднялся гул голосов; офицеры начали выходить из рядов и спрашивать друг друга, что бы могло значить это непонятное явление. Одни говорили, что французы взорвали мост в Мо, другие утверждали, что взорвалась мина, заложенная неприятелем у союзного лагеря.

Спустя еще некоторое время прибыли адъютанты из главной квартиры, которые объяснили, что Компан приказал взорвать пороховые склады в Мо. На другой день, когда союзники вошли в Мо, они увидели, что город превращен в груду развалин. Это был единственный случай «сопротивления» на подходе к Парижу.

17 марта колонна генерала Раевского первая завидела столицу Франции. К вечеру подошли остальные части — всего около 110 тысяч человек, из которых 63 тысячи были русскими. Главная квартира союзной армии расположилась в Бонди.

Союзники подходили к Парижу с северо-восточной стороны, наиболее укрепленной естественными и искусственными преградами. Здесь перед городом возвышались две группы холмов — Бельвильские высоты и Монмартр, покрытые кустарником, лесом, садами и деревнями. С запада и юга город был, напротив, совершенно открыт, но на военном совете союзники решили атаковать Париж с северо-востока, чтобы не тратить времени на переброску войск в другое место (разведка неверно информировала союзный штаб о том, что Наполеон уже находится неподалеку от Мо и будет под Парижем не позже чем через сутки; с другой стороны разведка значительно преуменьшила число защитников города).

Столицу обороняли отряды маршалов Мармона и Мортье, которые вместе с 13 тысячами национальных гвардейцев насчитывали 42 тысячи человек. Мария-Луиза с сыном накануне покинула город. Маленький Наполеон II ни за что не хотел уезжать; шталмейстер вынес его на руках, но он хватался за мебель, двери, перила. «Я не хочу оставлять мой дом! — с возмущением кричал он. — Папа уехал и оставил меня здесь хозяином!» Формально оборону Парижа возглавил брат Наполеона Жозеф, который назначил главнокомандующим маршала Мармона.

Ночью в союзном лагере царило оживление. Вновь было получено приказание обвязать рукава белыми повязками, и солдаты спешно искали и раздирали на полосы простыни. Александру донесли, что армия собирается не оставить в Париже камня на камне. Царь поспешил к Фридриху-Вильгельму, но с удивлением услышал, что тот «никак не берется воспретить такого удобного и долгожданного случая для прусских войск» отомстить за все несчастья их родины.

— Если можете, ваше величество, — добавил король, — возьмитесь сами удержать мои войска.

— За моих русских я ручаюсь, — ответил Александр. — Надеюсь сдержать и ваших солдат.

Штурм начался утром 18-го. Опираясь на показания разведки, союзное командование полагало, что корпуса Мармона и Мортье еще не прибыли в Париж, поэтому первоначально на город было двинуто всего 16 тысяч человек из состава русской армии. К тому же прусский офицер, посланный Александром к Блюхеру еще в пятом часу утра, заблудился и доставил депешу с приказанием атаковать Монмартр с трехчасовым опозданием.

Принц Евгений Вюртембергский, возглавлявший русские штурмовые колонны, занял Роменвильский замок, расположенный на склоне высот — ключ всей позиции. Мармон лично повел французов в контратаку. В течение часа кипел жестокий бой. Упорство французов навело принца Вюртембергского на мысль о том, что он имеет дело не с одной дивизией Компана, а с корпусами Мармона и Мортье. Показания пленных подтвердили его догадку. Евгений тотчас известил об этом Шварценберга и Барклая. На место боя прибыли подкрепления и французы, не выдержав, стали отступать. Мармон, уже с неделю небритый, в рваном мундире, с головы до ног закопченный порохом, сражался в последних рядах отступающих. Вокруг него закололи штыками с десяток солдат, а ему самому прострелили шляпу. В этот момент один французский батальон, ранее окруженный русскими, пробился сквозь окружение и ударил в тыл атакующим. Благодаря этому отряд Мармона смог отступить на высоты Бельвиля.

В 11 часов Мармон известил Жозефа: «Я не могу продолжать оборону более двух часов и предупредить несчастье насильственного взятия Парижа». Но вслед за тем к удивлению маршала союзники приостановили атаку — это Шварценберг, узнав о силах гарнизона, распорядился подождать прибытия Блюхера. Барклай поддержал это решение. В течение последующих двух часов только артиллерия противников поддерживала вялую перестрелку.

В полдень показались колонны Силезской армии, охватывавшие город с севера. Блюхер из-за болезни ехал не на лошади, а в коляске. Тем не менее он был настроен как всегда воинственно и клялся сжечь «проклятый город революции». Жозеф, потрясенный этим зрелищем, послал записку Мармону о том, что уполномочивает его вести переговоры о сдаче столицы, после чего последовал за Марией-Луизой в Блуа.

К часу дня подкрепления союзников вышли на исходные позиции и двинулись вперед, захватывая одно укрепление за другим. Около трех часов русские войска овладели Бельвильскими высотами. Французы, теснимые со всех сторон, медленно отходили к предместью. В городе началась паника.

В это время Александр беседовал с пленным генералом Пейра. Поговорив с ним с полчаса и расспросив о положении дел в Париже, царь отпустил его к Мармону с требованием сдачи столицы. Вместе с французским генералом в Париж отправился русский парламентер флигель-адъютант полковник Михаил Федорович Орлов.

— Разрешаю вам прекращать огонь повсюду, где вы найдете это нужным, — напутствовал его Александр. — Бог ниспослал мне власть и победу лишь для того, чтобы я доставил вселенной мир и спокойствие. Если мы можем достичь этого мира без борьбы, тем лучше; в противном же случае уступим необходимости и будем сражаться, потому что с бою или церемониальным маршем, на развалинах или в пышных палатках, но Европа должна ныне же ночевать в Париже.

Ко времени прибытия Орлова Мармон уже полностью пал духом. Успеху русского парламентера немало способствовала и поддержка его предложений Талейраном. В четыре часа дня Мармон послал к Александру трех парламентеров, из которых лишь один сумел проникнуть за линию огня, двое других, потеряв лошадей и трубачей, возвратились.

К шести часам вечера были выработаны условия капитуляции. Огонь постепенно прекратился по всей линии. Последние выстрелы раздались на Монмартре — приказ о прекращении огня пришел к Блюхеру уже после того, как он направил на высоты дивизию генерала Ланжерона. Поэтому прусский фельдмаршал выполнил приказ не ранее как взял последний оплот обороны. Вместе со штабом он поднялся на Монмартр, чтобы осмотреть Париж.

— Накажи меня Бог, — проворчал он сердито, — но я охотнее направил бы на это революционное гнездо мои пушки, нежели мою зрительную трубу!

Александр объехал войска и поздравил их с победой. Тут же, перед строем, был зачитан приказ о присвоении Барклаю де Толли звания фельдмаршала. (На радостях Александр собирался пожаловать фельдмаршалом и Аракчеева, ни разу не побывавшего ни в одном сражении, но тот благоразумно отклонил эту честь.)

Сражение под Парижем имело больше политическое, чем военное значение. Тем не менее по числу потерь (по 9 тысяч человек с обеих сторон, из которых 6 тысяч были русские) оно было наиболее кровопролитным за всю кампанию 1814 года.

К трем часам ночи была подписана капитуляция: Париж во всем полагался на великодушие союзных монархов. Орлов уверил отцов города, что они могут послать депутацию к Александру, чтобы высказать свои пожелания. Те воспользовались этим предложением и направили в Бонди префектов департаментов города, членов муниципального совета и командиров национальной гвардии.

В Бонди депутатов разместили на ночлег, Орлова же незамедлительно проводили к царю. Александр принял его лежа в постели.

— Какие известия вы привезли? — спросил он.

— Ваше величество, это капитуляция Парижа, — ответил Орлов.

Александр взял акт капитуляции, прочитал и, сложив, спрятал под подушку. Затем, выслушав краткий рассказ Орлова, он отпустил его и тотчас заснул. Страшное напряжение всех душевных сил разрешилось почти обморочным сном.

Наутро царь принял депутацию.

— Передайте парижанам, — сказал он, что я не вступаю в их стены в качестве врага и что от них зависит иметь меня другом. Но скажите также, что у меня есть единственный враг во Франции, и что в отношении к нему я непримирим.

Дальнейшая речь государя повторяла эту мысль на двадцать ладов с крайней запальчивостью, причем Александр нервно расхаживал взад-вперед по парадной зале. Он возложил охрану спокойствия в городе на национальную гвардию и заверил, что не потребует от жителей ничего, кроме припасов войскам; сама армия, кроме гвардии, расположится лагерем под Парижем.

Больше всего теперь Александр желал, чтобы Париж не постигла участь Москвы. В этом заключалась, если угодно, его месть и его тщеславие.

***

Военный замысел Александра оправдался полностью: Наполеон слишком поздно узнал об опасности, угрожавшей Парижу. Разгромив 15 марта у Сен-Дизье 10-тысячный корпус Винценгероде, император из расспроса пленных выяснил, что перед ним лишь заслон, а не главные силы союзников. «Это прекрасный шахматный ход! — воскликнул Наполеон. — Я никогда бы не поверил, что генералы коалиции способны сделать это!»

Император немедленно двинул войска к Парижу, но 18 марта, к началу штурма, он достиг лишь Труа (150 миль от столицы); к концу дня расстояние сократилось почти наполовину, но здесь измученная гвардия оказалась не в состоянии идти дальше. Наполеон продолжил путь всего с несколькими эскадронами, надеясь хотя бы личным присутствием поправить дело. Вскоре он бросил и этот конвой и отправился в Париж на почтовых. В двадцати милях от столицы он столкнулся с кавалерийским отрядом. В одном из всадников Наполеон узнал генерала Бельяра и, полный нехороших предчувствий, схватил его за рукав.

— Где армия? — спросил император дрожащим голосом.

— Она следует за мной, сир, — был ответ.

— А неприятель?

— Он стоит у ворот Парижа. Ах, сир, — с горечью воскликнул Бельяр, — если бы у нас было десять тысяч человек резерва, и если бы вы были с нами — мы бы спасли Париж и отстояли честь нашей армии.

— Безусловно, — с раздражением сказал Наполеон, — но я не могу быть везде.

Несколько минут он стоял полностью уничтоженный. Затем на него напал припадок бешенства, он метался из стороны в сторону и кричал, как безумный, осыпая ругательствами и проклятиями Жозефа и Мармона и обещая пойти на Париж, призвать к оружию народ и либо вышвырнуть союзников вон из столицы, либо погрести себя под ее развалинами.

Со стороны Парижа подходили новые войска и обступали императора. Наполеон продолжал неистовствовать. Он приказывал всем повернуть на Париж и дать ему коляску. Никто и не думал исполнять его приказы, Коленкур тихо распоряжался, чтобы не закладывали лошадей. Все смотрели на императора, как на сумасшедшего. Когда он поутих, наиболее смелые офицеры стали деликатно объяснять ему, что Париж уже не вернешь, а Бельяр с грубой прямотой добавил, что он вышел из Парижа на основании капитуляции и не намерен нарушать ее условий.

Наполеон вздрогнул при этих словах.

— Капитуляция? — вскричал он, задохнувшись от бешенства. — А какой подлец заключил ее?

— Честные люди, которые не могли поступить иначе, — невозмутимо ответил Бельяр.

Наполеон, не отвечая, зашагал по дороге, громко требуя свой экипаж и осыпая бранью всех и вся. Вдруг, завидев вдали и пехоту, он остановился как вкопанный, поняв, что все погибло: Париж действительно сдан. Император подошел к придорожному колодцу, сел на него и, закрыв лицо руками, застыл. Генералы молча собрались вокруг него.

Прошло не менее получаса, прежде чем Наполеон вновь заговорил. Казалось, он обрел былую энергию — потребовал стола, свечей, карт. Получив их, он уединился с Бертье и Коленкуром на ближайшей почтовой станции.

— Ах, если бы моя армия была здесь, я мог бы все поправить! — с сожалением воскликнул император, изучив карту. — Александр завтра устроит парад в Париже; одна часть его солдат будет на правом берегу Сены, другая — на левом; одна половина в Париже, другая за городом. В таком положении я легко истребил бы их всех, будь у меня моя армия! Но она будет здесь не раньше, чем через три-четыре дня… За это время сколько интриг будет сплетено против меня!..

Затем он изложил свой план. Коленкур должен был немедленно отправиться в Париж, к Александру, чтобы предупредить свержение Наполеона и предложить мир на условиях Шатильонского конгресса. Пока будут тянуться переговоры, к императору подойдут подкрепления и Париж будет освобожден.

Коленкур выслушал эти фантазии без всякого воодушевления. Он попытался образумить Наполеона, предложив вступить с Александром в честные переговоры и покориться — не людям, а всесильным обстоятельствам.

— Нет, нет! — резко оборвал его император. — Прекратите унижать меня! Пока еще можно спасти величие Франции. Наши шансы будут прекрасны, если только вы выиграете мне три-четыре дня.

С этими словами он отпустил Коленкура, решив ждать результатов его посольства в Фонтенбло. Наутро он выехал туда в крайне возбужденном, нервном состоянии. Как раз таким соратники видели его накануне великих побед.

Однако Наполеон уже не обладал прежним авторитетом. Коленкур, прежде безропотно подчинявшийся воле императора, и не думал серьезно о выполнении этого поручения. Он вообще принадлежал к людям, которым невыносима роль обманщика. Коленкур решил использовать свою миссию по-своему и спасти Наполеона тем способом, который представлялся ему наиболее вероятным. Он надеялся подействовать на благородство Александра и тем предупредить роялистские интриги.

Коленкур приехал в Бонди утром 19-го. В окрестных селениях хозяйничали солдаты союзной армии. Всюду были видны следы грабежа и смерти: выбитые двери, окна, мертвые тела людей и животных… Возле самого Бонди наполеоновский посол столкнулся с роскошными придворными экипажами (заготовленными Наполеоном для особо торжественных случаев) — это уезжала депутация парижских властей. Сквозь хрустальные стекла карет были видны довольные лица, на которых не было ни тени патриотического горя.

До начала торжественного въезда в Париж оставалось не более часа; тем не менее Александр принял Коленкура. Посол был встречен, как добрый друг — царь обнял его и усадил рядом с собой.

— Я чужд всякого чувства мести, — начал разговор Александр, — я хочу только мира. Не найдя его в Шатильоне, я пришел искать его в Париже. Я хочу мира, почетного для Франции, но прочного для Европы, а посему ни я, ни мои союзники не соглашаемся вести переговоры с Наполеоном. У нас не будет затруднения найти того, с кем можно будет прийти к соглашению, ибо отовсюду мы получаем известия, что Франция тяготится Наполеоном не менее остальной Европы, что она стремится лишь освободиться от его деспотизма. Союзники не питают никаких враждебных намерений по отношению к Франции, они относятся к ней с подобающим уважением, предоставляя ей свободный выбор своего государя, и подпишут мирный договор только с таковым. Вступив в Париж, союзники соберут совет из выдающихся лиц, выбранных из всех партий, из всех оттенков общественного мнения. Лицо, указанное наиболее сведущими представителями нации, будет принято союзниками, и Европа освятит его избрание своим согласием.

Александр говорил тихим, спокойным голосом, в котором, однако, звучала непоколебимая решимость. Коленкур попытался возразить:

— Союзники, выставляющие себя поборниками социального порядка и монархизма в Европе, явятся поборниками революции, низвергая с престола государя, давно уже признанного всеми дворами, бывшего союзника некоторых и зятя одного из них. В таком важном вопросе не следует доверять голосам недовольных, говорящим под влиянием страстей. Французская нация тяготится, правда, постоянными войнами Наполеона, но она признательна ему за славу, которой он покрыл ее знамена, за прочный внутренний мир, которым наслаждалась она под его управлением. Франция не согласится променять его могущество и славу на дряхлых и забытых Бурбонов. Наконец, союзники не должны доводить до отчаяния Наполеона и его армию…

— Союзники вовсе не желают никого доводить до отчаяния, — так же спокойно отвечал Александр. — Но они твердо намерены довести борьбу до конца, дабы не быть вынужденными начинать ее вновь. Рассчитывать же на прочный мир с человеком, опустошившим всю Европу от Кадикса до Москвы, союзные государи считают невозможным.

Коленкур молчал, совершенно подавленный. Александр ласково уверил его в своем расположении и пригласил навестить его в Париже в любое время. С этими словами он подал ему руку и вышел.

Последнее, что увидел Коленкур, покидая Бонди, была светло-серая лошадь, поданная царю для торжественного въезда в Париж. Посол Наполеона узнал в нем жеребца по имени Эклипс, некогда подаренного им Александру в Петербурге.

V

Господа, мы в Париже;

Русские учтивы,

Вы видели нашу страну,

Мы пришли на ваши празднества,

Трагедию и балет,

Брюне и водевили;

И мы пишем вам куплеты,

Не предавая ваш город огню.

В.Л. Пушкин «Куплеты на взятие Парижа» (пер. с фр.)

C рассветом 19 марта союзные войска, которым предстояло войти в Париж, начали строиться в походный порядок. Честь вступления во французскую столицу выпала не всем, а только русско-прусской гвардейской пехоте, кавалерии и артиллерии, шести батальонам австрийских гренадер и одному вюртембергскому полку — всего примерно 35 тысячам человек. Дело было в том, что во всей союзной армии не было ни одной целой пары сапог и ни одного целого мундира; многие солдаты были одеты во французские крестьянские блузы, в женские кофты и даже в капуцинские рясы, большинство же щеголяло во французских мундирах, снятых с убитых при Арси, Фер-Шампенуазе и под Парижем. Только белые повязки на рукавах и сосновые ветки, воткнутые в кивера, говорили о принадлежности этих солдат к одной армии. Гвардия же находилась в резерве и хотя тоже поистрепалась в боях, но походно-бивуачная жизнь не оставила на ней таких разрушительных следов. По замыслу Александра, «людоеды и татары», которыми пугал французов Наполеон, должны были покорить парижан не только воинственным видом, но и элегантностью.

В восемь часов утра Александр выехал из Бонди в сопровождении небольшой свиты. На нем был парадный мундир лейб-гвардии казачьего полка; роскошный белый султан рассыпался по его шляпе. По пути к царю присоединились прусский король, Шварценберг и более тысячи генералов и офицеров союзной армии (император Франц и Меттерних отсутствовали из соображений приличия, не желая принимать участия в торжестве по случаю победы над родственником Габсбургов; не было также и Блюхера — из-за болезни). За ними тронулись и остальные войска.

Александр мысленно оглядывался на пройденный путь. Подозвав к себе Ермолова, он незаметно указал ему на ехавшего бок о бок Шварценберга и сказал по-русски:

— По милости этого толстяка не раз у меня ворочалась под головой подушка.

Затем, помолчав с минуту, царь спросил:

— Ну что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, считали меня простачком.

— Не знаю, государь! — в смущении отвечал Ермолов. — Могу сказать только, что слова, которые я удостоился слышать от вашего величества, никогда еще не были сказаны монархом своему подданному.

В одиннадцать часов колонна монархов и генералов достигла Пантенской заставы Парижа. У ворот Александра приветствовал принц Евгений Вюртембергский. Он представил царю свой 20-й егерский полк (русской армии), более других покрывший себя славой в Отечественной войне и заграничном походе (полк участвовал в 137 сражениях; из 7 тысяч нижних чинов, числившихся в нем в апреле 1812 года, оставалось налицо 400 человек, а из 567 офицеров — 8).

Приветствовав храбрецов, Александр открыл шествие. Под звуки военной музыки войска вошли в Париж. Во главе колонны гарцевал прусский гвардейский гусарский полк, за ним ехали лейб-казаки в своих красных мундирах, следом двигались Александр и Фридрих-Вильгельм со своей бесконечной свитой; дальше — русская и прусская гвардия, австрийцы и остальные.

К входившим в Париж войскам пристало немало любопытных из числа солдат и офицеров тех частей, которые должны были оставаться в лагере под городом. «По левую руку от меня, — вспоминал один такой нарушитель дисциплины, — ехал лейб-медик принца (Евгения Вюртембергского — С. Ц.) в старом изношенном кителе и дырявой фуражке, по правую — прусский драгун, приветствовавший всех разряженных парижанок неприличными гримасами. Передо мною двигался корпусной аудитор с крестьянской фуражкой на голове, а сзади — австрийский камергер в богатом гусарском мундире».

Вначале вид Парижа внушал победителям только отвращение: тянулось Сен-Мартенское предместье — один из грязнейших рабочих кварталов старого Парижа. Дома здесь были старинные, закоптелые, с облупившейся штукатуркой, улицы — тесные и вонючие, под ногами чавкала грязь, перемешанная с помоями и падалью. В глазах толпившихся здесь людей (блузники с женами, нахальные мальчишки) читалось враждебное отчуждение, несколько смягченное любопытством. Повсюду раздавался лишь один вопрос: где император Александр? Один из русских офицеров, ехавший с лейб-казаками впереди царя, автоматически отвечал: «Cheval blanc, panache blanc» («Белая лошадь, белый султан»). Стоило вдали показаться генералу на белой лошади, толпа начинала вопить: «Вот он! Вот он!» Здесь любопытство однако не перерастало в симпатию и энтузиазм. Кое-где в толпе даже мелькали плакаты с призывом к сопротивлению, и слышались возгласы: «Да здравствует император Наполеон!» В течение всего вчерашнего дня простой люд Парижа требовал от правительства оружия, чтобы защищать город, но так и не получил его.

Со вступлением на северный бульвар все вокруг приобрело праздничный вид. По обеим сторонам улицы потянулись дома, один роскошнее другого. «При всех почти домах находятся богатые лавки с различными товарами, — пишет очевидец. — Серебряные и галантерейные ряды блестят на каждой улице. Художники и разного рода промышленники означаются бесчисленными вывесками, пестреющими на всех домах. Все улицы… вымощены камнем». За неимением роялистских флагов, из окон свешивались белые скатерти, женщины с балконов махали белыми платками — повязки на рукавах союзников и тут ввели в заблуждение парижан. Нарядные зрители заполнили улицы. Все женщины, как мещанки, так и аристократки, держали себя одинаково свободно, даже вызывающе, теснились вперед и увлекали за собой мужчин.

Изменилось и настроение толпы. Уже в начале бульвара навстречу союзникам выехала странная процессия — кавалькада щеголей из самых знатных фамилий, на богато убранных лошадях, одетые все, как один, в черные фраки с белой повязкой на правом рукаве и белые перчатки. Это была политическая демонстрация в пользу Бурбонов, устроенная Талейраном. Молодые люди подъехали к свите государей и втерлись в нее с непринужденным изяществом светских людей. Они осыпали любезностями союзных офицеров и ругали Наполеона.

Остальная публика ликовала. На союзников сыпались цветы и белые ленты. Вообще отличное владение русских офицеров французским языком приводило к тому, что их вначале принимали за соотечественников — эмигрантов.

Александр кричал в обе стороны:

— Я не являюсь врагом! Я приношу мир и торговлю!

— Да здравствует мир! — неслось в ответ. — Мы давно ждали прибытия вашего величества!

— Я пришел бы к вам раньше, но меня задержала храбрость ваших войск, — с любезной улыбкой отвечал царь. Им вновь владело только одно желание — нравиться, пишет французский историк Тьер, «и никому не хотел он так нравиться, как этим французам, которые побеждали его столько раз, которых он победил, наконец, в свою очередь, и одобрения которых он добивался с такой страстностью. Победить великодушием этот великодушный народ — вот к чему он стремился в эту минуту больше всего. Благородная слабость — если только это была слабость».

Сотни людей теснились вокруг Александра, целовали его коня, стремена, ботфорты. Женщины и тут подавали пример, хватаясь на его шпоры и даже за хвост его лошади. Царь все терпел, все дозволял. Среди страшной давки какой-то портной сумел подать ему свое прошение; Александр принял бумагу с милостивой улыбкой. Сразу, как по команде, со всех сторон к нему потянулись руки с адресами, прошениями… Вскоре Александр оказался не в состоянии принимать их и поручил это одному из адъютантов.

Был момент, когда какой-то молодой человек, находившийся в толпе рядом с царем, внезапно поднял над головами ружье. Михайловский-Данилевский ринулся на него, сшиб с ног, вырвал оружие и, схватив за шиворот, стал звать жандармов. Возникла сумятица. Парижане, не менее русских изумленные появлением в своих рядах вооруженного человека, растерянно повторяли: «Он пьян». Александр, раздосадованный этим неприятным инцидентом, настойчиво повторял:

— Оставь его, Данилевский, оставь его!

Наконец, Михайловский-Данилевский разжал руку. Молодой человек скрылся в толпе. Его намерения так и остались невыясненными.

Достигнув Елисейских полей, Александр и Фридрих-Вильгельм остановились, пропуская мимо себя войска. Вся громадная площадь и все примыкающие к ней улицы были переполнены народом. Парижанки просились в седла к офицерам, чтобы лучше видеть государей. Очень скоро десятки элегантно одетых дам продефилировали мимо Александра верхом вместе со всадниками. Царь, смеясь, указал на них Шварценбергу.

— Лишь бы только не похитили этих сабинянок! — лукаво ответствовал старый ловелас.

Даже Евгений Вюртембергский вынужден был уступить напору одной хорошенькой мадемуазели.

— Молодой господин, возьмите меня в седло, я умираю от любопытства, — умоляла она.

— Мадемуазель! — строго возразил принц. — Я состою на службе.

— А что это значит?

— А то, что мне предстоит сейчас стать во главе отряда и обнажить шпагу.

— О! В таком случае я буду держать ее вам.

— Вы слишком любезны, мадемуазель, — смягчился Евгений. — Могу я узнать ваше имя?

— Меня зовут Луиза. Отец мой торгует сукнами. Он будет крайне рад видеть вас у себя.

Этот довод сразил принца, и он подхватил девушку в седло.

Другая особа столь же напористо атаковала другого немецкого принца:

— Ах, какая прелестная лошадь!

— Мадемуазель, вы, кажется, более обращаете внимание на росинанта, нежели на самого рыцаря? — с шутливой обидой спросило его высочество.

— Ах, месье, — был ответ, — вы действительно очень красивый молодец, но красивые мужчины не так редки в Париже, как красивая лошадь.

Еще одна парижанка добралась почти до самих государей. Сгорая от любопытства узнать, кто есть кто в этой блестящей толпе, она обратилась к толстяку-генералу, покрытому звездами и орденами:

— Месье! Не могли бы вы показать мне короля прусского?

— Не угодно ли вам взглянуть налево, на моего соседа.

— А Блюхер?

— Его нет здесь.

— А Веллингтон?

— Он пока еще сражается.

— А Шварценберг?

— Он имеет честь говорить с вами.

— Ах, Боже мой, князь, как я счастлива познакомиться с таким знаменитым человеком! Теперь я не сомневаюсь, что он несет на своих плечах всю Европу.

Прохождение войск мимо государей длилось до пяти часов пополудни. Затем Александр хотел ехать в Елисейский дворец, выбранный им для своего местопребывания в Париже, но тут ему доложили, что дворец по слухам минирован. Тогда Талейран предложил царю остановиться у него, и Александр с немногими адъютантами пешком направился на Сен-Флорентинскую улицу. Позже предполагали, что слух о минировании Елисейского дворца пустил сам Талейран, — чтобы иметь Александра всегда «под рукой» и не допустить на него посторонних влияний.

В доме Талейрана царя уже ожидали граф Нессельроде, генерал на русской службе корсиканец Поццо-ди-Борго и обычные гости вице-электора: Дальберг, аббат де Прадт, финансист барон Луи и генерал Дессоль. Александр поговорил с гостями и прошел в кабинет хозяина. Спустя полчаса приехали король прусский, Шварценберг и князь Лихтенштейн. Талейран проводил их в кабинет вместе с Нессельроде и Поццо-ди-Борго и попросил дозволения пригласить «своего единственного соучастника», Дальберга.

Разговор шел о том, что сейчас волновало всех — о будущности Наполеона и Франции. Александр открыл собрание краткой речью, в которой заявил, что союзники преследуют лишь одну цель: мир и готовы заключить его с теми лицами, которые могут считать себя представителями французской нации:

— Ни я, ни союзники не имеем ни малейшего притязания вмешиваться во внутренние дела Франции, давать ей то или другое правительство. Мы готовы признать какое угодно правительство, только бы оно было признано всеми французами и дало бы нам гарантию прочного мира.

Царь готов был видеть во главе Франции кого угодно — Марию-Луизу с малолетним Наполеоном II, Бернадота, республиканцев, Бурбонов, но вначале все-таки предложил обсудить возможность оставления на престоле Наполеона. Все единодушно высказались против этого варианта, даже Шварценберг не сказал ни одного слова в защиту зятя своего государя.

Затем было поставлено на обсуждение регентство Марии-Луизы. Дальберг произнес длинную речь в защиту этой комбинации, но Талейран возразил:

— Если сам Наполеон невозможен, то столь же невозможны его жена и сын. Разве можно утверждать, что Наполеон не будет стоять за Марией-Луизой и королем Римским?

Взглянув на Шварценберга и прочитав на его лице полное равнодушие к императрице и ее сыну, Талейран перешел в наступление:

— Раз мы согласны в том, что республика невозможна для поколения, пережившего ужасы 1793 года, раз мы считаем монархию единственной формой правления, то нам придется согласиться, что фамилия Бурбонов одна способна занять трон Франции, ибо мы не можем произвольно и искусственно создать условия, которые придали бы такую способность другой фамилии. Гений, игра революции могут возвысить на некоторое время человека, но подобный феномен исчезает быстро, как видим мы тому доказательство, и народы вновь возвращаются к порядкам, освященным веками и долгими национальными симпатиями. К тому же я глубоко убежден, что и в настоящую минуту большинство французов предпочитает восстановление древней законной династии всему остальному. Итак, республика — невозможна, регентство и Бернадот — не что иное, как интриги, одни лишь Бурбоны — принцип.

Лихтенштейн возразил, что ни в одном городе Франции союзники не видели и «тени подобного желания», напротив, все поголовно проявляли безусловную преданность императору. Александр поспешил подтвердить это мнение. Он напомнил о битве при Фер-Шампенуазе, где только что набранные рекруты не принимали предлагаемой им пощады и умирали с криком: да здравствует император!

Талейран стоял на своем, обращаясь, конечно, к царю. В доказательство своего мнения он попросил разрешения ввести в кабинет нескольких лиц, которые «лучше кого-либо другого знают Францию и настроение общественного мнения». Приглашенные им аббат де Прадт, барон Луи и генерал Дессоль — церковь, экономика, армия — высказались за реставрацию Бурбонов. Суть их речей сводилась к одному: что ни один здравомыслящий человек во Франции не желает возвращения этого бешеного, готового растерзать Францию и Европу в погоне за своими кровавыми химерами, что в его жене и сыне все будут усматривать его самого, что, наконец, французский народ не имеет другого выбора, кроме Бурбонов, о которых, правда, «не думали до сих пор, но лишь потому, что для этого не было времени».

— Мы все роялисты, все французы — роялисты, — сказал в заключение своей речи аббат де Прадт.

— Да, вся Франция — роялисты! — поддержал его барон Луи. — Она отталкивает от себя Бонапарта, она не хочет больше его знать. Этот человек труп, хотя пока еще от него нет смрада.

Это циничное заявление вызвало гримасу отвращения на лице Александра. Он снова обратился к Талейрану:

— Мы еще не исчерпали все возможности. Что вы скажете о Бернадоте?

— Возможны лишь две комбинации: Наполеон или Людовик XVIII, — с живостью отозвался Талейран. — Если бы мы желали видеть на престоле солдата, то мы удержали бы того, кого имеем — ведь это первый солдат в мире. Всякий другой не потянет за собой и десяти человек, — и Талейран снова повторил чеканную фразу о том, что Бурбоны — это принцип, видимо, заготовленную им заранее.

На этот раз ему никто не противоречил. Все немного помолчали, затем Александр произнес:

— Хорошо. Если вы все действительно такого мнения, то значит решено. (Фридрих-Вильгельм и Шварценберг молча кивнули головами под его вопрошающим взглядом.) Мы не будем вести переговоров с Наполеоном, — продолжал царь, — мы не будем противиться восстановлению Бурбонов. Но не нам, чужеземцам, подобает провозглашать низложение Наполеона, еще менее того мы можем призывать Бурбонов на престол Франции. Кто же возьмет на себя почин в этих двух великих актах?

Талейран подумал с минуту.

— Я беру на себя подвинуть к этому делу Сенат, — сказал он. Александр одобрительно кивнул головой. — Но для этого необходимо, чтобы Европа, раз навсегда отреклась, официально и торжественно, от всякого общения с Наполеоном, чтобы союзные монархи всенародно объявили, что они никогда не признают властелином Франции ни самого Бонапарта, ни кого-либо из членов его семейства. Только ввиду подобного заявления, — иронично улыбнулся Талейран, — сенаторы обрящут в себе смелость свободно высказать свое мнение.

Никто из присутствующих не возражал. Талейран тут же набросал проект декларации, которую Александр от имени всех союзников скрепил своей подписью. Судьба Наполеона была окончательно отделена от судьбы Франции.

В то время, как Талейран представлял Александру в трех лицах все общественное мнение Франции, западные, аристократические части Парижа — Сен-Жермен и Сент-Оноре — сделались местом проведения демонстраций роялистов. Началом их было появление на площади Согласия (где был казнен Людовик XVI), полусотни всадников с белыми повязками на рукавах. Они громко зачитали воззвание принца Конде и стали раздавать белые кокарды, крича: «Да здравствуют Бурбоны! Долой тирана!» Но народ не выражал им никакого сочувствия.

Когда смотр войск кончился и уже вечерело, около сотни роялистов, окруженные пьяным сбродом, собрались у Вандомской колонны. Это сооружение, увенчанное фигурой Наполеона, было отлито из пушек, захваченных у русских и австрийцев в Аустерлицком сражении, и считалось символом Империи. Послышались крики: «Долой Наполеона!» и предложения свалить колонну. Масла в огонь подлили несколько русских офицеров, оказавшихся на площади.

— Не Наполеон ли это наверху? — спрашивали они.

— Да, он!

— Высоко взошел, не пора ли ему сойти вниз?

— Сейчас сойдет!

Кто-то из толпы взобрался на плечи статуе и обмотал вокруг шеи императора толстый канат, концы которого сбросил вниз. Стали тянуть, но медный Наполеон не поддавался. Снизу казалось, что император держит веревки в руках и правит народом. Это открытие сделал русский генерал Левенштерн, возвращавшийся со спутниками из ресторана. Какой-то усач-француз поддержал его:

— Смотрите, смотрите! Этот чертов молодец и теперь держит нас в своих руках!

Тут на площади появился караул лейб-гвардии Семеновского полка, посланный лично Александром восстановить порядок. Гвардейцы молча окружили колонну, и толпа, поворчав, разошлась. Передавали слова государя, сказанные им по этому случаю: «Если бы я стоял так высоко, то опасался бы, чтобы у меня не закружилась голова».

К ночи на улицах Парижа водворилась тишина и только непривычные возгласы патрулей: «Кто идет?» и «Wer da?» тревожили спокойный сон парижан.

***

На следующий день, 20 марта, Сенат объявил императора Наполеона низложенным. Власть перешла в руки Временного правительства. Александр всячески подчеркивал, что он «друг французского народа», в доказательство чему в этот день объявил о своем решении отпустить на родину всех французских пленных. Этот акт великодушия сделал его имя еще более популярным во Франции; среди простого народа уже пошли разговоры о том, как было бы хорошо, чтобы русский государь назывался также и королем французским.

Между тем Коленкур, пользуясь приглашением царя, еще три дня оставался в Париже, пытаясь предотвратить переворот. Он обратился к Талейрану, но тот с обычной холодной иронией с первых слов объявил ему, что участь Наполеона решена окончательно и бесповоротно и посоветовал «похлопотать о самом себе и забыть господина, для которого прямота ваша сделалась давно неудобной». Все остальные креатуры Наполеона тоже покончили счеты с императором. Коленкур бросился к Шварценбергу и услышал от него, что «мы долго были рабами и не желаем оставаться ими более».

Не оставалось ничего другого, как снова идти к царю в надежде на чудо. Александр принял его сразу и как всегда любезно, но не сказал ничего утешительного:

— Вам остается теперь лишь одно — отправиться в Фонтенбло и убедить Наполеона принести неизбежную жертву. Я не питаю никакой ненависти к Наполеону. Он несчастен, и с этой минуты я прощаю ему то зло, которое он причинил России. Но Франция и Европа нуждаются в покое, а с ним они никогда не будут иметь его. Пусть Наполеон требует для себя лично, чего угодно: нет такого убежища, которое я не согласился бы предоставить ему. Пусть он примет руку, которую я протягиваю ему, пусть он пожалует в мои владения, где встретит не только роскошный, но и сердечный прием. Мы подали бы великий пример всему свету, я — предложив, а он — приняв это гостеприимство. Но мы не можем вести с ним переговоров на ином основании, кроме его отречения.

Коленкур постарался по крайней мере выяснить, не сохранит ли царь престол Франции за сыном Наполеона. Александр уклончиво ответил, что реставрация Бурбонов еще не решена окончательно, и хотя по-видимому все клонится к ней, он лично равнодушен к этой династии. Затем он вновь настойчиво посоветовал Коленкуру скорее ехать в Фонтенбло — без отречения Наполеона невозможны разговоры ни о чем другом.

— Но отнимая у Наполеона Францию, не согласятся ли союзники дать ему Тоскану? — продолжал выпытывать шансы своего господина Коленкур.

— Тоскану… — задумался царь. — Конечно, она ничего не значит по сравнению с Французской империей… Но неужели вы думаете, что союзники согласятся оставить Наполеона на материке, и что Австрия потерпит его пребывание в Италии?

— Тогда, быть может, державы согласятся предоставить ему Парму или Лукку?

— Нет, нет! На материке — ничего. Остров — пожалуй. Может быть, Корсику?

— Но Корсика — это часть Франции. Наполеон не согласится принять ее.

— Ну тогда Эльбу. Убедите вашего господина покориться необходимости, а там посмотрим. Все, что только возможно будет для него сделать, будет мною сделано. Я не забуду, как должно воздать человеку столь великому и столь несчастному.

Коленкуру не оставалось ничего другого, как подчиниться. 21 марта он уехал в Фонтенбло.

Великодушное отношение Александра к Наполеону во многом было вызвано тем, что шел Великий пост, и царь говел. Князь А.Н. Голицын, с которым Александр впоследствии делился своими воспоминаниями о пребывании в Париже, свидетельствует, что настроение государя в эти дни было самое возвышенное. «Я и здесь повторю то же, — говорил Александр, — что если кого Милующий Промысел начнет миловать, тогда бывает безмерен в Божественной своей изобретательности. И вот, в самом начале моего говения добровольное отречение Наполеона, как будто нарочно, поспешило в радостном для меня благовестии, чтобы совершенно уже успокоить меня и доставить мне все средства начать и продолжить мое хождение в церковь». Смирение и великодушие, впрочем, давались ему легко, раз его жажда мести и тщеславие были удовлетворены.

***

Итак, в Париже действовало Временное правительство, Блуа жило под властью регентства, в трех четвертях Франции народ все еще признавал императорскую власть, а в Фонтенбло Наполеон собрал 60 тысяч штыков, чтобы уничтожить сенатские постановления.

Фонтенблосский дворец, окруженный двумя кряжами лесистых гор, был неразрывно связан с историей Империи. Здесь 2 декабря 1804 года Наполеон вырвал из рук Пия VII императорскую корону и сам водрузил ее на свою голову; здесь, в императорском кабинете, было произнесено первое слово о разводе с Жозефиной; здесь, вокруг дворца шумели сосны, посаженные по приказу Наполеона, чтобы напомнить Марии-Луизе вид германских лесов; сюда 20 июня 1812 года был заточен Пий VII; здесь, наконец, Наполеону было суждено подписать акт своего отречения от престола.

Император принял Коленкура ласково и ни словом, ни жестом не выразил своего отношения к его рассказу о событиях в столице. Только история со свержением Вандомской колонны вырвала у него несколько горьких, ироничных замечаний:

— Хорошо, я получил то, что заслужил… Я не хотел статуй при жизни, ибо я знал, что только потомство может оставить их в покое. В вашем рассказе ничто не удивляет меня. Талейран мне мстит, это очень понятно… Что ж, Бурбоны отомстят ему за меня… Что касается союзных государей, то они ведут себя недостойно по отношению ко мне. Я мог бы свергнуть с престолов императора Франца и короля Фридриха-Вильгельма, я мог бы поднять против императора Александра русских крестьян, но я не сделал ни того, ни другого. Я вел себя по отношению к ним, как государь; они ведут себя по отношению ко мне, как якобинцы. Они дают этим дурной пример. Наименее враждебен из них Александр. Он отомщен, да к тому же он добр, хотя и коварен. Австрийцы остались такими же, какими я их знал всегда: униженными в беде, дерзкими и бесстыдными в счастье. Они почти что навязали мне свою эрцгерцогиню, а теперь делают вид, будто она для них чужая. Что касается англичан и пруссаков, то они хотят унизить Францию. Но ведь еще не все потеряно! — вдруг повысил голос Наполеон. — Верьте мне, я не дорожу троном. Рожденный солдатом, я могу превратиться в простого гражданина. Что мне нужно? Немного хлеба, пока я живу; шесть футов земли, когда я умру. Правда, я любил и люблю славу… Но моя слава уже обеспечена от любых человеческих посяганий. Если я хочу оставаться императором еще несколько дней, то только ради того, чтобы вырвать Францию из рук ее беспощадных врагов. Погодите, дайте срок! Послезавтра у меня будут корпуса Макдональда, Удино, Жерара. Вожди армии, правда, утомлены, но солдаты пойдут за мной — мои старые усачи, гвардейцы, подадут пример остальным. Все может перемениться в несколько дней, дорогой Коленкур! Какое удовлетворение! Какая слава!

Коленкур слушал его с изумлением. Император пожелал ему спокойной ночи и удалился.

Весь следующий день, 22 марта, Наполеон находился в лихорадочном возбуждении — он то погружался в раздумье над картами, то быстро спускался во двор и устраивал смотр солдатам, которые при виде его забывали о всех невзгодах. Но на маршалов и генералов вести из Парижа повлияли по-другому. Все они были измотаны войной и уже не чувствовали в себе сил повторить свои подвиги в составе революционных войск в 1792–1793 годов, когда босые и раздетые они гнали интервентов с земли Франции. Под боком у императора возник настоящий заговор — заговор бессилия и отчаяния. Положено было потребовать от Наполеона отречения в пользу сына и в случае необходимости открыто отказаться от повиновения императору и прибегнуть к насилию.

24 марта планы Наполеона окончательно созрели. Утром он приказал гвардии построиться во дворе Белого Коня и обратился к ней с горячей речью. В ответ ветераны с воодушевлением поклялись лечь костьми под развалинами Парижа. Довольный результатами своей речи, Наполеон быстро поднялся по дворцовой лестнице, не удостоив ни одного взгляда толпу маршалов и генералов, в которой царило угрюмое молчание. Давно привыкнув не считаться с ними, император делал вид, будто не замечает их недовольства. Но на этот раз маршалы сами напомнили о себе. Ней, Лефевр, Макдональд, Монсей и Удино последовали за императором в его кабинет, где уже находились Бертье, Бассано, Коленкур и Бертран. Ней от имени своих товарищей заявил Наполеону, что он должен отречься от престола. Император, сохраняя хладнокровие, изложил свой план кампании и пытался убедить маршалов в скорой победе.

— Сир, — сказал Ней, — солдаты не пойдут за нами.

— Если они не пойдут за вами, то пойдут за мной, — отрезал Наполеон. — Достаточно одного моего слова и я поведу их, куда хочу!

— Нет, сир, — отвечал Ней со все возрастающей запальчивостью, — теперь уже поздно думать о битвах, теперь надо думать об иных средствах.

— И какие же это средства?

— Ваш отречение, сир! Лишь оно может спасти нас всех.

Наполеон знал, что стоит ему только дать приказание дежурному офицеру — и маршалы, дерзнувшие угрожать ему, будут немедленно арестованы. Но поведение его старых соратников больше обескуражило, чем разгневало императора; он не решился вести дальнейшую борьбу совершенно один. Сухо отпустив маршалов, он задержал одного Коленкура и в его присутствии написал заявление о своем отречении в пользу Наполеона II, под регентством Марии-Луизы.

Когда по приглашению императора заговорщики вновь вошли в кабинет, Наполеон зачитал им текст отречения и спросил, одобряют ли они его редакцию. Все одобрили. Наполеон взял перо, чтобы подписать бумагу, но тут на него вновь напало раздумье. Он взглянул на маршалов, словно ожидая, что они вырвут у него из рук отречение, не допустят этого самоубийства… Но маршалы стояли, не двигаясь, опустив головы… На лице императора отразились озлобление и досада.

— Ведь мы могли бы побить их, если бы только захотели! — с упреком произнес он.

Головы склонились еще ниже. Наполеон подписал отречение и отдал бумагу Коленкуру, поручив ему, Нею и Макдональду отвезти этот акт Александру и добиться провозглашения регентства; в Эссоне к ним в качестве четвертого уполномоченного должен был присоединиться Мармон, который вывел по условиям капитуляции остатки своего корпуса из Парижа. Но Мармон уже вступил в переговоры с Талейраном и, соблазнившись ролью «спасителя Франции», письменно обязался предоставить свой корпус в распоряжение союзников; роковой переход за линию австрийских войск состоялся ночью, чтобы солдаты, жертвы этой измены, не могли ни о чем догадаться до окружения их неприятелем. Однако, считая себя слишком скомпрометированным, чтобы предстать перед царем, Мармон отказался сопровождать Коленкура и двух маршалов на аудиенцию, которая была назначена в ночь с 24 на 25 марта.

Ней, Коленкур и Макдональд горячо ходатайствовали об учреждении регентства. Александр вновь заколебался. Он отложил ответ до завтра, но когда утром трое уполномоченных снова вошли в его кабинет, царь сказал:

— Господа, прося меня о регентстве, вы ссылаетесь на непоколебимую преданность войск императору. Так вот: авангард Наполеона под командованием маршала Мармона только что перешел на нашу сторону. В эту минуту он уже на наших позициях.

Теперь уже никакие доводы не могли переубедить его. Мысль о регентстве была оставлена им навсегда. Послы ни с чем возвратились в Фонтенбло.

Наполеон к этому времени успел сжиться с другой идеей — уйти с армией за Луару и там продолжать борьбу. Целые сутки он боролся с противодействием окружающих; наконец, 26 марта он написал окончательный акт отречения: «Ввиду заявления союзных держав, что император Наполеон является единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от престолов Франции и Италии, ибо нет личной жертвы, не исключая даже жертвы собственной жизнью, которую он не был бы готов принести во имя блага Франции». Ней и Коленкур повезли документ Александру.

В тот же день Сенат провозгласил королем Франции Людовика XVIII.

Однако уже наутро Наполеон послал вдогонку Коленкуру гонца, требуя возвратить ему акт отречения. Целый день он проводил смотры и учения гвардия и твердил, что еще не все кончено, не все потеряно. Но маршалы и генералы один за другим, в одиночку и группами покидали Фонтенбло, чтобы в Париже публично выразить свою преданность новому государю. Наполеон остался почти один в опустевшем дворце.

В ночь с 1 на 2 апреля он принял яд, который всегда носил при себе со времени отступления из Москвы. Но то ли яд потерял силу, то ли Наполеону не хватило языческого героизма римлян, на которых он так любил ссылаться, и он принял слишком маленькую дозу — во всяком случае он остался жив. (Позднее он отрицал попытку самоубийства: «Я понимаю, что для моих друзей было бы гораздо удобнее, если бы я убил себя. Но это противоречит моим принципам: я всегда считал трусостью неумение переносить несчастье».) Наполеон отделался сильными желудочными спазмами и рвотой. К утру страдания улеглись, осталась только слабость. Его усадили на кресле возле окна, и он с наслаждением вдыхал свежий воздух.

Вошел Бертье, который уезжал в Париж; он уверял, что скоро вернется в Фонтенбло. Наполеон кивал головой, но когда Бертье вышел, сказал Коленкуру спокойно, без капли горечи:

— Вот увидите, он не вернется.

Затем он без возражений подписал договор, привезенный Коленкуром, в котором союзные монархи признавали за ним суверенные права на остров Эльбу. Цезарь принимал державу Санчо-Пансы.

В полдень 8 апреля во дворе Белого Коня Наполеон простился со своей гвардией. Он объявил им, что приносит личные интересы на алтарь отечества и удаляется писать мемуары, чтобы «на скрижалях истории» запечатлеть их подвиги.

— А вы, дети мои, продолжайте служить Франции!

С этими словами он припал к побежденному знамени Империи. Ветераны уже не кричали: «Да здравствует император!», их лица были искажены болью и гневом, по щекам текли слезы. Бесчисленные раны на теле, любовь, скорбь и ярость в сердце — вот что оставлял император своим солдатам.

***

Отречение Наполеона прошло в Париже почти что незамеченным. Царь не выразил ни радости, ни торжества. Шла страстная неделя, и Александром владели совсем иные чувства. «Душа моя, — рассказывал он князю Голицыну, — ощущала тогда в себе другую радость. Она, так сказать, таяла в беспредельной преданности Господу, сотворившему чудо своего милосердия; она, эта душа, жаждала уединения, жаждала субботствования; сердце мое порывалось пролить пред Господом все чувствования мои. Словом, мне хотелось говеть и приобщиться Св. Тайн».

Однако этому желанию Александра препятствовало одно обстоятельство — в Париже не было русской церкви. Совершенно случайно стало известно, что последний русский посол, уезжая из Парижа, передал посольскую церковь на хранение в дом американского посланника. Алтарь и необходимая утварь были поставлены в доме напротив Елисейского дворца, где жил Александр, — получилась импровизированная церковь. Префект полиции Пакье отдал распоряжение, чтобы по улице, отделяющей церковь от дворца, не ездили экипажи. Но сохранять молитвенную сосредоточенность на пути из дворца в церковь и обратно Александру все равно не удавалось. «Бывало всякий раз хожу в церковь. Но идучи туда и возвращаясь обратно в дом, трудно однакож мне было сохранить чувствование своего ничтожества, которое требует святая наша церковь в подвиге покаяния; как бывало только покажусь на улице, так густейшая толпа… тесно обступает и смотрит на меня… с тем доброжелательством, которое для лиц нашего значения так сладко и обаятельно видеть в людях. С трудом всякий раз пробирался я на уединенную свою квартиру».

Александр распорядился, чтобы вместе с ним говела вся русская армия. Был издан приказ, запрещающий русским посещать во время поста театры и другие публичные увеселения. «А кто явиться из русских в спектакль, о том будет известно Его Императорскому Величеству», — предупреждал высочайший приказ.

10 апреля, в день Светлого Христова Воскресенья, Париж увидел необычное зрелище. Александр повелел устроить публичное русское богослужение — как «так сказать, апофеоз русской славы среди иноплеменников». На площади Согласия, где был казнен Людовик XVI, был воздвигнут алтарь, вокруг которого встали семь русских священников из полкового духовенства, в богатых одеяниях. С утра на бульварах и улицах Парижа выстроилось около 80 тысяч человек союзной армии, в основном русские. Толпы любопытных теснились вокруг Тюильри и по набережной Сены. Александр, Фридрих-Вильгельм и Шварценберг прибыли к полудню, и богослужение началось. «И вот, — вспоминал Александр, — при бесчисленных толпах парижан всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением… Все замолкло, все внимало!.. Торжественная была эта минута для моего сердца; умилителен и страшен был для меня момент этот. Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел я православное мое русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших в Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершали как бы тризну по короле французском. Русский царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со своим народом и тем как бы очищал окровавленное место пораженной царственной жертвы. Духовное наше торжество в полноте достигнуло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение в самые сердца французские».

Однако, как это обычно бывало с Александром, к этим торжественным и высоким размышлениям примешались сиюминутные, суетные чувства. «Не могу не сказать тебе, Голицын, — чистосердечно признавался он, — хотя это и несовместно в теперешнем рассказе, что мне даже было забавно видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так обаяние было повсеместно: так оторопели французы от духовного торжества русских».

Нижним чинам для разговения выдали мясную порцию. «Яичек красных нигде не было, а потому и не христосовались, — вспоминает очевидец. — Качелей также не было, и солдаты в первый день св. Пасхи провалялись в своих балаганах, вспоминая о матушке-России, которая в этот день ликовала с красными яичками».

В тот же день царь пожаловал Лагарпу, который в это время находился в Дижоне, орден св. Андрея Первозванного — «желая воздать должную справедливость тем отличным попечениям и трудам, кои оказываемы были вами с самых молодых лет при воспитании моем».

К вечеру из Дижона приехал Меттерних и сразу вернул царя в мир политики. Он известил императора Франца, что «нашел русского императора в весьма благоразумном настроении. Он фантазирует гораздо менее, чем я мог предполагать». Меттерних согласился со всеми статьями договора с Наполеоном об отречении, кроме одного — дарования императору прав на остров Эльба. «Вот увидите, — предупреждал он, — этот пункт не позднее как через два года снова приведет нас на поле битвы».

Однако его проницательность не была оценена — Александр отказался нарушить свое обещание свергнутому императору.

***

Наполеон покинул Фонтенбло 20 апреля под надзором союзных комиссаров: со стороны России — графа А.П. Шувалова, Австрии — барона Ф. Коллера, Пруссии — полковника графа Трухзес-Вальдбурга, Англии — полковника Нила Кэмпбелла. Императору разрешили взять с собой около 800 ветеранов Старой гвардии, добровольно последовавших за ним в изгнание, немногочисленную свиту — маршала Бертрана, генерала Друо и еще кое-кого из офицеров, сохранивших верность, и личную казну, помещенную в огромном фургоне.

Императорский поезд имел торжественный вид. Впереди ехал небольшой отряд гвардейской кавалерии, за ним — карета с генералами и закрытая карета, в которой сидели Наполеон и Бертран. Конный конвой также сопровождал эти экипажи, а в хвосте ехали комиссары — каждый в своей карете; позади тянулись гренадеры. Как только процессия выехала из ворот Фонтенбло, замок окончательно опустел — прислуга, дежурные офицеры, даже личный камердинер императора Констан и телохранитель, мамелюк Рустан, — все помчались в Париж, ловить удачу.

Население провинций поначалу встречало Наполеона приветливо и даже восторженно. Толпы крестьян на дороге кричали: «Да здравствует император!» и осыпали бранью союзных комиссаров. К Наполеону вернулась его надменность, он вновь приобрел вид повелителя.

— Что ж, и теперь вы будете повторять фразы официальных газет, что французы ненавидят меня? — высокомерно спросил он Коллера.

— Государь, — спокойно ответил австриец, — не придавайте большого значения этому шуму. Двадцать дней назад эти люди точно так же вопили против вас, а еще через неделю они с таким же восторгом будут встречать нового короля Франции.

— Вы правы, — нахмурился Наполеон. — Французы легкомысленный, бесхарактерный и капризный народ.

Действительно, за Невером, где Наполеон значительно оторвался от военного конвоя, настроение населения резко изменилось. Императора встречали угрюмые лица, повсюду виднелись белые кокарды и знамена. Наполеон с некоторым беспокойством проехал, не останавливаясь, несколько городов и вышел из кареты только в полночь, в Руане, занятом австрийцами. Здесь, под охраной австрийских штыков, он вздохнул свободнее.

На другой день, при приближении к Лиону, комиссары заметили, что император занят лишь мыслями о личной безопасности. Он ни за что не хотел въезжать в город днем и был крайне любезен с комиссарами. В Лион приехали глубокой ночью, заранее известив коменданта о необходимых мерах безопасности. Австрийский гарнизон стоял под ружьем, по улицам ходили патрули. Тем не менее без скандала не обошлось. На пути Наполеона собралась порядочная толпа, выкрикивавшая: «Да здравствует король! Долой Наполеона!» и лишь изредка раздавалось: «Да здравствует император!»

Наполеон не захотел останавливаться в Лионе. Ехали всю ночь, меняя лошадей. Утром был сделан короткий привал, после чего вновь провели в экипажах весь день. Наполеон был возбужден, постоянно приглашал в свою карету союзных комиссаров, часами болтал с ними, шутил. Вальдбургу, смеясь, заметил:

— В конце концов я вышел из всей этой истории недурно. Я начал партию, имея в кармане всего лишь шесть франков, а теперь я ухожу со сцены с порядочным кушем.

Недалеко от Изеры императору повстречался маршал Ожеро, главнокомандующий южной армии. Этот развратник и пьяница достиг всех чинов и титулов исключительно благодаря Наполеону; тем не менее он одним из первых перешел на сторону союзников, сдав им Лион и весь юг Франции. Не дожидаясь отречения Наполеона, он своим приказом освободил солдат своей армии от присяги императору. Теперь он направлялся в Лион в роскошной карете, запряженной шестеркой, с двумя форейторами.

Наполеон еще ничего не знал о его измене и потому вообразил, что Ожеро поспешил ему навстречу, как старый друг. Он вышел из кареты, дружески поздоровался с маршалом и, взяв его под руку, отвел в сторону.

— Куда это ты едешь, не ко двору ли? — шутливо спросил император.

— Нет, пока только в Лион, — холодно отвечал Ожеро, давая понять, что он и не думал выезжать навстречу бывшему господину.

Они проговорили около получаса. Беседы не было слышно, комиссары видели только, что Наполеон говорит взволнованно и горячо, а Ожеро отвечает изредка, отрывистыми фразами. Вообще маршал держал себя надменно, а император чуть не заискивал перед ним. Попрощавшись с Ожеро, Наполеон направился к карете, но вдруг, словно поддавшись непреодолимому порыву, бросился назад, обнял маршала и снял шляпу. Ожеро стоял, заложив руки назад, и даже не прикоснулся к околышку фуражки. Он подошел к императорской карете, когда Наполеон уже сидел в ней, и как бы нехотя подал императору руку. Затем, вежливо раскланявшись с комиссарами, сел в экипаж и покатил по дороге в Лион.

По мере приближения к Авиньону Наполеона встречали все более враждебно. Император почти не выходил из экипажа. В Авиньоне, в то время, когда меняли лошадей, у почтовой станции собралась толпа. Слышались крики: «Долой тирана! Долой сволочь! Да здравствует король! Да здравствуют союзники, наши освободители!» Вдруг толпа хлынула к карете Наполеона; впереди всех были какие-то бешеные, остервенелые бабы. Они лезли на подножки, грозили Наполеону кулаками, выкрикивали площадные ругательства; другие бросали в карету камни. Особенно досталось егерю на козлах: его хотели заставить кричать «да здравствует король!» и грозили ему саблей. Наконец, свежие лошади рванулись вперед, и императорская карета помчалась по дороге, сопровождаемая свистом и бранью.

Но и в придорожных деревнях было не лучше. В небольшой деревушке Оргоне толпа пьяных мужиков повесила чучело Наполеона, вываленное в крови и грязи, на виселице возле почтовой станции. Пока меняли лошадей, крестьяне орали: «Долой вора! Долой убийцу!», бранились и плевали на карету. Бледный Наполеон пытался укрыться за Бертрана, вжавшись в угол кареты. (Он, человек безусловно храбрый, не раз хладнокровно смотревший в глаза смерти на поле боя, совершенно терялся при виде враждебно настроенной толпы — свойство всех людей с сильно развитым индивидуальным началом.) Десятки рук тянулись к императору, чтобы вытащить и растерзать его. Шувалов первый бросился разгонять толпу, другие комиссары присоединились к нему. Общими усилиями удалось водворить порядок.

Во время дальнейшего пути Наполеон останавливал каждого встречного, расспрашивая о настроении жителей. Из этих бесед он узнал, что народ сильно возбужден указами Временного правительства и что многие фанатики поклялись не выпустить его живого из Франции. Наполеон был парализован страхом и больше не надеялся на комиссаров. Надев английский мундир и круглую шляпу с большой белой кокардой, он сел на выпряженную лошадь и поскакал дальше в сопровождении форейтора и камердинера, чтобы не привлекать к себе внимания. Он решил выдавать себя за полковника Кэмпбелла, который уехал вперед двумя днями ранее — приготовить все необходимое для морского путешествия на Эльбу.

В захудалом деревенском трактире в селении Ла-Калад Наполеон заказал для себя обед и разговорился с хозяином, который оказался мирно настроенным обывателем; зато его жена, маленькая, болтливая, любопытная женщина, видимо, заправлявшая всем в доме, не могла даже слышать имени Наполеона (женщины, подобные ей, за отсутствием собственного мнения, служат верным показателем так называемого общественного мнения). Она выражала уверенность, что «народ покончит с ним, прежде чем он успеет добраться до моря», или, в крайнем случае, «найдет средства утопить его в море».

— Не правда ли? — заключала она всякую фразу, пытливо вглядываясь в глаза проезжему полковнику.

— Правда, правда, — поспешно отвечал Наполеон.

В ожидании обеда, уставший и голодный, он на пять минут задремал на плече у камердинера. Когда он проснулся, ужас вновь охватил его. Император проклинал свое прошлое и давал обет никогда не увлекаться вновь честолюбивыми мечтами.

— Я навсегда откажусь от политической жизни, — чуть не со слезами говорил он камердинеру, — я не буду заботиться ни о чем. Я буду счастлив на Эльбе, счастливее, чем когда-либо прежде. Я буду заниматься наукой. Пусть предлагают мне корону Европы — я отвергну ее. Ты видел, что такое этот народ? Да, я имел право презирать людей. И однако же, это Франция! Какая неблагодарность! Мне опротивело мое честолюбие, я не хочу более царствовать.

В это время за дверью послышался шум. Наполеон испуганно поднял голову, но это были всего лишь комиссары, догнавшие его. Они уселись отдельно от императора, сохраняя его инкогнито. Подали обед, но Наполеон не мог есть — ему казалось, что пища отравлена. Он брал кусочки мяса в рот и незаметно выплевывал на пол. Вообще его настроение всецело зависело от трактирщицы — когда она появлялась, он бледнел, когда выходила — с трудом приходил в себя. После обеда, поднявшись в свою комнату, он стал ломать голову, как незаметно выбраться отсюда. При малейшем шуме за окном он вздрагивал, а если его оставляли одного хоть на минуту, плакал, как ребенок. Пришлось вызвать из ближайшего города Э полицию и национальную гвардию, — только тогда Наполеон согласился отправиться дальше. Но, не полагаясь вполне на охрану, император пересел в карету Коллера, переоделся в австрийский мундир и приказал кучеру курить трубку, чтобы окутать экипаж клубами дыма. Дорогой он рассказывал, как восемнадцать лет назад, в эпоху Директории, местные власти послали его с небольшим отрядом солдат, чтобы спасти двух роялистов, которых толпа собиралась повесить за то, что они надели белые кокарды.

— С большим трудом вырвал я тогда этих несчастных из рук этих бешеных, а теперь эти же самые люди, нацепив белые кокарды, устраивают охоту на меня. О французское легкомыслие!

В Ле-Люке Наполеона ожидала Полина, его сестра, приехавшая с двумя эскадронами австрийских гусар. Дальше император ехал в сопровождении этого конвоя, и его тревога рассеялась.

В Фержюсе он наконец увидел море. Наполеон остановился в маленькой гостинице — в той самой, где четырнадцать лет назад он ночевал при возвращении из Египта. Воспоминания о прошлом вновь пробудили его высокомерие. «Как только миновала опасность, как только достиг он гавани, он опять принял на себя роль повелителя», — доносил Меттерниху барон Коллер. Узнав, что французское правительство предназначило для его перевозки на Эльбу обычный бриг, он пришел в негодование:

— Что это значит? Я создал французский флот, а мне предлагают какой-то жалкий бриг! Какая низость! Они должны были дать мне линейный корабль!

Он пожелал переправиться на Эльбу не иначе, как на английском фрегате «Неукротимый». Союзные комиссары не возражали.

Во время обеда Наполеон держался развязно, просвещал всех относительно того, сколько он сделал для Франции и не постеснялся заявить Нилу Кэмпбеллу, что в конце концов он покорил бы и Англию. Он так вошел в «императорскую» роль, что уже говорил о «своих» флотах в Тулоне, Бресте и Антверпене, о «своей» армии и был так убедителен, что комиссары с трудом стряхнули этот гипноз.

28 апреля он взошел на борт «Неукротимого». Его встретили с почестями. Шувалов и Вальдбург приехали проститься. Наполеон был одинаково любезен с обоими, благодарил за услуги, просил передать Александру искреннюю признательность, но ни словом не упомянул о прусском короле. Коллер и Кэмпбелл остались на борту.

3 мая вдали показалась Эльба. При приближении «Неукротимого» над бастионами Порто-Ферайо взвился флаг Империи. Жители острова встретили нового повелителя восторженно, но пышность встречи напоминала скорее деревенскую свадьбу: городские власти явились в старомодных одеждах, три скрипки и два контрабаса наигрывали веселый марш. Для императора был приготовлен старый балдахин из полинявшего бархата. Однако Наполеон принимал все знаки почета с величавым достоинством. После всего пережитого ему доставили бы удовлетворение и почести аборигенов Австралии.

VI

Во Франции ничего не изменилось, только одним французом стало больше.

Из приветственной речи Талейрана Людовику XVIII в 1814 году

Между тем в побежденный Париж продолжали съезжаться монархи. 3 апреля состоялся торжественный въезд императора Франца. Парижане остались им недовольны — считали, что отцу Марии-Луизы следовало явиться с меньшим шумом. Двумя днями ранее в столицу приехал граф д`Артуа, брат Людовика XVIII. Теперь со дня на день ожидали приезда самого короля Франции.

Людовик XVIII приходился младшим братом Людовику XVI. До революции он носил титул графа Прованского. Братьев связывали не слишком крепкие узы. Причиной этому была жена графа Прованского, савойская принцесса Мария-Жозефина-Луиза. Эта низкорослая, безобразно-толстая женщина со вздорным нравом, ежедневно напивавшаяся до такой степени, что однажды приняла садовника за дофина, ссорила королевскую фамилию родословными спорами, доказывая первенство савойского дома. Мария-Антуанетта отстаивала старшинство Габсбургов, граф д`Артуа — дома Бурбонов. Дело доходило до яростных перебранок, слез и даже грубостей. Граф Прованский, сам превосходный знаток генеалогии и хронологии, все же предпочитал родословным изысканиям супруги непритязательный лепет г-жи Бальби, женщины, быть может, не столь ученой, но знающей себе цену. Людовик мог судить об этом по следующей истории. Как-то г-жа Бальби, войдя в великолепные комнаты, приготовленные для нее в Люксембургском дворце по приказу графа Прованского, нашла, что они убраны в дурном вкусе. Людовик наотрез отказался признать, что убранство и меблировка на сумму в двести тысяч франков могут отдавать безвкусицей. Однако г-жа Бальби нашла средство убедить его: ночью она подожгла эти покои, после чего заново обставила их по своему желанию — за деньги графа, разумеется.

Помимо генеалогии, граф Прованский был знаток древностей, любил сыпать цитатами из Сенеки и Горация (хотя многие и злословили, что он читает классиков только на людях), проявлял изрядную начитанность, принимал у себя философов и писателей, и сам имел тщеславную слабость печатать в газетах под различными псевдонимами рецензии на спектакли и статьи по литературным вопросам. Поэтому, по совокупности всех этих причин, считалось, что он находится в оппозиции ко двору, и братья строили свои отношения, исходя их этого общепринятого мнения.

После казни Людовика XVI граф Прованский, уехавший к тому времени из Франции, принял звание регента, а после смерти малолетнего дофина — титул короля Франции. Победная поступь революционных войск заставляла его переезжать из города в город, из страны в страну все дальше на восток, пока, наконец, он не очутился по приглашению Павла I в Митаве. Здесь ему отвели громадный дворец, построенный Бироном, и назначили двести тысяч рублей на содержание двора (вспомним, что сам Павел, будучи наследником, получал от матери тридцать тысяч). Русский царь был единственным государем Европы, который оплачивал расходы изгнанника, прочие коллеги Людовика по «delicieux metier de Roy» («прелестному ремеслу короля») не дали ему ни гроша. Несколько лет, проведенных в митавской глуша, были, быть может, не самым веселым временем его жизни, зато одними из самых спокойных, — а престарелый Людовик научился ценить покой. Неожиданное сближение Павла с Наполеоном сделало пребывание Людовика в России неудобным для царя и оскорбительным для короля. Он покинул Митаву и под именем графа де Лилль перебрался в Варшаву. Здесь он получил предложение первого консула официально отречься от престола за кусок земли в Италии и шесть миллионов франков пенсии. Людовик переборол искушение. Он ответил протестами на расстрел герцога Энгиенского и коронацию Наполеона, но, как заметил последний: «Претендент должен протестовать всегда, это единственное остающееся у него средство царствовать».

Разрыв Александра с Наполеоном и приближение французов к Польше вновь привели Людовика в Митаву. Александр был не столь щедр по отношению к Бурбонам, как его отец (уроки Лагарпа о злоупотреблениях старого режима во Франции играли в этом не последнюю роль). Очевидцы свидетельствуют о весьма провинциальной обстановке королевских покоев и порядком изношенных фраках придворных. Время и события сделали из Людовика истинно-трагическую фигуру несчастного изгнанника. Усилившиеся припадки давней мучительной подагры надолго лишали его ног, кочевая жизнь и унижения лишили бодрости духа, развили в нем подозрительность и болезненное пристрастие к подчеркиванию своего королевского достоинства. По правде сказать, во всей его фигуре только особой формы нос Бурбонов еще говорил о королевской породе этого тучного, обрюзгшего старика с кирпичной бычьей шеей, неподвижно застывшего в вольтеровском кресле с Горацием в руках и в почти маскарадном костюме — мешковатом старомодном фраке, шляпе с белыми перьями, красных гетрах и бархатных сапогах, в которые он прятал больные ноги. Этот безбожник, предпочитавший античных классиков Библии и в интимных разговорах глумившийся, по старой памяти, над христианством и религией вообще, верил, однако, в свое легитимное божественное право на престол — это была, так сказать, его личная религия, которая одна поддерживала его угасающие силы.

В 1806 году он напутствовал русских офицеров:

— Господа! Побейте хорошенько французов, но после того имейте к ним снисхождение, ведь они мои дети.

Тильзитский мир заставил его искать убежище в Англии, где ему симпатизировали тори и принц-регент Георг. Английское правительство приобрело для него поместье Гартвелл и выделило приличное содержание.

В 1814 году Людовику было шестьдесят лет; физические и душевные силы его были на исходе. Хотя он и подписывал официальные бумаги восемнадцатым годом своего правления, ему уже плохо верилось в то, что Франция когда-либо признает его своим государем. Получив известие о том, что французская корона теперь действительно принадлежит ему, Людовик лишился чувств и несколько дней не вставал с постели.

Георг принял его в Лондоне со всеми почестями, подобающими королевской особе; солдаты почетного караула и сам принц-регент надели белую кокарду Бурбонов. Людовик был в мундире маршала Франции, который не очень вязался с его бархатными сапогами. Георг сам обвязал его колено лентой Ордена Подвязки. Лондонцы приветствовали короля процессией в честь свержения Наполеона и реставрации Бурбонов. Одни актеры представляли роялистов, другие — Наполеона и его семью. Зрители с таким увлечением бросали гнилые апельсины и яблоки в ненавистного Бони, что актер, представлявший его, не выдержав, взмолился о пощаде. Другой актер, одетый в средневековый испанский костюм, изображал брата Наполеона, свергнутого короля Испании Жозефа, причем из-под камзола виднелся голый актерский зад. Прощаясь с Георгом, Людовик заявил, что «королевский дом наш обязан своим восстановлением на престоле предков после Всевышнего Промысла, более всего мудрым советам вашего королевского высочества и непоколебимому постоянству английской нации». Он чтил в Англии страну, не вступавшую ни в какие сделки с Наполеоном. К Александру Людовик относился неприязненно. Митавское гостеприимство не оставило после себя приятных воспоминаний, а колебания царя в вопросе передачи престола Бурбонам окончательно истребили в сердце Людовика не только какую-либо симпатию, но даже чувство элементарной благодарности.

12 апреля Людовик отплыл из Дувра на восьмилинейном корабле, в сопровождении целой флотилии английских и французских судов. 17-го он вступил в Компьен, под гром орудий и овации жителей. Маршал Бертье приветствовал его, как отца и благодетеля нации, уверяя, что Франция, «изнывавшая двадцать пять лет», с восторгом встретит своего законного государя. Ней и Мармон не отставали в лести. Людовик сразу понял, с кем имеет дело, и обошелся с ними, как добродушный барин с нашалившей дворней. Он выразил солидарность маршалу Лефевру по поводу посетившей его подагры, заверил Мармона, все еще носившего руку на перевязи, что он вскоре сможет вновь служить Франции и королю, после чего назидательно напомнил всем о своем божественном праве на престол. Затем он неожиданно заговорил о родоначальнике династии Бурбонов Генрихе IV и, указав на перо цапли у себя на шляпе, сказал:

— Вот султан короля Генриха, и он всегда будет на моей шляпе.

Маршалы, плохо поняв аллегорию, недоуменно переглядывались; они решили, что перо на шляпе Людовика, видимо, особо ценная реликвия Бурбонов.

Здесь же, в Компьене, Людовик столкнулся с Бернадотом, которого Александр просил как можно скорее покинуть Францию. Дело в том, что этот гасконец, называвший себя не иначе, как «герой севера», слишком настойчиво напоминал царю о неосторожном обещании, данном им в Або два года назад. В Париже Александр без труда убедился в правоте слов Талейрана о том, что «Бернадот — это интриги», и что наследный принц шведский не пользуется никакой популярностью во Франции. Кроме того, царя рассердили прокламации, которыми Бернадот наводнил страну. В одной из них, распространенной в городе По, родине Бернадота, утверждались, например, самые невероятные вещи: что союзники вступили в Париж под предводительством Бернадота, причем парижане будто бы кричали: «Да здравствует принц шведский! Да здравствует король Франции!»; что Париж поднес верноподданнический адрес, с изъявлением благодарности великому и великодушному воину, даровавшему мир Франции. Прокламация заканчивалась словами: «Ликуйте, жители По: сей великий муж рожден был среди вас. Да здравствует король!» Александр поручил Поццо-ди-Борго[109] дать урок хвастливому гасконцу. Корсиканец выполнил это поручение с блеском. Встретившись с Бернадотом в салоне г-жи де Сталь, он завел речь о вакантном престоле Франции. Бернадот охотно поддержал разговор.

— Для Франции необходим человек, природный француз, и при том такой, который ни в чем не мог бы упрекнуть революцию, — сказал он.

— Это не подлежит никакому сомнению, принц, — ответил ди-Борго.

— Человек, который обладал бы достаточными военными способностями, — продолжал Бернадот.

— Я совершенно согласен с вашим высочеством.

— Человек, который понимает вопросы высшей администрации и знакомый с интересами Европы.

— Верно, верно, принц, продолжайте, прошу вас!

— Наконец, человек, хорошо известный государям и оцененный ими по достоинству, человек, характер которого должен служить гарантией умеренности и доверия.

— Именно так, принц! — воскликнул ди-Борго. — Скажу вам также, что я уже изложил русскому императору письменно все то, что сейчас имел честь услышать от вас. Я сделал даже больше: я отважился указать лицо, на которое может быть возложена ответственность управлять нашим общим отечеством.

Говоря это, ди-Борго подобострастно смотрел на собеседника, который сиял от радости.

— Надеюсь, — сказал Бернадот, — вы не сочтете меня нескромным, если я спрошу вас: на какое же лицо указала вам ваша опытность?

— Ваше высочество уже догадались сами. Я готов держать пари.

— Я могу ошибаться, граф. Назовите же вашего избранника.

— Извольте, принц. Я указал на самого себя. И в самом деле, чего вы хотите больше? Я француз, я генерал, я администратор, интересы Европы знакомы мне достаточно, я дружу со всеми государями. О моих личных качествах я умолчу. Так разве я не удовлетворяю всем условиям, предложенным вашим высочеством?

Бернадот в бешенстве вскочил со стула и выбежал из комнаты. Через несколько дней он покинул Париж.

По пути в Швецию, в Компьене, он почему-то счел необходимым повидаться с Людовиком. Король вежливо и участливо поговорил с ним о трудностях управления народами вообще и такой страной, как Франция, в частности, о легкомыслии французов, о наглости союзников и т. д. Прощаясь, Бернадот рекомендовал верное средство от революций:

— Чтобы управлять французами, нужна стальная рука, на которую предварительно следует надеть бархатную перчатку.

Вслед за Бернадотом Людовика от имени русского императора приветствовал Поццо-ди-Борго, присланный Александром с письмом, в котором царь настойчиво советовал Бурбонам не забывать, что во Франции произошла революция, не преследовать либеральных идей, не раздражать наполеоновской армии и даровать Франции свободные государственные учреждения. Письмо осталось без ответа. Тогда Александр прибыл в Компьен сам и изложил королю на словах все то, о чем писал в письме. Выслушав царя, Людовик ничего не опроверг и ничего не подтвердил. Вообще в продолжении всего разговора он был занят двумя вещами: своим божественным правом и соблюдением своего королевского достоинства. Принимая царя, Людовик, сидевший как всегда в кресле, указал ему на стул, а в ответной речи, невзирая на то, что его вольтерьянство было хорошо известно царю, подчеркнул, что все перемены произошли по воле Промысла, что французский король — первый монарх Европы, а Бурбоны — старейшая династия среди царствующих домов.

Прием у французского короля произвел на Александра дурное впечатление.

— Весьма естественно, что король, больной и дряхлый, сидел в кресле, — сказал он Волконскому, — но я, в таком случае, приказал бы подать для гостя другое.

«Император был очень оскорблен этим поведением, — свидетельствует Нессельроде, — и оно повлияло на последующие отношения обоих монархов».

Не добившись от короля прямого ответа на свои требования, Александр в конце концов объявил ему, что он сможет въехать в Париж не раньше, чем примет конституцию или обнародует декларацию о даруемых им народу правах. Людовик выбрал декларацию — дарование вольностей больше вязалось с его божественным правом.

Он въехал в Париж в английской карете, запряженной восьмеркой лошадей, в английском кафтане и английской шляпе с бурбонской кокардой, приколотой собственноручно принцем-регентом; на его ногах были неизменные бархатные сапоги. Рядом с экипажем ехали члены королевской фамилии, сзади — маршалы, национальная гвардия и регулярная гвардейская пехота. Роялист Шатобриан писал, что гвардейцы таяли от восторга, республиканец Беранже — что они стыдились белых кокард. Кажется, особого энтузиазма действительно не было. Даже Меттерних признавался, что въезд французского короля произвел на него тяжелое впечатление.

Людовик остановился в Тюильри. Осмотрев дворец, он заметил, что Наполеон был неплохой квартирант и возвратил ему жилище в весьма хорошем состоянии. Когда ему указали на множество вензелей N (они были всюду — на стенах, потолках, шторах), король блеснул эрудицией, продекламировав два стиха из Лафонтена:

Il aurait volontiers ecrit sur son chapeau,

C`est moi qui suis Guillot, berger de ce troupeau.

[Он охотно написал бы на своей шляпе:

Я Гилло, пастух этого стада (фр.)].

Вечером, во Французской Комедии, Тальма было поручено прочитать со сцены куплеты академика Брифо во славу Бурбонов. Каждый куплет заканчивался стихом: «Да здравствует король!» Эти слова Тальма произносил очень слабо. После спектакля Людовик, тяжело пыхтя, все же сделал ему комплимент за чтение, добавив:

— Я могу быть несколько строгим, г-н Тальма, ведь я видел Лекэна.

За торжественным обедом король нанес Александру новое оскорбление. Несмотря на подагру Людовик вошел в обеденную залу первым и сел на почетном месте, а когда лакей поднес первое блюдо царю, как гостю, грозно вскричал через стол:

— Ко мне, пожалуйста!

Остальная часть обеда прошла не лучше. Выходя из Тюильри, Александр возмущенно произнес:

— Мы, северные варвары, более вежливы у себя дома. Можно было подумать, что это он возвратил мне престол.

Не желая остаться в долгу, царь усилил внимание к семейству Наполеона: неоднократно посещал в Мальмезоне Жозефину и сблизился с королевой Гортензией, падчерицей свергнутого императора. О Бурбонах он, не стесняясь, говорил:

— Эти люди ничего не забыли и ничему не научились. Они никогда не сумеют поддержать себя.

Людовик в свою очередь называл Александра не иначе, как «маленький король Парижа» и не включил его в число получивших большую ленту Ордена Св. Духа.

***

Французский король имел все основания завидовать популярности Александра. Парижане были совершенно покорены и очарованы своим победителем, который хотел, чтобы в нем видели гостя. Префект парижской полиции Пакье писал: «Замечали, что все исходит от Александра. Его союзник, король прусский, оставался незамеченным; его мало видели, он избегал показываться публично и сохранял всюду свойственную ему застенчивость, которая не могла придать ему особенного блеска. Александр, напротив того, ездил верхом по городу по всем направлениям и внимательно осматривал все общественные учреждения. Совершая эти поездки, он искал случая делать то, что могло возбудить к нему сочувствие всех классов общества». Эти прогулки, кстати сказать, совершались без конвоя и без предварительного уведомления полиции, что доставляло немало хлопот Пакье.

Популярности царя в высшем парижском свете способствовала его дружба с г-жой де Сталь, чей салон служил ему аудиторией для высказывания либеральных мыслей.

Знаменитая писательница приехала в Париж из Лондона. Ее приезд принял значение политического события. В Париже не было ни одного хоть сколько-нибудь значительного лица, которое не посетило бы ее салон. Здесь обсуждались самые последние политические новости, ибо хозяйка салона жила под девизом: «Говорить о политике — моя жизнь». В случае прихода Александра, его фигура, конечно, становилась центром всеобщего внимания. Царь, с красноречием революционного трибуна, громил реакционеров всех мастей и рангов. Он с негодованием отзывался о короле Фердинанде VII, который сразу после своего возвращения в Испанию, уничтожил конституцию; клеймил презрением раболепство французской прессы, которая 18 марта клялась в преданности Наполеону, 19-го хранила глубокое молчание, а 20-го разразилась проклятиями в адрес «тирана» (при этом Александр заметил, что ничего подобного нельзя встретить в России); жаловался, что его политические намерения не поняты и не поддержаны французами. О Бурбонах он не хотел и говорить и, похоже, был недоволен собой за излишнюю уступчивость Талейрану.

— Бурбоны, — говорил Александр, — неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков старого режима. Либеральные взгляды у одного герцога Орлеанского, на прочих нечего надеяться.

Он обещал г-же де Сталь, что на предстоящем конгрессе потребует уничтожения рабства в Америке и торговли невольниками.

— Я знаю, — поспешил добавить он, обращаясь к Лафайету, — за главой страны, в которой существует крепостничество, не признают права явиться посредником в деле освобождения невольников. Но каждый день я получаю хорошие вести о внутреннем состоянии моей империи, и, с Божьей помощью, крепостное право будет уничтожено еще в мое царствование.

«Что за человек, этот император России! — восхищалась г-жа де Сталь. — Без него мы не имели бы ничего похожего на конституцию. Я от всего сердца желаю всего того, что может возвысить этого человека, представляющегося мне чудом, ниспосланным Провидением для спасения свободы, со всех сторон окруженной опасностями».

В салоне писательницы получил дальнейшее развитие польский вопрос. Здесь Александр мог встречаться и разговаривать с поляками о будущем их родины, не придавая этим встречам официального значения, которое могло бы встревожить Фридриха-Вильгельма и Меттерниха. Послам командующего польским легионом Великой армии генерала Домбровского, генералу Сокольницкому и полковнику Шимановскому, царь заявил о том, что предает забвению прошлое и прощает полякам участие в разорении России.

— Я желаю видеть одни ваши добродетели, — сказал он. — Вы — храбрецы и честно исполнили вашу службу!

— Мы не имеем другого честолюбия, кроме любви к отечеству, — ответил Шимановский. — Это болезнь нашей земли.

— Она неизлечима и делает вам честь, — сказал Александр. — Я уже издавна благорасположен к вашей нации.

Он разрешил польским войскам вернуться в герцогство Варшавское под своими знаменами и заставил французское правительство выдать им полагающееся за прежние годы жалованье. Главнокомандующим польской армии был назначен великий князь Константин Павлович.

Царь виделся и с Костюшко, который проживал с семьей под Парижем в небольшом домике, который казаки не тронули лишь потому, что на двери было написано его имя. Александр обещал Костюшко в скором времени восстановить Польшу под русским скипетром и даже предложил ему звание вице-короля. Костюшко поблагодарил и ответил, что вернется в Польшу только тогда, когда она будет восстановлена в прежних границах и полностью независима.

Свои планы относительно Польши Александр сформулировал в разговоре с Лагарпом: «Мое намерение состоит в том, чтобы вернуть полякам все, что только окажется возможным для меня, даровать им конституцию, относительно которой я оставляю за собой право развивать ее по мере того, как они станут возбуждать во мне доверие к себе».

Лагарп во время пребывания Александра в Париже стал как бы личным секретарем царя, занимаясь разбором обширной корреспонденции на высочайшее имя. Письма, адресованные русскому государю, приходили в Париж со всей Европы и делились на три категории: восхваления, просьбы и предложения. Александр получил 9 тысяч одних только стихотворных посланий! Среди них была торжественная ода, сочиненная Руже де Лиллем, в которой автор «Марсельезы» восклицал:

Героем века будь и гордостью Творенья!

Наказаны тиран и те, кто зло несут!

Народу Франции дай радость избавленья,

Верни Бурбонам трон, а лилиям — красу!

Просьбы, в основном денежного характера, большей частью удовлетворялись. Одна француженка-бонапартистка, например, просила у царя денег, чтобы доехать до Тосканы и поселиться напротив Эльбы, где она могла бы видеть «место заточения» своего кумира. Требуемая сумма из средств императорского кабинета была ей передана. Предложения, напротив, в основном вежливо отклонялись. Так, на предложение изменить название Аустерлицкого моста в Париже, Александр ответил: «Достаточно уже и того, что я перешел этот мост со своей армией!»

Вообще, без славословий в адрес «ангела мира» не обходилась ни одна официальная речь, ни один выпуск газет. Известный адвокат Беллар даже умудрился начать свою речь на одном из уголовных процессов с панегирика Александру. Парижанки выразили свое восхищение элегантным и любезным царем тем, что ввели в моду «александровские букеты», состоящие из цветов, первые буквы которых составляли имя русского государя; взрослые женщины носили их на груди, девочки — в волосах.

Восторженность парижан по отношению к Александру распространялась и на русскую армию. Появление гвардейских офицеров в театрах вызывало рукоплескания и крики: «Да здравствуют русские!» В первые дни после вступления армии в Париж хозяева кофеен отказывались брать деньги с русских — в благодарность за то, что они не мстят за сожженную Москву. Должным образом было оценено и то, что русские не хвастались своими победами над французами. Журналист одной из парижских газет писал: «Мы слышали, что молодые русские офицеры рассказывали в самый день торжественного вступления своего в Париж, о подвигах своих от Москвы до Сены, как о делах, в которых они были предводимы Промыслом Божиим; себе они предоставляли только ту славу, что они были избраны орудием Его милосердия. Они описывали победы свои без восторга и в таких простых выражениях, что мы думали, будто они об этом условились из особенной учтивости. Но они нам показали серебряную медаль, которую генералы и солдаты носят в виде знака отличия. На одной стороне этой медали изображено Око Провидения, а на другой слова Священного Писания: не нам, не нам, а имени Твоему».

Впрочем, некоторым образованным офицерам доставляло удовольствие морочить представителей самой культурной нации Европы. Так, Н.Н. Муравьев рассказывает, что однажды на прогулке он засмотрелся на лебедей в саду Тюильри. Подошедшие к нему хорошо одетые парижане спросили, есть ли в России лебеди.

— Нет, — ответил он, — как же у нас лебедям быть, когда воды целый год во льду и покрыты снегом.

— Как же у вас пашут и сеют? — ужаснулись французы.

— Пашут снег, сеют в снегу, и хлеб родится на снегу.

— О Боже, какая страна!

Иначе вели себя пруссаки. Они присвоили себе часть Пале-Рояля, где кутили с куртизанками. Пример подавал Блюхер, который целые дни проводил здесь за карточным столом. Разгоряченный игрой и вином, он снимал сюртук, засучивал рукава рубашки и сидел, покуривая маленькую трубочку. Прусские офицеры не пропускали в это «святилище» никого из посторонних. Наполеоновские офицеры приходили сюда специально, чтобы затеять дуэль, поэтому пруссаки постоянно имели при себе заряженные пистолеты.

Что касается австрийцев, то они вели себя довольно мирно, но из-за того, что они носили на киверах и шляпах зеленые ветви, которые французы принимали за изображение лавров, между ними и парижанами часто возникали ссоры и драки вплоть до убийств.

Вообще же русским солдатам жилось в Париже несладко. Например, бивуаки конных полков российской гвардии расположилась на Елисейских полях, под открытым небом. Остатки кормового сена служили конногвардейцам постелью, пуки соломы на копьях — крышей. «Во все время нашего пребывания в Париже часто делались наряды, так что солдату в Париже было более трудов, чем в походе, — свидетельствует Н.Н. Муравьев. — Победителей морили голодом и держали как бы под арестом в казармах. Государь был пристрастен к французам до такой степени, что приказал парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда их на улицах встречали, от чего произошло много драк, в которых большей частью наши оставались победителями…» Один русский солдат был казнен за то, что взял хлеб из булочной. Русские офицеры также имели своих притеснителей. Первый из них, пишет Муравьев, был генерал Сакен, которого назначили военным губернатором Парижа. Он «всегда держал сторону французов: в благодарность за сие получил он от города, при выезде своем, разные драгоценные вещи, между прочим, ружье и пару пистолетов, оправленных в золото». Другим «гонителем» был флигель-адъютант царя Рошешуар, француз-эмигрант, назначенный комендантом Парижа. Он окружил себя французами и делал различные неприятности русским офицерам, которые его не терпели. Так что Александр, продолжает Муравьев, «приобрел расположение к себе французов и вместе с тем вызвал на себя ропот победоносного своего войска».

***

18 мая союзники подписали с Францией мирный договор. Франция возвращалась к границам 1792 года, потеряв области с населением в 15 360 000 человек. Англия обязалась вернуть французские колонии, удержав за собой, однако, остров Мальту. Произведения искусства, вывезенные Наполеоном из побежденных и завоеванных европейских стран, благодаря заступничеству Александра, остались в Париже, — царь настоял на том, что здесь они будут доступнее для любителей изящного. Положено было собраться через два месяца на конгресс, чтобы обсудить послевоенное устройство Европы.

Во время мирных переговоров Бурбоны уже начали скалить зубы. Фридрих-Вильгельм пытался получить с Франции 169 млн франков за содержание на территории Пруссии французских войск в 1812 году. Но Людовик решительно заявил, что скорее потратит на войну с Пруссией 300 млн франков, чем уплатит эту контрибуцию. Александр вмешался в спор и убедил своего прусского друга и союзника отказаться от денежных требований.

При французском дворе раздавались и более воинственные заявления. Герцог Беррийский, например, во всеуслышание заявлял, что надо с 300 тысячами отпущенных пленных французов выкинуть из Франции 200 тысяч союзников. Талейрану пришлось приструнить крикуна: «Триста тысяч солдат, с которыми вы хотите броситься на союзников, если и возвратятся во Францию, то единственно благодаря проклинаемой вами конвенции».

В высочайшем манифесте к русским войскам по случаю подписания мирного договора говорилось: «Всемогущий положил предел бедствиям. Прославил любезное нам отечество в роды родов. Воздал нам по сердцу и желаниям».

Александра ничто больше не удерживало в Париже. Но он не хотел покидать Францию, не оставив ей конституции. Между тем Людовик все медлил с обнародованием декларации о правах. Терпеливо подождав несколько дней, Александр решил заговорить с Бурбонами наполеоновским языком: объявил Людовику, что союзные войска не покинут Парижа до тех пор, пока он не сдержит свое обещание. 23 мая долгожданный документ, под именем хартии, был опубликован в парижских газетах.

В тот же день союзные государи оставили столицу Франции; император Франц направился в Вену, Александр и Фридрих-Вильгельм — в Англию. Генерал Сакен сложил с себя полномочия военного губернатора Парижа.

Визит Наполеону был отдан. Нужно было возвращаться в свое победоносное варварское отечество.

Несмотря на торжественные слова манифеста Александр уезжал из Парижа разочарованным. Дети революции не хотели республики, не хотели свободы. Еще одной иллюзией стало меньше. Человеческая порода вызывала у царя отвращение и презрение.

— Я не верю никому, — говорил он Волконскому. — Я верю лишь в то, что все люди — мерзавцы.

***

26 мая Александр и Фридрих-Вильгельм высадились в Дувре. Восторгу англичан не было пределов; они выпрягли лошадей из экипажей государей и на себе вкатили их в город. (Блюхер в свою очередь поинтересовался, любят ли его в Англии и с удовольствием выслушал ответ, что миллионы бокалов ежедневно выпиваются за его здоровье сразу после тоста за здоровье принца-регента; такой же популярностью пользовался и Платов). Принимая представителей местных властей, царь заявил, что «всегда будет стараться о сохранении дружбы между Англией и Россией».

На следующий день монархи отправились в Лондон.

Английская столица с миллионным населением выглядела тогда не очень привлекательно. Полицейские в синей форме еще не заботились ни о чистоте улиц, ни о регулировании движения колясок и повозок, так что столкновения экипажей и драки кучеров были обычным явлением. На улицах можно было увидеть домашний скот; проститутки, несмотря на английское пуританство, бросали, по словам очевидца, свои «бесстыдные призывы весьма открытым образом, не опасаясь полиции». Зато, по сравнению с другими европейскими столицами, здесь было гораздо меньше воровства.

Вообще главными достопримечательностями Лондона были два человека: Браммел и принц-регент Георг. Оба царствовали — один в умах, другой на троне.

Мимолетный властелин мимолетного мира, Браммел царствовал милостью граций, как выражались о нем современники. Однако влияние этого человека, о котором Байрон сказал, что предпочел бы родиться Браммелом, чем Наполеоном, не ограничивалось сферой моды. Дендизм не имеет синонимов в других языках. Браммел не был ни пошлым фатом, ни безмозглым щеголем. Подобно тому, как Наполеон был мерилом политического успеха, Браммел в глазах людей того времени олицетворял меру вкуса.

На пути к славе ему пришлось взять на себя единственный труд — родиться. Джордж Брайан Браммел появился на свет в 1778 году в Вестминстере. Его отец был частным секретарем лорда Норта, известного тем, что в парламенте он засыпал на министерской скамье в знак презрения к оппозиции. Будучи человеком деятельным и приверженным к порядку, отец Джорджа устроил на этой службе свое благосостояние и остаток жизни провел в Беркшире на должности первого шерифа.

Двенадцати лет он был отдан в Итон, а затем в Оксфорд, где провел четыре года, страдая от холода в комнате и от страха выглядеть не столь элегантно, как более богатые ученики. Трудно сказать с достоверностью, принес ли он свою манеру держаться и одеваться из дома, или выработал ее здесь, но известно, что вскоре за ним укрепились клички Buck и Macaroni[110], которые тогда давали законодателям элегантности вместо Dandy.

Браммел вышел из Оксфорда в 1794 году, через три месяца после смерти отца, и был зачислен корнетом в 10-й гусарский полк под начало принца Уэльского. Он не мог пожелать себе лучшего командира.

Они сразу сошлись: «первый джентльмен Европы», как называли наследника престола, гораздо более гордился изяществом своих манер, чем высотой общественного положения. Принцу было тридцать два года и он стремился сделать блеск своей молодости вечным. «Нарисовать его портрет не составит труда, — говорит Теккерей. — Сюртук со звездой, парик, под ним — лицо, расплывшееся в улыбке. Но, прочитав о нем десятки книг, переворошив старые газеты и журналы, описывающие его здесь — на балу, там — на банкете, на скачках и тому подобном, под конец убеждаешься, что нет ничего и не было, только этот самый сюртук со звездой, и парик, и под ним — улыбающаяся маска; только одна пышная видимость».

Когда-то он был красив и носил прозвище «принц Флоризель» (персонаж «Зимней сказки» Шекспира) — этим именем он подписывал свои письма к актрисе Мэри Робинсон, исполнявшей роль Пердиты. Принц начал свою молодость с изобретения новой пряжки на башмаках: она имела один дюйм в длину, пять в ширину, закрывала почти весь подъем и доставала до полу с обеих сторон. Изобретение имело бешеный успех среди придворных. Однако щеголять изяществом во дворце, где король проводил время, мурлыкая под нос Генделя и проверяя конторские книги, а королева вышивала на пяльцах и нюхала табак — занятие неблагодарное. Поэтому разгул, в который вскоре ударился принц, был бы извинителен и для человека с менее пылким темпераментом, чем у него.

А кровь у принца Уэльского буквально кипела в жилах. Он сделался завсегдатаем всех злачных мест Лондона. Молодость канула в бешеной игре, умопомрачительных попойках, неистовом обжорстве и беззастенчивом распутстве. Он был идолом золотой молодежи — только на сюртуки наследник тратил 10 тысяч фунтов в год. Он ввел в моду синие фраки с полированными стальными пуговицами, размером с яйцо. Общество мгновенно облачилось в них. Принц, не довольствуясь одной только славой, сумел извлечь из своего нового изобретения некоторые практические выгоды. Надо сказать, что сам он застегивал фрак только при холоде; другие же в его присутствии должны были быть застегнутыми всегда. Однажды лорд Ярмут сел с ним играть и все проигрывал, пока не догадался, что его пуговицы, как семь зеркал отражают его карты. Он тотчас расстегнул фрак, а на гневный взгляд раздосадованного его догадливостью принца, простодушно ответил: «Здесь слишком жарко, ваше высочество».

Похождения принца Уэльского стали фактом внутренней политики: помимо ежегодных выплат 120 тысяч фунтов на его содержание, парламент был вынужден погасить два его долга — в 160 и 650 тысяч фунтов. Впрочем, народ все прощал ему, — ведь принц был большой демократ: он не только давился в толпе вместе со всеми зрителями на боксерских матчах, но и сам любил, скинув сюртук, схватиться на кулачки с каким-нибудь лодочником.

С годами принц Уэльский обрюзг, его мучила одышка и головокружения. Но он продолжал вести прежний образ жизни и гасил приступы дурноты стаканом коньяка. Увы, он старел, вместе с ним старели и делались скучны его собутыльники, и потому Браммел попал ему на глаза как нельзя более кстати.

Браммела представили принцу на знаменитой Виндзорской террасе, в присутствии самого взыскательного светского общества. Здесь он и выказал все, что почитал принц: цветущую юность наряду с уверенностью опытного человека; самое тонкое и смелое сочетание дерзости и почтительности; гениальное умение одеваться и замечательную находчивость и остроумие в ответах. С этого момента он занял очень высокое положение в мнении общества, которое затем не покидал уже никогда. Вся аристократия салонов устремилась к нему, чтобы восторгаться им и подражать ему.

Пока это было только везение — Браммел «родился с серебряной ложкой во рту», как говорят англичане. Но у него была и своя звезда, которая решает нашу жизнь за нас.

Байрон сказал о портрете Наполеона в императорской мантии: «Кажется, он родился в ней». То же можно сказать и про знаменитый голубой фрак Браммела, им изобретенный.

В моде можно быть оригинальным, как некий лорд, носивший фрак с одной фалдой с невозмутимостью человека, на чьем сюртуке их насчитывалось две; можно быть эксцентричным, как золотая молодежь Парижа 1795 года, почтившая конец террора красной нитью на открытой шее и волосами, связанными в пучок на затылке; можно быть глупцом, как член Конвента Жавог, который разгуливал по улицам нагишом в надежде, что такой костюм наиболее соответствует идеалу античности. Ко времени Браммела денди решились носить потертое платье (другие пределы были уже пройдены): прежде чем надеть фрак, они протирали его с помощью отточенного стекла, пока он не становился своего рода кружевом или облаком. Работа была очень тонкая и требовала немало времени.

Браммел одним своим появлением опроверг все их усилия и одновременно вывел денди из положения юродов и lazzaroni[111] гостиных, сделав дендизм синонимом хорошего вкуса. Его подход к костюму родился в точке пересечения оригинальности, которая не выходит за пределы здравого смысла, и эксцентричности, протестующей против него. Сам Браммел придавал искусству туалета совсем не то значение, которое можно было бы ему приписать. Его портные, Дэвидсон и Мейер, которых многие хотели представить отцами его славы, вовсе не занимали в его жизни много места. Браммела отталкивала сама мысль, что портные могут играть какую бы то ни было роль в его славе, как Наполеон не терпел притязаний маршалов на славу его побед. Он более полагался на тонкое очарование благородной и изысканной непринужденности, которой обладал от природы. Только в первый момент своего появления в обществе Браммелу пришлось заботиться о форме. Однажды, он появился на рауте в перчатках, облегавших его руки, как мокрая кисея, так что были видны очертания ногтей. Эти перчатки повергли в благоговейный трепет присутствующих. Но в глазах самого Браммела они имели цену лишь тем, что были изготовлены четырьмя художниками: тремя специалистами по кисти руки и одним — по большому пальцу. Впоследствии, не упраздняя изысканности вкуса своей юности, он упростил покрой и погасил краски своей одежды. Он мог потратить несколько часов на туалет, но, одевшись, забывал о нем, и в этом еще раз сказывалось отличие человека со вкусом от заурядного щеголя.

В первую пору он еще ходил на балы, но позднее счел это чересчур обыденным для себя. Явившись на несколько минут в начале бала, он пробегал его взглядом, высказывал свое суждение и исчезал, олицетворяя знаменитый принцип дендизма: «Оставайтесь в свете, пока вы не произвели впечатление, лишь только оно достигнуто, удалитесь».

Наверное, он был счастлив. С 1799 по 1814 год не было ни одного раута в Лондоне, где бы на его присутствие не смотрели как на торжество, а на отсутствие — как на несчастье. Свет ни нанес ему ни одной раны, ни отнял ни одной радости. Газеты печатали его имя во главе самых знаменитых гостей. Он был президентом клуба Уатье, членом которого состоял Байрон. Браммела дарили дружбой самые разные люди — от чопорного Шеридана, навлекшего на себя гнев прекрасного пола тем, что он сделал слепок своей руки как прекраснейшей в мире, до герцогини Дэвонширской, писавшей стихи на трех языках и не брезговавшей целовать лондонских мясников, чтобы приобрести лишние голоса в пользу Фокса. Поэзия тех лет была полна им; его дух витает над «Дон-Жуаном» Байрона. Рассказывали, что г-жа де Сталь была в отчаянии оттого, что не понравилась ему. Ее не переносил также и Наполеон; но неприязнь императора знаменитая писательница перенесла легко, ибо он отказал ей только в уме, Браммел же усомнился в ее женственности.

В 1814 году Браммел был на невиданной высоте. Его звезда светила так ярко, что начала ослеплять его. Его отношения с принцем Уэльским с некоторых пор сделались весьма натянутыми. Старея, принц тучнел все больше и больше, а Браммел с гордой насмешливостью неувядаемой красоты подтрунивал над этим: он перенес прозвище привратника-толстяка во дворце «Big Ben» («Толстый Бэн») на хозяина, а его фаворитку Фиц Герберт звал «Benina» (слово имеет двойной смысл: «невинная» и «опухоль»). Однажды в Гайдн-парке Браммел сказал, метя в идущего принца: «Кто этот толстый человек?» Ни один биограф Браммела не обходит стороной также знаменитый анекдот со звонком. Передают, что во время очередной попойки за ужином Браммел, чтобы выиграть самое непочтительное в мире пари, указал принцу на звонок: «Джордж, позвоните». Принц повиновался, но сказал вошедшему слуге: «Уложите в постель этого пьяницу». Сам Браммел отрицал этот рассказ.

Принц не мог потерпеть подобной развязной уверенности в своем могуществе от человека, которого продолжал считать своим протеже, и решил просто отдалить Браммела от себя, надеясь, что денди упадет сам, но тот ни на йоту не утратил своего положения в обществе. Более того, до слуха принца дошло, что директоры клуба Уатье серьезно обсуждали, пригласить ли на устраиваемое торжество принца или нет, так как он поссорился с Джорджем Браммелом, без которого, очевидно, праздник не состоится, и что Браммел с дерзким великодушием настоял на его приглашении.

Александр отнесся к королю моды с должной почтительностью, хотя, быть может, и не без чувства уязвленного тщеславия. Но приезд царя в Лондон странным образом явился причиной падения великого денди. В клубе Уатье играли наиболее рьяно и Браммел мог оставаться на высоте, лишь играя как все. Он был игрок и игрок страстный. Неудачная игра значительно подорвала его состояние — основу его элегантности. А приехавшие в Англию русские и прусские офицеры еще более взвинтили ставки. Это погубило Браммела — он прибег к услугам ростовщиков и погряз в долгах, которые вынудили его покинуть Англию и перебраться в Кале, это убежище английских должников.

Отношения царя с принцем-регентом не сложились по политическим причинам: Александр чересчур открыто высказывал свое сочувствие вигам. В беседе с одним из их вождей он даже пообещал, что непременно постарается вызвать к жизни оппозицию в России.

Эти политические недоразумения помешали ведению каких-либо переговоров с Георгом, и Александр все время посвящал развлечениям.

Вообще недоразумений было много. Когда на одном из раутов Александру представили Вальтера Скотта, еще малоизвестного автора средневековых баллад, царь, посмотрев в лорнет на хромую ногу поэта (Вальтер Скотт был хром от рождения), осведомился, в каком сражении он получил ранение. Английские дамы, еще незнакомые с «платоническим ухаживанием» русского государя, с недоумением обсуждали историю с леди Джерси. Эта известная красавица была приглашена царем во дворец к часу ночи. Опытная леди приготовилась ко всему и приехала с убеждением, что будет крайне невежливо отказать царственному поклоннику, как бы далеко не зашли его ухаживания. Но Александр ограничился тем, что в конце разговора попросил разрешения поцеловать ей руку выше локтя.

Лондонские театры отметили приезд русского государя оперой «Наренский, или дорога в Ярославль». Ее автор, видимо, наслышанный о недоброй славе ярославских лесов, развивал в ряде роскошно-экзотических сцен типично русский сюжет из современной жизни: двое влюбленных попадают в плен к разбойникам, но в конце концов освобождаются молодым рекрутом Алексеем, который пошел в солдаты вместо брата. Дело, понятно не обошлось без колоритных фигур хитрой цыганки и ямщика Афанасия. Костюмы и декорации подчеркивали достоверность страшной истории. Староста деревни щеголял в парике и кафтане немецкого бургомистра; в ярославских лесах сосна росла рядом с дубом, и оба дерева — в трогательном соседстве с пальмой; полковничья дочь путешествовала из Москвы в Ярославль в белом атласном платье со шлейфом, в шляпе с перьями и донельзя открытой грудью. Русские песни и пляски окончательно уморили наших офицеров. В конце представления на сцене появился неизменный Бонька, которого изображал карлик, одетый арлекином, в ботфортах, высокой треугольной шляпе и с длинной косой. Кривляясь и дурачась, он позволил зрителям вволю выразить свои чувства к Наполеону и удалился за кулисы покрытый с головы до ног фруктовой гнилью.

На торжественном собрании в Оксфордском университете Александру преподнесли диплом на звание доктора прав. Царь возразил ректору:

— Как мне принять диплом? Я не держал диспута.

— Государь, — нашелся ректор, — вы выдержали такой диспут против угнетателя народов, какой не выдерживал ни один доктор прав во всем мире.

Буря аплодисментов покрыла эти слова.

Англия дала Александру наглядный пример того, что конституционный образ правления в общем является весьма спокойным для монархов, а неприятности, если они и случаются, касаются только министров.

Дальнейший путь царя домой пролегал по суше — через Голландию и Германию. В Брухзале его застало прошение Св. Синода, Государственного совета и Сената о позволении выбить медаль в его честь и поставить в Петербурге памятник со словами: «Александру Благословенному, императору Всероссийскому, великодушному держав восстановителю от признательной России». Александр ответил, что от сооружения памятника и принятия наименования Благословенный «отрицается и не соизволяет». Правда, Шишков потом все-таки убедил его, что неполитично запрещать подданным называть своего государя благословенным, сиречь благим.

***

Обстоятельства всегда определяли масштабы личности и деятельности Александра. Он умел видеть цель во время великих событий и шел к ней твердым шагом, поражая всех силой характера и размахом свершений; и напротив, совершенно терялся, стушевывался и беспомощно путался в рутине малых, обыденных дел. Россия ждала приезда великого государственного деятеля, закаленного в огне тяжелейшей двухлетней войны, знакомого с государственным устройством передовых стран Европы, умудренного знанием людей и общественных отношений, который приложил бы свои силы, волю, знания и опыт к исправлению и улучшению российской жизни; Александр вернулся в нее либеральным барином, уставшим от неполадок в родной усадьбе и раздосадованный тем, что без его приказа никто из дворни не подопрет покосившийся забор.

Первым делом «царств восстановителя», саркастически пишет Н.И. Греч, было «приказание называть первую станцию по московской дороге не «Три руки», а «Четыре руки»; вторым — положение о ливреях офицерских лакеев; третьим — о ношении в какой-то артиллерийской бригаде зеленых брюк и т. д. Министров не принимал. Все поступавшие к нему жалобы возвращал, как ненужные. Публика поворчала, привыкла и перестала».

Еще с дороги, узнав, что в Петербурге ему готовится пышная встреча, царь отправил петербургскому генерал-губернатору С.К. Вязмитинову распоряжение не устраивать никаких торжеств. «Ненавидя оные всегда, — писал Александр, — почитаю их еще менее приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед Ним все должны мы смиряться. Объявите повсюду мою непременную волю, дабы никаких встреч и приемов для меня не делать». Триумфальные арки и сооружения для иллюминации были разобраны.

Рано утром 13 июля Александр почти незамеченным въехал в столицу и остановился в Каменноостровском дворце. На другой день состоялось благодарственное молебствие в Казанском соборе — единственное торжество, которым царь отметил свое возвращение.

Тот неподдельный восторг, с которым народ встречал государя в 1812 году, как-то незаметно поутих, кое-кто из россиян уже смотрели на царя с недоумением и даже осуждением — это особенно касалось гвардейской молодежи, среди которой уже зрели семена будущих мятежей. Да и Александр теперь не очень-то церемонился со своим «чудным народом». И.Д. Якушкин передает о следующем характерном эпизоде. В июле 1-я гвардейская дивизия, в составе которой он находился, возвратилась в Россию морем и была высажена у Ораниенбаума, где слушала благодарственный молебен. «Во время молебствия полиция нещадно била народ, пытавшийся присоединиться к выстроенному войску. Это произвело на нас первое неприятное впечатление по возращении в отечество… Наконец показался император, предводительствуемый гвардейской дивизией, на славном рыжем коне, с обнаженной шпагой, которую он готов был опустить перед императрицей. Мы им любовались, но в самую эту минуту почти перед его лошадью пробежал через улицу мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя. Это было наше первое разочарование на его счет…»

Неприятное впечатление производил Александр и на тех немногих людей в государственном аппарате, которые еще питали прежние преобразовательные иллюзии. Так, Державин, придя к царю, чтобы лично поздравить его с победоносным окончанием войны, услыхал:

— Да, Гавриил Романович, мне Господь помог устроить внешние дела России, теперь примусь за внутренние, но людей нет.

— Они есть, ваше величество, — убежденно ответил Державин, — но они в глуши, их искать надобно. Без добрых и умных людей и свет бы не стоял.

Но Александр уже нашел людей, в чьи руки он собирался вскоре передать судьбу России. 6 августа он отправил в Грузино (Аракчеев был в отпуску, лечился) записку: «Пора, кажется, нам за дело приняться, и я жду тебя с нетерпением».

Одновременно с должности министра иностранных дел был уволен граф Румянцев — последний человек в правительстве, с которым у Александра были связаны неприятные воспоминания о тильзитском романе с Наполеоном. На его место был назначен граф Карл Васильевич Нессельроде. Это был человек без роду и племени, один из международных авантюристов, которые роем вились вокруг царя. Его отец, по вероисповеданию католик, был немецкий офицер, служивший в разные годы в австрийской, голландской, французской, прусской и русской армиях; мать — еврейка протестантского вероисповедания. Сам Карл Васильевич родился на палубе английского фрегата, стоявшего на лиссабонском рейде, и был крещен по английскому обряду, а образование получил в одной из берлинских гимназий. До конца дней он так и не выучился ни говорить, ни писать по-русски.

По единодушному свидетельству современников, Нессельроде был воплощением бездарности, но при этом хитрым льстецом и ловким интриганом. На русскую службу он поступил еще в 1796 году, но, за отсутствием способностей, вскоре был уволен в отставку. После смерти Павла он был отправлен к вюртембергскому двору с сообщением о вступлении на престол Александра и с этих пор быстро пошел в гору по дипломатической части. В Германии Карл Васильевич познакомился с Меттернихом, тогда еще австрийским послом в Дрездене, и совершенно подчинился его влиянию. Всю жизнь он видел в австрийском канцлере гения, а основная его политическая идея состояла в подчинении России австрийской политике. С 1807 по 1811 год Карл Васильевич состоял сотрудником российского посольства в Париже, выполняя секретные поручения Александра и Сперанского. Его угодливая исполнительность не осталась без внимания Наполеона, который с присущей ему прозорливостью удостоил его почти презрительного пророчества: «Вот маленький человек, который будет большим человеком» (Нессельроде был маленького роста, почти карлик). В 1812 году, после возвращения в Петербург Карл Васильевич и в самом деле упрочил свое положение женитьбой на дочери влиятельного министра финансов Гурьева и с тех пор почти безотлучно находился при царе. Вся его дипломатия выражалась, по его собственным словам, в том, чтобы «начать с точки зрения других для того, чтобы привести их на свою точку зрения». (Позже, во время Крымской войны он уточнит: «Мне нет дела до России, я служу государю».) Это был типичный представитель салонной дипломатии XVIII века, для которой не существовало ни идей, ни принципов, а только люди, с их влечениями и слабостями.

Впрочем, передавая внутренние и внешние дела России в руки Аракчеева и Нессельроде, Александр отнюдь не считал, что тем самым он поступается своими либеральными убеждениями. Напротив, он с еще большей страстностью и даже с некоторым вызовом подчеркивал свою верность прежним идеям. Так, при обсуждении проекта благодарственного манифеста подданным, он поставил «воинство» перед «дворянством», несмотря на шумные возражения Шишкова; а когда увидел в проекте слова, что между крепостными крестьянами и помещиками издавна существует «на обоюдной пользе основанная, русским нравом и добродетелям свойственная связь», раздраженно отбросил бумагу и, весь вспыхнув, сказал:

— Я не могу подписывать то, что противно моей совести, и с чем я нимало не согласен.

С этими словами он вычеркнул эту фразу из манифеста. Шишков, испуганный вспышкой царского гнева, не посмел разжать губ.

В то же время в высочайшем манифесте от 30 августа уже прозвучал туманный намек на казарменное будущее России: «Надеемся, что продолжение мира и тишины подаст нам способ не токмо содержание воинов привесть в лучшее и обильнейшее прежнего, но даже дать оседлость и присоединить к ним их семейства».

Покончив на сем с делами любезного отечества, в восемь часов утра 1 сентября Александр отправился в Вену. Все бумаги с текущими делами он отослал Аракчееву, сопроводив их запиской: «Прощай, любезный Алексей Андреевич, я проработал насквозь всю ночь и еду сейчас». Его вновь ждали «великие интересы Европы».

VII

Я утверждаю, что посол в иностранном государстве никогда не может быть вполне деловым человеком, если он не любит удовольствия в то же время. Его намерения осуществятся и, вероятно, наилучшим образом, к тому же не вызывая ни малейшего подозрения, — на балах, ужинах, ассамблеях и увеселениях, благодаря интригам с женщинами или знакомствам, незаметно устанавливающимся с мужчинами в эти беспечные часы развлечений.

Честерфилд, письмо сыну от 26 сентября 1752 года

Путь Александра в Вену лежал через Пулавы. 3 сентября царская коляска въехала во двор имения Чарторийских.

— Я счастлив, что опять в Пулавах, — сказал царь, целуя руку княгине-матери, — здесь я чувствую себя, как дома.

Затем, без лишних слов, он бросился в объятия князя Адама.

Вечером, в доверительной беседе, Александр подчеркнул, что намеревается сделать польский вопрос главным на предстоящем конгрессе.

— Теперь меня более всего занимает Польша, — сказал он. — Еду на конгресс, чтобы работать для нее, но надо двигать дело постепенно. У Польши три врага: Пруссия, Австрия и Россия, и только один друг — это я.

По приглашению Александра князь Адам последовал за ним в Вену в качестве неофициального лица, облеченного дружбой государя. Надо заметить, что «русское» посольство в Вене состояло из полу-немца Нессельроде, лифляндца Штакельберга, эльзасца Анштета, корсиканца Поццо-ди-Борго, корфиота Каподистрия, пруссака Штейна и украинца графа А.К. Разумовского, который не умел писать по-русски и, проведя полжизни в Европе, от России почти отрекся.

По дороге к Александру присоединился Фридрих-Вильгельм. 13 сентября оба государя торжественно въехали в Вену. За ними тянулся обоз: монарший скарб царя уместился на 34 повозках, прусского короля — на 175.

Вена никогда не была «сердцем» Австрийской империи. Каждый из многочисленных народов, входивших в ее состав, имел собственную столицу. Для венгров национальная жизнь сосредотачивалась в Будапеште, для чехов — в Праге, для поляков — в Львове и Кракове, для словенцев — в Люблянах, для итальянцев — в Триесте и т. д. Но во время революции Вена унаследовала от Парижа славу всеевропейской столицы, а впоследствии прочно удерживала звание второго европейского города.

Подобно любой другой столице того времени, Вена представляла собой смесь блеска и нищеты, роскоши и грязи. Тротуары располагались на одном уровне с мостовыми, заваленными мусором и отходами; одна из улиц имела красноречивое название Глубокая канава. Старые монастыри были превращены в казармы. В домах второй этаж обычно принадлежал казне и служил для обеспечения квартирами чиновников. Вместе с тем многие из этих помещений были сырыми. Среди многоплеменного населения города существовала даже особая категория «сушильщиков домов». Это были бедные квартиросъемщики, вечные городские кочевники, которых домовладельцы низкой арендной платой привлекали вселяться в только что построенные дома, где еще не высохла краска и штукатурка. Через год, когда помещение просыхало, хозяин повышал цену, и жилец, приобретя ревматизм или туберкулез, перебирался на другую квартиру, чаще всего такую же. По статистике того времени каждый пятый венец умирал от туберкулеза. Многочисленные дома терпимости были рассадниками сифилиса, в распространении которого венцы, как и любой другой народ, обвиняли иностранцев.

Вместе с тем город изобиловал красивыми зданиями, старыми и новыми, великолепными дворцами и местами для общественных увеселений и прогулок, среди которых особенно славились Шенбрунн — венские Елисейские поля, Пратерский лес — излюбленное место прогулок «чистой» публики, и Грабен, кишевший гуляками из простонародья, проститутками и сыщиками. Никогда не пустовали и рестораны, встречавшиеся на каждом шагу. Любовь венцев к хорошему столу нашла отражение в поговорке: «Да здравствует любовь, — но лишь после обеда!»

Общественная жизнь Вены являла собой грустное зрелище. Повсюду можно было обнаружить удручающие следы политической и духовной деспотии. Полиция распечатывала частные письма; свидетельство об исповеди требовалось на каждом шагу, вследствие чего оно почти свободно покупалось и продавалось; книготорговля была ограничена огромным списком запрещенных книг; число политических и литературных газет и журналов было ничтожно. Г-жа де Сталь, посетившая Вену, нашла, что «здесь нельзя ожидать чего-нибудь крупного в литературе и искусствах. Все ростки талантов заглушены». Быть может, цензурные строгости были в какой-то мере причиной знаменитой венской музыкальности. Действительно, музыка здесь звучала повсюду, она была подлинной страстью венцев. Хотя из множества знаменитых австрийских композиторов один лишь Шуберт родился и умер в Вене, но «права венского гражданства» добивались и получили Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен и многие другие музыканты.

На конгресс в Вену съехалась вся монархическая Европа. В одном императорском дворце Гофбурге разместились два императора, две императрицы, четыре короля, два наследных принца, два принца и две великие княгини. Их содержание обходилось венскому двору ежедневно в 50 тысяч флоринов, а всего за время конгресса императорская казна истратила огромную сумму в 40 миллионов флоринов (из всех иностранных послов одни лорд Кэстльри платил за занимаемые им апартаменты — полторы тысячи фунтов стерлингов в месяц). Наибольшее любопытство венцев вызывали Александр и вюртембергский король Фридрих, невероятно толстый человек с животом, свисающим складками до колен, из-за чего за трапезой ему отводили специальное место, с выпиленным в столе полукругом.

Сентябрь шел, а заседания конгресса все не начинались из-за того, что Александр заставил отложить открытие конгресса до 1 октября. Дело было в том, что между союзниками обнаружились глубокие разногласия. Хотя Англия, Австрия, Пруссия и Россия сходились на том, чтобы оставить исключительно за собой право установить основные принципы, на которых должен будет покоиться европейский мир, сами эти принципы понимались ими по-разному. Александр хотел предварительно неофициально повидаться со всеми сторонами, чтобы устроить все дела сообразно своим намерениям.

Наибольшие споры возникли по поводу немецких вассалов Наполеона и особенно короля саксонского, который, оставшись верным союзу с Францией, считался ввиду этого низложенным и содержался в качестве военнопленного в Берлине. Его низложение делало в то же время вакантным занимаемый им престол Варшавского герцогства.

Александр держал Варшавское герцогство в своих руках и был твердо намерен решить польский вопрос именно теперь, когда его положение главы антинаполеоновской коалиции придавало непререкаемое значение каждому его слову. Князь Адам Чарторийский, в свою очередь, прилагал все усилия, чтобы не упустить такой великолепный шанс возрождения Польши. Проводя целые часы в интимных беседах с царем, он доказывал, что в интересах России надо восстановить единую Польшу, связанную с Россией лишь династическими узами, и даровать ей конституцию. Свободная Польша, уверял князь Адам, станет «школой либерализма» для России, которая еще не готова к таким реформам; в то же время Александр станет главой огромного славянского государства и самым могущественным монархом Европы; границы России протянутся до Карпат, Балтийское море окажется целиком в ее владении. Однако эти планы порождали недовольство других союзников. Пруссия требовала возвращения принадлежавших ей ранее, до Тильзитского соглашения, польских провинций; Англия и Австрия довольно равнодушно относились к участи саксонского короля, но стремились не допустить преобладания ни России, ни Пруссии в Восточной Европе. Наконец, против восстановления Польши восставало русское дворянство, опасавшееся, что польская вольность станет опасным примером для России.

Александр придумал комбинацию, которая, как ему казалось, была способна примирить все противоречия. Поскольку саксонский король, по его мнению, потерял право на все свои владения, то следовало предоставить немецкую часть его владений (Саксонию) — Пруссии, а польскую часть (Варшавское герцогство) — отдать России. Таким образом Пруссия из государства на две трети славянского, каким она стала после разделов Польши, превратится в державу, которая из всех немецких государств будет насчитывать наибольшее количество немцев. На этой основе между царем и прусским королем было достигнуто соглашение. «Я буду благодарен Богу, если мне удастся освободиться от моих польских подданных!» — заверил Александра Фридрих-Вильгельм.

Государствам-победителям противостояла разбитая Франция и ее бывшие немецкие союзники, за счет которых Англия, Австрия, Пруссия и Россия намеревались устроить свои дела. Вначале Талейран мог противопоставить союзным монархам только словечко «легитимность», с которым он приехал на конгресс. В его устах оно означало то, что послевоенное устройство Европы должен производиться законным путем, а не по праву победителя. Немецкие князьки сгруппировались вокруг Талейрана, который взял на себя роль защитника всех «униженных и оскорбленных». Его план состоял в том, чтобы вырвать из рук союзников исключительное право распоряжаться делами Европы и, рассорив их, добиться распада коалиции и возвращения Франции значения великой державы. Уже 18 сентября ему удалось вырвать у союзников согласие на включение в число участников конгресса других стран, подписавших Парижский мирный договор — Франции, Швеции, Испании и Португалии. Он также сразу выступил против слова «союзники», которое встречалось в каждом параграфе протоколов. Союзные монархи смущенно возражали, что это делается для краткости.

— Краткость хорошая вещь, но не следует злоупотреблять ей за счет точности, — съязвил Талейран и тут же выдвинул требование, чтобы обсуждение всех вопросов проводилось с участием остальных государств — победителей и побежденных. Против этого нечего было возразить. «Легитимность» одерживала победу за победой.

Александр сразу понял, какую угрозу его планам несет «легитимность» и 19 сентября пригласил Талейрана на аудиенцию. В письме Людовику XVIII французский дипломат подробно описал это свидание. Когда Талейран вошел в кабинет царя, Александр принял серьезный, почти сердитый вид. «Я видел ясно, что он намерен разыграть роль», — замечает Талейран. Задав Талейрану несколько вопросов о положении Франции, царь сказал:

— Теперь перейдем к нашим делам, их нужно решить здесь.

Талейран ответил, что все дела будут быстро решены, если Александр проявит в них такое же благородство и великодушие, какое он явил в побежденном Париже.

— Однако необходимо, чтобы каждый нашел свою выгоду, — заметил царь.

— И каждый — свое право, — не уступал Талейран.

— Я сохраню за собой все то, чем владею, — настаивал Александр.

— Ваше величество изволите сохранить только то, что законно принадлежит вам.

— Выгоды Европы и есть право, — уже гневно возвысил голос Александр.

При этих словах Талейран, как будто в бессильном отчаянии, уперся головой в стену и, ударяя по ней кулаком, несколько раз воскликнул: «Европа! Несчастная Европа!» Затем он обернулся к царю:

— Неужели предопределено, что вы ее погубите?

— Лучше война, чем отказаться от того, что занято мной.

Талейран опустил руки и замолчал, всем своим видом показывая, что вина за эту войну будет не на его стороне. Он выдерживал на своем веку и не такие сцены, и потому не особенно смутился тем, что не на шутку разгневал Александра.

Царь тоже на минуту умолк, а потом, размахивая руками, решительно повторил:

— Да, лучше война.

Тут же, словно спохватившись, он торопливо добавил, что его ждут в театре и вышел.

«Он удалился, — пишет Талейран, — затем, открыв двери, вернулся ко мне и, сжав обеими руками, изменившимся голосом сказал: «Прощайте, мы еще увидимся».

Хотя Александр говорил как бы от лица всех союзников, Талейран прекрасно понимал, что польский и саксонский вопросы, о которых на аудиенции не было сказано ни слова, но которые молчаливо подразумевались обоими собеседниками, способны вызвать глубокий раскол в стане союзников. Вскоре его предположения подтвердились. Когда при встрече с Меттернихом 27 сентября он упомянул о союзниках, австрийский уполномоченный прервал его:

— Не говорите о союзниках, их нет более.

Талейрана чрезвычайно обрадовало это открытие. Он сразу взял инициативу в свои руки.

— Однако здесь есть люди, которые должны быть таковыми, — заметил французский дипломат. — Как у вас хватает храбрости образовывать из России какой-то пояс вокруг ваших важнейших владений — Венгрии и Чехии? Я никогда не соглашусь, чтобы владения саксонского короля передали Пруссии вместе с Люксембургом и Майнцем в придачу. Тем менее я допущу, чтобы Россия перешла Вислу, имела бы в Европе сорок четыре миллиона подданных и границу на Одере.

Меттерних ответил откровенностью за откровенность. Взяв Талейрана под руку, он сказал:

— Мы менее расходимся с вами, чем вы полагаете. Я обещаю вам, что Пруссия не получит ни Люксембурга, ни Майнца. Мы также вовсе не желаем, чтобы Россия увеличивалась сверх меры. Что касается Саксонии, то мы употребим все усилия, чтобы сохранить, по крайней мере, часть ее.

Талейран добился своего. С этого момента вместо противостояния «союзники — Франция» возникла новая комбинация: «Франция, Австрия, Англия — против России и Пруссии». При этом Талейран проявлял неуступчивость в отношении требований как России, так и Пруссии, лорд Кэстльри считал единственно важным вопросом польский и желал привлечь к союзу Пруссию за счет саксонских и польских земель, а Меттерних раздавал обещания всем, стремясь лишь к увеличению владений Австрии в Германии, на Балканах и в Италии. Парадокс ситуации заключался в том, что все требования Александра могли быть легко улажены в союзе с Наполеоном, который при необходимости умел отдавать то, что ему не принадлежало; теперь же царю приходилось иметь дело не с одним, а со множеством крупных и мелких честолюбий, удовлетворить которые не представлялось возможным. Поэтому не случайно Александр все чаще обращался к наполеоновскому языку: «У меня в Варшавском герцогстве двести тысяч солдат. Пусть попробуют отобрать его у меня. Король прусский будет королем прусским и саксонским так же, как я буду императором всероссийским и королем польским».

Царь готов был простить Талейрану его интриги — в конце концов он действовал так, как должен был действовать, но не прощал их Меттерниху, считая их предательством. Накапливавшееся в нем раздражение против австрийского министра наконец прорвалось наружу. Талейран с удовольствием сообщил Людовику о скандале, произошедшем 19 октября: «Император Александр имел с г. Меттернихом разговор, в котором, как утверждают, он обращался с этим министром с таким высокомерием и резкостью выражений, которые могли бы показаться чрезвычайными даже в отношении одного из его слуг. Меттерних сказал ему относительно Польши, что если речь идет о создании таковой, то они (австрийцы. — С. Ц.) сами могли бы сделать это. Император не только назвал это замечание неуместным и неприличным, но даже увлекся до того, что сказал, что он, Меттерних, единственный человек в Австрии, который позволяет себе столь мятежный тон… Меттерних вышел после этой беседы в таком состоянии, в каком близкие ему люди никогда его не видели».

Но ссора этим не ограничилась. Вскоре в разговоре с прусским уполномоченным Гарденбергом Меттерних дал понять, что Александр больше заботиться о Польше, чем о Саксонии. Пруссак прямо осведомился у Александра, так ли это, не скрыв источник, откуда он почерпнул свои опасения. Возмущенный Александр в гневе отправился прямо к императору Францу и заявил ему, что, считая себя лично оскорбленным Меттернихом, намеревается вызвать его на дуэль. Озадаченный Франц ответил, что если царь настаивает на этом, то его министр, конечно, даст ему удовлетворение, но вообще-то им не мешает предварительно объясниться. Меттерних, немедленно вызванный к обоим государям, постарался оправдаться тем, что глуховатый Гарденберг неправильно его понял. Александр скрепя сердце принял его объяснения, но не простил его и перестал появляться на балах и вечеринках, которые устраивал австрийский министр; на ежедневных приемах в венском обществе оба делали вид, будто не замечают друг друга.

«Легитимизм» делал свое дело и, кстати сказать, приносил его защитнику хороший доход: «униженные и оскорбленные» заплатили Талейрану за улаживание своих дел около 15 миллионов франков.

***

Время шло, а открытие конгресса все откладывалось. Зато светская жизнь шла полным ходом, не зная ни затруднений, ни заминок. На вопрос вновь прибывших, как идут дела на конгрессе, венцы отвечали летучими словами известного остряка князя де Линя: «Конгресс танцует, но не двигается с места. Здесь впервые можно наблюдать странную вещь: развлечения приводят к миру». В октябре венские газеты не напечатали ни одной статьи о работе конгресса, но в каждом номере неизменно публиковался отчет об увеселениях минувшего дня.

Гофбург во время празднеств превращался в чарующую сказку. Коридоры и арки украшались тропическими растениями из оранжереи. Зала редутов, предназначенная для танцев, убиралась цветами, с тонко подобранными красками и ароматом, каждый раз обивалась новыми шелковыми обоями с серебряными бордюрами и обставлялась мебелью, обитой бархатом и богато позолоченной. Восемь тысяч свечей ослепительно сияли, тысячекратно отражаясь в зеркалах, жарким огнем горели на позолоте. Оркестры, искусно скрытые за зеленью, играли полонезы и вальсы. Для царственных особ устраивалась особая эстрада, убранная знаменами и штандартами, обитая белым шелком с серебряной бахромой по краям.

Более унылы и однообразны были празднества в зале Манежа: монархи прогуливались под звуки полонеза, предлагая руку дамам, которых удостоили своим вниманием. Это шествие в темпе несколько ускоренного andante вошло в традицию со времен знаменитой процессии знати на коронации Генриха III и подражало образцовым «выходам» дореволюционного французского двора.

Народ довольствовался легкой музыкой на воздухе, в саду Аутгартен, чей вход украшала надпись, сделанная по приказу императора Иосифа II: «Место сие посвящено народу почитателем его».

В пятнадцати салонах первых красавиц Европы пятнадцать оркестров ежедневно услаждали слух гостей популярными мелодиями (только в салоне леди Кэстльри предпочитали двух слепых итальянцев — гитару и скрипку). Здесь говорили о делах конгресса, но главной темой были сплетни, сплетни, сплетни…

Русский царь в черном домино и без маски танцует среди шумной толпы, и демократ Эйнар шокирован подобным отсутствием достоинства у монарха. Правда, его демократическое сердце смягчается, когда Александр приглашает танцевать его супругу.

Балерина м-ль Эмэ неловко упала, и, чтобы осведомиться о ее здоровье, Александр послал к ней сановника, кавалера орденов св. Анны и св. Владимира. В высшем свете осудили подобное отсутствие такта по отношению к женщине, не являющейся хотя бы его любовницей.

Главное на унылых приемах у английского уполномоченного — ужин, после которого можно услышать плохонькую скрипку и гитару. Но самого лорда Кэстльри эти звуки чаруют. Прислонившись к стене, он заслушивается до того, что не отвечает на приветствия гостей, и даже пренебрегает ужином. Однажды в полночь музыканты запросили пощады, и лорда почти насильно увели в спальню. Но в ту минуту, когда все думали, что он видит десятый сон, заиграли шотландский рильц, и Кэстльри ворвался в залу и принялся отплясывать жгучий танец без дамы, с тремя англичанами. Особенно комично было несоответствие бодрых движений танца с холодным, бесстрастным выражением лица лорда. В час ночи, когда трое англичан побледнели от изнеможения, он с сожалением воскликнул: «Ах, я тоже не могу больше!..»

Нечистоплотные привычки Талейрана, которые у всякого другого прослыли бы плебейскими, у него считаются оригинальными — он сам создает себе правила хорошего тона. Всем развлечениям «величайший каналья столетия» предпочитает пикет и говорит, что тот, кто не научился играть в карты в юности, готовит себе скучную старость. Дамы по-прежнему вьются вокруг него и восхищенно аплодируют, когда он с улыбкой фавна бросает им какую-нибудь двусмысленную или злую остроту. Впрочем, на его обедах обсуждаются в основном достоинства национальных сыров: страхкино, либо честера. Внезапно прибывает курьер из Франции с сыром бри, который и одерживает победу.

В моду входят живые картины; их устраивают в Гофбурге по вечерам, при потушенных свечах, на освещенной сцене — Людовик XIV у ног м-ль Лавальер, Ипполит, отбивающийся от Тезея… В антрактах оркестр исполняет пьесы Моцарта или Гайдна, а также сочинения королевы Гортензии, падчерицы имп…, то есть Буонапарте. В заключение спектакля боги и богини заполняют новый Олимп: графиня Перигор изображает Венеру, а графа Врбна удается нарядить Аполлоном лишь после того, как за минуту до выхода он соглашается сбрить свои гусарские усы.

Меню обеда у Александра по случаю тезоименитства его сестры, великой княгини Екатерины Павловны: волжские стерляди, остендские устрицы, перигорские трюфели, сицилийские апельсины, ананасы из царской оранжереи в Москве на каждом из пятидесяти столов, клубника из Англии, виноград из Франции и у каждого прибора — тарелка свежих вишен из Петербурга: одна штука — рубль серебром. Разве это не первый барин Европы?

Некая очаровательная маска на балу останавливает ухаживания Александра вопросом: «Уж не принимаете ли вы меня за завоеванную провинцию?»

Мария-Луиза разрыдалась, случайно найдя среди своих вещей портрет Нап…, тьфу, Буонапарте.

На ужине у графа Карла Зичи Александр и графиня Врбна поспорили о том, кому требуется больше времени для одевания — мужчине или женщине. Заключив пари, они разошлись в разные комнаты для переодевания. Отгадайте, кто выиграл пари? Графиня Врбна.

Князь Меттерних встает в десять часов утра и отправляется вздыхать в гостиную герцогини Саган. Задержаться у остроумной женщины — разве значит потерять время? Кстати, герцогине надоело выплачивать ренту своим бывшим мужьям («мужья, мужья, сколько их было…»); она заявляет, что мужья разоряют ее и что она больше не попадется на эту удочку. На днях она спросила Александра о судьбе ее владений в России. Царь отвечал, что она может ни о чем не беспокоиться, если порвет с Меттернихом, что герцогиня со вздохом и сделала.

Принц де Линь — Талейрану: «Признайтесь, что вы — Тартюф!» Талейран, как всегда холодно: «Я могу согласиться с этим без всякой опаски, ведь вы считаете меня лжецом».

Александр и Гарбенберг (оба тугие на ухо), чтобы не кричать на людях, отправились искать уединенную комнату и нашли приют в спальне княгини Багратион, «обнаженного ангела», как ее называют за чересчур смелое декольте.

На одном балу прусский король появился в гусарской форме, чем чрезвычайно огорчил Александра: у него в Вене нет хорошего гусарского мундира и за ним немедленно послан курьер в Петербург.

Княгиня Эстергази, в тот день, когда ее муж был на охоте, получила от царя записку, что он проведет этот вечер у нее. Она послала ему список дам, попросив вычеркнуть тех, кого бы он не хотел у нее встретить. Александр вычеркнул из списка всех, кроме нее!

Принц вюртембергский, получивший согласие Александра на брак с его сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной, едва не расстроил свадьбу неуместным замечанием. Когда за обедом у царя речь зашла о Фридрихе Великом, принц заявил, что порицает этого государя за то, что «по его примеру все государи Европы сделались фельдфебелями». Сын Павла надулся и перестал оказывать жениху знаки расположения.

Царь назначил ежегодную пенсию в 300 флоринов шарманщику, который выучил скворца говорить: «Виват Александр!»

***

Наступил ноябрь, а о формальном открытии конгресса еще не могло быть и речи — Александр отправился в путешествие по Венгрии. По его возращении предварительные совещания возобновились — все такие же утомительные и бесплодные. Александр, выведенный из терпения, предложил Фридриху-Вильгельму ввести прусские войска в Саксонию, а сам вновь пригласил к себе Талейрана.

Свидание началось с наполеоновского окрика:

— В Париже вы стояли за идею польского королевства. Каким же образом вы изменили свое мнение?

— Государь, — ответил Талейран, — я остался при прежнем мнении. В Париже речь шла о восстановлении всей Польши. Тогда, как и теперь я хотел ее независимости. Но теперь дело обстоит совершенно иначе. Вопрос этот в настоящее время подчинен вопросу об установлении таких границ, которые обеспечили бы безопасность Австрии и Пруссии.

— Им нечего опасаться. Я отдал Саксонию Пруссии, и Австрия на это согласна.

— Мне трудно в это поверить, так как это совершенно противоречит ее интересам. Впрочем, разве согласие Австрии может сделать прусского короля владельцем того, что принадлежит саксонскому королю?

— Если саксонский король не отречется от престола, то будет увезен в Россию и останется там до своей смерти! — вскричал царь. — Один король там уже умер.

После этого многозначительного напоминания о печальной судьбе последнего польского короля, Станислава Понятовского, Александр продолжил:

— Я полагал, что Франция мне кое-чем обязана. Вы всегда говорите о принципах. Ваша «легитимность» для меня не существует, я знать ее не хочу. Что для меня значат все ваши пергаменты и ваши трактаты? Послушайте, — вдруг смягчился он, — заключим сделку: уступите мне в саксонском вопросе, а я отплачу вам тем же в неаполитанском. Здесь у меня нет обязательств.

Талейран заметил, что между этими двумя вопросами нет ничего общего.

— Но, — сказал он, — ваше величество располагаете всеми средствами, чтобы удовлетворить пруссаков.

— Это какими же?

— Уделив им взамен Саксонии что-нибудь из Польши.

— Вы предлагаете мне странный способ, — заметил царь на это оригинальное предложение, — вы хотите, чтобы я взял у себя, чтобы отдать им.

Талейран развел руками и заявил, что в таком случае вынужден настаивать на сохранении Саксонского королевства в целости.

— Да, — раздраженно отозвался Александр, — вы очень настаиваете на решенном вопросе.

Вступление пруссаков в Саксонию вызвало всеобщий взрыв негодования. Немцы кричали, что это еще более возмутительная узурпация, чем все узурпации Наполеона. Волнение достигло апогея, когда из Варшавы было получено воззвание великого князя Константина к полякам, призывавшее их сплотиться под старым знаменем Польши для защиты своих прав, находящихся под угрозой. Англичане и австрийцы уже начали подсчитывать свои силы. Они могли выставить 350 тысяч человек, Россия — столько же, но 130 тысяч французов, о которых все время говорил Талейран, как будто решали вопрос в пользу войны. Александр же пугал противников Наполеоном: «Если меня принудят к войне, я спущу на них с цепи чудовище». Князь Адам удивлялся: «Император продолжает держаться своего намерения; его твердость и непоколебимость относительно Польши служат для меня предметом удивления и уважения. Все кабинеты против него; никто не говорит нам доброго слова, не помогает нам искренне. Здешние русские тоже страшно негодуют и не извиняют императора; этот хор из своих и чужих голосов старается перекричать один другого… Но, несмотря на все бури, я все-таки надеюсь, что дело кончится хорошо для Польши».

Талейран вел дело к разрыву. В декабре он предложил лорду Кэстльри подписать совместно с Австрией «маленькую конвенцию» для защиты прав саксонского короля.

— То есть вы предлагаете союз? — осведомился Кэстльри.

Талейран не возражал против смены терминологии.

22 декабря Франция, Англия и Австрия подписали тайную конвенцию, направленную против России. Союзники обязались выставить по 150 тысяч человек и действовать «с величайшим бескорыстием». Бавария, Голландия, Ганновер и Сардиния были приглашены примкнуть к этому договору.

Этот трактат явился величайшим торжеством Талейрана. Никогда еще искусство дипломатии не проявлялось с большим блеском. Представитель побежденной, обескровленной страны, один, без всякой опоры на вооруженную силу, расстроил враждебную коалицию и натравил бывших союзников друг на друга. В те дни он писал Людовику: «Коалиция больше не существует… Франция уже не занимает в Европе изолированного положения… Ваше величество действует согласно с двумя первостепенными державами, с тремя второстепенными государствами, а скоро будет действовать и со всеми странами, не руководствующимися революционными принципами и правилами. Ваше величество будет поистине главой и душой этого союза, образованного для защиты принципов, впервые вами провозглашенных».

Александр оказался на грани политического краха. Его упорное отстаивание интересов Польши и Пруссии поставило Россию перед угрозой полной изоляции и новой войны со всей Европой. К счастью, о войне больше говорили, чем действительно готовились к ней. Уже 27 января Талейран с грустью доносил королю: «Война, которую никто не желает предпринять и которую почти никто не в состоянии предпринять, по всей вероятности, не начнется». Тем не менее дипломатическое наступление единым фронтом заставило Александра пойти на уступки: теперь он соглашался оставить за саксонским королем часть его владений и удовольствоваться возрожденной Польшей в рамках все того же Варшавского герцогства. С тех пор как спор пошел только о цифрах и границах, его пыл охладел, и он думал только о том, чтобы поскорее покончить с переговорами.

В январе 1815 года общее веселье конгресса как-то поутихло. Скорбные и скорбно-торжественные события светской жизни затмили события политические.

В первых числах января сгорел дворец графа Разумовского, русского посланника в Вене. Здание было приобретено Разумовским на собственные деньги, но посол распространил на него право экстерриториальности и наотрез отказал венскому магистрату в уплате налогов. Между Веной и Петербургом по этому поводу годами длилась переписка, которая так надоела Александру, что он издал указ, который запрещал впредь русским дипломатам покупать недвижимость заграницей.

По отзывам современников, во дворце Разумовского была собрана лучшая в Европе частная коллекция произведений искусства и книг. Особенно славилась зала Кановы; вечером она освещалась белыми алебастровыми лампами, которые как бы оживляли мрамор статуй. Разумовский приглашал сюда только врагов Наполеона.

Дворец Разумовского был избран Александром для дипломатических приемов и балов. Пожар вспыхнул ночью, когда по случайности, здание пустовало — царь веселился в другом месте.

Валил густой снег, но было довольно тепло. Пожарные выбрасывали в грязь лучшие произведения живописи и скульптуры, которые разбивались вдребезги и быстро пропитывались влагой. Первым из монархов на пожар прибыл император Франц, за ним явились остальные. При общем крике ужаса сбежавшейся толпы рухнул потолок в зале Кановы. Разумовский, поигрывая бриллиантовой табакеркой, с наигранным равнодушием отклонял соболезнования по поводу столь незначительного происшествия, — ведь «Флора» Кановы все-таки спасена!

В день казни Людовика XVI Талейран устроил пышный молебен в Венском соборе с участием всех коронованных особ. Все государи почему-то явились в парадной форме, один Франц — в трауре. По краям символического катафалка возвышались четыре статуи: фигура Франции, погруженной в глубокое горе; плачущая Европа; Религия с завещанием Людовика XVI и Надежда с очами, возведенными к небесам.

Затем скончался принц де Линь, любимец и добрый знакомый всех государей Европы еще со времен Екатерины II и Фридриха Великого. Верный никогда не покидавшему его остроумию, он, даже заболев, объявил, что представит гостям конгресса для разнообразия новое зрелище — похороны австрийского фельдмаршала. Вскоре после того он действительно умер. Вся Вена шла за его гробом.

В общем зима прошла невесело. К весне разногласия в политических вопросах были кое-как улажены; во дворцах и салонах вновь наметилось оживление. 7 марта в Гофбурге давали «Севильского цирюльника» и французский водевиль «Прерванный танец». Во время представления Меттерниху подали пакет со срочным донесением из Италии. Князь, не распечатывая, сунул его в карман. Наутро он вспомнил о депеше и вскрыл конверт. В первую минуту он не мог поверить своим глазам. Австрийский поверенный в Ливорно сообщал, что Наполеон бежал с Эльбы.

***

На Эльбе Наполеон постоянно повторял: «Отныне я хочу жить, как мировой судья… Император умер; я — ничто… Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова. Я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы». В кабинете императора над его головой красовалась золоченая надпись на латыни: «Napoleo ubicumque felix («Наполеон всюду счастлив»). Действительно, всюду на острове были видны следы кипучей деятельности «нового Санчо-Пансы»: украшался дворец, ремонтировались форты, строились шоссе и мосты, осушались болота, насаждались виноградники. Смотры, парады, учения сменяли друг друга; в гавани появился «флот»: 16-пушечный бриг «Непостоянный» и несколько фелюг, казавшихся совсем крохотными рядом с красавцем-фрегатом сэра Нила Кэмпбелла.

В то же время по всей Франции рыскали его шпионы и агенты, собирая для него сведения о положении дел в стране. Они доносили, что французы недовольны Бурбонами, которые «ничего не забыли и ничему не научились»: офицеры бывшей Великой армии ропщут, сидя на половинном жалованье; крестьяне обеспокоены тем, что их земля вновь перейдет к помещикам; все важнейшие и доходнейшие места и синекуры заняты дворянами-эмигрантами… К этому добавлялись личные обиды. Его враги, как будто нарочно, делали все, чтобы разбудить в нем дремлющего льва: Людовик задерживал выплату положенного содержания, австрийский император отнял у него жену и сына, англичане все время поднимали вопрос, чтобы сослать его в какую-нибудь из своих отдаленных колоний, Талейран замышлял бросить его в темницу, некоторые, наконец, подумывали о яде.

Однако главной причиной, по которой властитель Эльбы подумывал о возвращении во Францию, было то, что его звали Наполеоном и что ему было всего сорок пять лет.

13 февраля 1815 года к нему прибыл один из его шпионов и, ознакомив императора с состоянием дел во Франции, сообщил, что в Париже созрел заговор якобинцев и генералов. Это сообщение стало решающим толчком: Наполеон отбросил все колебания.

24 февраля английский фрегат покинул гавань Порто-Ферайо, держа курс на Ливорно (раз в три недели Кемпбелл курсировал между Эльбой и Италией). Через два дня, в полдень, ветераны Старой гвардии услышали сигнал к общему сбору. Войска построились на плацу. Прошел час; офицеры расспрашивали друг друга о причине сбора, но никто ничего не мог сказать.

В два часа пополудни показался Наполеон. Он шел пешком, сопровождаемый генералами Бертраном, Друо, Мале, Камбронном и несколькими капитанами. Встреченный приветственными криками, он прошел в середину каре, образованного войсками, и заговорил. Солдаты притихли, с удивлением и радостью слушая долгожданные слова императора.

Наполеон начал с того, что приписал свои неудачи измене: если бы не Ожеро и Мармон, союзники нашли бы себе могилу на полях Франции. Далее он объявил причиной своего отречения преданность интересам родины. Но Бурбоны, навязанные Франции иностранными державами, готовят ей гибель. Право народа они захотели заменить правами аристократов. Благо и слава Франции никогда не имели более злых врагов, чем эти люди, взирающие на старых воинов Революции и Империи, как на бунтовщиков. Все тяготы ложатся на патриотов, богатства и почести достаются бывшим эмигрантам. Вскоре, пожалуй, награды будут даваться только тем, кто сражался против своей родины, а офицерами смогут быть только те, чье происхождение соответствует феодальным предрассудкам.

— Солдаты! — воззвал император. — В изгнании услышал я жалобы нашей родины. Мы переплывем моря, чтобы вернуть французам их права, являющиеся вместе с тем и вашими правами. Народ зовет нас! Победа двинется форсированным маршем. Орел с национальными цветами полетит с колокольни на колокольню, вплоть до башни собора Парижской Богоматери. Париж или смерть!

Взрыв ликующих криков покрыл его последние слова. Солдаты и офицеры обнимались друг с другом, требуя немедленного выступления.

Началась погрузка на корабли, окончившаяся к семи часам вечера. Поднимаясь по сходням, старые гренадеры кричали: «Париж или смерть!» В восемь часов император вместе со штабом поднялся на борт «Непостоянного», вслед за чем пушечный выстрел возвестил отплытие, и суда вышли в море. При свежем южном ветре эскадра направилась из залива на северо-запад, огибая берега Италии.

На бриге императора разместилось три сотни гренадер. Всю ночь солдаты и экипаж перекрашивали обшивку брига: желтый с серым заменили на черный и белый, чтобы обмануть английские и французские фрегаты, курсировавшие между Эльбой и Капрайей.

На другой день флотилия уже была около Ливорно. Вдали показались три военных корабля, один из которых, бриг «Зефир» под белым бурбонским знаменем, направился прямо к «Непостоянному». Тотчас велено было закрыть люки. Солдаты сняли свои высокие шапки и легли плашмя на палубу; офицеры передавали приказ Наполеона идти на абордаж, если «Зефир» не согласиться пропустить их корабль без осмотра.

Бриг под белым флагом на всех парусах несся к «Непостоянному»; корабли прошли один мимо другого, едва не соприкоснувшись бортами. Капитан «Зефира» Андрие, состоявший в приятельских отношениях с капитаном Тальядом, ограничился тем, что окликнул его, спросив, куда направляется «Непостоянный». «В Геную», — отвечал Тальяд. «Как себя чувствует император?» — прокричал в рупор Андрие. «Превосходно», — раздалось с «Непостоянного», и корабли разошлись. На последний вопрос Андрие ответил сам Наполеон.

28 февраля всем офицерам, солдатам и матросам, умевшим писать, раздали воззвание императора к армии и французам, приказав изготовить побольше копий. Затем принялись изготовлять трехцветные кокарды — для этого достаточно было срезать наружный край кокарды, которую войска носили на Эльбе. Наполеон почти безотлучно находился на палубе, вокруг него толпились солдаты и матросы. Они забрасывали его вопросами, на которые он охотно и подробно отвечал.

— В случаях, подобных этому, — говорил император, — следует долго обдумывать, но действовать быстро. Я тщательно взвешивал этот план, я обсуждал его со всем тем вниманием, на какое способен. Излишне говорить вам о бессмертной славе и о награде, которая нас ждет, если наше предприятие увенчается успехом. Если же нас постигнет неудача, то от вас, воинов, с юных лет проявлявших равнодушие к смерти во всех ее видах и во всех странах, я не стану скрывать, какая нас ждет участь. Она нам известна, и мы ее презираем.

Первого марта в четыре часа пополудни войска высадились на побережье, неподалеку от Канн. Наполеон сошел с брига последним и вместе со всеми немного отдохнул на биваке, разбитом на лугу, окруженном оливковыми деревьями.

С наступлением ночи двинулись в путь.

Шли всю ночь напролет. Жители селений, через которые проходила колонна, наглухо закрывали окна или выходили из домов и сбивались в молчаливые кучки; на возгласы солдат: «Да здравствует император!» они пожимали плечами и покачивали головой. Гренадеры хмурились и недоуменно умолкали. Они жаловались на усталость, и Наполеон спешивался, вставал в их ряды и подбадривал ветеранов, называя их «старыми ворчунами».

В последующие два дня настроение крестьян и горожан изменилось: сыграли свою роль воззвания Наполеона, распространившиеся по Дофине. Дальнейший путь армии напоминал триумфальное шествие. Героем дня стал гренадер Малон — первый солдат, присоединившийся к отряду Наполеона. Гренадеры заставляли его вновь и вновь повторять его рассказ о том, как полковник Жермановский (предводитель польских улан, входивших в состав войск Наполеона на Эльбе), встретивший его дорогой, сообщил ему о возвращении императора. Малон не поверил и расхохотался; полковнику стоило большого труда убедить его, что он не шутит. Тогда Малон задумался и заявил ему: «Моя мать живет в трех милях отсюда; я схожу, попрощаюсь с ней и сегодня вечером приду к вам». И действительно, вечером он хлопнул полковника по плечу и не успокоился до тех пор, пока тот не обещал ему передать императору, что гренадер Малон решил разделить судьбу своего повелителя.

Шестого марта в ущелье Лаффрэ путь отряду Наполеона преградил авангард гренобльского гарнизона — батальон 5-го линейного полка и рота саперов. Жермановский, посланный к их командиру для переговоров, возвратился с известием, что тот отказывается вступать в какие-либо сношения и угрожает открыть огонь по бунтовщикам. Наполеон спешился и, приказав гренадерам следовать за ним, медленно двинулся к ущелью. Солдаты шли следом, переложив ружья под левую руку и опустив их дулом в землю.

На выходе из ущелья стали видны королевские войска. Солдаты стояли неподвижно и молчали. Офицер, командовавший ими, выкрикивал какие-то ругательства и требовал открыть огонь. «Стреляйте, негодяи! — кричал он. — Это не Наполеон, а какой-нибудь самозванец!»

Император велел своим гренадерам остановиться. Шеренга за шеренгой застывали у него за спиной в зловещем молчании. Наполеон дернул плечом и с невозмутимым спокойствием направился к королевскому батальону.

— Вот он!.. Пли! — закричал вне себя офицер.

Казалось, что солдаты сейчас возьмут на прицел. Но Наполеон остановился и спокойным голосом сказал: «Солдаты, узнаете вы меня?» Затем, сделав вперед два-три шага, он расстегнул сюртук: «Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Я становлюсь под ваши выстрелы». Спустя мгновение раздались крики: «Да здравствует император!» — и королевские солдаты, срывая с себя белые кокарды, бросились перед Наполеоном на колени.

В Гренобле, Лионе и других городах повторились те же сцены. Ни у одного из роялистских офицеров, возглавлявших гарнизоны, не хватило решимости поднести к орудию зажженный фитиль — они знали, что будут растерзаны своими же канонирами. Королевские войска, брошенные против Наполеона, переходили на его сторону. Наполеон в саркастическом письме благодарил Людовика за то, что он так заботится об увеличении его армии. Ней, уезжая из Парижа, обещал королю привезти «человека с острова Эльбы» в железной клетке, но вместо этого присоединился к Наполеону со всей армией; большинство маршалов последовало его примеру. На всем пути от Канн до Парижа не было сделано ни единого выстрела — подобного триумфа история еще не знала.

Император сдержал слово, данное солдатам на Эльбе. Орлам на знаменах Империи потребовалось всего 22 дня, чтобы долететь до Собора Парижской Богоматери. 20 февраля в девять часов вечера Наполеон водворился в Тюильри, над которым уже с полудня развевалось трехцветное знамя. Людовик еще накануне бежал из столицы.

VIII

Я веровал и потому говорил: я сильно сокрушен.

Псалом 115, 1

Реставрация Наполеона решающим образом изменила положение дел на Венском конгрессе. Антифранцузская коалиция, с таким трудом разрушенная Талейраном, в один миг вновь сплотилась. Меттерних, сразу же после прочтения депеши о побеге Наполеона, поспешил к Александру. Это была их первая встреча после размолвки. Царь принял Меттерниха незамедлительно. «Нам не пришлось долго обсуждать меры, которые следовало принять, — вспоминал Меттерних, — решение последовало быстрое и категорическое. Уладив это дело, император сказал мне: «Нам остается еще окончить личную распрю. Мы оба христиане, наша святая вера заповедует нам прощать обиды. Обнимем друг друга, и пусть все будет предано забвению»… Император обнял меня и отпустил с просьбой возвратить ему прежнюю дружбу. В продолжение позднейших наших многолетних сношений ни разу не было более речи о том времени, когда мы рассорились. Наши отношения не замедлили принять прежний искренний характер».

Правда, их вновь установившейся дружбе через несколько дней пришлось выдержать новое испытание. Дело в том, что Людовик покинул Тюильри так поспешно, что оставил в своем кабинете многие секретные бумаги, в том числе и ратифицированный договор с Англией и Австрией против России. Наполеон не замедлил отослать его царю, при сопроводительном письме, в котором предлагал восстановить былой союз.

Прочитав предательский договор, Александр пригласил к себе Меттерниха.

— Вам знаком этот документ? — спросил он австрийского министра, показывая ему договор.

Меттерних сохранил наружное спокойствие, но мысли его смешались; он молчал, подыскивая себе оправдание. Царь прервал его размышления:

— Меттерних, пока мы оба живы, об этом предмете никогда не должно быть разговора между нами. Теперь нам предстоят другие дела. Наполеон возвратился и поэтому наш союз должен быть крепче нежели когда-либо.

С этими словами он бросил злополучный договор в камин.

У Александра состоялся разговор и с Талейраном, где царь сказал, что пожертвует для борьбы с Наполеоном последним солдатом и последним рублем. О договоре он даже не упомянул.

Талейран в свою очередь ничуть не возражал, чтобы вновь предоставить Александру первенствующую роль в коалиции, объясняя Людовику, что это даже выгодно для Франции, потому что русский царь не питает относительно нее никаких честолюбивых замыслов.

Впрочем, в своем христианском всепрощении Александр оставался прежде всего политиком. Все эти великодушные жесты были строго рассчитаны. В разговоре с Каподистрия о договоре против России, царь сказал: «Конечно, люди, которые работали над этим соглашением, не рассчитывают, чтобы в настоящую минуту я признал его как бы несуществующим. Тем не менее, я не скажу им ни слова и приказываю вам поступать точно также. Достаточно будет, если я удвою бдительность в договоре, который будет заключен для возобновления войны и при начале похода».

Мирные предложения Наполеона были отвергнуты. Нессельроде с холодной улыбкой передал наполеоновскому послу слова царя: его величество жаждет только одного — истребления Бонапарта и его сторонников. 13 марта был заключен новый союзный договор. Россия, Австрия и Пруссия обязались выставить по 150 тысяч солдат, а Англия, помимо этого, — субсидировать кампанию.

В начале апреля русская армия под командованием Барклая де Толли выступила в новый заграничный поход.

***

Александр оставил Вену 13 мая, намереваясь дождаться подхода армии на Рейне, ближе к границам Франции.

Он переживал жестокий внутренний кризис. Та легкость, с которой Наполеон опрокинул Бурбонов, не позволяла сомневаться в народных симпатиях к французскому императору. Александр терзался тем, что год назад, в Париже, навязав Франции Людовика, он ошибся сам и, по-видимому, исказил замыслы Провидения. Но наиболее непереносимой была мысль о том, что, быть может, теперь не он, а «человек с Эльбы» является орудием Божественного Промысла и, следовательно, начинать войну против него означает противиться всевышней воле. Эти сомнения были настолько мучительны, что на этот раз Александр не спешил с открытием военных действий и даже как будто притормаживал движение русской армии к Рейну.

В таком душевном состоянии он приехал в Гейльбронн. Здесь произошла его первая встреча с баронессой Крюднер, встреча, которая решительным образом переменила настрой его мыслей.

Юлия фон Крюднер (урожденная баронесса фон Фритингоф) была дочерью ливонского магната и приходилась внучкой фельдмаршалу Миниху. Она родилась в 1764 году и была крещена по лютеранскому обряду. Получив чисто светское воспитание (ее главными учителями были танцмейстер и французская гувернантка), она вышла замуж за барона Крюднер, русского посла в Митаве, а впоследствии — в Венеции, Копенгагене и Берлине. Женясь на ней, барон думал сделать выгодную и приятную партию, но ошибся в расчете. Его супруга видела в нем лишь необходимое условие светской жизни и источник денежных поступлений. Правда, первое время она пыталась уверить всех и, главным образом, себя в том, что любит мужа и даже подогревала в нем ревность, но так и не смогла стать ни любящей супругой и матерью, ни, что доставляло ей гораздо больше огорчений, настоящей салонной дамой. В первом обстоятельстве было виновато ее высокое представление о своей красоте и своем уме, которое не позволяло ей довольствоваться обожанием со стороны лишь одного мужчины, своего супруга; во втором — недостаток ее образования: из всего круга идей и чувствований своего века она усвоила только пристрастие к чтению сентиментальных романов, что было, конечно, маловато для того, чтобы претендовать на роль хозяйки салона.

В конце концов муж наскучил ей. Под предлогом болезни она уехала от него в Париж. Здесь она попробовала себя на первых ролях, но, сделав двадцать тысяч долгу, поспешно перебралась на юг Франции в сопровождении какого-то немолодого ученого. На водах в Бареже она встретила молодого драгунского офицера маркиза де Фрегевиля и, по ее собственным словам, обрела в нем счастье, которое не нашла в обществе мужа. Барон наотрез отказал ей в разводе и велел ехать к матери в Лифляндию. Она отправилась туда с любовником, мечтая провести с ним «остаток своих дней». Однако в их идиллию вмешалась революция. По дороге маркиз решительно объявил ей, что долг патриота зовет его на родину. Потеряв свое счастье, баронесса недолго скучала. Она стала вести веселую бродячую жизнь, время от времени сходясь с мужем, чтобы выбраться из финансовых затруднений. Ее упорство достигло цели — она стала «звездой» салонов. Везде — в Теплице, Лозанне, Женеве, Лейпциге, Берлине, и Петербурге — она привлекала внимание светской толпы: французских эмигрантов, литераторов и ученых дам, модных щеголей и скучных «их превосходительств». И только вновь оказываясь в тихом захолустье родной Лифляндии, она чувствовала себя ничтожной и опустошенной; здесь она пыталась размышлять о Боге, молиться и, насколько позволяли средства мужа, благотворительствовать.

В 1802 году умер ее муж, еще раньше — ее отец. Но ужаснее потерь близких людей и расстроенных дел было старение — ей шел тридцать восьмой год. Нужно было подумать о том, как заставить свет не позабыть о себе. Лавры г-жи де Сталь не давали ей покоя. В подражание знаменитой «Дельфине», баронесса написала «Валерию» — сентиментальный роман в письмах, содержащий странную историю платонической любви с оттенком изысканной чувственности. Чтобы заставить публику говорить о нем, г-жа Крюднер инкогнито объезжала модные магазины, спрашивая шляпы, перья, ленты а ля Валерия. Не прошло и недели, как Париж сошел с ума на «Валерии», роман выдержал несколько изданий. Шатобриан и г-жа де Сталь почтительно отозвались о нем в салонах. Но баронессе было мало этого признания, она добивалась одобрения самого Наполеона. Зная, что на библиотекаре Государственного совета Барбье лежит обязанность приносить все новые книги на просмотр Наполеону, г-жа Крюднер упросила его положить на стол первому консулу ее «Валерию». Наполеон, прочитав несколько страниц, отбросил книгу, а наутро сказал библиотекарю: «Вы, кажется, забыли, Барбье, что я не люблю романов в письмах. Подобные книги годятся только для женщин, которые не знают на что терять время».

Г-жа Крюднер передала Барбье другой экземпляр, в великолепном переплете, вложив между страниц письмо, в котором просила первого консула милостиво принять творение иностранки, «избравшей Францию родиной своего сердца». Привлеченный переплетом, Наполеон поначалу живо раскрыл книгу, но едва взглянув, с досадой отшвырнул; письмо «иностранки» только усилило его раздражение. «Посоветуйте от меня этой сумасшедшей Крюднер, — сказал он Барбье, — чтобы впредь она писала свои сочинения по-русски или по-немецки, дабы мы избавились в будущем от этой сентиментальной чепухи».

Потом был третий экземпляр, в еще более роскошном переплете, который, однако, сразу полетел в камин.

После этого аутодафе Наполеон в глазах г-жи Крюднер превратился из гения в «черного ангела». Она не смогла дольше оставаться в Париже, — этой резиденции демона зла. Только в родном лифляндском имении баронесса несколько пришла в себя. Местный пастор приходил давать уроки Закона Божьего ее маленькой дочке. Г-жа Крюднер от нечего делать приняла участие в занятиях и мало-помалу увлеклась ими. По замечанию одного французского писателя, «галантные дамы, посвящающие себя милому Богу, приносят Ему обыкновенно изношенную душу, ищущую занятий. Их набожность можно назвать новой страстью, и их нежное сердце, в порыве самого покаяния, меняет лишь предмет своей страсти».

«Обращение» баронессы ускорила смерть одного ее любовника, принятая ей за знамение свыше. Она боялась умереть нераскаянной. Дневной свет наводил на нее страх. Она заперлась в своей комнате, тщательно занавесив окна и законопатив щели. Опасаясь, что смерть сразит ее на пороге дверей, она не решалась переступить через порог. Так прошло несколько недель.

Наконец, ей захотелось размяться. Почему-то она решила, что может отправиться на прогулку только в новых туфлях и послала за башмачником. Когда он явился, баронессу поразило счастливое выражение его лица.

— Друг мой, вы счастливы? — спросила она.

— Да, ибо думаю, что я искуплен кровью Иисуса Христа, — ответил он.

Башмачник оказался гернгутером[112], и г-жа Крюднер начала посещать их братские собрания. Затем, под предлогом лечения расстроенных нервов, она уехала в Германию и здесь попала в небольшой аристократический кружок поклонников мистика и пиэтиста Юнга Штиллинга, чья книга «Возвращение на родину» (т. е. на небеса) имелась тогда в библиотеке каждого аристократического дома. Ее самоотверженный уход за больными и страждущими (особенно за одной юной русской вдовой) вызвали всеобщие симпатии. Однако экзальтированность неофитки вызвала у апостола секты Базмейстера опасения за ее здоровье, и он отправил ее к самому Юнгу Штиллингу с предостережением не делаться «чрезвычайной христианкой».

Штиллинг не произвел на г-жу Крюнер глубокого впечатления; она искала общества вдохновенных пророков, столь же экзальтированных, как и она сама. В 1807 году она сильно прониклась Адамом Мюллером, крестьянином, бросившим жену и детей и явившимся в Берлин для того, чтобы возвестить королю прусскому волю Божию. Подражая ему, г-жа Крюднер добилась свидания с королевой Луизой и возвестила ей скорую гибель Бонапарта.

Отныне пророческий зуд не давал ей покоя. Начиная с 1811 года она обратила свое внимание на Александра, и с тех пор ее пророчества о нем нарастали, как снежный ком. Г-жа Крюднер называла его «всемирным спасителем», «кротким ангелом мира» и предсказывала его победу в борьбе с «черным ангелом». Она вступила в переписку с царем и сумела произвести на него впечатление, но добиться личной встречи ей долгое время не удавалось из-за войны и длительных заграничных путешествий Александра. Зато она сумела снискать дружбу императрицы Елизаветы Алексеевны и подчинить своему влиянию нескольких дам, в частности фрейлину Стурдзу.

В 1814 году, в Гейльбронне, г-же Крюднер удалось, наконец, добиться свидания с Александром. Этому способствовало тяжелое душевное состояние государя. Царь хандрил и жаждал уединения. «Наконец я вздохнул свободнее, — рассказывал он впоследствии Стурдзе, — и первым моим делом было раскрыть книгу, которая всегда со мною; но отуманенный рассудок мой не проникал в смысл читаемого. Мысли мои были бессвязны, сердце стеснено. Я оставил книгу и думал, каким бы утешением была для меня в подобную минуту беседа с сочувствующим душевно мне человеком. Эта мысль напомнила мне о вас и о том, что вы говорили мне о г-же Крюднер, а также о желании, высказанном мною вам, познакомиться с ней. Где она теперь находится и как мне повстречаться с ней? Никогда! Не успел я остановиться на этой мысли, как услышал стук в дверь. Это был князь Волконский; с видом нетерпения и досады он сказал мне, что поневоле беспокоит меня в такой час только для того, чтобы отделаться от женщины, которая настоятельно требует свидания со мною, и назвал г-жу Крюднер. Вы можете судить о моем удивлении! Мне казалось, что это сновидение. Такой внезапный ответ на мою мысль представился мне не случайностью. Я принял ее тотчас же, и она, как бы читая в моей душе, обратилась ко мне с сильными и утешительными словами, успокоившими тревожные мысли, которыми я так давно мучился. Ее появление оказалось для меня благодеянием, и я дал себе слово продолжать столь дорогое для меня знакомство».

Г-жа Крюднер явилась перед Александром в образе грозного ангела, возвещающего о Страшном суде; на ней было черное, почти монашеское платье. В этой первой беседе она представила царю всю его прошлую жизнь, как непрерывную цепь заблуждений суетного тщеславия и гордости и доказала ему, что сознание своих слабостей и временное раскаяние не являются полным искуплением грехов и не ведут еще к духовному возрождению.

— Нет, государь, — предостерегала она, — вы еще не приблизились к Богочеловеку, вы еще не получили помилования от Того, Кто один имеет власть разрешать грехи на земле. Вы еще остаетесь в своих грехах. Вы еще не смирились перед Иисусом, не сказали еще, как мытарь, из глубины сердца: Боже, помилуй меня, грешного! Вот почему вы не находите душевного мира. Послушайте слов женщины, которая также была великой грешницей, но нашла прощение всех своих грехов у подножия Креста Христова.

Она продолжала в том же духе еще около трех часов. Если бы на месте Александра находился Наполеон, то докучливая проповедница, несомненно, через три минуты полетела бы в камин вслед за своей «Валерией». Но Александр, видимо, находился во власти душевного мазохизма. Во весь разговор он вставил только несколько обрывочных фраз, а остальное время просидел, опустив голову на руки и проливая слезы. Наконец даже г-жа Крюднер испугалась за его состояние.

— Государь, я прошу простить мне тон, которым я говорила, — поспешила заявить она. — Поверьте, что я со всей искренностью сердца перед Богом сказала вам истины, которые еще не были сказаны вам. Я только исполнила священный долг относительно вас.

— Не бойтесь, — всхлипнул царь, — все ваши слова нашли место в моем сердце: вы помогли мне открыть в самом себе то, чего я еще никогда не подмечал в себе. Я благодарю за это Бога, но мне нужно часто иметь такие разговоры, и я прошу вас не уезжать.

С этих пор они виделись ежедневно. Князь А.Н. Голицын испытывал живейшее удовольствие, наблюдая, «как исполински пошел император по пути религии». «Без сомнения, — писал он об этих встречах, — живущая верой Крюднерша подкрепила эту развивающуюся веру в государе своими бескорыстными и опытными советами; она решительно направила волю Александрову к еще большему самопреданию (самосозерцанию. — С. Ц.) и молитве; она, быть может, в то же время раскрывала ему и тайну той молитвы духом, которая, быв от Бога назначена достоянием всех земнородных, по несчастью, однако, есть удел только весьма немногих избранных». Никоим образом не относясь к числу последних, рискну все же заметить, что г-жа Крюднер знала только одну тайну — тайну собственного неутоленного (и неутолимого) честолюбия, душевной опустошенности и умственного ничтожества, — которую она, конечно, не собиралась никому раскрывать.

26 мая царь переехал еще ближе к французской границе, в Гейдельберг, и поселился за городом, на берегу Некара, в доме англичанина Пикфорда. В письме к г-же Крюднер выбор этого места он объяснил тем, что «нашел в саду мое знамя — крест». Баронесса, по его желанию, поместилась рядом, в десяти минутах ходьбы. Вместе с ней приехали ее дочь Жюльетта, зять Беркгейм и духовный наставник, женевский богослов и мистик Эмпейтаз.

Александр навещал их через день и проводил с ними весь вечер — молился, читал Библию (три главы ежедневно — из Пророков, Евангелия и Посланий апостолов) и беседовал, часто засиживаясь далеко за полночь. Он много и с грустью говорил о беспорядочности своей прежней жизни.

— Государь, примирились ли вы теперь с Богом, убеждены ли в прощении ваших грехов? — спросил однажды Эмпейтаз.

Царь помолчал с минуту и, возведя очи горе, умиленно ответил:

— Я счастлив, да, я очень счастлив! Я примирился с моим Господом! Я был великий грешник, но с тех пор, как Мадам (он указал на Крюднер) доказала мне, что Христос пришел искать и спасти погибших, я знаю, я верую, что грехи мои прощены мне. Слово Божие гласит: тот, кто верует в Сына Божьего, тот перешел от смерти к жизни и не пойдет на суд. Я верую, да, я обладаю верой. Иоанн Богослов говорит: верующий в Сына будет иметь жизнь вечную… Но я нуждаюсь в набожных беседах, я чувствую потребность передать то, что происходит во мне, и принимать благие советы. Необходимо, чтобы я был окружен людьми, которые помогали бы мне идти по пути христианскому, которые поднимали бы меня выше земного и преисполняли бы сердце мое делами небесными.

Он говорил также о том, что с каждым часом убеждается в спасительной силе молитвы, даже в государственных делах.

— Я могу уверит вас, — заметил он как-то, — что, находясь в положениях затруднительных, я всегда выходил из них с помощью молитвы. Я расскажу вам про такое дело, которое изумило бы мир, если бы оно сделалась известным. В совещании с моими министрами, которые не разделяют моих принципов, я вместо того, чтобы спорить с ними, творю внутреннюю молитву, и замечаю тотчас же, как они склоняются к принципам милосердия и справедливости.

В другой раз он говорил, что необходимо «иметь веру простую и живую, которая взирает лишь на Господа, которая надеется вопреки всем надеждам; но необходимо также иметь мужество, чтобы, как Авраам, пожертвовать Исааком.

— Вот чего недостает мне! — воскликнул он при этом. — Просите у Господа, чтобы он даровал мне веру пожертвовать всем, дабы следовать за Иисусом Христом и исповедовать Его откровение перед всеми людьми.

Политические вопросы в этих беседах почти не затрагивались, за исключением одного, который особенно волновал Александра: является ли он все еще орудием Промысла или это восхитительное избранничество теперь узурпировал Наполеон в числе прочих похищенным им прав?

Г-жа Крюднер успокоила Александра на этот счет, черпая свои доказательства в многочисленных библейских пророчествах. Из Писания явствовало, что император французов был тем человеком, названным в пророчествах царем Вавилонским, о котором Исайя говорит: «Видящие тебя, всматриваются в тебя, размышляют о тебе: «тот ли это человек, который колебал землю, потрясал царства, вселенную сделал пустыней и разрушал города ее?» Остановить его беззакония может только Божий избранник: «Господь возлюбил его, и он исполнит волю Его над Вавилоном и явит мышцу Его над Халдеями». Этот избранник — царь Александр, кроткий ангел мира, что несомненно доказывалось стихом: «Я воззвал орла от востока, из дальней страны, исполнителя определения Моего». О том же свидетельствовал и Иеремия: «Ибо от севера поднялся против него народ, который сделает землю его пустынею»; и еще: «Вот, идет народ от севера, и народ великий, и многие цари поднимаются от краев земли». Царь Вавилонский будет низвержен в ад, в глубины преисподней, по слову пророка Исайи.

Под влиянием доводов баронессы царь отбросил последние сомнения в своем высоком предназначении. Когда утром 7 июня в Гейдельберг пришло сообщение о том, что четырьмя днями ранее Наполеон перешел границу Бельгии и разбил Блюхера у Линьи, Александр поспешил к своей утешительнице с просьбой прочесть ему псалом 34-й («Вступись, Господи в тяжбу с тяжущимися со мною, побори борящихся со мною»).

— Этот псалом, — заметил он, — изгнал из души моей все сомнения насчет успеха войны. Я убежден теперь, что мои действия согласуются с волей Божьей.

Чтение сопровождалось его комментариями. Так, после прочтения стихов 12–14 («воздают мне злом за добро, сиротством души моей») царь вздохнул:

— Я не перестаю молиться за моих врагов, и я чувствую, что я могу любить их, как заповедует Евангелие.

А после стихов 22 и 23 («Суди меня по правде Твоей, Господи, Боже мой, и да не торжествуют они надо мною») сказал:

— Да, Господь сделает именно так, я глубоко убежден в этом. Это дело — Его дело, ибо оно касается счастья народов. О, да дарует мне Бог милость доставить мир Европе! Я готов принести в жертву жизнь мою для достижения этой цели!

В беседах с г-жой Крюднер Александр постигал и самую трудную для монарха науку — азы незлобливости и смирения. Как-то он вошел к ней чрезвычайно мрачный и сердитый. Оказалось, что лакей, затворяя за ним дверь в прихожей, прищемил ему палец, и государь выбранил его. Баронесса отпустила ему и этот грех. Александр вышел от нее безмятежным и веселым и, немедленно позвав злодея-лакея, подал ему руку и попросил прощения.

Этот день больше запомнился миру, как день битвы при Ватерлоо.

***

После сражения при Ватерлоо и вторичного отречения Наполеона Александром владела только одна мысль — как можно быстрее войти в Париж.

11 июня главная квартира русской армии была перенесена в Мангейм. Здесь Александр устраивал смотры подходившим с востока дивизиям. Русские войска поражали иностранцев строевой выучкой, отличным состоянием амуниции и лошадей, но от зоркого взгляда сына Павла не укрылись некоторые недостатки. Так, Ахтырский гусарский полк найден был государем в превосходном состоянии, но было замечено, что некоторые офицеры употребляют, противу правил, серебряные цепочки на уздах; в другом гусарском полку султаны на киверах были недовольно прямы; а об артиллерии 9-й пехотной дивизии было сказано, что у исправного извозчика сбруя на лошадях лучше (в наказание командир артиллерийской роты был разжалован в младшие офицеры до окончания похода). Вот какими строгостями сопровождались гейдельбергские душеспасительные беседы.

Участие русских войск в этом походе ограничилось штурмом Шалона и осадой Меца; потери не превысили 50-ти человек. Александр вновь находился во главе всех дел. По словам очевидца, «переходы делает он верхом, с чужими весел и торжествует, когда же занимается делом — важен, иногда бранчлив, быстр, но нетороплив, и взыскателен». Французы толпились у его дома по нескольку часов, ожидая его выхода, тогда как улицы, где жили Франц и Фридрих-Вильгельм, были пусты, «как будто монархов сих там не было».

Со сдачей Парижа военные действия прекратились почти повсюду. У Сен-Дизье Александра нагнал курьер от Чернышева, который находился уже в Париже и писал оттуда, что, по мнению Веллингтона, царь должен поспешить с приездом, так как только он может уладить противоречия между союзниками и укрепить трон Бурбонов, которыми парижане явно недовольны.

При этом известии Александр опередил армию и в сопровождении австрийского императора и прусского короля проехал 200 верст под охраной всего полусотни казаков, а после Мо — и вовсе без конвоя. «Должно удивляться, с какой смелостью государь отважился на опасный путь, в котором сотня решительных французов могла переменить участь вселенной», — писал Михайловский-Данилевский.

28 июня царь въехал в Париж под приветственные крики жителей: «Вот Александр, вот наш избавитель!» Спустя полчаса после того, как он вошел в Елисейский дворец, туда явился Людовик, который на этот раз уже не разыгрывал из себя «короля-солнце». Их беседа продолжалась около часа. Когда они вышли из кабинета, на Александре была голубая лента ордена Святого Духа. Король, указывая на царскую свиту, громко сказал: «Ваше величество, объявите этим господам, что на вас не лента святого Андрея Первозванного». Прощаясь с царем, он был любезен и предупредителен, всем своим видом показывая, что он неплохой, в сущности, старикан.

Прибытие Александра действительно предотвратило многие беды. Так, Блюхер отдал уже распоряжение взорвать Йенский мост — символ военного позора Пруссии и только вмешательство царя предотвратило готовящийся акт вандализма. Кроме того, как и в прошлый раз, были приняты меры по охране спокойствия парижан.

Александр не подавал и вида, что находится в побежденном городе: ходил пешком по улицам, иногда один; прогуливался по Елисейским полям в сопровождении одного конюшего, или ездил по городу в карете, запряженной двумя лошадьми; два лакея на запятках и кучер были французами. Немногочисленные караулы во дворце несли поочередно русские, пруссаки и англичане; на ночь к ним присоединялись несколько лейб-казаков. Однажды вечером царь получил анонимную записку с предупреждением о том, что из дома напротив к Елисейскому дворцу проведен подкоп и заложен порох. Тайная проверка не обнаружила ничего подозрительного, и Михайловский-Данилевский, войдя к Александру, чтобы доложить об этом, застал его уже спящим.

Вторичное пребывание царя в Париже ознаменовалось, как и в 1814 году, новыми притеснениями русского офицерства. Примерно через месяц в город торжественно вступили одна русская гренадерская и одна кирасирская дивизии. Во время церемониального марша некоторые полки сбились с ноги, что страшно разгневало государя, который приказал арестовать их командиров. Приказ вызвал недовольство офицеров; особенно возмущался Ермолов. На обеде, за которым Александр в присутствии Франца и Фридриха-Вильгельма все время ругал провинившихся, чем довел до слез командира корпуса генерала Рота, Ермолов обратил внимание государя, что сегодня во дворце несут караул англичане и просил, по крайней мере, препроводить арестованных полковников в русскую караульню, дабы не срамить русскую армию.

— Нет, пусть они для большего стыда содержатся у англичан, — упрямо ответил Александр.

Но и Ермолов не унимался. Встретив вечером, в театре, великих князей Михаила и Николая, он резко заявил им:

— Разве ваши высочества полагают, что русские служат государю, а не отечеству? Они пришли в Париж защищать Россию, а не для парадов. Такими поступками нельзя приобрести привязанность армии.

Великие князья по молодости не нашли, что ответить на эту дерзость.

Ермолов пошел еще дальше и в нарушение высочайшего приказа не арестовал полковников, надеясь, что неприятное происшествие забудется. Однако Александр тем же вечером осведомился у князя Волконского, арестованы ли провинившиеся, и поскольку выяснилось, что полковников на гауптвахте нет, раскричался на Волконского и стращал арестом его самого. Волконский испугался и через адъютанта буквально умолял Ермолова расписаться на высочайшем приказе об аресте. Ермолов был вынужден подчиниться и препроводить арестованных на английскую гауптвахту.

Вообще Александр проявлял все большую придирчивость по службе, придерживаясь того мнения, что «строгость причиною того, что наша армия есть самая храбрая и прекрасная». Вначале позволив офицерам ходить в штатском, он возобновил ежедневные разводы и смотры после того, как однажды на утренней прогулке повстречал Веллингтона, лично обучающего дюжину английских солдат.

Михайловский-Данилевский находил, что «государь следует, кажется, русской пословице, что всякая вина виновата». Крутой нрав его отца с годами все более проявлялся в нем. Любая безделица выводила его из себя. Раз он накричал на Волконского за то, что он якобы потерял депешу от русского посланника при нидерландском дворе, и пообещал сослать его в такое место, какое князь не найдет на всех своих картах (Волконский возглавлял русский штаб); между тем бедный Волконский положил накануне эту депешу на стол Александру, где она, видимо, и затерялась среди прочих бумаг. Царь так расстроился, что приказал Михайловскому-Данилевскому никого не впускать к себе и жаловался ему, что подобные беспорядки вынудят его бросить все и уехать в Россию; кончилось тем, что он попросил принести ему Библию. Вечером он отошел и послал за Волконским.

— Не правда ли, что ты был виноват? — примиряюще сказал Александр. — Помиримся.

— Вы бранитесь при всех, а миритесь наедине, — пробурчал князь.

Приняв это к сведению, царь на другой день, за обедом, сказал во всеуслышание:

— Люди, живущие вместе, иногда ссорятся, зато скоро и мирятся, например, как мы с Волконским.

Эти слова были, несомненно, тоже следствием гейдельбергских бесед.

Свидания с г-жой Крюднер возобновились со 2-го июля. Александр проводил у нее большую часть вечеров, беседуя о грехе и душевном спокойствии, читая Библию и молясь. Светских празднеств и увеселений он избегал и говорил баронессе, что «эти вещи производят на него впечатление похорон и что он уже не может понимать светских людей, предлагающих ему развлечение».

Душевное спокойствие, которое искал царь, было сродни полному равнодушию и безразличию к людям. На этот раз Александр не шевельнул и пальцем, чтобы облегчить участь Наполеона. Когда же во Франции начался белый террор, царь делал вид, что это его не касается и не внял ничьим просьбам спасти жизни маршала Нея и еще сорока наполеоновских офицеров, приговоренных к расстрелу. Доклад генерала Жомини, пытавшегося оправдать Нея, Александр возвратил с припиской, предупреждавшей генерала о том, что «доколе он находится на службе его величества, то не должен заниматься никакими посторонними делами, не принадлежащими к сей службе». Александр умел показывать великодушие, но никогда не был великодушным.

Напоследок перед отъездом из Парижа царь решил продемонстрировать всем — и врагам, и союзникам — мощь русской армии. Для этого грандиозного смотра он выбрал обширную равнину близ города Вертю, примерно в 120-ти верстах от Парижа. Пока армия сосредотачивалась там, в главной квартире днем и ночью составляли чертежи, обсуждали расстановку войск, маршруты движения частей, пароли и сигналы для каждой дивизии. Александр входил во все подробности; к нему в кабинет по двадцати раз на дню носили бумаги, касавшиеся этого смотра, на котором он, так сказать, желал представить свою армию на суд Европы.

Положено было 26 августа, в день Бородина, произвести примерный смотр, а 29-го — главный смотр в присутствии всех государей и гостей (за г-жой Крюднер был послан императорский экипаж; баронесса играла на празднестве роль г-жи Ментенон). Торжество должно было закончиться 30 августа, в день тезоименитства Александра, благодарственным молебном. В параде должно было принять участие 150 тысяч человек при 540 орудиях.

Репетиция торжества обрадовала Александра. «Я вижу, что моя армия первая в свете, — горделиво произнес он. — Для нее нет ничего невозможного, и по самому наружному ее виду никакие войска не могут с ней сравниться».

29 августа царь лично командовал церемониальным маршем и салютовал союзным государям. Великий князь Николай Павлович впервые обнажил на равнине Вертю шпагу, ведя за собой гренадерский Фанагорийский полк, а великий князь Михаил Павлович возглавлял конную артиллерию.

Маневры произвели огромное впечатление на всех, особенно на военных. Английский адмирал Сидней Смит сказал по этому поводу, что русский царь дал урок другим народам, а Веллингтон заявил, что не мог и вообразить, что можно довести армию до такого совершенства. Действительно, из 107 тысяч человек, участвовавших в церемониальном марше, ни один не сбился с ноги.

В тот же день, во время торжественного обеда на триста персон, Александр поднял тост за мир Европы и благоденствие народов.

30 августа после молебствия был зачитан высочайший приказ по армии, где царь благодарил всех «сослуживцев» за усердие и исправность и возвещал о возвращении в любезное отечество.

Возвратившись в Париж, Александр решил увенчать свое пребывание во французской столице заключением неслыханного политического договора. Речь шла о создании Священного союза. Не особенно полагаясь больше на верность союзников, он хотел независимо от политических договоров, скрепить связь союзных монархов актом, основанном на непреложных истинах Божественного учения, создать союз, который связал бы государства и народы узами, освященными религией, и стал бы для них своего рода политическим Евангелием. Сам он называл этот документ «актом богопочтения».

Александр собственноручно написал все три статьи договора, которые обязывали союзников: пребывать соединенными неразрывными узами братской дружбы и управлять подданными в духе братства для охраны правды и мира; почитать себя членами единого христианского народа; пригласить все державы к признанию этих правил и к вступлению в Священный союз (последнее не распространялось только на римского папу и турецкого султана).

Фридрих-Вильгельм, у которого уже был опыт подобного мистико-политического союза, легко подписал договор. Но австрийский император, не склонный к религиозным порывам, проявил больше сдержанности и поставил свою подпись на этом необычном документе только после того, как Меттерних заверил его, что на все эти слова о братской дружбе не следует смотреть иначе, как на безобидную болтовню.

Вслед за этим были выработаны условия окончательного мирного договора. Франция не понесла сколько-нибудь значительных территориальных потерь и выплатила союзникам скромную контрибуцию в 700 миллионов франков (из них 100 миллионов пришлось на долю России). Зато в семнадцати французских городах разместились 150 тысяч солдат союзных армий, сроком на пять лет, для поддержания порядка. Условия передела европейских границ был выработан союзниками еще раньше, 21 апреля, на Венском конгрессе. Согласно этой договоренности, великое герцогство Варшавское под именем царства Польского навсегда переходило под власть России (Александр принял титул короля польского; управление делами Польши было поручено великому князю Константину Павловичу); полякам были дарованы представительные и национальные государственные учреждения и конституция. Пруссия в качестве компенсации за потерянные польские земли получила часть Саксонии. Австрия присоединила к себе итальянские земли. Таким образом Россия, вынесшая на своих плечах главную тяжесть борьбы с Наполеоном, получила 2 100 кв. км земли с 3 миллионами населения; Австрия — 2 300 кв. км с 10 миллионами, а Пруссия — 2 217 кв. км более чем с пятью миллионами немцев.

Гигантомахия закончилась. Она принесла Александру всемирную славу, а России — неисчислимые людские потери, пятисотмиллионный государственный долг и политический нарыв в виде Польши.

***

Из Парижа Александр направился в Бельгию, где осмотрел поле битвы при Ватерлоо (многие местные жители, чьи дома и имущество пострадали во время сражения получили от него пособия и даже пожизненные пенсии), а оттуда — в Швейцарию. В продолжение всего путешествия царя не сопровождал ни один вооруженный охранник. В городах и деревнях люди толпились на дорогах и улицах, по которым должен был проехать Александр, и, завидя его, бросались к экипажу, чтобы вручить свои просьбы, словно он был их настоящий государь.

В Швейцарии он делал частые пешие прогулки по горам, заходил в крестьянские дома. Михайловский-Данилевский по этому поводу приводит следующее, может быть, наивное, но интересное размышление: «Дай Бог,.. чтобы вид изобилия, порядка и опрятности, которые он в них, без сомнения, находил, на него подействовали… Но душа его, конечно, страдала, когда он сравнивал состояние вольных швейцарских поселян с нашими крестьянами. Сердце государя напитано свободой… но вельможи, окружавшие его, и помещики русские не созрели еще до политических теорий, составляющих предмет размышления наших современников. Он не мог сохранить привязанности к людям, которые не в состоянии ценить оснований, соделывающих общества счастливыми; от сего происходит, может быть, неуважение его к русским, предпочтение иностранцев и, что мне даже страшно и думать, некоторое охлаждение к России, которая монарха своего до сих пор в полной мере не умеет ценить. Признаемся, что не он, а мы виноваты. История показывает нам, что в прочих государствах народы требовали от своих правительств прав и принуждены были вступить с ними в состязание, а у нас, напротив того, государь желал возвратить нам оные, но никто его не понимал; напротив, многие на него роптали».

Действительно, Александр отзывался о своих соотечественниках крайне нелестно, говоря во всеуслышание, что все русские либо дураки, либо подлецы. Он как будто питал к русским злобу за свою судьбу, которая сделала его государем столь варварского для его возвышенной души народом. В Линдау Михайловский-Данилевский отметил в дневнике, что «уже два дня, как государь скучен, бранит камердинеров своих и князя Волконского, который с ним почти вырос, во всю жизнь неразлучен и душевно его любит. Я не знаю, как согласовать суровость, которую он сегодня показывает, с обыкновенной его любезностью, особенно к иностранцам; например, чиновников города Линдау государь так обворожил, что они, выходя от него, были в истинном восхищении; когда же они уехали и никого не осталось в доме, кроме нас, русских, то он опять начал сердиться. Таковые противоречия ясно обнаруживают притворство, составляющее одну из главных черт характера его. Я сохраню навсегда истинное уважение к великим его дарованиям, но не испытываю одинакового чувства к личным его свойствам».

Впрочем мизантропия царя распространялась и на другие нации. Например, в Берлине, в гостях у прусского короля, он выразился о Франции так: «В этой земле живут тридцать миллионов скотов, одаренных словом, без правил, без чести; да может ли что-нибудь быть там, где нет религии?»

Одни поляки, кажется, избегли этой участи. В Варшаве царь расточал милости: сыпал орденами, пожалованиями, землями. На балах и приемах он появлялся не иначе, как в польском мундире с лентой ордена Белого Орла вместо Андреевской ленты. Поляки были очарованы. Княгиня Чарторийская записала после одного бала с участием Александра: «Все это казалось мне сновидением: существует Польша, король польский, в национальном мундире и цветах. Слезы полились из моих глаз: у меня есть родина и я оставлю ее своим детям». Другие польские дамы неотступно требовали перья из султана на государевой шляпе, так что Александр однажды шутя сказал, что варшавские женщины ощипывают его.

Правда, были и недовольные, считавшие, что царю следовало бы возвратить Польше Литву, Волынь, Подолию и другие земли, входившие в состав Речи Посполитой. Александр отвечал им: «Я сделал все, что было возможно… Сделаю и все остальное, как было обещано, но все не может быть исполнено разом. Необходимо доверие. Имею право на него после всего, что сделано мной, а мои решения неизменны».

15 ноября он подписал конституционную хартию царства Польского. Оставалось назначить наместника. Это звание до последней минуты надеялся получить князь Адам Чарторийский. Неожиданно для всех в ночь перед отъездом царя из Варшавы наместником Польши был назначен безногий ветеран обороны Варшавы против Суворова и наполеоновских войн генерал Зайончек. По словам Михайловского-Данилевского, князь Адам вышел из кабинета Александра «как бы в исступлении, вероятно, от оскорбленного самолюбия».

В ночь на 2 декабря царь возвратился в Петербург. Год завершился обнародованием 25 декабря акта о создании Священного союза. Отныне Александр желал объяснялся с народом темными речениями о гении зла, побежденном Провидением, о Глаголе Всевышнего и о слове жизни.

Часть пятая. Посторонний всему

Жить только своим трудом и царствовать над могущественнейшей страной в мире — вещи весьма далекие друг от друга. Они соединяются в особе турецкого султана.

Б. Паскаль

I

Бедный римский народ, в какие он попадет медленные челюсти!

Октавиан Август

Все современники единодушно свидетельствуют, что Александр возвратился из заграницы другим человеком. «Образ мыслей его и жизни, — пишет Михайловский-Данилевский, — изменился до такой степени, что самые близкие люди, издавна его окружавшие, говорили мне, что по возвращении его из Парижа они с трудом могли его узнать. Отбросив прежнюю нерешительность и робость, он сделался самодеятелен, тверд и предприимчив и не допускает никого брать над собой верх… Опыт убедил его, что употребляли во зло расположение его к добру; язвительная улыбка равнодушия явилась на устах, скрытность заступила место откровенности и любовь к уединению сделалась господствующей его чертой; он обращает теперь врожденную ему проницательность преимущественно к тому, чтобы в других людях открывать пороки и слабости… Перестали доверять его ласкам… и простонародное слово «надувать» сделалось при дворе общим… Он употребляет теперь дипломатов и генералов не как советников своих, но как исполнителей своей воли; они боятся его, как слуги своего господина…»

Вместе с тем было бы ошибочно принимать эти изменения за «развитие» характера Александра, скорее к ним можно применить слово «очищение», в том смысле, что под влиянием событий царь не столько менялся, сколько все более становился самим собой. В чертах его характера, которые подметил мемуарист, видны все юношеские задатки и стремления Александра: скрытность и двойственность его натуры, мечтания об уединении, желание, чтобы все вокруг совершалось само собой, без его участия, но чтобы это «само собой» находилось в соответствии с его намерениями; что же касается равнодушия и отвращения к людям, граничащих с цинизмом, то это всего лишь оборотная сторона чрезмерной юношеской чувствительности.

Кроме того, Александр чувствовал огромную усталость, он был сломлен непосильными требованиями, предъявленными к нему историей (из заграничных походов он привез седые волосы). Французская революция, гений Наполеона были вызовом, обращенным к нему временем, на который он так и не нашел удовлетворительного ответа. Революционные преобразования казались ему разрушительными и гибельными, либеральные реформы несвоевременными. Отныне он искал не смелых реформаторов, а прежде всего исправных делопроизводителей, не умников, а дельцов.

Погружение в мистицизм окончательно побудило Александра передать бремя забот по внутреннему управлению империей в жесткие руки «верного друга». Настало время, о котором Карамзин писал: «Говорят, что у нас теперь только один вельможа — граф Аракчеев». Ему вторил Ростопчин: «Граф Аракчеев есть душа всех дел». Да и сам могущественный временщик не отрицал, что у него на шее висят все дела в государстве, не исключая и духовных. Аракчеев сделался не только первым, но, по сути, и единственным министром Александра. Царь, все больше уединяясь, принимал теперь с докладом одного Аракчеева, через которого только и могли получить доступ к государю другие министры, сенаторы и члены Государственного совета. Однако приобретенная с годами недоверчивость Александра к своим сотрудником распространялась и на «любезного друга», который, как и другие министры, состоял под тайным полицейским наблюдением.

Князь Волконский называл Аракчеева «проклятым змеем» и «злодеем» и выражал убеждение, что этот изверг погубит и Россию, и государя. Генерал-адъютант Закревский, говоря об Аракчееве как о «вреднейшем человеке в России», сожалел, что «переменить сие может одна его могила». Современники пишут, что даже самые незлобливые люди теряли терпение, будучи принуждены иметь дело с кичливым временщиком. В то же время все они признавали свое полное бессилие перед ним.

С четырех часов утра приемная Аракчеева наполнялась военными и штатскими. Дежурный офицер, докладывавший об их прибытии, обычно не получал никакого ответа, что означало: подождать. Вторичным докладом можно было рассердить графа, поэтому посетители терпеливо ждали. Наконец, раздавался звонок колокольчика, и Аракчеев надменно говорил адъютанту: «Позвать такого-то!» Сама аудиенция была вполне достойна предварительных мытарств. Впрочем, многим такие взаимоотношения начальника и подчиненного казались нормальными. Один генерал, начавший службу при Аракчееве, уже позже недоумевал, как это офицер, приглашенный им на обед, осмелился в его присутствии есть. «Что ж, братцы, он сделал? — жаловался на отчаянного прапорщика генерал. — Он весь обед ел!»; и вспоминал, что когда он сам в чине гвардейского прапорщика был приглашен Аракчеевым обедать, то всю трапезу «просмотрел ему в глаза».

Попасть к царю, минуя временщика, было невозможно. Когда в феврале 1816 года Карамзин приехал в Петербург, чтобы представить Александру первые восемь томов своей «Истории», императрица Елизавета Алексеевна и великие князья и княгини выражали свое восхищение его сочинением, но аудиенция у государя все почему-то откладывалась. Карамзин долго ломал голову над причиной, пока ему не передали слова Аракчеева: «Карамзин, видно, не хочет моего знакомства: он приехал сюда и даже не забросил ко мне карточки!» Историк понял, что на пути в рай ему не избежать чистилища, где заседает суровый игумен Грузинского монастыря. Впрочем, при встрече он нашел в нем «человека с умом и с хорошими правилами», хотя Аракчеев льстил и юродствовал напропалую: «Учителем моим был дьячок: мудрено ли, что я мало знаю? Мое дело исполнять волю государеву. Если б я был моложе, то стал бы у вас учиться: теперь уже поздно…» После этого посещения Карамзин был сразу принят царем, который выдал 60 тысяч рублей на издание «Истории», пожаловал историографу чин статского советника и Анненскую ленту.

Единственным личным вмешательством Александра в дела внутреннего управления было преобразование министерства народного просвещения в министерство духовных дел и народного просвещения, «дабы христианское благочестие было всегда основанием истинного просвещения». Возглавил новое министерство князь А.Н. Голицын, который, по словам современника, как и царь, «влез тогда по уши в мистицизм». Он направил свои усилия на то, чтобы «посредством лучших учебных книг водворить постоянное и спасительное согласие между верою, ведением и разумом». В результате «вера, ведение и разум» почувствовали себя еще большими врагами, чем прежде, а образование обросло показным благочестием и ханжеством. Карамзин называл тогдашнее образование «мистической вздорологией», а ведомство Голицына — «министерством затмения». Историк язвительно писал, что сам он «иногда смотрит на небо», но не в то время, «когда другие на меня смотрят». К мнению Карамзина присоединялся великий князь Константин Павлович, который насмехался над туманной религиозной литературой, выпускаемой министерством Голицына, называя ее «таинственным вздором».

В натуре Александра мистические восторги каким-то непостижимым образом соединялись со страстью к фрунту. Насаждая одной рукой благочестие в юношестве, другой рукой царь создавал военные поселения. Их учреждение обычно связывают с именем Аракчеева, который, по словам современника, хотел из России сделать казарму, да еще и приставить фельдфебеля у входа; однако подлинным их творцом был, увы, венценосный друг свободы и человечества.

Мысль о военных поселениях пришла к Александру задолго до Отечественной войны. Толчком к ней послужило прочтение статьи французского генерала Сервана «О прочности государственных границ», где развивалась идея вооружения приграничного населения. Царь приказал князю Волконскому перевести заинтересовавшую его статью (перевод предназначался для Аракчеева, плохо понимавшего по-французски) и испещрил поля своими соображениями. Александром двигали, в общем, благие намерения: во-первых, не отрывать солдат в мирное время от семей и хозяйства и, во-вторых, облегчить государственный бюджет от расходов на содержание армии.

Аракчеев вначале отказался возглавить строительство военных поселений. Очевидец пишет: «Всем было известно, что многие лица, стоявшие во главе администрации, в том числе и граф Аракчеев, были против устройства военных поселений; что Аракчеев предлагал сократить срок службы нижним чинам, назначив его, вместо 25-летненего, восьмилетним, и тем усилить контингент армии». Только потом, видя, что эта идея не выходит у царя из головы, он ответил согласием. Несомненно, что жестокость, проявленная им в этом деле, была бы невозможна, если бы Аракчеев не чувствовал постоянной поддержки Александра.

9 ноября 1810 года был отдан приказ приступить к поселению запасного батальона Елецкого мушкетерского полка в Могилевской губернии, в Бабылецком старостве, жителей которого велено было переселить в Новороссийский край. В начале 1812 года Аракчеев сообщил Александру: «Батюшка, ваше величество…, дела… идут хорошо».

Войны с Наполеоном приостановили эту деятельность, но возвратясь из заграничного похода 1815 года, царь вернулся к ней. Он придавал военным поселениям необыкновенно важное значение, признавая в их учреждении одно из наиболее великих дел своего царствования, которое послужит ко благу всего народа. Тщетно насильственно облагодетельствованные крестьяне сочиняли челобитные государю «о защите хрещеного народа от Аракчеева», тщетно некоторые приближенные государя указывали на вред этой затеи; на все возражения Александр отвечал, что военные поселения «будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чугуева».

5 августа последовал приказ поселить 2-й батальон гренадерского имени графа Аракчеева полка в Новгородской губернии на р. Волхове, в Высоцкой волости. Осенью «чистый сердцем и душою» Аракчеев донес царю, что осмотрел Высоцкую волость и «с удовольствием видел доброе начало принятых мер».

На этот раз был принят во внимание довоенный опыт: жителей волости оставили на месте и зачислили в военные поселяне с названием «коренных жителей», с подчинением военному начальству. Дети мужского пола были зачислены в кантонисты с тем, чтобы, повзрослев, они могли нести службу. Таким образом крестьян ставили под ружье, солдатам вручали соху.

Эти крепостные казармы росли как грибы. К концу царствования Александра на положении военных поселенцев находилась уже треть армии. Этот громадный переворот в жизни народа совершился чисто административным путем, с ведома всего двух лиц — царя и гатчинского капрала. Регламент о военных поселениях так никогда и не был создан, так что поселенческая деятельность даже в самодержавном государстве носила характер сугубого произвола.

Если Александру военные поселения были дороги как идеал народного счастья, то Аракчеев удовлетворял через них свою страсть к строительству. «Надо строить и строить, — писал этот казарменный архитектор, — ибо строения после нашей смерти, некоторое хотя время, напоминают о нас; а без того по смерти нашей и самое имя наше пропадет». Он напрасно беспокоился — уж его-то имя останется незабвенным в нашей истории и без его построек.

Между тем здравомыслящие люди уже тогда указывали на порочность самой идеи военных поселений. Один современник, критикуя военные поселения, писал: «Идея государя была ошибочна не только в политическом, но даже и в экономическом смысле, так как сокращение расходов по продовольствию войска не возмещало ущерба, который государство должно было понести вследствие освобождения многочисленного населения, поглощенного этим учреждением, от податной и всех прочих государственных повинностей… Что же касается облегчения воинских тягот, то в руках Аракчеева для народа, затянутого поголовно в тогдашнюю солдатскую лямку, с муштрой рекрутского устава, такое облегчение, при котором и зимой не было покоя от маршировки гусиным шагом, казалось невыносимой мукой, против которой они протестовали бунтами, усмирявшимися аракчеевскими экзекуциями, жестокости которых мы, люди того времени, все были свидетелями, и которые впоследствии стали известны всему свету».

Полку и крестьянам, которым выпадало счастье войти в состав военных поселенцев, выдавалась грамота за подписью государя и Аракчеева, в которой рисовалась идиллическая картина их будущего благополучия. От этих неслыханных благодеяний народ приходил в «страх и онемелость». В письмах царю Аракчеев признавал наличие недовольных, которых, впрочем именовал буянами, шалунами и людьми дурного поведения; в основном же он писал в буколическом жанре: о том, как крестьянские дети, одетые в военные мундиры, сами становятся во фрунт, а их отцы радуются, что их чада обуты-одеты, и как поселенцы, восхищенные красотой военной формы, даже за соху берутся не иначе как в мундире. Да и вид крестьяне, наконец-то, приобрели человеческий — обрили волосы и бороды, так как при мундире их носить уже неприлично.

Александр — Аракчееву, 19 июня 1817 года:

«Благодарю тебя искренно, любезный Алексей Андреевич, за все тобою сделанное… Начало наилучшее и действительно превосходит все ожидания. Нетерпеливо желаю тебя видеть, чтобы лично поблагодарить…»

По царскому вызову Аракчеев отправился в Петербург принимать поздравления, но оказалось, что и крестьяне, которым так нравились мундиры, сложились и снарядили четырех депутатов жаловаться императрице Марии Федоровне на Аракчеева. Граф через полицию успел вовремя перехватить злодеев на Сенной площади. Призвав их в свой кабинет, он велел догола раздеть их и обыскать. Обнаружив и отняв крамольную бумагу, он отправил всех четверых в погреб, куда вскоре переселились и другие зачинщики.

Однако крестьяне не отчаивались найти защиту. Осенью крестьянская депутация остановила экипаж Марии Федоровны, прося о милости и покровительстве; еще одна группа мужиков и баб неожиданно появилась из леса перед великим князем Николаем во время его верховой прогулки и бухнулась перед ним на колени; были и такие ходоки, которые дошли даже до Варшавы — к великому князю Константину. Впрочем все эти обращения остались без ответа.

Крестьяне соглашались отдать последнее, лишь бы их оставили в покое. «Прибавь нам подать, — писали они Александру, — требуй от каждого дома по сыну на службу, отбери у нас все и выведи нас в степь: мы охотнее согласимся. У нас есть руки, мы и там примемся работать и там будем жить счастливо, но не тронь нашей одежды, обычаев отцов наших, не делай всех нас солдатами». Но их продолжали обряжать в шинели и сапоги и сгоняли на манеж, где они, для их столь особенного счастья, должны были слушать команды горластого капрала. Надо признать, что даже «сумасшедший» Павел не заходил в «гатчинизации» России так далеко, как его либеральный сын.

Мужикам оставалось одно — покориться, терпеливо перенести и эту новую напасть. 25 марта 1818 года Аракчеев мог донести, что по военным поселениям всюду обстоит благополучно, смирно и спокойно.

По странному стечению обстоятельств, или, скорее, по странному течению мыслей Александра, в то же время, по просьбе прибалтийских дворян были освобождены от крепостной зависимости остзейские крестьяне (без земли). Выражая свое удовольствие по этому случаю, царь писал в рескрипте: «Радуюсь, что лифляндское дворянство оправдало мои ожидания. Ваш пример достоин подражания. Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основой счастья народов». Когда же 65 помещиков Санкт-Петербургской губернии договорились отпустить на волю своих крестьян, переведя их на положение «обязанных поселян», царь резко пресек эту инициативу. Оказалось, что Аракчеев по высочайшему поручению готовит общероссийский проект отмены крепостного права, согласно которому единственным средством освобождения крестьян признавался их выкуп государством у помещиков. Работа над этим проектом окончилась тем, чем обычно оканчиваются российские реформы — приказом «учредить комиссию».

***

В 1816 году наметилась еще одна черта жизненного уклада Александра — отныне большую часть времени он проводил в путешествиях. Петербург был ему противен; все здесь напоминало о том, о чем царь больше всего хотел забыть: об 11 марта (проезжая мимо Михайловского замка, всегда закрывал глаза). Кроме того, в столице умничали, обсуждали каждый его шаг, критиковали правительство. Не последнюю роль играло и то, что Александр, добровольно лишивший себя светских развлечений, попросту скучал и искал в путешествиях новых впечатлений.

Маршрут путешествия 1816 года лежал через Москву, Тулу, Калугу, Чернигов и Киев — в Варшаву, с целью «обозрения губерний, наиболее пострадавших от войны, и чтобы ускорить своим присутствием исполнение сделанных распоряжений».

Накануне отъезда из Царского Села Михайловский-Данилевский, продолжая размышлять над загадочным характером государя, оставил в дневнике следующую запись: «В десять часов утра его величество гулял по саду и семь раз прошел мимо моих окон. Он казался веселым, и взгляд его выражал кротость и милосердие; но чем более я рассматриваю сего необыкновенного мужа, тем более теряюсь в заключениях. Например, каким образом можно соединить спокойствие души, начертанное теперь на лице его, с известием, которое мне сейчас сообщили, что он велел посадить под караул двух крестьян, которых единственная вина состояла в том, что они подали ему прошение?»

В путешествии Александр желал чувствовать себя, по возможности, частным лицом. Московскому генерал-губернатору Тормасову велено было скрыть время приезда государя — в ночь с 14 на 15 августа — и разгласить в городе ложный слух, что царь приедет днем позже, чтобы не было никаких торжественных встреч, так как «без изъятия никакие встречи не угодны его величеству».

10 августа царская коляска покинула Царское Село. Свита государя была немногочисленна — только свои. Пока ехали по большакам и проселкам, Александр сажал с собой князя Волконского, но при въезде в большие города его сменял Аракчеев — царь словно желал показать всей России свою привязанность к временщику.

В Москве царь пожертвовал на бедных 500 тысяч рублей, на отстройку дома благородного собрания 150 тысяч. В то же время он как будто стремился забыть, что всего четыре года назад в первопрестольной хозяйничали французы. «Непостижимо для меня, — записывал Михайловский-Данилевский, — как 26-го августа государь не токмо не ездил в Бородино и не служил в Москве панихиды по убиенным, но даже в сей великий день, когда почти все дворянские семейства в России оплакивают кого-либо из родных, падших в бессмертной битве на берегах Колочи, государь был на бале у графини Орловой-Чесменской. Государь не посетил ни одного классического места войны 1812 года, Бородина, Тарутина, Малого Ярославца и других, хотя из Вены ездил на Ваграмские и Аспернские поля, а из Брюсселя в Ватерлоо. Достойно примечания, что государь не любит вспоминать об Отечественной войне и говорить о ней, хотя она составляет прекраснейшую страницу в громком царствовании его».

Свое тезоименитство Александр отметил возвращением на службу Сперанского — он был назначен пензенским гражданским губернатором.

В Загустине 4 сентября царь подписал манифест об отмене в текущем году рекрутского набора, ввиду достигнутого «Промыслом Всевышнего прочного мира, утвержденного на основаниях взаимного, дружеского согласия европейских держав».

7 сентября Александр приехал в Киев. В Лавре он посетил прославившегося еще при жизни слепого иеромонаха Вассиана и пробыл с ним с восьми часов вечера до полуночи.

— Благословите меня, — сказал Александр, входя в келью.

Вассиан хотел поклониться государю в ноги, но Александр не допустил этого, поцеловал старцу руку и сказал:

— Поклонение принадлежит одному Богу. Я — человек, как и прочие, и христианин. Исповедуйте меня, и так, как вообще всех духовных сынов ваших.

После беседы со старцем он сказал, что посещение Лавры оставило в нем чувство, о котором св. Павел писал: «Был аще в теле, или аще кроме тела, не вем, Бог весть».

В Киеве Александр с жаром восстал против винокурения. Он заметил, что «жителей Малороссии можно разделить на два класса: одни делают горелку, другие ее пьют». Впрочем, затем он сказал, что нельзя пенять на помещиков за то, что они обратили свое внимание на эту отрасль промышленности, так как «казна дает им в сем пример: министр финансов называет откуп жемчужиной наших доходов».

В Варшаву Александр поехал через Брест-Литовск, видимо, избегая встречи с кем-нибудь из Чарторийских.

Варшава издавна слыла у русских веселым городом — недаром на ее гербе изображена сирена — и еще со времен Петра привлекала желающих насладиться «приятностями жизни». Во время разделов Речи Посполитой и наполеоновских войн веселье в ней несколько поутихло, но с восстановлением царства Польского древняя столица вновь запировала и запраздновала на славу. Со всей Европы сюда съехались польские эмигранты, служившие под знаменами Наполеона, а из России — путешественники и офицеры, служившие у великого князя Константина Павловича.

Но среди бесшабашного разгула уже слышался ропот. Причиной ему была колоритная особа великого князя.

Главную свою заботу Константин Павлович видел в создании польской армии, которая под его началом действительно вскоре стала считаться образцовой в Европе. Иностранные принцы и генералы специально ездили в Варшаву, чтобы научиться у великого князя искусству обучения войска. Поляки не без тщеславия говорили, что их армия доведена до wysokiej doskonalnosci, а сам Константин Павлович, слушая похвалы, с удовольствием повторял: «Мои ученики, мои ученики». Великий князь вникал во все мелочи солдатского быта: посещал казармы и конюшни, лазареты и кухни, наблюдал за ковкой и чисткой лошадей, проверял корм и подстилку, заглядывал в полковой котел и каждую миску, а вне службы любил побалагурить и покалякать как с офицерами, так и с солдатами. Немного было таких офицеров, от полковника до прапорщика, которые не были бы должны великому князю, и ни разу никто из должников не слышал ни слова об уплате долга. Константин Павлович ходил за гробом каждого умершего офицера, а покойных генералов лично носил до могилы.

Но все эти превосходные качества соседствовали в нем с вспыльчивостью и резкостью, которые переходили порой в безотчетную ярость, — сказывалась павловская порода. Браня польских офицеров, великий князь гремел: «Я вам задам конституцию!» Однажды, придя во время смотра в негодование от состояния амуниции солдат одного полка, он приказал арестовать поголовно всех полковых офицеров, предварительно осыпав их перед строем забористой бранью. Двое офицеров, не вынеся бесчестья, застрелились, а один пытался повеситься, но был вынут из петли. Только ближайший поверенный великого князя, грек Курута, умел успокоить его своим: «Цейцаз будет исполнено» (особо строгих приказов, однако, не исполнял). Для рассеяния гнева его высочества он заводил с Константином Павловичем разговор по-гречески (знание этого языка осталось у великого князя со времен «греческого проекта» Екатерины). Но царственный матершинник и в греческие фразы вставлял русские словечки, а когда после всего Куруту ехидно спрашивали, что это ему говорил великий князь, грек хладнокровно отвечал, что бранчливый разговор его высочества по-гречески ничего особенного не значит, хотя перевести его на русский язык весьма трудно.

И русские офицеры часто бывали недовольны великим князем и в знак протеста договаривались за завтраком его высочества не есть и не поднимать бокалов за его здоровье. Раз, после исключения со службы одного товарища, все, как один, подали в отставку, чем заставили Константина Павловича одуматься и отменить приказ. Впрочем, великий князь знал свой несносный характер и однажды заметил, что в армии у него «строго и жучковато» (последнее слово произвел от «жучить»).

Оттенки настроения великого князя можно было угадать по его одежде: если он надевал белый халат, то, значит, был в отменном расположении духа к тем, кого принимал в этом облачении; если в сюртуке без эполет — ни то, ни се; при появлении на сюртуке эполет дело становилось плохо, а если он выходил в мундире или, того хуже, в парадной форме, то следовало ожидать бури с ураганом.

Во внеслужебное время Константин Павлович преображался: был добр, приветлив, обнимал и целовал каждого офицера, трепал по плечу, хлопал по боку, смеялся, шутил и острил по-французски и по-польски, даже и на собственный счет.

Образ жизни Константина Павловича был по-солдатски прост. Он вставал летом в четыре, зимой в шесть; постелью ему служил жесткий матрац с кожаной подушкой. Адъютанты обедали у него; никаких роскошеств за столом не было. Как-то он рассердился на адъютантов и перестал приглашать их к столу. В числе их был поляк, великолепный рассказчик, которого Константин Павлович любил слушать. Встретив его через несколько дней, великий князь спросил: «Что скажешь новенького?» — «Новостей много, ваше высочество, — отвечал офицер, — да рассказывать теперь некогда, расскажу за обедом». Константин Павлович понял намек, рассмеялся и вновь стал приглашать адъютантов за свой стол.

Поляки надеялись, что своевольный нрав великого князя смирит красавица-полька Жанетта Грудзинская, его любовница (супруга Константина Павловича еще в 1801 году уехала от него заграницу) и ожидали от этой связи больших благ для Польши. Жанетта знала об этих надеждах и говорила подругам: «Я постараюсь сделать его высочество настолько счастливым, чтобы это отозвалось и на поляках».

Александр приехал в Варшаву 18 сентября и пробыл там две недели. Все это время он ходил в польском мундире и был неразлучен с братом. Парады и разводы не прекращались. Константин Павлович был счастлив, и всем рассказывал, что его польскими войсками «государь не только что был доволен, но был даже удивлен».

Из Варшавы через Гродно и Ковно царь проследовал в Ригу. Здесь смотры уже сопровождались строгостями. Александр отставил от должности нескольких батальонных командиров за то, что «шаг слаб, неверен, многие люди ноги совсем не держат», «штаб-офицеры своих мест не знают» и «большая часть батальонных адъютантов не умеют [ни] сидеть верхом, ни шпаги держать».

За обедом он высказал свое удовлетворение от безопасности российских границ: «Этим счастливым положением границ наших обязаны мы Промыслу Божию, и Он поставил Россию в такое состояние, что она более ничего желать не может. Посему она имеет беспристрастный голос в делах Европы».

13 октября царь возвратился в Царское Село. Потекла тихая придворная жизнь. Дни проходили однообразно. Александр вставал в восьмом часу; постелью ему служил сафьянный тюфяк, расстеленный прямо на полу, подушкой — жесткий кожаный валик, набитый сеном. Одевался с помощью одного лакея[113]. В половине девятого он заканчивал свой туалет и приглашал Волконского (до этого часа никто не имел доступа к государю). После Волконского, который докладывал по военной части, приходил Аракчеев с докладом о состоянии дел вообще в империи; это занимало часа полтора. Следующие полчаса занимали дипломаты — Нессельроде и Каподистрия. Затем шел генерал-губернатор Петербурга Вязмитинов с рапортом о состоянии караулов. Наконец, приглашались генерал-адъютанты, но им Александр задавал уже ничего не значащие вопросы, например, о погоде и т. д. С 11 до 12 царь присутствовал на разводе. Позавтракав в первом часу, при любой погоде ехал на прогулку или шел гулять пешком. К трем часам возвращался к обеденному столу. Вечером иногда принимал министров, приехавших из Петербурга, но большей частью их доклады попадали на стол царю через Аракчеева.

Александр признавался, что Царское Село ему больше по душе, нежели столица: «Бог даровал мне это место для моего успокоения и наслаждения Его богатыми милостями и дарами природы. Здесь я удален от шума столицы, и здесь я успеваю сделать в один день столько, сколько мне не удастся сделать в городе за всю неделю».

Он вел почти монашеский образ жизни, отказывая себе из религиозных соображений во всех наслаждениях. Прежде всего это сказалось на его отношениях с женщинами. От прежнего платонического кокетничанья не осталось и следа. Графиня Шуазель-Гуфье пишет, что в это время в его речи с женщинами «преобладал дружеский тон и истинная благосклонность, но не прежняя любезность, скажу даже кокетство. Не было более беспрерывного целования рук, нежных взглядов, пленительных улыбок». Теперь царь придерживался строгого целомудрия и искренне удивлялся, как это французский король в свои шестьдесят с лишним лет еще имеет фаворитку. Сам он порвал с Нарышкиной. Это привело в восторг г-жу Крюднер, которая однажды высокопарно похвалила государя за то, что он отказался от шестнадцатилетней связи. Один из слушателей на это заметил со вздохом: «Увы, иногда легче отказаться от шестнадцатилетней связи, чем от шестнадцатидневной!». Первой на это замечание расхохоталась великосветская пророчица.

Впрочем, г-жа Крюнер и сама в 1816 году получила отставку. Видимо, она просто надоела Александру, как и все его прежние увлечения. К тому же баронесса имела неосторожность попросить места для своего зятя, а после подобных просьб царь, даже если удовлетворял их, терял уважение к человеку. Г-жа Крюднер продолжала жить в Петербурге и переписываться с Александром, но их задушевные свидания прекратились.

В конце июля 1817 года Александр предпринял новую поездку по России, которая продолжалась до конца 1818 года. Вначале царь посетил Могилев, Бобруйск и Киев. В это время его начал занимать вопрос о престолонаследии. В Белой Церкви, когда разговор за обедом коснулся обязанностей различных сословий, Александр заговорил об обязанностях монархов и неожиданно твердым голосом сказал:

— Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого государства, как наше, он должен в момент опасности первый становиться лицом к лицу с нею. Но он должен оставаться на своем месте лишь до тех пор, пока его физические силы будут ему позволять это, или, чтобы сказать одним словом, до тех пор, пока он будет в состоянии садиться на лошадь. После этого — он должен удалиться.

При этих словах он улыбнулся и докончил:

— Что касается меня, то в настоящее время я прекрасно чувствую себя, но через десять или пятнадцать лет, когда мне будет пятьдесят, тогда…

Тут его прервали сразу несколько протестующих голосов, уверявших, что и шестьдесят лет он будет здоров и свеж. Александр заговорил на другую тему, но было видно, что предыдущие слова были сказаны им не в шутку.

Царь побывал также в Полтаве и Харькове. При въезде в Курск его неприятно поразило открывшееся его взгляду зрелище: улица, по которой он должен был проехать, была полна народа, который стоял на коленях и протягивал ему прошения. В Орле губернатору был сделан строгий выговор за нечистоту улиц.

В Москве ожидали прибытия государя, чтобы приступить к закладке храма Христа Спасителя. Из множества предложенных проектов царь еще два года назад остановил свой выбор на проекте Карла Лаврентьевича Витберга. «Вы заставили камни говорить», — сказал он счастливому архитектору. По замыслу Витберга, храм должен был олицетворять человека, состоящего из трех ипостасей: тела, души и духа, каковым составным частям соответствовали Рождество, Преображение и Воскресение Господне. Первый ярус храма должен был символизировать тело человека и посвящался Рождеству Сына Божия, принявшего на себя смертную телесную оболочку; средний ярус олицетворял Преображение тела, просветленного волей души; верхний — Воскресение и победу духа над плотью. Барельефы нижнего храма, раскинувшегося почти на полкилометра, должны были изобразить важнейшие эпизоды Отечественной войны и заграничных походов; на пяти башнях Витберг предполагал разместить 48 колоколов. Вообще это строение должно было превзойти по размерам все древние и современные сооружения человечества.

12 октября 1817 года, в годовщину ухода французов из Москвы, состоялась закладка храма в присутствии Александра, обеих императриц и архиепископа Августина. Парад и литургия увенчали торжество. Царь, потрясенный размахом строительства, жаловался Витбергу: «К сожалению, я не могу надеяться увидеть что-либо при своей жизни».

20 февраля царь освятил своим присутствием открытие памятника Минину и Пожарскому.

1 марта он выехал в Варшаву на открытие первого сейма царства Польского. Здесь снова начались беспрерывные разводы и смотры. «Я желал бы, чтобы у меня в Петербурге и гвардия так пошла», — говорил Александр. Константин Павлович сиял от гордости.

Через две недели состоялось открытие сейма. В своей речи, произнесенной по-французски, а потом зачитанной по-польски, Александр призвал поляков доказать Европе и России, что конституционные учреждения «не суть мечта опасная», но что они «утверждают истинное благосостояние народов».

Карамзин писал, что «варшавская речь сильно отозвалась в молодых сердцах: спят и видят конституцию; судят, рядят; начинают и писать…». В дворянской среде поползли слухи о скором освобождении крестьян, отчего у многих, по словам Сперанского, сделались «припадки страха и уныния». А в народе распространялось мнение, что правительство не только хочет даровать свободу, но уже и даровало ее, да только помещики таят долгожданный указ.

Вообще же публичное подтверждение царем в той же речи своего намерения отдать Польше западные русские губернии вызвало недовольство русских. Граф И.В. Паскевич рассказывает, как он спросил Милорадовича и графа Остермана, «что же из этого будет?», на что последний с запальчивостью ответил: «А вот что будет: что ты через десять лет со своей дивизией будешь их штурмом брать!» Остерман ошибся всего на три года.

Но Александр не отступался от своих слов. 15 апреля, на парадном обеде по случаю закрытия сейма, он еще раз подтвердил:

— Поляки! Я дорожу выполнением моих намерений. Они вам известны.

Покинув 18 апреля Варшаву, царь заночевал в Пулавах — в третий и последний раз. Князь Адам сообщил отцу, что «радостная для нас возможность присоединения забранных провинций все более утверждается в его мыслях».

Теперь путь его лежал на юг — в Бессарабию и Крым, где государь желал осмотреть южные военные поселения. Во время поездки Михайловский-Данилевский видел, как Александр несколько раз своими руками поправлял плащ Аракчеева, сидевшего рядом в коляске.

В Одессе произошел забавный случай с губернатором Ланжероном, который славился своей рассеянностью. При встрече с Александром он долго шарил по карманам и в конце концов смущенно сказал:

— Ваше величество, я не знаю, куда я подевал свой рапорт.

Царь улыбнулся и успокаивающе пожал ему руку. Впрочем, можно только гадать, как поступил бы Александр, если бы на месте Ланжерона оказался русский чиновник.

Спустя несколько минут Ланжерон допустил еще одну оплошность. Проводив государя в свой кабинет, он вышел и по привычке повернул в замке ключ. Царь был освобожден только после того, как постучал в дверь.

Устройство южных военных поселений получило высочайшее одобрение. «В мирное время военные поселения избавят меня от рекрутских наборов, — сказал Александр, — но в военное время необходимо, чтобы все шли защищать отечество».

В Николаеве он осмотрел черноморский флот и, похвалив вице-адмирала Грейга, скромно заметил: «Впрочем я сужу о морском деле, как слепой о красках. Вина не моя: лучшие годы мои прошли в сухопутной войне».

В Херсоне, слушая обедню в соборе, Александр стоял на плитах, под которыми покоился прах Потемкина. Не только памятник, но даже и простой крест не обозначал того места, где лежал человек, которому Херсон был обязан своим основанием — извечная российская ненависть к прошлому. Когда хоронили «светлейшего», то над его гробом соорудили свод и лестницу, но Павел распорядился «тело его вырыть и бросить в поле на съедение птицам». К счастью, кто-то из приверженцев покойного помешал исполнению указа и, разрушив свод и лестницу, заложил могилу досками, сровняв ее с полом.

Перед обедом Александр повел приближенных в сад и долго молча стоял у абрикосового дерева, с умилением глядя на него. Поведение государя вызвало недоумение у окружающих. Наконец царь пояснил:

— Это дерево посадила императрица Екатерина. Она намеревалась основать в Херсоне столицу южной России и часто говорила мне об этом. Она так дорожила своим завоеванием, что приказывала писать на некоторых манифестах, вместе с годом своего вступления на престол, год присоединения к России Таврического царства.

Эти почти сочувственные слова о бабке были первым и единственным примером в таком роде.

В Кикинети, населенном татарами, для него построили домик, но Александр непременно желал заночевать в татарской сакле — «иначе татары подумают, что я гнушаюсь ими».

В селе Терпении (около Новочеркасска), населенном духоборами, государь присутствовал на их службе, называемой поклонение. «Я ваш защитник», — заверил он сектантов и прибавил, обращаясь к сопровождающим: «Они люди добродетельные». Дальше он посетил колонии немцев-менонитов, селения ногайцев, казаков и греков — пять различных народностей и вероисповеданий мирно уживались на пространстве каких-нибудь 180 верст. Эта веротерпимость пришлась по душе Александру.

1 июня царь возвратился в Москву, куда спустя два приехал Фридрих-Вильгельм с наследным принцем прусским. Король пожелал осмотреть панораму древней русской столицы, еще лежавшую большей частью в руинах, для чего осведомился, нет ли в городе подходящего здания. Его отвезли в дом Пашкова. Когда Фридрих-Вильгельм увидел с высоты выгоревший город, этот «деревянный человек», как его называли, неожиданно для всех опустился на колени и приказал сыну сделать то же. Отдав Москве три земных поклона, король со слезами воскликнул:

— Вот наша спасительница!

***

В конце августа Александр выехал в Ахен, где должен был состояться очередной европейский конгресс. Главным вопросом, подлежащим обсуждению, была оккупация Франции: членам Священного союза предстояло решить, продолжать ли содержать во Франции войска до окончания пятилетнего срока или вывести их уже в этом году.

Царь отправился на конгресс сухим путем, через Германию. В Берлине, по обыкновению, его ожидала торжественная встреча. Здесь Александр близко сошелся с прусским епископом Эйлертом, чья вдохновенная проповедь сильно поразила его. Во время аудиенции они говорили о самых разных вещах. Когда разговор коснулся прусского короля, царь, находившийся еще под впечатлением московского коленопреклонения Фридриха-Вильгельма, с жаром воскликнул:

— Мы — добрые, взаимно любящие один другого друзья и братья! Я надеюсь, что искренний союз Пруссии и России, освященный Всевышним, и впредь останется нерушимым.

Заговорили о Священном союзе. Александр заметил, что «этот союз вовсе не наше дело, а дело Божие. Искупитель сам внушил те мысли, которые составляют содержание этого акта. Всякий, кто не признает и не чувствует этого, всякий, кто видит в этом лишь тайные замыслы политики и не отличает святого дела от не святого, тот не имеет права говорить об этом вопросе».

В конце беседы Александр пригласил Эйлерта приехать в Россию:

— Я знаю, что немцы имеют невыгодное мнение о России, они почитают ее страной варварства и рабства, грубости и невежества. Говоря вообще, это совершенно несправедливо. Высшие сословия в городах, особенно в Петербурге, весьма образованны и даже утонченно образованны. Среднее сословие живет в довольстве, народ хорош, проникнут здравым духом, добродушен, счастлив в своем патриархальном образе жизни. То, что годится для других стран и считается там необходимой потребностью, нельзя еще считать полезным и нужным для России. Она не должна утратить свою народность, в которой столько хорошего.

Эти слова заставляют признать, что этот завзятый западник был одновременно и первым славянофилом.

После аудиенции Эйлерт сразу был приглашен к королю с отчетом. Выслушав рассказ епископа, Фридрих-Вильгельм заметил:

— Интересно, крайне интересно. Император прекрасная личность.

Желая сделать приятное царю, король сообщил ему, что в Бунцлау сооружается памятник Кутузову и предложил осмотреть его. Александр промолчал. Покойный фельдмаршал все еще не получил у него отпущение грехов.

В конце сентября начались заседания конгресса. В Ахене присутствовали ведущие дипломаты Европы, но первая скрипка по-прежнему принадлежала Александру. Прусский уполномоченный Генц писал: «Не Австрия и Меттерних, не Англия, не говоря уже о Пруссии, а император Александр и Каподистрия руководят конгрессом; Каподистрия приобрел преобладающее влияние и снискал величайшее благословение со стороны императора».

Каподистрия был последним либералом в правительстве Александра. Этот уроженец о. Корфу был страстный патриот, что не мешало ему стойко защищать интересы России. Как-то, в ответ на предложение женить его на русской, сказал: «Я не хочу стать русским по жене, а только по добросовестному исполнению своих обязанностей перед Россией. Но рано или поздно я вернусь на тот остров, где покоятся кости моих предков». Он состоял на русской службе с 1809 года, но стал близок царю во время заграничных походов, когда его либерализм пришелся особенно по душе Александру. В течение пяти последующих лет он пользовался исключительным доверием государя, который поручил ему турецкие и польские дела, но охотно пользовался его советами и в западноевропейских вопросах, которые составляли область ведения Нессельроде. Александр испытывал к нему почти отеческие чувства: «Вы лишились отца, но я буду вашим отцом!» Меттерних видел в Каподистрии главное препятствие к монархической реакции в Европе.

Перу Генца принадлежит и любопытная характеристика Александра, относящаяся к этому времени: «Говорят, что он непроницаем, и, однако, позволяют себе судить о его намерениях. Он чрезвычайно дорожит добрым о себе мнением, быть может, более, чем собственно так называемой славой. Названия умиротворителя, покровителя слабых, восстановителя своей империи имеют для него более прелести, чем название завоевателя. Религиозное чувство, в котором нет никакого притворства, с некоторого времени сильно владеет его душой и подчиняет себе все другие чувства. Государь, в котором добро и зло перемешаны таким удивительным образом, должен необходимо подавать повод к большим подозрениям… Он смотрит на себя, как на основателя Европейской федерации, и хотел бы, чтобы на него смотрели, как на ее вождя. В продолжение двух лет (1816–1818) он не написал ни одного мемуара, ни одной дипломатической бумаги, где бы эта система не была представлена славой века и спасением мира… Если многие думают, что все это с его стороны комедия, то я попрошу доказательств…».

Делами в Ахене занимались прилежнее, чем в Вене, чему немало способствовало то, что в Ахене не было женских салонов. Через две недели все вопросы были уже улажены. Меттерних возражал против вывода союзных войск из Франции, но под влиянием царя вынужден был дать свое согласие на прекращение оккупации. Таким образом, благодаря Александру Франция вышла из-под опеки и вновь была включена в список великих держав Европы. Этому решению царя немало содействовало то обстоятельство, что в прошлом году Людовик подписал акт Священного союза.

В Ахене Александр познакомился с художником Доу, который явился к князю Волконскому с несколькими своими работами, в надежде получить какой-нибудь заказ. Волконский заказал ему свой портрет. Во время одного из сеансов их застал Александр и был поражен сходства портрета с оригиналом. Он тут же пригласил Доу в Петербург для работы над портретами русских генералов — участников войны 1812 года. Эти портреты, как известно, впоследствии стали украшением военной галереи Зимнего дворца. Кисти Доу принадлежит и лучший портрет самого Александра.

Перед окончанием конгресса царь совершил поездку в Брюссель. В дороге нидерландское правительство известило его, что путешествие небезопасно, так как полицией открыт заговор бонапартистов, имевший целью захватить Александра, увезти его во Францию и там заставить подписать декларацию об освобождении Наполеона. Александр отнесся к этому предупреждению равнодушно: не только не отменил поездки, но надел не свою обычную фуражку, а шляпу с белым султаном, словно чтобы лучше выделяться среди своих спутников. Нидерландская полиция сбилась с ног, чтобы обеспечить безопасность царя: множество жандармов сидели под мостами, в деревнях и лесах, через которые проезжал Александр; переодетые в крестьянскую одежду полицейские постоянно следовали за его коляской.

Александр казался удовлетворенным своей миротворческой политикой. За обедом в Иглау, когда речь зашла о Веллингтоне, Михайловский-Данилевский пошутил, что поскольку Веллингтон имеет чин фельдмаршала в семи странах (Англии, России, Франции, Австрии, Пруссии, Испании и Португалии), то он окажется в щекотливой ситуации, если между этими странами вспыхнет война. В ответ на это Александр очень серьезно сказал:

— Я могу вас уверить, что войны не будет. Мы устроили теперь дела таким образом, что ни Россия, ни Англия, ни Австрия, ни Пруссия не имеют взаимных притязаний. Все заплачено, все между собой рассчитались, и надобно быть глупцом, начиная войну за какую-нибудь деревушку.

Однако, помолчав, он добавил:

— Впрочем, чтобы сохранять мир, нужно содержать войска в исправности.

В дороге царь вел такой же размеренный образ жизни, как и в Царском Селе. Просыпался в восьмом часу, в постели пил чай, потом надевал белый халат, молился и начинал, не торопясь, одеваться. Когда подавали воду для умывания, звал Волконского. Проехав верст 30–40, обедал с большим аппетитом (из вин употреблял одно бургундское, которое для него специально привозили из Петербурга). После кофе сразу трогался в путь. Верст через 60 ему подавали чай; этот же напиток он пил по прибытии на ночлег. Таким образом за сутки Александр принимал пищу всего один раз.

Волконский жаловался Михайловскому-Данилевскому на возросшую раздражительность государя: «Что я терплю, никто не знает. Прусский король приедет на бал раньше государя — он мне наговорит такого, что мне хочется навсегда бежать от него; посадят каких-нибудь приезжих англичанок за обеденный стол — снова бранит; придворная церковная служба прошла не так — опять я виноват».

22 декабря Александр, наконец, возвратился в Петербург, проехав в этом году больше 14 тысяч верст.

***

Под влиянием религиозного настроения Александра вновь стали посещать юношеские мысли об отречении от престола. Летом 1819 года он говорил о престолонаследии со своим младшим братом великим князем Николаем Павловичем. Супруга последнего, великая княгиня Александра Федоровна, присутствовавшая при этом разговоре, впоследствии подробно описала его. Дело было за обедом, после учений в Красном Селе. Во время легкой, дружеской беседы Александр вдруг переменил тон и, сделавшись весьма серьезным, сказал, что остался доволен войсками и тем, что брат так хорошо справляется с военными обязанностями, ибо на нем со временем будет лежать гораздо более тяжелое бремя, так как сам он, Александр, смотрит на него, как на наследника и намерен еще при своей жизни передать ему бразды правления.

От неожиданности супруги окаменели, широко открытыми глазами глядя на Александра, а царь продолжал:

— Кажется, вы удивлены, так знайте же, что мой брат Константин, который никогда не заботился о престоле, решил ныне формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомкам. Что касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностях и удалиться от мира. Европа теперь более чем когда-либо нуждается в монархах молодых, вполне обладающих энергией и силой, а я уже не тот, каким был прежде, и считаю долгом удалиться вовремя. Я думаю, что то же самое сделает король прусский, передав престол Фрицу.

Николай Павлович, теряясь в мыслях, забормотал, что не готов принять такую ответственность, что ни имеет для этого ни сил, ни мужества, но Александр остановил его, сказав, что сам при вступлении на престол находился в таком же положении, которое усугублялось тем, что все дела были запущены, и для успокоения брата добавил, что, впрочем, передача ему власти произойдет не скоро, может быть, через несколько лет.

Великокняжеская чета и в самом деле никогда не предполагала, что ей когда-нибудь придется царствовать, поэтому была совершенно подавлена услышанным. «Нас точно громом поразило, — пишет великая княгиня Александра Федоровна. — Будущее казалось нам мрачным и недоступным для счастья. Эта минута памятна в нашей жизни!»

Осенью того же года Александр переговорил на эту тему и с великим князем Константином Павловичем, который формально должен был наследовать ему. Провожая государя из Варшавы, Константин Павлович проехал несколько станций в царской коляске. Во время этой короткой поездки и состоялся их разговор.

— Я должен сказать тебе, брат, — задумчиво промолвил Александр, — что я устал и не в силах сносить тяжесть правления. Я тебя предупреждаю, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в этом случае.

Константин Павлович, не раздумывая, горячо воскликнул:

— Тогда я буду просить у вас место второго камердинера вашего! Когда бы я теперь это сделал, то почли бы сие подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу свою преданность вам!

«При сих словах, — вспоминает Константин Павлович, — государь поцеловал меня так крепко, как еще никогда в 45 лет нашей жизни он меня не целовал».

Таким образом Александр выяснил, что никаких семейных ссор по этому поводу возникнуть не должно.

Практическим следствием этих бесед стало поручение, данное государем Новосильцову — разработать проект конституции для Российской империи. Александр, видимо, не хотел уйти, не выполнив своего главного обещания: даровать подданным основные законы. Помощником Новосильцова в этом деле стал его секретарь, французский юрист и публицист Дешан, от которого, впрочем, оказалось мало проку. На русский язык текст конституции переводил князь П.А. Вяземский. Проект Новосильцова получил название «Государственной уставной грамоты Российской империи». Слова «конституция» все-таки побаивались.

Летом 1819 года Вяземский был приглашен в Петербург. Царь принял его в Каменноостровском дворце. Из беседы Вяземский вынес убеждение, что царь связывает этот проект с польской конституцией. Александр сказал, что доволен их трудом и надеется успешно окончить это дело и что только недостаток в деньгах для подобного государственного преобразования мешает ему немедленно претворить его в жизнь.

В следующем, 1820 году, вопрос о престолонаследии получил дальнейшее развитие. 20 марта был опубликован высочайший манифест, определявший, что если кто из царской фамилии сочетается браком с лицом, не принадлежащим к царствующему дому, то дети от этого брака не имеют прав на российский престол. Этот манифест был вызван тем, что великий князь Константин Павлович, наконец, развелся со своей женой, великой княгиней Анной Федоровной, и женился на Жанне Грудзинской, которой по этому случаю был пожалован титул княгини Лович. Константин Павлович никогда не раскаивался в своем предпочтении, оказанном любимой женщине в ущерб престолу, и впоследствии писал: «Я ей обязан счастьем, спокойствием…»

***

1819 год был отмечен путешествием государя в северные губернии и Финляндию. Губернаторам заранее был выслан наказ: привести дороги и мосты в наилучшее состояние; никаких торжественных встреч не устраивать; за обеденным столом роскошных блюд его величеству не подносить.

Александр был восхищен красотою Севера и нашел, что Финляндия — это «северная Италия». Верхом, в коляске и пешком он объездил и исходил самые труднопроходимые и отдаленные места, интересуясь преимущественно жизнью простых людей — крестьян и горожан. Его полное равнодушие к комфорту во время этих поездок приводило свиту в отчаяние. Так, однажды всем им пришлось завтракать в доме у крестьянина, причем стол был накрыт в конюшне, убранной березовыми ветками. Когда на десерт подали два ананаса, царь, смеясь, велел унести их, так как, по его мнению, эти фрукты выглядели здесь слишком несообразно. А вообще главным блюдом за столом государя в этом путешествии был вареный картофель.

Пока продолжалось это путешествие, в чугуевских военных поселениях произошел бунт. Аракчеев лично явился туда для расправы. Идиллическая картина благоденствия военных поселян была нарушена, но Аракчеев в письме царю объяснил причины мятежа «несовершенством человеческого творения». Исправлять это несовершенство он поручил военному суду, который приговорил 275 бунтовщиков «к лишению живота», с заменой смертной казни прогнанием сквозь строй двенадцать раз (то есть каждый из этих людей получил 12 тысяч шпицрутенов); затем тем, кто не раскаялся (значит, были и такие несовершенные создания), была выдана добавочная порция шпицрутенов, остальных заново привели к присяге.

В личном письме государю, в котором он «раскрыл расположение своего духа», Аракчеев жаловался: «Происшествия, здесь бывшие, меня очень расстроили; я не скрываю от вас, что несколько преступников, самых злых, после наказания, законами определенного, умерли, и я от всего оного начинаю очень уставать, в чем откровенно признаюсь перед вами».

Александр откликнулся с дороги письмом, в котором между прочим писал: «С одной стороны, мог я в надлежащей силе ценить все, что твоя чувствительная душа должна была претерпеть в тех обстоятельствах, в которых ты находился. С другой, умею я также и ценить благоразумие, с коим ты действовал… Благодарю тебя искренно, от чистого сердца за все твои труды. Происшествие, конечно, прискорбное; но уж когда, по несчастию, случилось оное, то не оставалось другого средства из оного выйти, как дав действовать силе и строгости законов». Все же он осторожно, чтобы не обидеть чувствительную душу своего верного друга, добавил, не следует ли «строго, искренно и беспристрастно нам самих себя вопросить: выполнено ли нами все обещанное полку?» Впрочем на ближайшем смотре военных поселений остался доволен увиденным, нашел, что все обещания выполнены.

Во время пребывания в этом году в Варшаве царь поручил Новосильцову сделать перевод с латинского двух государственных актов — 1419 и 1551 годов — о присоединении великого княжества Литовского к королевству Польскому. Это было нужно для юридического обеспечения передачи Польше западных русских земель. На этот раз против разбазаривания России выступил Карамзин с запиской «Мнение русского гражданина». В ней знаменитый историк доказывал, что восстановление Речи Посполитой противно обязанностям российского самодержца и исторической справедливости: данный шаг приведет к падению России, или же, писал Николай Михайлович, «сыновья наши обагрят своею кровью землю польскую и снова возьмут штурмом Прагу» (предместье Варшавы, захваченное войсками Суворова в 1794 году).

17 октября Карамзин пил чай в царскосельском кабинете Александра и прочел ему свою записку. Царь терпеливо выслушал все возражения, но затем Карамзина постигла участь всех, кто становился поперек внешнеполитических замыслов Александра — государь лишил его своего расположения. «Мы пробыли вместе с глазу на глаз пять часов, — вспоминает Николай Михайлович. — На другой день я у него обедал; обедал еще и в Петербурге… но мы душой расстались, кажется, навеки».

После смерти Александра Карамзин подвел итог своим отношениям с царем: «Я всегда был чистосердечен. Он всегда был терпелив, кроток, любезен неизъяснимо; не требовал моих советов, однакож слушал их, хотя им, большей частью, не следовал». Однако на этот раз «Мнение гражданина» оказало влияние на намерения царя — Александр на время отложил свой проект, найдя, что мысли Карамзина созвучны настроению всего русского общества. Сам Николай Михайлович считал, что «более счастливые обстоятельства, нежели мои слезные убеждения спасли Александра от дела равно бедственного и несправедливого».

Надо сказать, что и поляки уже не вызывали в душе Александра прежнего воодушевления. Строптивость депутатов сейма вызывала в нем растущее раздражение. Речь Александра на открытии второго польского сейма 1 сентября 1819 года разительно отличалась от прошлогодней: он уже говорил о возможной необходимости прибегнуть к насильственным мерам, чтобы «истребить семена расстройства». «Дух зла, — вещал царь, — покушается водворить снова свое бедственное владычество; он уже парит над частью Европы, уже накопляет злодеяния и пагубные события».

Однако, несмотря на грозный тон царя, сейм, трепеща от собственной смелости, отверг проекты законов, предложенные правительством. При закрытии заседаний 1 октября среди депутатов раздавались голоса, что теперь им, пожалуй, придется долго дожидаться третьего сейма. Повторяли слова Александра, сказанные им депутации сейма, что он даровал Польше представительные учреждения и конституцию не для того, чтобы депутаты старались стеснить его власть. В общем, в этом году Александр испытывал в Варшаве чувство, уже ставшее ему привычным: досаду на то, что все, кому он оказывал благодеяния, спешили направить их против самого благодетеля.

II

Кто имеет друзей, которые ненавидят друг друга, заслуживает их общей ненависти.

В.О. Ключевский

«Злодеяниями и пагубными событиями», которые сеял витавший над Европой «дух зла», были разразившиеся в Испании и Неаполе революции. В январе 1820 года восставшая испанская армия принудила Фердинанда VII снова ввести в действие конституцию 1812 года, скопированную Наполеоном для своего брата Жерома с французской конституции. Немного позже эту же конституцию неаполитанские солдаты навязали королю Обеих Сицилий Фердинанду I. Одновременно Европу взбудоражили два террористических акта: в Пруссии студент Карл Занд убил известного драматурга и писателя Коцебу, которого «прогрессивная прусская молодежь» почему-то считала агентом русского правительства, а во Франции рабочий Лувель заколол герцога Беррийского, принца крови. Под впечатлением от этих событий члены Священного союза положили необходимым собраться на новый конгресс, местом проведения которого выбрали Троппау.

Здесь произошел важный поворот во взаимоотношениях Александра и Меттерниха. Начиная с этого времени австрийский канцлер сумел высвободиться из-под влияния царя и в свою очередь подчинил себе его волю и политическое мировоззрение. Политическая система, сложившаяся в Европе в 1820-х годах, была уже полностью меттерниховской системой. Суть ее заключалась в том, что религиозно-нравственную идею Александра, идею Священного союза, Меттерних «обогатил» своей теорией права вмешательства.

Будучи заклятым врагом революции, Меттерних, говоря о ней, всегда прибегал к целому ряду самых резких метафор. Революция выступает у него то в виде заразной болезни, то извергающегося вулкана, то пожара, грозящего все уничтожить, то в виде стоглавой гидры, готовой пожрать общественный порядок. Он ненавидел и парламентский режим, так как это — режим, к которому применима поговорка «уйди прочь, а я займу твое место», и представительный образ правления, который является системой «постоянных переворотов». По мнению Меттерниха, основным благом государственной жизни является покой, а в его понимании покой означал неподвижность.

Основой политической системы Меттерниха выступало право силы, а ее целью было — оградить существующий монархический порядок от любых изменений. Он полагал, что изолированных государств, характерных для древности, больше не существует; на смену им пришли общества государств, где каждая отдельная держава со своими частными интересами связана со всеми остальными рядом общих интересов. Государства составляют коллективный организм, каждый член которого должен иметь своим девизом: «Не делай другому того, чего не желаешь, чтобы сделали тебе самому». Этот коллективный государственный организм должен поддерживать равновесие между отдельными своими частями, и если один из его членов пожелает возобладать над другими, то остальные должны соединиться и общими силами принудить его подчиниться общему порядку. Таким образом, под его пером доктрина Священного союза из религиозно-нравственной сферы переходила в область чисто политическую. Ее новой основой провозглашалось право вмешательства, это специфическое меттерниховское лекарство против революции, применение которого предписывается и регулируется конгрессами.

8 октября в Троппау прибыли оба императора, русский и австрийский, прусский наследный принц, Меттерних, Нессельроде, Каподистрия, Гарденберг, английский уполномоченный Чарльз Стюарт и французские посланники герцоги Караман и де Ла Ферронэ. Вскоре к ним присоединились вдовствующая императрица Мария Федоровна и великий князь Николай Павлович.

Троппау в то время находился на стыке трех границ — прусской, польской и австрийской. Это был довольно значительный по размерам и населению город, раскинувшийся в долине между Богемскими горами. В самом городе, впрочем, не было ничего заслуживавшего особенного внимания, но его окрестности были очаровательны. Здесь, среди лугов и рощ, находилось много поместий австрийской аристократии.

В Троппау Александр придерживался обычного образа жизни. По утрам он совершал прогулки — один или с членами семьи. Поскольку в городе не было тротуаров, а мостовые были «очень негладки», по словам одного из членов царской свиты, то по особому распоряжению городского начальства для царя был выстроен досчатый тротуар.

День проходил в заседаниях конгресса или в беседах с кем-нибудь из иностранных уполномоченных. Первое место среди них занимал Меттерних. В длинных беседах канцлер рисовал перед Александром картину грозно надвигающейся со всех сторон революции: она уже разразилась в Испании и Неаполе, перекинулась на Португалию и готова разразиться в Пьемонте; даже во Франции самые благонамеренные министры находятся во власти капризов палаты. Его усилия увенчались полным успехом. «Император Александр податлив, — сообщал Меттерних своему государю уже после первой встречи с царем. — Он извиняется и доходит до того, что осуждает сам себя. Все это слишком хорошо, и если бы я не ощупывал себя, то подумал бы, что мною играет мечта. В течение трехчасовой моей беседы с императором Александром я нашел в нем то же любезное обхождение, которым я уже восхищался в 1813 году; но он стал гораздо рассудительнее, чем был в ту эпоху. Я просил его, чтобы он сам объяснил мне эту перемену. Он отвечал мне с полной откровенностью: «Вы не понимаете, почему я не тот, что прежде; я вам это объясню. Между 1813 годом и 1820 протекло семь лет и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813. Не вы изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться; не могу сказать того же про себя».

Меттерних внимательно изучал перемены, произошедшие в Александре, надеясь угадать, насколько прочно они внедрились в сознание и характер царя. По его мнению, характер Александра представлял «странную смесь мужских качеств с женскими слабостями. Император был, несомненно, умен, но ум его, проницательный и тонкий, был лишен глубины. Он также легко заблуждался вследствие решительной склонности к ложным теориям. Излюбленные теории всегда одерживали верх в его мнении, он отдавался им крайне горячо, причем они овладевали им настолько, что подчиняли его волю… Подобные идеи быстро приобретали в его глазах значение системы… но не сплачивались между собой, а вытесняли одна другую. Увлекаясь новой, только что усвоенной системой, ему бессознательно удавалось переходить через промежуточные ступени к убеждениям, диаметрально противоположным тому, чего он держался непосредственно перед этим, не сохраняя о них другого воспоминания, кроме обязательств, связывавших его с представителями прежних воззрений». Это мирное сосуществование прежних либеральных идей с новыми, меттерниховскими, выразилось, в частности, в том, что Александр хотел, чтобы неаполитанский король отменил конституцию, навязанную ему его поданными, но чтобы после этого он сам даровал им представительные учреждения. «Отсюда, — продолжает Меттерних, — возникала тяжелая как для сердца, так и для ума государя, сеть более или менее неразрешимых затруднений, опутывавших его; отсюда частое пристрастие к людям и предметам самого противоречивого характера… Александр существенно нуждался в опоре, его ум и сердце требовали совета и направления». При этом в царе совершенно не было честолюбия. «В его характере не было для этого достаточной силы и было довольно слабости, чтобы допустить тщеславие. Вся его притязательность касалась скорее легких побед светского человека, чем серьезных целей владыки громадной империи».

Пристрастие Александра к людям противоположных взглядов (или, может быть, умение ладить с ними?) выражалось в том, что, следуя политике Меттерниха, царь одновременно прислушивался к советам его врага, Капдистрии. Австрийский канцлер считал корфиота главным препятствием своим планам. «Если бы я мог делать из Каподистрии все, что захочу, — писал он, — то все пошло бы скоро и хорошо. Император Александр становится препятствием лишь благодаря своему министру; без последнего все было бы уже улажено». Как-то за чаем он открыто высказал Александру, что опасается Каподистрии.

— Я часто упрекал его за это, — ответил царь, — но происходит это оттого, что ему все кажется, что у вас есть задние мысли.

Эти слова звучали странно в устах человека, испытавшего в 1815 году меру искренности Меттерниха.

Обстоятельства благоприятствовали Меттерниху. Словно в подтверждение его слов о всеобщей угрозе революционного движения, 28 октября из Петербурга пришло известие о случившемся там в ночь с 16 на 17 октября восстании лейб-гвардии Семеновского полка, которое кончилось тем, что 18-го весь полк очутился в Петропавловской крепости. В донесении командующего гвардейским корпусом генерал-адъютанта Васильчикова говорилось, что виной всему полковник Шварц, который довел нижние чины до отчаяния и неповиновения своим безрассудным и жестоким обхождением с ними.

Александр был поражен этим известием: Семеновский полк был его любимым гвардейским полком, на верность которого он привык полагаться с 11 марта 1801 года. Царь был выбит из привычной колеи жизни. Два дня он не показывался на людях; все это время, день и ночь, в канцелярии главного штаба шла лихорадочная работа. Спустя двое суток курьер повез в столицу высочайший указ: всех штаб- и обер-офицеров, а также нижние чины распределить по другим полкам; зачинщиков предать военному суду; полковника Шварца (кстати, ставленника Аракчеева) также судить военным судом за «неумение поведением своим удержать полк в должном повиновении».

Случившееся держалось в строгом секрете от иностранцев, но с Меттернихом Александр не мог не поделился своими тревогами и опасениями. В Семеновской истории он видел часть всемирного революционного заговора. Нелепость этого предположения была очевидна даже Меттерниху, но Александр упорно держался этой мысли. «Царь полагает, — доносил австрийский канцлер своему императору, — что должна быть какая-нибудь причина для того, чтобы три тысячи русских солдат решились на поступок, так мало согласующийся с народным характером. Он доходит до того, что воображает, будто не кто иной, как радикалы, устроили все это, чтобы застращать его и принудить вернуться в Петербург; я не разделяю его мнения. Превосходило бы всякую меру вероятия, если бы в России радикалы уже могли располагать целыми полками, но это доказывает, насколько император изменился».

Александр — Аракчееву, 5 ноября, Троппау:

«… было тут внушение чужое, но не военное… Признаюсь, что я его приписываю тайным обществам, которые по доказательствам, которые мы имеем, в сообщениях между собою и коим весьма неприятно наше соединение и работа в Троппау. Цель возмущения была, кажется, испугать».

Константин Павлович полностью соглашался с братом: «Заражение умов есть генеральное».

Придерживаясь своего взгляда на восстание в Семеновском полку, Александр решил продлить свое пребывание заграницей, чтобы изыскать целебные средства против господства зла, пользующегося всеми тайными средствами, к которым прибегает сатанинский дух (такими словами он обрисовывал политическое положение). Воспользовавшись этим настроением царя, Меттерних добился от конгресса решения возложить на Австрию обязанность обеспечить восстановление порядка в Италии вооруженной рукой.

Чтобы быть ближе к месту будущих боевых действий, конгресс решено было перенести в Лайбах. Известие о переезде было встречено русской делегацией с радостью: Троппау порядком всем надоел. «У нас скука ужасная, — жаловался князь Волконский, — на меня отчаяние находит от скуки».

Впрочем, Лайбах тоже был скучным заштатным городком. Его главными достопримечательностями были два монастыря, мужской и женский, гражданский и военный госпитали и духовная семинария. Александр приехал сюда 27 декабря и занял лучший дом. Следом за ним приехал император Франц с семьей и дипломатическим корпусом, а потом и другие дипломаты.

В Лайбахе Меттерних продолжил подкоп под Каподистрию, который противился участию русских войск в подавлении европейских революций. Через месяц канцлер мог уже написать: «Звезда первого русского министра начинает бледнеть. Бездна, разделяющая Каподистрию и императора, все более и более углубляется». Александр предоставил свои войска в распоряжение Австрии. Стотысячная русская армия была двинута к границам Италии; командование над нею поручалось Ермолову, вызванному для этого с Кавказа. К счастью, австрийские войска обошлись без помощи русских штыков. Уже в конце марта они почти без единого выстрела вступили в Неаполь и оккупировали королевство. Ермолов был несказанно «доволен, что война не имела места»; считал, что после тех мытарств, которые претерпел от австрийцев Суворов, ни один русский офицер не захочет состоять под началом гофкригсрата. Действительно, в русской армии, направленной в Италию, было множество недовольных. Васильчиков сообщал Волконскому, что офицеры «не желают идти против неаполитанцев».

Теперь и Александр несколько остыл и старался внятно объяснить другим и самому себе, каким образом он совмещает свои либеральные взгляды с нынешней политикой.

— Чем я был, тем остаюсь теперь и останусь всегда, — уверял он французского дипломата Ла Ферронэ, в полную противоположность тому, что не так давно говорил Меттерниху. — Я люблю конституционные учреждения и думаю, что всякий порядочный человек должен любить их. Но можно ли вводить их безразлично у всех народов? Не все народы готовы в равной степени к их принятию.

Свое участие в политике Меттерниха он объяснял так:

— Австрия и Пруссия всегда хотели войны и так как Австрия в этом деле естественно призвана к подобной роли, то я не мог отделиться от нее иначе, как разорвав великий союз, что повело бы к переворотам в Италии, а может быть, и в Германии, и я счел своей обязанностью скорее пожертвовать своими личными взглядами, чем допустить подобные явления. Притом это верный способ, по крайней мере, на некоторое время, сдержать революционеров и не дать духу анархии и нечестия, представляемому тайными обществами, подорвать основы общественного порядка.

Конгресс был официально закрыт. Было решено, что монархи соберутся в следующем году во Флоренции, как вдруг пришло известие о восстании в Греции. Генерал-майор русской службы князь Александр Ипсиланти собрал в Бендерах отряд из греков, арнаутов и русских добровольцев, с которым в конце февраля 1821 года перешел Прут и вступил в Яссы, намереваясь поднять восстание в Морее (юг Пелопонесского полуострова) и на островах Архипелага. Хотя это движение не имело ничего общего с недавними европейскими революциями, Меттерниху удалось представить его царю как «новое покушение революционеров, имеющее целью отвлечь внимание союзников на Восток для того, чтобы освободить себе поле действий и без всякой помехи чинить свои разрушительные происки в Италии, Германии и Франции». Александр предпринял ряд мер в духе этих внушений: султана заверили, что Россия не будет поддерживать «противников общественного порядка»; Ипсиланти был исключен из русской службы и ему было объявлено, что государь не одобряет его действий и что он не может рассчитывать на поддержку со стороны русской армии. Вскоре его отряд был разбит, а сам князь был взят турками в плен и посажен в крепость.

Меттерних чрезвычайно гордился тем, что в течение шести недель окончил две войны и подавил две революции. На резню, учиненную турками в охваченных восстанием провинциях, по мнению канцлера, следовало смотреть, как на дело, «стоящее вне цивилизации», ведь «там, за восточными границами, триста или четыреста тысяч повешенных, зарезанных и посаженных на кол людей не идут в счет!»

Таким образом, Меттерних мог рассматривать Лайбахский конгресс как полное торжество своей политики, так как главный пункт его доктрины — право на вооруженное вмешательство — был санкционирован союзными державами. Впрочем, не всеми. Англия категорически отказалась подписать Троппауский и Лайбахский протоколы, а Франция подписала их, лишь сделав определенные оговорки относительно размеров вмешательства. Благодаря этому оказывалось, что Священный союз постепенно уступает место союзу трех неограниченных монархов — русского, австрийского и прусского. Это было полное поражение внешнеполитической доктрины Александра.

***

В Троппау и Лайбахе Александр очень тесно сблизился с императором Францем. Меттерних с удовольствием отмечал, что «нет силы, которая могла бы разделить их ныне». В глазах царя русская и австрийская армии сделались «большими дивизиями великой армии порядка».

Для встречи Пасхи в доме, занимаемом государем, была сооружена походная церковь, для служения в которой из Венгрии был вытребован иеромонах Геннадий с четырьмя певчими. Солдаты лайбахского гарнизона, православные кроаты, попросили высочайшего соизволения присутствовать при праздничном богослужении. Александр дал свое согласие. Вечером в великую субботу русские и кроаты заполнили церковь. Александр встал у клироса, так как любил петь с певчими (он обладал, по отзыву современников, приятным баритоном). Во время службы его удивило то, что кроаты пели правильно все напевы и даже канон Пасхи. После богослужения Александр христосовался со всеми, бывшими в церкви, русскими и кроатами; последние были приглашены разговляться вместе с государем и его свитой.

Князь А.М. Горчаков (будущий канцлер), находившийся тогда в Лайбахе в качестве чиновника дипломатического корпуса, оставил любопытные воспоминания об Александре, относящиеся к этому времени. В Лайбахе он с удивлением убедился, что Александр не знает ценности денег. Выяснилось это так. Однажды царь прогуливался по бульвару с Горчаковым, по своему обыкновению, без сопровождающих. Какой-то нищий, видимо, принявший их за частных лиц, долгое время следовал за ними, настойчиво дергая государя за полу сюртука. Горчаков безуспешно делал ему знаки, чтобы он отвязался и, наконец, дал ему милостыню.

— Сколько ты ему дал? — поинтересовался Александр (сам он никогда не носил при себе денег).

Горчаков отвечал, что отдал нищему пять франков.

— Зачем так много? — заметил царь. — Кажется, было бы довольно дать ему один наполеондор.

Александр искренне полагал, пишет Горчаков, что один червонец меньше пяти франков. По его словам, Александр весьма неохотно выдавал пособия в две-три тысячи рублей, но легко соглашался выплатить кому-либо тысячу червонцев.

8 мая царь покинул Лайбах. Обратный путь пролегал через северную Италию, Венгрию и Галицию. В Варшаве Каподистрия сообщил государю о результатах подавления греческого восстания. Резня христианского населения в Турецкой империи приобрела ужасающие размеры. В Стамбуле семидесятичетырехлетний патриарх Григорий в день Пасхи был схвачен у алтаря и повешен в полном облачении у входа в церковь; затем евреям позволили снять труп и волочить по улицам до берега моря; мученик был брошен в волны вместе с телами других убитых. Помимо тысяч рядовых христиан были убиты еще три митрополита: эфесский, никомидийский и ахиольский. Русский посол барон Строганов писал Каподистрии, что старается придерживаться инструкций государя о невмешательстве, но, добавлял он, «свяжите меня, если возможно, по рукам и ногам, чтобы я не мог сказать более, чем следует». Тем не менее Александр не добавил ничего к прежде сказанному.

Царь приехал в Царское Село утомленным и разбитым. Он чувствовал, что своей политикой в греческом вопросе завел Россию в лабиринт, откуда ей будет трудно выбраться без пролития крови. Русское общество в который раз встало в оппозицию к государю. От него требовали оказать решительную помощь грекам и принудить султана прекратить репрессии. Имелось множество недовольных постоянными разъездами Александра (путешествие в 12 тысяч верст обходилось казне в 130 тысяч червонцев). Полиция доносила, что даже купцы в петербургском Гостином дворе рассуждали о преимуществах конституционного правления, где «государь не может покидать своей страны без согласия народа». «Постыдно, — говорили они, — что наш государь лично отправляется туда, куда другие государи посылают одних посланников. Он лишь разъезжает и тратит большие деньги, разоряя этим страну».

Ко всему этому добавлялась душевная надломленность, которую Меттерних определил как «усталость от жизни». «Александр, — пишет князь П.А. Вяземский, — в последнее десятилетие уже не был и не мог быть Александром прежних годов. Он прошел школу событий и тяжких испытаний. Либеральные помыслы его и молодые сочувствия болезненно были затронуты грубой действительностью. Заграничные революционные движения, домашний бунт, неурядицы, строптивые замашки Варшавского сейма, на который еще так недавно он полагал лучшие свои упования, догадки и более чем догадки о том, что и в России замышляют что-то недоброе, все эти признаки, болезненные симптомы, совокупившиеся в одно целое, не могли не отразиться сильно на впечатлительном уме Александра… В Александре не могло уже быть прежней бодрости и самонадеянности. Он вынужден был сознаться, что добро не легко совершается, что в самих людях часто встречается какое-то необдуманное, тупое противодействие, парализующее лучшие помыслы, лучшие заботы о пользе и благоденствии их… Тяжки должны быть эти разочарования и суровые отрезвления. Александр их испытал: он изведал всю их уязвительность и горечь. Строгие судьи, умозрительные и беспощадные, могут, конечно, сказать, что человек с твердой волей, одаренный могуществом духа, должен всегда оставаться выше подобных житейских невзгод и сопротивлений. Может быть. Но мы не чувствуем в себе достаточно силы, чтобы пристать к этим суровым приговорам. Мы полагаем, что если и были ошибки, то многие из них были искуплены подобными испытаниями и подобным горем. Мы здесь не осмеливаемся судить: мы можем только сострадать».

***

Семеновская история подействовала на Александра так сильно еще и потому, что известие о ней совпало с получением сведений о существующих в России, в среде армейского офицерства, тайных обществах. Первый обстоятельный доклад об этом деле государю представил начальник III отделения корпуса жандармов генерал А.Х. Бенкендорф. В этом докладе уже были упомянуты почти все главные действующие лица будущего мятежа.

Бенкендорф советовал обратить особое внимание на:

1) Николая Тургенева, «который нимало не скрывает своих правил, гордится названием якобинца, грезит гильотиной и, не имея ничего святого, готов всем пожертвовать в надежде выиграть все при перевороте. Его-то наставлениями и побуждениями многим молодым людям вселен пагубный образ мыслей»;

2) Федора Глинку: «слабый человек сей, которому некоторые успехи в словесности и еще более лесть совершенно вскружили голову, который помешался на том, чтобы быть членом всех видимых и невидимых обществ, втирается во все знатные дома, рыскает ко всем видным людям, заводит связи, где только можно; для придания себе важности рассказывает каждому за тайну, что узнал по должности или по слабости начальника… и как в разговорах, так и в письме, кстати и некстати, прилепляет политику, которой вовсе не постигает, но блеском выражения и заимствованными мыслями слепит неопытных»;

3) «всех Муравьевых, недовольных неудачей по службе и жадных возвыситься»;

4) «Фон-Визины и Граббе, судя по рассказам, имеющих с ними короткие связи и по действиям их, готовы на все» и т. д.

«При судебном исследовании, — предупреждал Бенкендорф, — трудно будет открыть теперь что-либо о сем обществе (имеется в виду Союз Благоденствия. — С. Ц.): бумаги оного истреблены, и каждый для спасения своего станет запираться; но правительство легко может удостовериться в истине, поручивши наблюдение за сими людьми, их связям и пр., и вследствие того принять на будущее время надлежащие меры… В заключение должно сказать, что буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие. Исключая столицу, где, как и во всех других, много найдется способного воспламениться при обольстительных средствах, исключая Остзейские губернии, лучшее дворянство которых, получая воспитание заграницей, мало имеет отечественного, — утвердительно можно сказать, что внутри России и не мыслят о конституции».

Итак, Александр приехал в Россию уже извещенный о заговоре. Сразу по приезде государя в Царское Село к нему явился генерал-адъютант Васильчиков с новым докладом о тайных обществах. Закончив обычный доклад, Васильчиков сказал, что имеет сообщить о политическом заговоре и передать донос, поданный ему незадолго до восстания в Семеновском полку; донос этот содержал полный список заговорщиков.

Александр долго оставался задумчивым и безмолвным. Наконец, он произнес по-французски:

— Дорогой Васильчиков, вы, который находитесь на моей службе с начала моего царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения.

Тут он снова надолго умолк и затем прибавил:

— Не мне подобает карать.

Оба доклада — Бенкендорфа и Васильчикова — остались без последствий. Александру не хватило духа наказать людей, проповедующих идеалы его молодости, которые он теперь называл иллюзиями. Сохраняя теплое, сочувственное отношение к либеральным идеям, Александр разочаровался, изверился в них. Однако ему тяжко было думать, что он должен отказаться от любви современников и похвал потомков. Сам он сознавал, что внутри империи им сделано гораздо меньше, чем на дипломатическом поприще. Немного позже, при посещении Пензы в 1824 году, у него состоялся следующий разговор с губернатором Ф.П. Лубяновским. Дело было после смотра 2-го пехотного корпуса. Лубяновский, заметив на лице царя явные признаки усталости, сказал, что империя должна сетовать на его величество.

— За что? — спросил Александр.

— Не изволите беречь себя.

— Хочешь сказать, что я устал? Нельзя смотреть на войска без удовольствия: люди добрые, верные и отлично образованны; не мало и славы мы ими добыли. Славы для России довольно, больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого устаю.

Но отнестись к полученным сведениям полностью равнодушно он тоже не мог. В нем проснулась болезненная подозрительность — черта отчасти наследственная. Невиннейший жест, слово, шутка немедленно истолковывалась им в дурную сторону. Однажды генерал-адъютанты Киселев, Орлов и Кутузов, стоя во дворце у окна, забавляли друг друга веселыми историями и громко хохотали. Вдруг показался Александр; балагуры, как по команде, смолкли. Спустя несколько минут Киселева позвали к государю. Александр стоял в кабинете перед зеркалом. Некоторое время он смотрел на свое отражение то с одной стороны, то с другой и, наконец, спросил, что, собственно, в его особе может быть смешного. Киселеву стоило большого труда убедить его, что веселая компания смеялась не над ним.

Супруга великого князя Николая Павловича великая княгиня Александра Федоровна свидетельствует о том же: «Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал: будто над ним смеются, будто его слушают только для того, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делаем друг другу знаки, которых он не должен был заметить. Наконец все это доходило до того, что становилось прискорбно видеть подобную слабость в человеке со столь прекрасным сердцем и умом».

В минуты отрезвления Александр все глубже погружался в религиозные размышления. Он признавался графине Софье Ивановне Соллогуб: «Возносясь духом к Богу, я отрешился от всех земных надежд. Призывая к себе на помощь религию, я приобрел это спокойствие, этот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира». Такая направленность мыслей неизбежно должна была побудить его смотреть на заговор против него как на искупление за 11 марта.

23 апреля на далекой Св. Елене умер Наполеон. Оборвалась еще одна ниточка, связывавшая Александра с прошлым, с миром.

***

Между тем участь греков продолжала волновать общественное мнение в России. Александр отовсюду слышал голоса, требующие военного вмешательства; главой партии войны выступал Каподистрия. Ведение войны с Турцией облегчалось тем, что западные державы были тоже возмущены расправой над христианами и были готовы оказать им военную поддержку. «Если бы в то время проповедовать крестовый поход, — говорит современник, — то повторились бы времена Петра Пустынника».

Уступая этому напору, Александр, казалось, склонялся к давнему плану раздела Турецкой империи в союзе с Францией. 7 июля он сказал французскому послу Ла Ферронэ: «Раскройте циркуль от Гибралтара до Дарданелл, выберите то, что подходит вам, и рассчитывайте не только на согласие, но и на искреннюю и существенную поддержку со стороны России. Теперь Франция должна иметь союзницей именно Россию».

Но вскоре его одолели прежние сомнения и колебания, и он заговорил с Каподистрией голосом Меттерниха:

— Если мы ответим туркам войной, то парижский главный комитет (революционеров. — С. Ц.) восторжествует, и не одно правительство не останется на ногах. Я не намерен предоставить свободу действий врагам порядка. Во что бы то ни стало надо найти средство устранить войну с Турцией.

Меттерних, озабоченный тем, чтобы Россия не утвердилась на Балканах, пугал царя: «Брешь, пробитая в системе европейского монархического союза войной с турками, явилась бы брешью, через которую ускоренным шагом вторглась бы революция. Судьба цивилизации находится ныне в мыслях и руках вашего императорского величества». Эти слова не могли остаться без действия; к судьбам цивилизации Александр, как мы знаем, никогда не был равнодушен.

В августе состоялся решительный переход царя на позиции невмешательства. Александр был озабочен только подавлением «сил зла» в Европе, к которым относил и греческое движение. Поэтому Священный союз выступил на защиту мусульманского полумесяца. Каподистрия подал в отставку и выехал из России. Турецкие дела, которые со времен Екатерины всецело находились в ведении России перешли на обсуждение Европы. Меттерних отлично сознавал это. «Русский кабинет, — писал он, — одним ударом ниспроверг великое творение Петра Великого и всех его преемников».

Греческий вопрос привел к удалению еще одной старой знакомой Александра — г-жи Крюднер. К этому времени Александр, вспоминая ту минуту, когда он мысленно желал, чтобы Господь послал ему человека, который помог бы ему правильно понять Его волю, уже отзывался о пророчице так: «Некоторое время я думал, что Бог именно ее и хотел назначить для этой цели, но я очень скоро увидел, что этот свет был ничто иное, как блуждающий огонь». Причиной такого поворота в их отношениях, судя по сохранившимся скупым высказываниям Александра, было то, что он остался недоволен мистическо-религиозными «умствованиями» Крюднер, между тем как сам он искал веры «искренней и простой», религии не для ума, а для сердца.

Возвратившись в 1821 году из лифляндского поместья в Петербург, г-жа Крюднер стала устраивать мистико-политические собрания в доме княгини Анны Сергеевны Голицыной. Пока беседы там не выходили из рамок «чистого христианства», Александр смотрел на них сквозь пальцы. Но когда г-жа Крюднер начала проповедовать эсхатологическое значение перехода Константинополя в руки христианского монарха, русского императора, и изрекать пророчества, грозящие Европе бедствиями и даже гибелью из-за промедления с объявлением войны туркам, царь признал необходимым положить предел ее красноречию. Он написал ей письмо на восьми страницах, где указывал на трудности, связанные с удовлетворением вольнолюбивых стремлений греков, на свое желание испытать в этом деле волю Божию, которую еще ясно не видит, на свои опасения вступить на ложный путь; затем он тоном друга, но такого друга, который может при случае заговорить и другим языком, давал понять неуместность ее проповеди в пользу греков, поскольку этим она возбуждает волнение возле трона и тем самым нарушает свои обязанности подданной и христианки. Г-жа Крюднер отвечала, что ее мнение не поколеблено и что освобождение Греции начертано на небесах, после чего с возмущением покинула Петербург, как прежде Париж. Вернувшись в свое лифляндское имение, она предалась усиленным подвигам благочестия и аскетизма, истязая себя голодом и холодом. Эти труды во славу Божию основательно подорвали ее здоровье. В 1824 году она уехала лечиться в Крым, где и умерла в том же году, в декабре.

***

В 1821 году Александр задумал оправдать военные поселения в глазах общества. В связи с этим Аракчеев принял в грузинских военных поселениях двух, как он выразился, знатных посетителей. Это были Сперанский и граф Кочубей. Бывшие либералы с похвалой отозвались об этих заведениях. Сперанский писал Аракчееву: «Воротясь из Грузина, первое движение мое было принести вашему сиятельству благодарность за все, что мы видели, и что в течение трех дней приятного нашего путешествия и в Грузинской обители от почтенного ее настоятеля, и в чудесных (курсив мой. — С. Ц.) военных поселениях от главного их начальника и учредителя испытали».

Кочубей в свою очередь не отстал от Сперанского в своих восхвалениях военно-поселенческой деятельности Аракчеева.

Вскоре и Карамзин был привлечен к осмотру военных поселений, так как много раз говорил царю о скорбной участи крестьян, которые стали военными поселенцами. Александр выразил желание, чтобы Карамзин лично побывал у Аракчеева и высказал свое мнение об этой поездке. Аракчеев сам возил историографа и показывал ему быт военных поселенцев. Но трехдневное обхаживание временщика, к чести Карамзина, не изменила его мнения о казарменном рае. Незадолго перед тем, просматривая книгу Сперанского о военных поселениях, Николай Михайлович высказал сожаление, что этот видный государственный человек стал «секретарем Аракчеева». Сам он не написал ни строчки о своей поездке, отговорившись тем, что «уже стар и ленив на описания».

***

Изменениями политических взглядов Александра немедленно воспользовалась та часть православного духовенства, которая в религиозной сфере с недоверием и осуждением взирала на католические и мистические увлечения аристократии, а в политической отождествляла либерализм с безбожием. Главой этой «воинствующей церкви» со временем сделался архимандрит Фотий.

Фотий, в миру Петр Никитич Спасский, был сыном дьячка Спасского погоста Новгородского уезда. Он родился в 1792 году. Безотрадное детство запомнилось ему одними бесконечными побоями — сначала от отца, потом — от семинарского начальства. В 1817 году архимандрит Филарет (будущий московский митрополит) постриг его в монахи; в том же году Фотий сделался уже иеромонахом и поступил во 2-й кадетский корпус законоучителем. Болезненный и слабый по природе, Фотий тем не менее чувствовал особое пристрастие к самоистязанию и, помимо власяницы, носил на себе еще и вериги на нагом теле и ходил в легкой одежде круглый год. Увлечение аскетическим образом жизни вызвало у него «видения». Фотия стали посещать бесы, с которыми ему приходилось жестоко сражаться. В своей автобиографии, написанной от третьего лица, он так описывает эти духовные битвы: «В летнее время некогда, около августа месяца, после часа девятого, сел во власяном хитоне на стул, где было место моления, под образами, хотел встать и молиться Господу по обычаю. Но вдруг… увидел себя в непонятном неком состоянии, не во сне и не наяву: увидел явно четырех бесов, человекообразных, пришедших, безобразных в сером виде, не великих по виду, и они, бегая, было все хотят его бить, но опасаются именно власяного хитона на нем, и говорят они между собою: «Сей есть враг наш! Схватим его и будем бить», но ни один особо не смел приступить к нему и бить его. Наконец, сии четыре согласились беса с четырех сторон на него напасть… И тако вдруг нечаянно наскочили на него, как волки быстро, и один его так ощутительно ударил в грудь, что он, вскочив на ноги, от боли и страха испугался и, забыв молитву читать, вскоре на одр свой возлег и окрылся весь одеянием, дабы не видеть никого и ничего, и тако молитву лежа втайне сотворил вмале, весь трепетал от ужаса вражия».

Однажды Фотий пожелал видеть беса в его настоящем виде. Бес явился, и Фотий «тогда пришел в ужас велий». Однако он вступил с нечистым в борьбу, в которой едва не погиб, но был спасен, по его словам, Божьей силой.

Но Сатана не отступался. Несколько месяцев он посылал к Фотию «духа злого», который искушал подвижника «явить всем силу Божию, а посему некое бы чудо сотворил, или хотя перешел по воде яко по суху против самого дворца через реку Неву». Фотий благоразумно уклонился от такого опыта.

Продолжая искушать себя постом и всяким воздержанием, Фотий помышлял лишь о том, «како спасти себя и послушающих всех». Наконец он познал себя и стал готовиться к борьбе словом и делом против безбожия и потока нечестия. Правда до костров он не додумался — жил все-таки в XIX веке, — почему ему пришлось довольствоваться анафемами, которые он щедро расточал против нечестивцев и вольнодумцев, не забывая и богомерзкие их скопища, «противные Богу, царю и отечеству, вредные роду человеческому и всякой власти законной». С особой силой он набросился на духовные собрания г-жи Крюднер. «Женка сия, — с негодованием писал он, — в разгоряченности ума и сердца, от беса вдыхая, не говоря никому ничего противного похотям плоти, обычаям мира и делам вражиим, так нравиться умела во всем, что, начиная от первых столбовых боляр, жены, мужи, девицы спешили, как оракула некого дивного, послушать».

К началу 1820-х годов Фотий превратился в фанатика, вроде Аввакума, наделенного грубым красноречием, готового претерпеть все за свои идеи, пока не истребит всех своих противников.

В 1820 году проповедь против развращенного духа времени сблизил его с графиней Анной Алексеевной Орловой-Чесменской. Эта «дщерь-девица», как ее называл Фотий, была, по его словам, «раба Господня смиренная и сосуд благодати Христовой». Он сумел завоевать полное ее доверие и вскоре богатства его покровительницы и ее обширные связи при дворе оказались в полном его распоряжении. Чтобы отвратить графиню от брака, который мог повернуть дела благочестия в другую сторону, Фотий написал для нее специальное наставление о хранении целомудрия. Митрополит Санктпетербургский Серафим увидел в Фотии орудие Промысла и также стал покорным исполнителем его воли. В 1822 году Фотий был назначен архимандритом Сковородского монастыря. Мало-помалу в числе покровителей Фотия оказался и князь А.Н. Голицын, который и выхлопотал для него аудиенцию у государя.

Встреча Фотия с Александром состоялась 5 июня 1822 года в Зимнем дворце и продолжалась полтора часа. Автобиография Фотия повествует о ней так. Фотий подъехал ко дворцу «на конях дщери-девицы Анны». Затем, «изшед из колесницы, шел по лествицам общим, знаменая как себя, так во все стороны дворец, проходы, помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих, то ежели оные, видя крестное знамение, отбегут от дворца на сей час прихода, Господь пред лицем царя даст ему благодать и преклонит сердце его послушати, что на сердце его есть царю возвестить».

И вот «отверзаются двери, я оными вхожу в комнату, где был царь, вижу, что тотчас царь грядет приять благословение, я же, не обращая на него внимания, смотрю, где святой образ в комнате на стене есть, дабы сотворить молитву, перекрестився, поклониться, прежде царя земного, образу Царя Небесного… Царь, видя меня, хотевшего прежде честь Богу сотворить, отступил в сторону на то малое время и после паки со страхом и благоговением подходит ко мне, приемлет благословение, целует усердно десницу мою».

Александр задал Фотию несколько вопросов о его жизни, «я же, — продолжает архимандрит, — простирая слово в сладость, говорил о святой церкви, вере и спасении души; зря в лице царю прямо, часто я себя знаменал, глаголя слово, царь же, смотря на меня, себя крестил, возводя очи свои на небо, ум и сердце вознося к Богу… Вижу, что царь всем сердцем прилепился к услышанию слова из уст моих, я в помыслах моих движение чувствовал сказать царю слово в пользу церкви и веры».

Фотий долго распространялся о потоке нечестия и соблазнах. В заключение он сказал: «Противу тайных врагов тайно и нечаянно действуя, вдруг надобно открыто [их] запретить…»

«Когда я, глаголя слово о сем, крестился, — рассказывает Фотий, — царь также сам крестился и приказывал себя паки и паки перекрестить и оградить силою святого креста; многократно он целовал руку, благословляющую его, благодаря за беседу». Наконец, Александр даже поклонился ему в ноги, предварительно встав на колени. Читая рассказ Фотия, можно подумать, что возвратились благословенные времена царя Алексея Михайловича.

После беседы Александр пожаловал Фотию алмазный крест, а императрица Мария Федоровна прислала ему золотые часы; помимо того, он был назначен настоятелем Новгородского Юрьева монастыря.

С этого времени значение и влияние Фотия быстро возрастало.

Следствием аудиенции стал высочайший указ от 1 августа о запрещении в Российской империи всех тайных обществ. У всех чиновников была взята подписка о том, что они не принадлежат к этим собраниям; в противном случае увольнение было неизбежным. Придя в этот день на литургию в церковь, где служил Фотий, царь лично оповестил его об этом указе. Фотий «радовался вельми… о том, что сии все вредные заведения…, опасные для церкви и государства, после запрещения вскоре ослабеют в своих действиях и замыслах, и пусть их с шумом погибнет, яко нечестивых».

Однако фактически прекратили существование только масонские ложи. Политические тайные общества продолжали свою деятельность, как мы видели, с ведома Александра. По словам острослова Вигеля, с закрытием масонских лож, которые в России имели целью только благотворительность и приятное препровождение времени, в Петербурге и Москве исчезли единственные места, где собирались не для игры в карты.

***

Конгресс, предусмотренный монархами во время их встречи в Лайбахе, открылся в Вероне 8 октября 1822 года. Он должен был снова заняться рассмотрением итальянских дел. Но с самого же начала итальянские дела отодвинулись на задний план. Все внимание членов конгресса было поглощено произошедшей в Испании революцией. Больше всех горячился Александр. Его доверие к Меттерниху возросло до такой степени, что даже Нессельроде и Волконский не могли быть уверены, что их не подозревают в карбонаризме. Царь заявил, что восстановление законного правительства в Мадриде необходимо в интересах всей Европы, что пока он не уладит этого дела, он не уедет из Европы, хотя бы ему пришлось здесь состариться и поседеть. «Я готов идти туда и затушить революцию, — говорил он. — Но как и где пройти в эту Испанию? Пропустит ли меня Франция, а между тем не опасно ли допустить ее одну вести войну столь важную?»

В разговоре с французским послом и писателем Шатобрианом Александр витал в облаках:

— Теперь уже не может быть политики английской, французской, русской, прусской, австрийской; существует только одна политика, общая, которая для спасения всех должна быть принята сообща народами и государствами. Я первый должен показать верность началам, на которых я основал союз. Один случай представился к тому: восстание Греции. Ничто, без сомнения, не казалось более отвечающим моим интересам, интересам моих народов, общественному мнению моей страны, как религиозная война с Турцией, но в волнениях Пелопоннеса я усмотрел признаки революции. И тогда я воздержался… Провидение предоставило в мое распоряжение восемьсот тысяч солдат не для удовлетворения моего честолюбия, а для того, чтобы я покровительствовал религии, нравственности и правосудию.

С Меттернихом царь обменялся клятвой, что никогда не изменит делу Священного союза и взаимному доверию.

Полному согласию относительно интервенции в Испанию мешала позиция Англии, наотрез отказавшейся выступить против конституционного режима в Испании только на том основании, что он конституционный. Из всех участников Священного союза Англия была единственной страной, преследовавшей чисто национальные интересы. Видя, что Александр окончательно устранился от греческих дел, Англия немедленно заняла место России на Востоке. Премьер-министр лорд Каннинг заявил, что Англия не может оставаться равнодушной к участи христианского народа, который в продолжение веков стонал под игом турецкого рабства. При помощи Англии Греция продолжила борьбу и все-таки добилась свободы.

В конце концов было решено воздержаться от вмешательства в испанские дела и ограничиться предупредительными нотами, требующими от испанского правительства немедленного возвращения Фердинанду его суверенных прав. После этого конгресс был распущен.

С обратной дороги в Петербург Александр писал Меттерниху: «Никогда еще единение трех монархов… не было более тесным. Оно окрепло еще более во время последнего свидания. Таким образом, средства, которыми располагает союз, громадны. Все дело в том, чтобы их держать наготове и употребить вовремя и кстати… Возвратившись домой, я намерен усиленно заняться, чтобы быть готовым в нужный момент оказать поддержку союзу». Нельзя не заметить, что Александр сделал громадные успехи в трудной науке легитимизма, преподанной ему в 1814 году Талейраном.

Основным «средством» против революции, находившимся в руках Александра, была армия; поэтому в следующем году царь поехал в Грузино осматривать военные поселения. Следствием этой поездки была отставка Волконского, которому Аракчеев не простил «проклятого змея». Непосредственным поводом к отставке явилось упущение Волконского по службе. Александр приказал сократить расходы по военному ведомству. Волконский, как начальник штаба, представил проект, предусматривавший экономию в 800 тысяч рублей; но Аракчеев, увидевший в этом деле удобный случай свалить соперника, разработал план 18-моллионной экономии. Ознакомившись с обоими докладами, Александр сказал, что Волконский окружен либо дураками, либо плутами. Волконский попросил отставку, которая и была принята. Начальником штаба был назначен генерал-адъютант барон Дибич, которого царь при первой же встрече предупредил насчет отношений с Аракчеевым: «Ты найдешь в нем человека необразованного, но единственного по усердию и трудолюбию. Старайся с ним ладить и дружно жить».

***

В 1823 году окончательно решился вопрос о престолонаследии, но довольно странным образом, который спустя два года привел к известному недоразумению на Сенатской площади.

Еще в январе 1822 года Константин Павлович формально отказался от права на престол, известив об этом письменно Александра: «Не чувствуя в себе ни тех даров, ни тех сил, ни того духа, чтоб быть, когда бы то ни было, возведену на то достоинство, к которому по рождению моему могу иметь право, осмеливаюсь просить вашего императорского величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня, и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства».

Александр ответил брату в феврале: «По вашему желанию представил я письмо сие любезнейшей родительнице нашей. Она его читала с тем же, как и я, чувством признательности к почтенным побуждениям, вас руководствовавшим. Нам обоим остается, уважив причины, вами изъясненные, дать полную свободу вам следовать непоколебимому решению вашему…»

Но только через год он решил придать этому семейному решению силу закона.

Летом 1823 года московский митрополит Филарет был уведомлен князем А.Н. Голицыным, что государь имеет к нему секретное поручение: написать проект манифеста о назначении наследником престола великого князя Николая Павловича; этот акт должен был держаться в строгой тайне и храниться в кремлевском Успенском соборе с прочими государственными актами. Филарет пришел в недоумение: зачем хранить этот манифест в Москве, когда восшествие на престол скорее всего состоится в Петербурге? Он предложил, чтобы список с этого документа хранился также в Петербурге — в Государственном Совете и Сенате. Александр согласился с этим.

25 августа царь приехал в Москву и вручил Филарету манифест, подписанный им 16-го числа, в запечатанном конверте, с собственноручной надписью: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия». Аракчеев затем особо известил митрополита, что государю не угодна ни малейшая огласка в этом деле. С величайшими предосторожностями манифест поместили в ковчег, где хранились прочие важные государственные бумаги.

Впоследствии оказалось, что никто, даже московский генерал-губернатор князь Д.В. Голицын не знал о существовании этого акта. В Петербурге, куда послали копии акта с той же надписью Александра, о нем знали всего два лица: князь А.Н. Голицын и Аракчеев. Наиболее удивительным обстоятельством было то, что сам наследник, великий князь Николай Павлович, знал о завещании Александра в его пользу лишь со слов матери, однажды вскользь упомянувшей о чем-то подобном.

В сентябре Александр отбыл в Брест-Литовск для смотра польской армии и местного корпуса. Смотр прошел благополучно. Но 19 сентября на маневрах случилась неприятность. Один польский кавалерийский полковник по требованию Александра подъехал к нему с рапортом, а когда он развернул лошадь, чтобы ехать обратно в строй, животное лягнуло царя в левую голень. Несмотря на сильную боль Александр остался в седле до конца маневров. Когда же он возвратился на квартиру, нога его так распухла, что лейб-медику Виллие пришлось разрезать сапог. Константин Павлович настаивал на том, чтобы дело расследовали, но Александр не захотел, чтобы невольного виновника его увечья привлекли к дознанию.

III

О Боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства…

В. Шекспир «Гамлет» (пер. М. Лозинского)

В последние годы жизни Александра чрезвычайно заботило, чтобы революционные волнения на Западе не перекинулись на Россию. Поэтому политика народного просвещения приобрела в его глазах величайшее значение, наряду с полицией умов — цензурой. Чтобы устранить опасность революционного движения в России, царь принял ряд мер, призванных дать должное направление школе и литературе. Не в первый и не в последний раз на Руси пытались создать официальную науку, официальную добродетель и официальное благочестие.

В эти годы главным лицом в министерстве народного просвещения стал Михаил Леонтьевич Магницкий. В свое время он не без успеха кончил курс в Московском университете, затем служил в гвардейском Преображенском полку, а перед Отечественной войной сделался довольно бойким сотрудником Сперанского. В 1812 году он разделил судьбу своего начальника, однако быстро раскаялся в своих грехах, занял должность симбирского губернатора и показал на этой должности большую ревность в преследовании либеральных идей. Впрочем эта ревность при отсутствии большого ума привела к увольнению Магницкого от должности губернатора. Тогда он поступил на службу в министерство просвещения. Дух времени произвел в нем последнюю метаморфозу вольнодумца — Магницкий превратился в елейного ханжу и вскоре стал пользоваться полным доверием со стороны князя А.Н. Голицына. Магницкого видели ежеминутно возводящим очи горе и твердящим кстати и некстати о милосердии Божием, посте и искуплении грехов; принципы Священного союза не сходили с его языка. Чтобы убедить Голицына в том, что он полностью сменил прежние взгляды, Магницкий усердно посещал по воскресеньям и праздникам домовую церковь князя, где земными поклонами старался заявить о вдруг нахлынувшей на него набожности. Он внушал Голицыну, что его не оставляет мысль «основать народное просвещение на благочестии, согласно с актом Священного союза».

В 1819 году он был назначен попечителем Казанского учебного округа. Когда Голицын представлял царю его кандидатуру, Александр сказал: «Я держусь правила предоставлять самим министрам выбор их подчиненных, но предсказываю тебе, что он будет первым на тебя доносчиком». Предсказание Александра полностью сбылось. Магницкий сначала приобрел доверие князя, потом скомпрометировал его и в заключение примкнул к его врагам.

Магницкий налетел на Казанский университет, как коршун на добычу. Все внимание он сосредоточил не та том, чему учили и как учились, а на то, как профессора и студенты мыслили и чувствовали. Главный порок, замеченный Магницким в преподавании, был «дух вольнодумства и лжемудрия». Он подлежал немедленному и полному искоренению. Пробыв шесть дней в Казани, Магницкий, по возвращении в Петербург доложил, что университет по всей справедливости и строгости законов подлежит уничтожению, причем в виде его публичного разрушения. Александр наложил на докладе примиряющую резолюцию: «Зачем разрушать, можно исправить».

Магницкий нимало не медля принялся за исправление. Просматривая списки почетных членов Казанского университета, он с ужасом встретил имя аббата Грегуара, который был членом Конвента и подал голос за казнь Людовика XVI. Магницкий выставил этот факт как главное доказательство овладевшего университетом якобинства. Он издал инструкцию, призванную направить юношество на правильную дорогу.

Инструкция подробно определяла направление преподавания каждого предмета, а также быт студентов. Философия, например, должна была руководствоваться посланиями апостола Павла; политические науки — черпать свои доводы из книг Моисея, Давида и Соломона и, в случае крайней нужды, — из сочинений Платона и Аристотеля; преподаватель всеобщей истории, говоря о первобытном обществе, должен был показать, как из одной пары произошло все человечество и т. д. Определен был точный порядок жизни студентов, большинство которых жило при университете. Студенческое общежитие превратилось в подобие монашеского ордена, в котором господствовали столь строгие нравы, что по сравнению с ними тогдашние институты благородных девиц могли показаться школой распущенности. Студенты распределялись не по курсам, а по уровню личной нравственности; каждый разряд жил отдельно от другого, дабы избежать опасности заражения пороками. Провинившийся студент должен был пройти курс нравственного исправления, причем проказника называли не виновным, а грешным. Одетого в крестьянский армяк и обутого в лапти, его сажали в «комнату уединения» (попросту, карцер), над входом которого красовалась надпись из Священного Писания; в самой комнате на одной стене висело распятие, на другой — картина Страшного Суда, на которой грешнику предлагалось самому отметить свое будущее место в пекле. Пребывание в «комнате уединения» продолжалось до полного нравственного исправления; все это время товарищи грешника обязаны были молиться за него. Само собой, взаимные доносы студентов и преподавателей вменялись в обязанность каждому честному христианину.

У Магницкого нашлись ревностные помощники. Так, ректор университета Никольский, преподававший математику, на своих лекциях доказывал студентам полное согласие законов «чистой математики» с истинами христианской религии. По его словам, «математику обвиняют в том, что она, требуя на все точных доказательств, располагает дух человеческий к пытливости, отчего преданные ей люди ищут во всем и даже тогда, когда дело идет о вере, очевидных убеждений, и, не находя их, делаются материалистами». В доказательство полной правоверности математики Никольский приводил следующие примеры: как без единицы не может быть числа, так и мир не может быть без единого творца; прямоугольный треугольник является символом Троицы, а гипотенуза в этой фигуре есть не что иное, как символ соединения земного с божественным.

Не все преподаватели, однако, согласились профанировать свою науку. По требованию Магницкого из университета были уволены 11 профессоров.

Охранительное неистовство Магницкого в духе просвещенческой деятельности известных градоправителей Салтыкова-Щедрина нашло подражателей и в других университетах, сделавшись таким образом целым направлением в истории русского просвещения. Попечитель Петербургского учебного округа Дмитрий Павлович Рунич применил инструкцию Магницкого к Петербургскому университету и выгнал из него четырех профессоров. Из Харьковского университета выгнали двух преподавателей, из Дерптского — трех, из Виленского — четырех. Это сумасшествие прекратилось только в 1826 году, когда Магницкого уволили от должности и сослали в Ревель.

В подобные же условия пытались поставить русскую мысль и русское печатное слово. Цензурный устав 1804 года вполне соответствовал тогдашней политике Александра и был чрезвычайно благожелателен к российской словесности. Наиболее важный его пункт гласил: «Когда место (в сочинении. — С. Ц.) подверженное сомнению, имеет двоякий смысл, то лучше истолковать его выгоднейшим для сочинителя образом, нежели его преследовать». Но, как заметил Рунич, «тогда было время, а теперь — другое». Устав 1804 года был признан неудовлетворительным и неспособным сдержать разгул мысли. Теперь цензорам поручалось не только строжайшим образом следить за новыми изданиями, но даже пересмотреть все ранее выпущенные книги.

Князь А.Н. Голицын подвергал сомнению не только книги духовного содержания, но и невиннейшую светскую литературу. Так, по поводу одного романа, он высказал мысль, что большинство романов «совершенно ничтожны и для чтения вредны, равно как и сказки волшебные и простонародные, не приносящие не только ни малейшей пользы, ни чести для жителей государства, но и служащие более к развращению вкуса и ума».

Шишков, сменивший в 1824 году Голицына в должности министра народного просвещения, пошел еще дальше. Будучи убежден, что уровень нравственности в обществе и литературе стремительно падает, он счел необходимым исправлять и слог, и мысли авторов. По поводу одной статьи в Академических Ведомостях о статистике убийств и самоубийств в России он с возмущением писал: «Какая надобность знать о числе сих преступлений?.. Хорошо извещать о благих делах, а такие, как смертоубийства и самоубийства, должны погружаться в вечное забвение».

Подобный уровень образованности и вкуса самих цензоров привел к тому, что новая политика в области литературы вылилась в ряд смешных или печальных анекдотов. Дошло до того, что в 1823 году приостановили печатание переводного сочинения «Нечто о конституциях», переводчиком которого был… Магницкий! Книгу, впрочем, нашли вполне благонамеренной, но сочли, что «нет ни нужды, ни пользы, ни приличия рассуждать публично о конституциях в государстве, благоденствующем под правлением самодержавным».

***

До сих пор Александр никогда не чувствовал каких-либо серьезных недомоганий — сказалось закаливание, полученное им в детстве. Но в январе 1824 года он впервые в жизни слег в постель с приступами лихорадки и жестокой головной болью. Лейб-медик Виллие и его помощник доктор Тарасов пришли к заключению, что Александр заболел горячкой с сильным рожистым воспалением на левой ноге. За эту ногу врачи особенно опасались, так как она уже дважды была травмирована. 14 января появился первый бюллетень о здоровье императора.

В конце января наступило улучшение. В начале февраля Александр уже мог сидеть в вольтеровском кресле. 8 февраля в Петербург по случаю бракосочетания великого князя Михаила Павловича прибыл из Варшавы Константин Павлович и сразу поспешил в Зимний дворец, уже не надеясь застать брата в живых. В это время у царя находился Тарасов. «Как только камердинер Анисимов отворил двери, — вспоминает он, — цесаревич в полной форме своей, вбежав поспешно, упал на колени у дивана и, залившись слезами, целовал государя в губы, глаза и грудь и, наконец, склонясь к ногам императора, лежавшим на диване, стал целовать больную ногу его величества». Тарасов, еле сдерживая умильные слезы, поспешил оставить братьев наедине.

Хотя весной царь уже начал ездить верхом, больная нога еще долго нуждалась в перевязке и тщательном уходе.

Болезнь окончательно отвратила мысли Александра от мира. Как-то после выздоровления генерал-адъютант Васильчиков сказал ему, что весь Петербург принимал участие в его болезни.

— То есть те, которые любят меня? — возразил царь.

— Нет, все.

Александр недоверчиво улыбнулся:

— По крайней мере, мне приятно верить этому, но, в сущности, я не был бы недоволен сбросить с себя это бремя короны, страшно тяготящей меня.

Весной государь по обыкновению переехал в Царское Село. В царствование Александра эта загородная дача Екатерины значительно расширилась. Здесь появились фабрики, лицей, театр, триумфальная арка, посвященная государем «старым товарищам по оружию» и множество фруктовых и цветочных оранжерей; в зоопарке жили ламы и кенгуру. Имелась ферма по образцу голландских хозяйств, где выращивались лучшие образцы тирольских коров, а также украинских и холмогорских буренок; были здесь швейцарский бык по прозвищу Вильгельм Телль, злой, со спутанными ногами, и стадо мериносов. Александру нравилось воображать себя фермером. Он лично вел счетную книгу в великолепном переплете, куда скрупулезно вписывал приплод, и чрезвычайно гордился своей одеждой из шерсти собственных овец.

Его рабочий кабинет был весьма темным из-за густых кустов сирени под окнами. Устав от блеска и шума, царь искал здесь тени и тишины. Простая мебель, письменный стол с пучками перьев и вечно горевшей свечой составляли всю обстановку этого убежища, почти кельи. В царской спальне стояла жесткая походная кровать с сафьяновым мешком, набитым сеном, вместо подушки. Одевался Александр тоже просто — в военный сюртук и фуражку.

Обедал государь всегда один; его пищу в течение дня составляли почти исключительно фрукты из оранжереи; особенно налегал он на землянику. Елизавета Алексеевна жила отдельно со своей фрейлиной Валуевой. Прогулки императора и императрицы были рассчитаны так, чтобы они не могли встретиться.

Императорский двор был почти безлюден. Министры приезжали из Петербурга раз в неделю и, быстро покончив с докладами, разъезжались. В десять часов вечера царь ложился спать. Военный оркестр под его окнами еще в течение часа играл меланхолические мелодии, потом жизнь в Царском Селе замирала до утра.

Из всех государственных дел одни военные поселения по-прежнему вызывали живой интерес Александра. Он вел оживленную переписку с Аракчеевым, в которой выражал надежду, что Всевышний «позволит и поможет привести сие дело к желаемому концу». Аракчеев отвечал утвердительно и опасался только «санктпетербургского праздноглаголания», то есть критики военных поселений. Сообщал он также и о том, что Бог наставил его на новой мысли — не одевать крестьян в военную форму (которую они будто бы так любили) и не брить им бороды. Народное долготерпение все-таки брало верх и над этим неутомимым от недумания человеком.

***

Тем временем в Петербурге реакция, разгромив все вокруг, принялась пожирать самое себя. Голицынское министерство затмения казалось Фотию слишком просветительным и вольнодумным — из-за большого количества выпускаемой Библейским обществом, состоявшего под попечительством князя, переводной духовной литературы неправославного содержания. Фотий вновь решил отстоять чистоту веры. Кроме того, духовенство было недовольно тем, что духовные дела находились в ведении светского департамента.

Начало 1824 года ознаменовалось для Фотия новым «видением» и «откровением». На этот раз он видел себя в царских палатах, стоящим перед царем, который просил, чтобы он благословил его и исцелил от болезни. «Тогда Фотий, обняв его за выю, на ухо тихо поведал ему, како, где, от кого и колико вера Христова и церковь православная обидима есть».

Ободренный этим видением, Фотий помчался в Петербург и поселился под гостеприимным кровом «дщери-девицы». Здесь образовался центр заговора против Голицына, к которому не замедлил примкнуть Магницкий. Бумаги и документы, компрометирующие министра просвещения, тайно передавались государю через обер-полицмейстера Гладкова и генерал-адъютанта Уварова.

Вечером 17 апреля Александр назначил аудиенцию митрополиту Серафиму. Их беседа продолжалась до поздней ночи. Спустя три дня к государю был приглашен и Фотий, который был проведен в кабинет тайно, через задний вход. Чтобы придать веса своему «видению», архимандрит больше говорил не об обидах, чинимой Голицыным святой церкви, а об опасности государственного переворота, к которому может привести направление политики министра просвещения.

Слова Фотия произвели сильное впечатление на Александра, которому казалось, что сам Господь послал ему спасение от страшной опасности.

— Господи, сколь ты милосерд ко мне! — воскликнул государь. — Ты мне как прямо с небес послал ангела своего святого возвестить всякую правду и истину! Я же готов исправить все дела и Твою святую волю творить.

И, обратясь к Фотию, прибавил:

— Отец Фотий! Не возгордись, что я сие сказал тебе, я так о тебе чувствую.

Александр поручил ему составить «план» по истреблению крамолы, после чего пал на колени и попросил благословения. «Видение» сбылось.

Беседа с Александром так взволновала Фотия, что от радости он вспотел с головы до ног, причем, по его словам, «не просто пот, а яко кровав все его одеяние нижнее облил». Переменив белье, он поспешил в Невскую лавру к митрополиту Серафиму. Несказанная радость охватила их обоих.

Через несколько дней к Серафиму приехал Аракчеев, посланный царем переговорить обстоятельнее о Голицыне в присутствии Фотия. Во время этого совещания митрополит снял свой белый клобук и, в сердцах бросив на стол, поручил Аракчееву передать государю, что скорее откажется от сана, чем помирится с князем Голицыным, с которым не может вместе служить, как с «явным врагом клятвенным церкви и государства».

29 апреля Фотий представил царю доклад о том, «как пособить, дабы остановить революцию», к которому прилагался «план разорения России и способ оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо». Способ этот, конечно, открыл Фотию сам Бог. В числе предложенных Всевышним мероприятий главным было уничтожение министерства духовных дел и Библейского общества; Синоду же надлежало быть по-прежнему и «духовенству назирать при случаях за просвещением, не бывает ли где чего противного власти и вере». В конце Фотий писал: «Повеление Божие я известил; исполнить же в тебе состоит, с тобою Дух премудрости и силы, державы и власти. От 1812 года до сего 1824-го ровно 12 лет: Бог победил видимого Наполеона, вторгшегося в Россию, да победит Он и духовного Наполеона лицом твоим, коего можешь ты, Господу содействующу, победить в три минуты, чертою пера».

Голицын не подозревал чинимых против него козней. Прозрел он весьма неприятным образом. Однажды он приехал в дом графини Орловой в отсутствие хозяйки. Между ним и Фотием завязался горячий разговор, который кончился тем, что Фотий предал министра просвещения анафеме. «Услышав глас сей, — с торжеством повествует Фотий, — князь вознеистовствовал, побежал вон в гневе и ярости, яко лишен ума, аз же вслед ему возгласил: «Ежели ты не покаешься, и вси с тобою не обратятся, анафема всем; ты же, яко вождь нечестия, не узришь Бога, не внидешь в царствие Христово, а снидешь в ад, и вси с тобою погибнут вовеки. Аминь».

«Дщерь-девица», возвратясь домой и узнав о случившемся, пришла в ужас. Фотий же, по ее словам, «скача и радуяся, воспевал песнь сию: с нами Бог!»

Весть об анафеме министра просвещения быстро разнеслась по столице. Митрополит Серафим по этому случаю сказал: «Вот ему должная плата. Сие много подвигнет сердце царево к действию во благо».

Ожидания митрополита сбылись. Голицын попросил отставки. При встрече с Александром он сказал:

— Я чувствую, что на это пришла пора.

— И я, любезный князь, — ответил царь, — не раз уже хотел объясниться с вами чистосердечно. В самом деле, вверенное вам министерство как-то не удалось вам. Я думаю уволить вас от звания министра, упразднить сложное министерство, но принять вашу отставку никогда не соглашусь. Вы останетесь при мне, вернейший друг всего моего семейства, и, кроме того, я прошу вас оставить за собой звание члена Государственного Совета и управление почтовым департаментом. Таким образом дела пойдут по-старому, и я не лишусь вашей близости, ваших советов.

Все это было совершенно по-александровски.

Увольнение Голицына состоялось 15 мая; министром народного просвещения был назначен Шишков. Из министерства духовных были изъяты дела православного вероисповедания. Президентом Библейского общества сделался митрополит Серафим. Доклады по делам Синода по-прежнему поступали к царю через Аракчеева, о котором Фотий восторженно писал: «Он явился, раб Божий, за святую веру и церковь, яко Георгий Победоносец». Кто в глазах Фотия был змеем, пояснять вряд ли требуется.

***

1824 год был отмечен еще двумя событиями, которые глубоко потрясли Александра.

Первое из них касалось личной жизни государя.

От связи Александра с М.Н. Нарышкиной родилось трое детей, двое мальчиков и дочь, София, которую царь безумно любил. Все дети носили фамилию Нарышкиных, хотя муж, Д. Нарышкин, знал о своей непричастности к их рождению. Однажды на вопрос царя о здоровье жены и детей язвительно уточнил: «О каких детях справляется его величество: о моих или о ваших?» Софью Александр со временем узаконил, возведя в достоинство графини Романовой.

М.Н. Нарышкина была неверна Александру. Она изменила ему с князем Гагариным, который за это был выслан заграницу, и с царским адъютантом графом Адамом Оярковским. В последнем случае Александр имел возможность убедиться в неверности любовницы собственными глазами: приехав однажды внезапно в дом Нарышкиной, он увидел, как Оярковский ищет спасения в платяном шкафу. Александр проявил утонченную мстительность. «Ты похитил у меня самое дорогое, — сказал он Оярковскому. — Тем не менее я буду обращаться с тобой и дальше, как с другом. Твой стыд будет моей местью». Действительно, Оярковский еще много лет после этого состоял при государе и продвигался вверх по служебной лестнице.

Эти измены в совокупности с религиозным обращением Александра привели к разрыву с М. Нарышкиной. Бывшая любовница не смела показаться при дворе. А когда выяснилось, что у Софии развивается туберкулез, обе женщины уехали заграницу на воды.

Разрыв с М. Нарышкиной никак не отразился на любви Александра к Софии. Во время Веронского конгресса он подыскал ей блестящую партию — молодого графа Шувалова. Молодые люди были помолвлены, а в 1824 году должна была состояться свадьба.

Здоровье Софии требовало дальнейшего пребывания в Швейцарии, но мать, спеша с заключением брака, повезла ее в Петербург. Здесь кровохарканье у девушки усилилось, и свадьбу пришлось отложить. Александр проявлял большую озабоченность здоровьем дочери: каждое утро и вечер фельдъегерь привозил ему в Царское Село бюллетень о ходе ее болезни.

В июне Александр выехал в Красное Село на гвардейские маневры. Однажды утром вместе с Виллие и Тарасовым в кабинет царя вошел Волконский. Пока врачи перевязывал царю ногу, князь печально молчал.

— Какие новости? — тревожно спросил Александр.

Волконский продолжал безмолвствовать. Вместо него царю ответил Виллие:

— Все кончено: она более не существует!

Софья Нарышкина умерла накануне в семнадцатилетнем возрасте. В день ее смерти из Парижа прибыло ее свадебное платье.

Александр молча возвел глаза к небесам и залился слезами. Все вышли, оставив его одного. Думали, что ученья будут отложены, но спустя четверть часа Александр вышел из кабинета и сел на лошадь. На его лице не было и следа каких-либо переживаний; он был ласков и приветлив. После учений царь сел в коляску и помчался в дом М. Нарышкиной проститься с телом дочери.

Долгое время он никому не показывал, что происходит у него в душе. Но несколько позднее, на вопрос графини Ожаровской о его здоровье, сказал:

— Да, графиня, физически я здоров, но нравственно я все еще страдаю, тем более что никому не могу излить свое горе.

При этих словах он не мог сдержать слез и поспешно отошел.

Летом Александр, как обычно, предпринял путешествие по России. Вскоре после его возвращения Петербург постигло страшное бедствие — знаменитое наводнение 7 ноября 1824 года, превзошедшее по своим разрушительным последствиям наводнение 1777 года.

Всю ночь с 6 на 7 ноября над городом бушевала буря; сильные порывы юго-западного ветра потрясали кровли и окна, в стекла стучали потоки дождя. С рассветом вода в Неве сильно поднялась, но петербуржцы как ни в чем не бывало вышли по своим делам. Около десяти часов утра на набережных даже скопились толпы любопытных, наблюдавших, как вода в реке поднимается пенистыми волнами, которые с ужасным шумом разбивались о гранитные берега. В это время низменные места по берегам Финского залива и при устье Невы были уже затоплены, и крестьяне окрестных деревень искали спасения от волн, которыми любовались жители Адмиралтейской стороны. Необозримое пространство вод казалось кипящей пучиной, над которой поднимался туман от сталкивающихся волн, разбиваемых ревущим ветром. Вода беспрестанно пребывала и, наконец, обрушилась на город. В одно мгновение две трети Петербурга скрылось под водой. Кареты и дрожки поплыли по улицам, люди кинулись спасать свое имущество или искать спасения самим на высоких мостах и крышах домов. В первом часу пополудни город был залит водой почти в рост человека. Разъяренные волны свирепствовали на Дворцовой площади, которая вместе с Невой представляла огромное озеро, широкими потоками разливавшееся по улицам, по которым неслись бревна, дрова, мебель. Зимний дворец, как скала, стоял посреди бурного моря, выдерживая со всех сторон натиск волн, чьи брызги доставали до верхнего этажа. Вскоре над Петербургом повисло мертвое молчание. Около двух часов на Невском проспекте, на 12-весельном катере, появился генерал-губернатор граф Милорадович, посланный Александром для оказания помощи и ободрения жителей. В третьем часу вода начала убывать, обнажая разрушенный город. На Неве были сорваны все деревянные мосты; каменные и чугунные уцелели; берега Невы были завалены судами, будками и разным хламом; под грудами развалин виднелись трупы людей и животных. Погибло более 500 человек, вода снесла 324 дома и повредила 3581 строение. В окрестностях Петербурга погибло еще около ста человек и пострадало более трехсот домов.

Александр был глубоко потрясен внезапным бедствием — он воспринял его, как наказание, посланное Всевышним за его грехи. Как только вода спала, он отправился на Галерную. Здесь он вышел из экипажа и несколько минут, глотая слезы, молча разглядывал причиненные водой разрушения. Народ обступил его, послышались голоса:

— За наши грехи Бог карает нас!

— Нет, за мои! — с грустью отозвался Александр.

Тут же он начал отдавать распоряжения об оказании помощи пострадавшим. В разные части столицы были назначены временные губернаторы, каждому из которых на первое время было отпущено из казны по сто тысяч рублей. 11 ноября был учрежден «комитет о пособии разоренным наводнением Санкт-Петербурга».

Царь лично посетил наиболее пострадавшие части города. Зрелище людских страданий страшно угнетало его. «Я бывал в кровопролитных сражениях, — как-то сказал он, — видал места после битвы, покрытые бездушными трупами, слыхал стоны раненых, но это — неизбежный жребий войны. А тут увидел людей, вдруг, так сказать, осиротевших, лишившихся в одну минуту всего, что для них было любезнее в жизни, — это ни с чем сравниться не может!»

Во время этих осмотров бывали и забавные случаи. На Петергофской дороге Александр посетил одну деревню, которая была совершенно уничтожена наводнением. Разоренные крестьяне столпились вокруг царя и наперебой горько плакались. Вызвав из толпы старика, Александр велел ему рассказывать. Тот начал перечислять: «Все, батюшка царь, все погибло: вот у афтово домишко весь унесло и с рухлядью, и с животом, а у афтово двух коней, четырех коров затопило, у афтово то-то и то-то» и т.д. «Хорошо, — сказал Александр, это все у Афтова, а у других что погибло?» Когда же ему объяснили, что старик употребляет «афтово» вместо «этого», царь рассмеялся, приказал построить на высокой насыпи новую деревню и назвать ее Афтово. Но, разумеется, забавные истории, вроде этой или эпизода с сигом, обнаруженным в подвале императорской публичной библиотеки, не могли служить утешением в общем бедствии.

Личное горе, усугубленное петербургской катастрофой, вновь сблизило Александра с женой. Елизавета Алексеевна без малейшего упрека пошла навстречу неверному супругу. В это время от ее былой красоты не осталась и следов. Большие голубые глаза ее казались усталыми от множества пролитых слез; петербургский климат придал красноватый оттенок ее лицу, но нос остался белым и это сочетание, конечно, отнюдь не красило ее. Единственным ее утешением уже давно стала религия, которая помогала ей безропотно переносить все страдания. Одна фрейлина называла императрицу «Спокойствие».

Сближению супругов помогла болезнь Елизаветы Алексеевны. Александр ухаживал за больной женой, подолгу не выходя из ее комнаты в Царском Селе. «Здесь все печально или уныло, — писал Карамзин Дмитриеву. — Мы здесь уже около недели и в беспокойстве о здоровье императрицы Елизаветы Алексеевны, которая от простуды имела сильный кашель и жар. Я видел государя в великом беспокойстве и в скорби трогательной: он любит ее нежно».

***

В 1825 году все в России бредили тайными политическими обществами. Н.И. Тургенев свидетельствует: «Публика… принимала видимость за действительность: это свойство толпы во всех странах. Сколько раз до этого периода и в продолжение его можно было видеть людей, обращавшихся к лицам, которых считали вождями тайных обществ, с настойчивой просьбой принять их туда! В армии офицеры низшего ранга обращались с тем же к своему начальству; старые генералы искали покровительства своих молодых подчиненных, чтобы удостоиться той же чести. Напрасно говорили тем и другим, что не существует никакого тайного общества: умы тревожно ждали политических событий, воображали, что готовится произойти какая-то великая перемена, и никто не хотел оставаться в стороне».

Беда состояла не столько в существовании тайных обществ, сколько в том, что в каждом доме открыто высказывались ультрареволюционные взгляды. «И старики, и люди зрелого возраста, и в особенности молодежь, — вспоминает А.И. Кошелев, — словом чуть-чуть не все беспрестанно и без умолку осуждали действия правительства, и одни опасались революции, а другие пламенно ее желали и на нее полагали все надежды… Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, восемнадцатилетним юношей, у внучатого моего брата М.М. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года. На этом вечере были: Рылеев, князь Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости d`en finir avec ce gouvernement («покончить с правительством»)».

Подобное положение вещей, конечно, должно было рано или поздно вызвать доносы, и они действительно вскоре последовали.

13 июля 1825 года Аракчеев известил царя, что некий унтер-офицер Украинского уланского полка Шервуд желает сообщить государю «нечто, касающееся до армии», а именно о каком-то заговоре, сведения о котором «он не намерен никому более открыть как лично вашему величеству».

Иван Васильевич Шервуд, англичанин по происхождению, родился в Кенте, близ Лондона, в 1798 году. В 1800 году его отец по повелению императора Павла был вызван в Россию в качестве механика на Александровскую мануфактуру; благодаря этому обстоятельству он стал известен и Александру. Молодой Шервуд получил в России отличное образование; кроме того, он обладал от природы наблюдательностью, вдумчивым и логическим умом.

В 1819 году он поступил на военную службу в 3-й Украинский уланский полк рядовым из вольноопределяющихся. Полк квартировался в Херсонской губернии, в Миргороде; командиром его был полковник Алексей Гревс. Шервуд был радушно принят в офицерской среде и заслужил благосклонность полковника. Через несколько месяцев его произвели в унтер-офицеры, в каковом звании он и оставался последующие пять лет.

Гревс часто давал Шервуду различные поручения в Крым, Одесскую, Киевскую, Волынскую и Подольскую губернии. В этих разъездах Шервуд внимательно прислушивался к разговорам и изучал страну и людей. Мысль о существовании политического заговора возникла у него при следующих обстоятельствах. «В 1822 и 1823 годах, — пишет он в своих записках, — меня поражали всегда толки о какой-то перемене в государстве; по моему в то время мнению, важная в России перемена могла только произойти от двух причин: перемена в государе или в переходе народа из крепостного состояния в свободное… В конце 1823 года случилось мне быть на большом званом обеде у генерала Высоцкого; имение его Златополь было на самой границе Киевской губернии и примыкало к городу Миргороду; на обеде, между другими офицерами нашего полка, был поручик Новиков и из Тульчина адъютант графа Витгенштейна князь Барятинский; после обеда Новиков спросил пить; слуга в суетах, вероятно, забыл и не подал; Новиков рассердился и сказал: «Эти проклятые хамы всегда так делают»; князь Барятинский вступился и спросил, почему он назвал его хамом, разве он не такой же человек, как и он, — и ссора дошла у них почти до дуэли; но в горячем разговоре князь употребил несколько выражений, которые не ускользнули от моего внимания и дали мне повод думать, что какие-то затеи есть. Выражения заключались в том, что недолго им тешиться над равными себе. Ссора кончилась ничем. После этого случилось мне быть в доме таможенного начальника в Одессе, Плахова, где обыкновенно всегда бывали вечера, и где я всегда останавливался, когда приезжал в Одессу; на одном вечере случилось несколько офицеров из второй армии и много иностранцев, не помню, кто эти офицеры и каких полков, но эти господа до такой степени вольно говорили о царе, о переменах, которых ожидает Россия, о каком-то будущем блаженстве, так что почти никакого сомнения не имел, что что-нибудь да кроется, но что именно, трудно было определить».

Раз придя к такому мнению, Шервуд действовал дальше, как истинный англичанин, — хладнокровно, обдуманно, систематично. Но понять, что именно «кроется» за этими разговорами, ему, конечно, в значительной степени помогло почти фантастическое отсутствие всякой конспирации у декабристов.

Вскоре после предыдущего случая Гревс послал Шервуда по полковому делу к действительному статскому советнику графу Якову Булгари, который должен был находиться в Ахтырке. Приехав туда на рассвете, Шервуд отыскал квартиру графа и, усевшись в приемной, спросил у лакея кофе и трубку. Дверь в спальню была открыта. Шервуд обнаружил, что граф не один; на другой кровати спал какой-то незнакомый ему человек. Спустя какое-то время незнакомец проснулся, и Шервуд невольно оказался свидетелем следующего разговора.

— А что, граф, спишь? — было первым вопросом незнакомца.

Булгари отвечал, что нет, так как все думает о вчерашнем разговоре, и затем спросил: «Ну, что же, по твоему мнению, было бы самое лучшее для России?»

— Самое лучшее, конечно, конституция, — не раздумывая отвечал собеседник.

Булгари расхохотался:

— Конституция для медведей!

— Нет, позвольте, граф, вам сказать: конституция, примененная к нашим потребностям, нашим обычаям.

— Хотел бы я знать конституцию для русского народа! — иронически воскликнул Булгари и вновь захохотал.

— Я много думал об этом, а потому скажу вам, какая конституция была бы хороша, — отозвался незнакомец и принялся без запинки излагать статьи. «Я в это время перестал курить, — пишет Шервуд, — и, смотря ему в глаза, подумал: «Ты говоришь по писаному; изложить конституцию на словах дело несбыточное, какого бы объема ум человеческий ни был».

— Да ты с ума сошел, — прервал незнакомца Булгари, — ты, верно, забыл, как у нас династия велика, — ну, куда их девать?

У его собеседника заблестели глаза, он сел на кровати, засучил рукава и сказал:

— Как куда девать? Перерезать.

Булгари поморщился:

— Ну вот, ты уже заврался, ты забыл, что их и заграницей много. Ну да полно об этом, это все вздор, давай лучше о другом чем-нибудь говорить.

Здесь Шервуд велел лакею доложить о себе. Булгари позвал его в комнату и представил незнакомца: «Г-н Вадковский». В дальнейшем разговоре Вадковский, выяснив, что Шервуд служит в миргородских военных поселениях, почему-то проникся к нему величайшей симпатией и доверием. Когда Булгари зачем-то вышел из комнаты, Вадковский, немного изменившись в лице, подошел к Шервуду и сказал:

— Г-н Шервуд, я с вами друг, будьте мне другом, и я вам вверю важную тайну.

Шервуд отступил на шаг и ответил, что не любит ничего тайного.

Вадковский подошел к окну и ударил рукой по раме.

— Нет, оно быть иначе не может, наше общество без вас быть не должно.

«Я в ту минуту понял, — пишет Шервуд, — что существует общество и, конечно, вредное…» Он сказал, что сейчас не время и не место для подобных признаний, но он дает честное слово, что приедет к Вадковскому в полк. Тут в комнату вернулся Булгари, и их разговор окончился.

Шервуд решил раскрыть заговор. «Я любил блаженной памяти покойного императора Александра I не по одной преданности, как к царю, — объясняет он свой поступок, — но как к императору, который сделал много добра отцу моему». Вернувшись в полк, он стал размышлять, как переговорить об этом деле лично с царем. «Я придумал написать его величеству письмо, в котором просил прислать и взять меня под каким бы то ни было предлогом по делу, касающемся собственно до государя императора,.. потом вложил письмо в другое, к лейб-медику Якову Васильевичу Виллие, прося его вручить приложенное письмо государю императору».

Шервуд ждал ответа недолго. Его письмо, конечно, оказалось у Аракчеева, который поручил фельдъегерю доставить Шервуда в Грузино. Встреча состоялась 13 июля. Аракчеев встретил Шервуда стоя на крыльце своего дома. Осмотрев его с головы до ног, и, видимо, не найдя в молодом унтер-офицере ничего подозрительного, Аракчеев взял Шервуда под руку и повел в сад. Здесь он сделал ему выговор, что писать следует по начальству.

— Но если я не хочу, чтобы мои командиры знали об этом? — возразил Шервуд.

Аракчеев предложил рассказать все дело ему, но Шервуд настаивал на аудиенции у государя, так как дело касается непосредственно его особы.

— Ну, в таком случае я тебя и спрашивать не буду, поезжай себе с Богом, — произнес Аракчеев.

Эти слова так тронули Шервуда, что он ответил:

— Ваше сиятельство! Почему мне вам и не сказать: дело в заговоре против императора.

17 июля в пять часов пополудни Шервуд был принят Александром в Каменноостровском дворце. Позвав Шервуда в кабинет, царь запер за ним двери. «Первое, что государь меня спросил, — вспоминает это свидание Иван Васильевич, — того ли Шервуда я сын, которого он знает, и который был на Александровской фабрике. Я ответил — того самого».

— Ты мне писал, — продолжал Александр. — Что ты хочешь мне сказать?

Шервуд подробно поведал о своих наблюдениях и умозаключениях. Царь, подумав, произнес:

— Да, твои предположения могут быть справедливы… Чего же эти… хотят? Разве им так худо?

Шервуд отвечал, что от жиру собаки бесятся.

— Как ты полагаешь, велик ли заговор? — продолжал расспрашивать Александр.

— Ваше величество, по духу и разговорам офицеров вообще, а в особенности второй армии, полагаю, что заговор должен быть распространен довольно сильно.

На вопрос царя, как он предполагает раскрыть заговор, Шервуд ответил, что просит позволения вступить в тайное общество с тем, чтобы затем выдать его участников и их намерения. К этому он добавил, что государственные мужи, по его мнению, делают грубые ошибки.

— Какие? — живо спросил Александр.

— В военных поселениях людям дают в руки ружья, а есть не дают, — сказал Шервуд. — Что им, ваше величество, остается делать?

— Я вас не понимаю: как есть не дают?

Шервуд объяснил, что крестьяне обязаны кормить, помимо своего семейства, еще и постояльцев, действующих резервистов и кантонистов, и это при том, что они так заняты постройками и перевозкой леса, что не имеют и трех дней за лето на свои полевые работы, и что были случаи, когда люди умирали с голоду.

Александр выслушал его с большим вниманием, но не стал развивать эту тему, а спросил, не лучше ли будет для открытия заговора, если Шервуда произведут в офицеры. Шервуд отвечал, что после разоблачения заговорщиков император будет волен произвести его во что ему будет угодно. Царь впервые за весь разговор улыбнулся: «Я надеюсь тебя видеть», — и, поручив Шервуду изложить свой план действий письменно, отпустил его. Начальнику штаба генерал-адъютанту Дибичу, уверявшему, что Шервуд наговорил вздору, Александр сказал: «Ты ошибаешься, Шервуд говорит правду, я лучше вас людей знаю».

Шервуд некоторое время еще жил в Грузино, ожидая, пока будут готовы бумаги, оправдывающие его поездку в столицу. Однажды за столом у Аракчеева он встретился со знакомым декабристом Батенковым, который раз шесть осведомился, почему Шервуд здесь, пока, наконец, ответы последнего не успокоили его подозрительности.

Отпуская Шервуда в полк, Аракчеев сказал ему на прощанье:

— Ну, смотри, Шервуд, не ударь лицом в грязь.

Впоследствии выяснилось, что оплошать суждено было самому временщику.

По дороге в полк Шервуд начал завязывать знакомства с офицерами в разных местах и «по их разговорам ясно видел, что заговор должен быть повсеместный». Представившись полковому начальству и показав документ о годовом отпуске, выданный Аракчеевым, он быстро уладил свои дела и отправился в Курск к Вадковскому.

***

Состояние здоровья Елизаветы Алексеевны продолжало внушать опасения. В конце июля врачи заявили, что императрица должна провести зиму в южном климате. Выбор царя почему-то пал на Таганрог. Александр объявил, что поедет туда с супругой и возвратится в Петербург к Новому году. Князю Волконскому было поручено сопровождать императрицу, архитектору Шарлеману — ехать в Таганрог для приготовления помещений.

Незадолго до отъезда Александр поручил князю А.Н. Голицыну привести в порядок бумаги в его кабинете. Голицын при этом заметил, что неудобно и опасно оставлять неопубликованными акты, касающиеся престолонаследия. Царь после минутного молчания указал рукой на небо:

— Положимся в этом на Бога: Он устроит все это лучше нас, слабых смертных.

Последующие события показали, что Александр заблуждался, смотря на Господа, как на поверенного в своих делах.

Причину, по которой Александр считал нужным держать этот важный документ в тайне от всей России и от самого наследника, он унес с собой в могилу. Некоторые историки полагают, что вместе с манифестом о престолонаследии Александр намеревался объявить о своем отречении от престола. В пользу этого предположения говорит странная надпись, сделанная им на запечатанном пакете с текстом манифеста: «Хранить до моего востребования». На тот же мотив указывает и его беседа с принцем Орлеанским, который весной 1825 года посетил Петербург. В разговоре с ним царь поведал о своем решении оставить престол и уйти в частную жизнь. Конечно, все это было повторением юношеских мечтаний, но Гете недаром предупреждал, что следует опасаться грез молодости, потому что они непременно сбудутся в старости.

28 августа Карамзин в последний раз беседовал с государем. При расставании он сказал: «Государь! Ваши годы сочтены. Вам нечего более откладывать, а вам остается еще столько сделать, чтобы конец вашего царствования был бы достоин его прекрасного начала». Александр кивком головы и улыбкой выразил одобрение этим словам и сказал, что непременно даст России конституцию. «Мы расстались не без чувства, — пишет Николай Михайлович, — привязанность моя к нему сердечная и вечная».

1 сентября царь навсегда оставил Петербург. Елизавета Алексеевна должна была отправиться вслед за ним. Александр выехал из Каменностровского дворца ночью, без провожатых. На рассвете его коляска остановилась у ворот Невской лавры. Митрополит Серафим и братия, предупрежденные о приезде государя, ожидали его. Александр в шинели и фуражке, без шпаги, поспешно вышел из коляски, принял благословение от митрополита, приказал запереть ворота и направился к соборной церкви. Войдя в храм, он остановился перед ракой св. Александра Невского и дал знак начать богослужение. Во время службы он плакал, а когда подошла очередь читать Евангелие, он опустился на колени и попросил, чтобы книгу положили ему на голову. После молебствия царь посетил схимника старца Алексия и был поражен аскетическим убранством его кельи и тем, что старец спал в гробу. «Жалею, что я давно с тобой не познакомился», — сказал он старцу. Итак, последнее, что видел Александр, оставляя Петербург, был гроб.

У заставы царь еще раз вышел из коляски и в задумчивости несколько минут смотрел на спящий город. Может быть, он думал, что последний раз уезжает из него императором, а, может, его томило предчувствие смерти…

Во время этого путешествия единственный раз на всем пути царя не было ни смотров, ни маневров, ни парадов.

13 сентября он прибыл в Таганрог. Виллие в этот день записал в дневнике: «Здесь кончается первая часть путешествия» и сделал надпись: «finis» («конец»).

Дом, избранный для жительства их величеств, был каменный, одноэтажный, с подвалом и помещением для прислуги. На половине императрицы, состоявшей из восьми комнат, две были выделены для двух фрейлин; одну отвели под походную церковь. Большая сквозная зала посередине дома служила столовой и приемной. Александр занял две комнаты: одну под кабинет и спальню, другую, небольшую, с окном во двор, — для уборной. Меблировка комнат была самая простая. При доме находился небольшой сад с плодовыми деревьями.

Первой заботой государя было устройство помещений для жены. Он лично все осмотрел, сам расставил мебель, вбил гвозди для картин, разбил дорожки в саду. После приезда 23 сентября Елизаветы Алексеевны он сам разместил супругу и ее фрейлин в доме. Таганрогский двор, по скромности и простоте, представлял скорее зажиточную усадьбу провинциального помещика.

Александр окружил жену самой нежной заботой, предупреждал малейшие ее желания и стремился доставить ей побольше развлечений. Под влиянием этой любви Елизавета Алексеевна начала оживать. Свита, радуясь этому необычному медовому месяцу, называла императорскую чету «молодыми супругами».

Царь ежедневно ходил по городу пешком, был всем доступен, не соблюдал никакого этикета. Он казался спокойным, но ему не дано было испытать душевный мир в последние дни. Его по-прежнему мучили подозрения. Однажды, взяв за утренним чаем сухарь, он обнаружил в нем камушек, нахмурился и велел тотчас убедиться, что это не отрава. Виллие нашел, что камушек совершенно безобиден, а хлебопек клялся, что он попал в тесто по неосторожности, а не злому умыслу. Тем не менее Александр еще долго пребывал в крайнем волнении.

***

22 сентября Александр получил известие об убийстве в Грузино дворовыми людьми Аракчеева его любовницы Настасьи Минкиной[114]. Затем пришло письмо самого Аракчеева, свидетельствовавшее о крайнем душевном расстройстве.

Аракчеев — Александру:

«Батюшка ваше величество!

Случившееся со мною несчастие, потерянием верного друга, жившего у меня в доме 25 лет, здоровье и рассудок мой так расстроило и ослабило, что я одной смерти себе желаю и ищу, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься. Прощай, батюшка, вспомни бывшего тебе слугу; друга моего зарезали ночью дворовые люди, и я не знаю еще, куда осиротевшую свою голову преклоню, но отсюда уеду».

Чувство Аракчеева к Минкиной нельзя назвать любовью — он знал одну собачью привязанность. «И, однако, — пишет современник, — этот человек, для которого чувство не имело никакой цены, предался самым диким выходкам, когда умертвили женщину, которая некогда была его любовницею и затем не переставала удерживать за собою его привязанность. Он вполне отказался от служебных обязанностей, удалился в Грузино, отпустил себе бороду, носил на шее платок, омоченный ее кровью, стал дик и злобен и подвергал ужаснейшим истязаниям множество людей, которые на деле или только помыслами участвовали в убийстве или могли, хотя косвенно, знать о нем».

Итак, при первом ударе судьбы «преданный без лести» бросил дела и предоставил «батюшку», который столько сделал для него, самому себе.

Империя осталась фактически без верховного управления. Александр не на шутку встревожился. По свидетельству Дибича, царь полагал, что Минкину убили для того, чтобы устранить Аракчеева от дел. В этом случае он следовал той же собственной логике, которая ранее заставляла его видеть в Семеновской истории отголосок мирового революционного заговора.

Царь постарался, как мог, утешить «верного друга»: «Сердце мое чувствует все то, что твое должно ощущать. Но, друг мой, отчаяние есть грех перед Богом. Предайся смело Его святой воле. Вот единая отрада, одно успокоение, которое в подобном несчастии я могу тебе указать. Других не существует по моему убеждению». Кроме того, он отправил письмо Фотию, прося подкрепить силы Аракчеева, «ибо служение графа Аракчеева драгоценно для отечества».

Временщик в ответ лобызал заочно колени и руки государя, но настоятельное приглашение приехать в Таганрог не принял, ссылаясь на сильное сердцебиение и ежедневную лихорадку.

Самовольное удаление Аракчеева от дел имело важные последствия. Незадолго перед тем Шервуд просил его, чтобы 20 сентября в условленный час на почтовую станцию в городе Карачеве Орловской губернии приехал фельдъегерь, которому он мог бы вручить сведения, собранные им о тайных обществах. Свидание с Вадковским в Курске было успешным. «Он мне рассказал о существующих обществах, Северном, Среднем и Южном, — пишет Шервуд, — называя многих членов; на это я улыбнулся и сказал ему, что давно принадлежу к обществу, а как я поступил в оное, скажу ему после». Шервуд убедил Вадковского, что готовит восстание в миргородских военных поселениях, а Вадковский в свою очередь заверил его, что солдат, «этих дураков, недолго готовить, кажется, многие в том подвинулись вперед».

Подготовив отчет об этой беседе, Шервуд приехал в Карачев, прождал там фельдъегеря десять дней и в недоумении уехал. По его мнению, потеря этих десяти дней имела решающее значение: «Никогда бы возмущение гвардии, 14-го декабря на Исаакиевской площади не случилось; затеявшие бунт были бы заблаговременно арестованы. Не знаю, чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев, которому столько оказано благодеяния императором Александром Первым, и которому он был так предан, пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь государя и спокойствие государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься».

«Подвиг» Шервуда был оценен уже в царствование Николая I. Князь П.А. Вяземский по этому поводу писал: «Правительство превозносит его подвиг и придает его имени в вечное и потомственное владение прозвание верный. Не одобряю этого. Правительство может и должно вознаграждать такие политические добродетели деньгами, но не похвалами, подобающими одним нравственным деяниям… Что скажете вы, если страстно благодарный агроном, в память хорошего урожая, доставленного ему навозом, станет держать его в гостиной, на почетном месте, в богатом хрустальном сосуде и станет заставлять гостей своих прикладываться к нему?.. По вашей совести Шервуд верный, а по нашей того мало: должно еще придать две буквы и разрешить на этот раз ошибку правописания» («Записная книжка»).

***

Между тем Александр в начале октября посетил Землю Войска Донского, а затем отправился в Крым. Накануне отъезда, во втором часу дня, царь занимался в своем кабинете. Вдруг на небо набежала такая темная туча, что комната погрузилась в сумерки. Александр попросил огня, и камердинер Анисимов поставил на его стол две свечи. Когда туча рассеялась и вновь стало светло, Анисимов вошел в кабинет и встал у стола, ожидая приказания потушить свечи.

— Чего ты хочешь? — спросил Александр.

— Нехорошо, государь, что перед вами днем горят свечи, — ответил камердинер.

— А что ж за беда: разве, по-твоему, это значит что-нибудь недоброе?

— По нашему преданию перед живым человеком среди бела дня свечей не ставят.

— Это пустой предрассудок, без всякого основания, — отозвался царь, видимо, взволнованный, и добавил: — Ну, пожалуй, возьми прочь свечи для твоего успокоения.

Этот случай, как мы увидим, врезался в память Александра.

В Крыму он повеселел и рассказывал всем, что скоро исполнит свою мечту — вернуться к частной жизни: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку». Иногда подшучивал над князем Волконским: «И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем».

28 октября Александр почувствовал первые признаки недомогания. В этот день он отказался от обеда, чего ранее с ним никогда не случалось. На следующий день он приказал Тарасову приготовить из риса то питье, которое он принимал в 1824 году во время горячки. Однако вечером он приказал закладывать лошадей и двинулся дальше.

Смерть следовала за ним по пятам. В дороге царскую коляску нагнал фельдъегерь Масков с бумагами от Дибича. Прочитав депешу, Александр приказал офицеру ехать за ним на тройке. Дорога была крайне ухабистая. Через какое-то время колесо открытого экипажа, в котором сидел Масков, с такой силой подскочило на кочке, что фельдъегерь вылетел из экипажа и буквально воткнулся головой в землю. Он умер на месте. Когда Александр, уехавший вперед, вечером слушал донесение Тарасова об этом случае, его знобило; царь сидел у очага и ежился, на лице его было тревожное и болезненное выражение.

На ночлеге 4 ноября в Мариуполе Александр позвал Виллие, который нашел его «в полном развитии лихорадочного сильного пароксизма». Лейб-медик приготовил для больного стакан пунша с ромом и пытался уложить его в постель, но Александр желал непременно на следующий день быть в Таганроге, так как Елизавета Алексеевна ожидала его возвращения к этому сроку.

В шесть часов вечера следующего дня Александр был в Таганроге, отмахав без малого 90 верст. На вопрос Волконского о здоровье ответил, что у него маленькая лихорадка. Однако, ложась спать, сказал камердинеру Анисимову:

— Я очень нездоров.

— Надо лечиться, государь.

— Нет, брат, — вздохнул Александр, — свечи, которые приказал я убрать со стола, у меня из головы не выходят: это значит мне умереть, и они-то и будут стоять передо мною!

Наутро Волконский нашел, что взгляд у государя мутен и глухота приметнее обычного. За обедом у Елизаветы Алексеевны Александр принужден был покинуть стол из-за сильной испарины. Его уложили в постель.

8 ноября Виллие в дневнике наконец определил болезнь: «Это лихорадка, очевидно, febris gastrica biliosa» (дословно: «желчная лихорадка желудка» (лат.) — воспаление желудка в результате заброса желчи) и добавил, что император всецело полагается на Бога: «Мне нужны только уединение и покой. Я уповаю на волю Всевышнего и на свой организм».

Александра тревожила не столько болезнь, сколько готовящийся заговор. Он все-таки получил донесение от Шервуда и 10 ноября распорядился арестовать заговорщиков, сделав оговорку, что к сведениям Шервуда следует относиться «с должной осторожностью». Этот приказ, отправленный Дибичу, был последним государственным распоряжением Александра.

До 14 ноября царь отказывался от всяких лекарств. Но в этот день, встав поутру, он принялся за бритье. Вдруг рука его задрожала, он порезал подбородок и спустя мгновение рухнул на пол в обмороке; камердинеры не успели поддержать его. Виллие совсем потерялся, а врач Стофреген принялся растирать государю виски одеколоном. Только с приходом Елизаветы Алексеевны Александра перенесли в его кабинет и уложили на диване, встать с которого ему было не суждено.

Врачи упали духом и уже не надеялись на выздоровление. Тарасов, войдя в кабинет императора, нашел положение больного безнадежным: «При самом моем входе, взглянув на государя, я был поражен его положением, и какое-то бессознательное предчувствие произвело решительный приговор в душе моей, что император не выздоровеет, и мы должны его лишиться… Рейнгольд (другой лейб-медик. — С. Ц.) разделил со мною такое предсказание».

Около полуночи к Александру пришла Елизавета Алексеевна. Хотя она старалась сохранять спокойствие, было видно, что она смущена. Сев на диван к мужу, она стала уговаривать его аккуратно принимать лекарства. Затем она сказала по-французски:

— Я намерена предложить тебе свое лекарство, которое всем приносит пользу.

— Хорошо, говори.

— Я более всех знаю, что ты великий христианин и строгий наблюдатель всех правил нашей православной церкви. Советую тебе прибегнуть к врачеванию духовному, оно всем приносит пользу и дает благоприятный оборот в тяжких наших недугах.

— Кто тебе сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?

— Твой лейб-медик Виллие.

Александр распорядился тотчас же позвать Виллие. Когда тот явился, государь сказал повелительным тоном:

— Ты думаешь, что болезнь моя уже так далеко зашла?

Виллие смущенно подтвердил, что не надеется на выздоровление. Тогда Александр совершенно спокойно обратился к жене:

— Благодарю тебя, друг мой, прикажи — я готов.

Позвали соборного протоиерея Алексея Федотова. Но Александром овладела сонливость, и он не дождался его прихода. Проснувшись в шестом часу утра, царь сразу спросил Тарасова, здесь ли священник. Когда Федотов вошел, Александр приподнялся на локте, попросил благословения, поцеловал руку священнику и твердым голосом сказал:

— Я хочу исповедаться и причаститься святых тайн. Прошу исповедать меня не как императора, но как простого мирянина.

Исповедь продолжалась час с четвертью. По ее окончании Александр казался ободренным и спокойно разговаривал с Елизаветой Алексеевной, Дибичем и Волконским, пришедших поздравить его с причастием. Врачам он сказал:

— Теперь, господа, ваше дело. Употребите ваши средства, какие вы находите для меня нужным.

15-го и 16-го Александр провел в полузабытьи; у него был сильный жар. Утром 17-го наступило улучшение. День был прекрасный, солнце светило совсем по-летнему и его лучи падали прямо на диван, на котором лежал больной. Александр велел поднять шторы и любовался игрой солнечного света.

— Какой чудесный день! — умиротворенно промолвил он по-французски.

Однако это была всего лишь последняя вспышка жизни. Уже в тот же день наступило ухудшение. Ночь государь провел в забытьи и беспамятстве, открывал глаза только на голос Елизаветы Алексеевны и изредка смотрел на распятие, висевшее на стене, крестился и читал молитвы. 18-го Виллие записал в дневнике: «Нет надежды спасти моего повелителя».

Ночь на 19 ноября Елизавета Алексеевна, свита и врачи провели у постели больного. Последнее утро в жизни Александра было пасмурным. Перед домом стояла толпа народа, молившаяся за исцеление государя. Царь угасал на глазах и поминутно искал мутнеющим взглядом жену и распятие. «Последние взоры его столь были умилительны, — пишет Тарасов, — и выражали столь спокойное и небесное упование, что все мы, присутствовавшие, при безутешном рыдании, проникнуты были невыразимым благоговением».

В чертах Александра уже не оставалось ничего земного. Дыхание его становилось все реже и в 10 часов 47 минут утра он скончался. Ему было от роду 47 лет 11 месяцев и 7 дней; правление его продолжалось 24 года 8 месяцев и 7 дней.

Елизавета Алексеевна помолилась, стоя на коленях, перекрестила тело усопшего, поцеловала его, еще раз перекрестила и закрыла ему глаза; затем, сложив платок, подвязала супругу подбородок. В тот же день она написала матери: «Ангел наш на небе, а я еще прозябаю на земле; но я надеюсь вскоре соединиться с ним…»

В десять часов вечера в Петербург поскакал курьер с сообщением: «Император Александр I, 19-го ноября 1825 года, в десять часов сорок семь минут, в городе Таганроге, скончался от горячки с воспалением мозга».

В «Истории болезни и последних минутах императора Александра Первого» приводятся следующие результаты вскрытия: «В задней части головы, как того и ожидали доктора, оказалось около полустакана воды; мозг с левой стороны почернел в том месте, которое государь указывал, жалуясь на мучительную головную боль, а артерия около левого виска перепуталась с другой жилою до того, что казалась связанной с нею вместе. Сердце, в отношении других органов, было мало и его нашли окруженным небольшим количеством воды, которая могла образоваться еще до болезни; предположение это оправдывается тем, что император, еще до болезни, жаловался на биение сердца. Печень не представляла никаких особенностей; она была только слишком открыта и испускала много желчи… Хрящи между крестцовыми позвонками окостенели так, что между этими позвонками не видно было хряща и позвоночный столб в этом месте, казалось, состоит из одних костей. Остальные внутренние органы найдены были в нормальном состоянии».

Тело Александра было забальзамировано, однако из-за недостаточной квалифицированности врачей лицо его почернело и сильно изменилось. 11 декабря гроб с покойным государем, облаченным в генеральский мундир со звездой и орденами, был выставлен для прощания в таганрогском Александровском монастыре, где простоял до 29 декабря. Затем его отправили в Петербург. В последний путь Александра вез все тот же верный его кучер Илья Байков; несмотря на жестокий холод и преклонные года, он ночью ложился под карету с останками своего господина. Тарасов также безотлучно находился при гробе и несколько раз открывал его, чтобы удостовериться в сохранности тела.

13 марта 1826 года Александр был погребен в Петропавловском соборе.

После смерти Александра в народе некоторое время ходили слухи, что в Петербург был привезен гроб с куклой, а сам царь скрылся в Америку. Позже его имя связывали со знаменитым старцем Федором Кузьмичом, который якобы и был Александром, скрывшимся от мира. Здесь нет возможности говорить об этой легенде подробно. Существует достаточно исследований, убедительно опровергающих ее. Загадка Александра заключается не в его смерти, а в его жизни. Любимый внук Екатерины — и страстный ее порицатель; ученик Лагарпа — и друг Аракчеева; сторонник конституции — и учредитель военных поселений; защитник польской независимости — и глава Священного союза; ревнивый централизатор — и учредитель финской автономии; поклонник женщин и «обольститель» мужчин — и мрачный меланхолик, нередко поступавший «крутенько»; самолюбивый самодержец, тоскующий по частной жизни; искренний мистик, презиравший светскую суету и в то же время щеголь, не могший равнодушно вынести сплетню, что у него фальшивые икры; большой дипломат, принесший так мало пользы России — вот те неразрешимые противоречия, которые поставят в тупик еще не одного историка. Александру, этой моральной жертве русской истории XVIII века — века дворцовых переворотов — навсегда суждено остаться русским сфинксом, коронованным Гамлетом, двуликим Янусом российской власти.

Примечания

1

Натальи Алексеевны (гессен-дармштадской принцессы Вильгельмины), скончавшейся 15 апреля 1776 года при неблагополучных родах.

2

Охлаждение отношений между Екатериной и Павлом началось с 1772 года, когда императрица намеренно не отпраздновала совершеннолетие сына и фактически вторично (после убийства Петра III) узурпировала престол.

3

Екатерина, верная данному летом шведскому королю обещанию, прислала при этом письме куклу, на которой продемонстрировала особый способ пеленать детей, и корзину, куда был положен новорожденный Александр.

4

Козлу отпущения (фр.). Так Екатерина II часто называла Гримма в своих письмах к нему, как бы извиняясь за свою многоречивость.

5

Господина и госпожу Вторых (фр.).

6

Тяжелая поклажа (нем.).

7

Даламбер Жан Лерон (1717–1783), французский философ-просветитель, один из редакторов "Энциклопедии".

8

Кормилицу Александра звали Авдотья Петрова. В благодарность за ее услуги Екатерина выдала ей тысячу рублей на приданое дочери.

9

Имеются в виду рога исламского полумесяца, "сломанные" в результате двух русско-турецких войн.

10

Для маленького хозяйства (фр.).

11

От этого брака, кроме Александра и Константина, родились император Николай I, великий князь Михаил и великие княжны: Александра, которая затем вышла замуж за эрцгерцога наместника Венгрии, Елена, впоследствии герцогиня Мекленбург-Шверинская, Мария, впоследствии великая герцогиня Саксен-Веймарская, Екатерина, впоследствии королева Вюртембергская, и Анна, в руке которой было отказано Наполеону и которая стала королевой Нидерландов.

12

Вот как, например, Руссо оценивал в «Общественном договоре» деятельность Петра Великого: «Русские никогда не будут слишком цивилизованы, потому что они были цивилизованы слишком рано. У Петра был гений подражательный, он не имел истинного гения, который творит и создает все из ничего. Кое-что из того, что он сделал, было хорошо, но большинство его деяний было неуместно. Он видел, что его народ был варварским, но не видел, что народ еще не созрел для цивилизации и захотел цивилизовать его, тогда как следовало только воспитать его для войн». Вольтер, написавший историю Петра, отвечал на этот выпад Руссо: «За те 85 лет, в течение которых воззрения Петра продолжали развиваться, русские совершили больше культурных успехов, чем мы смогли сделать это за четыре столетия; разве это не свидетельствует о том, что эти воззрения не были воззрениями рядового человека?» И далее, по поводу цивилизованности русских: «Тем не менее, эти же самые русские сделались победителями турок и татар, завоевателями и законодателями Крыма и двадцати различных народов; их государыня дала законы народам, даже имена которых не известны в Европе… В общем, я бы хотел, чтобы те, кто судят о нациях с высоты своего чердака, были бы более честными и более осмотрительными».

13

Немецкому языку Александра обучал сын пастора лютеранской Екатерининской церкви Грот, который обратил на себя внимание императрицы проповедями в защиту оспопрививания. Как известно, Екатерина была сторонницей прививок и многое сделала для преодоления предубеждения против них, в частности, привила оспу себе и обоим своим внукам. Английскому языку Александр научился от П.И. Гесслер.

14

Марий Гай (ок. 157–86 гг. до н. э.), римский полководец, победитель германских племен кимвров и тевтонов, участник гражданских войн в Италии, диктатор Рима.

15

Гиббон Эдуард (173–1794), английский историк, критик христианства.

16

Вольтер исчислял жертвы христианских междоусобиц в 11–13 млн человек.

17

«Этими правилами, — вспоминал Лагарп позднее, — довел я Александра до того, что он полагается на себя, а не на окружающих его людей».

18

Де Сада арестовали «за бесчеловечные опыты, производимые им в Провансе и других местах над живыми людьми» и содержали в Венсен, откуда 29 февраля 1789 года перевезли в Бастилию.

19

Лафайет Мари Жозеф (1757–1834), участник войны за независимость в Северной Америке и командующий Национальной гвардии в первый период революции.

20

Господин якобинец (фр.).

21

Фокс Чарлз Джеймс (1749–1806), лидер радикального крыла вигов. Славился, как непревзойденный оратор.

22

Так, услышав от Протасова о том, что один престарелый иностранец, находившийся прежде при Академии Наук, ныне бедствует, Александр «крайне тронулся» и, поспешно выхватив из бюро 25 рублей, просил наставника передать их старику. В другой раз, при выполнении штукатурных работ в Царскосельском дворце, один из работников упал и сломал себе ногу или руку. Великий князь, бывший в это время рядом, отослал его в больницу, приставил к нему лейб-медика, выдал денег на лекарства и ежедневно справлялся о его здоровье.

23

Немецкие принцессы, которые имели шансы выйти за русского князя, не получали благодаря осторожности своих родителей основательного религиозного воспитания, или, по крайней мере, не изучали глубоко тех догматов, в которых состоит различие между православием и другими христианскими вероучениями. Из-за этого, попадая в Россию, они легко и безболезненно меняли свою веру.

24

Небольшого изысканного обеда (фр.).

25

Она созрела в 13 лет! (фр.)

26

Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. — 37 н. э.), римский император, известный нелюдимым и подозрительным характером и холодной жестокостью.

27

Тулон, занятый англичанами, был взят революционными войсками именно благодаря превосходно скорректированной Наполеоном артиллерийской стрельбе. Позже во всех своих сражениях Наполеон отводил артиллерии главное место в поражении противника.

28

В целом (фр.).

29

Великий князь Константин Павлович, которого никак нельзя упрекнуть в отсутствии любви к шагистике, писал в 1817 году: «Ныне завелась такая во фронте танцевальная наука, что и толку не дашь… Я более двадцати лет служу и могу правду сказать: даже во время покойного государя (Павла I. — С. Ц.) был из первых офицеров, а ныне так премудрено, что и не найдешься».

30

Древнегреческий бог, постоянно менявший свои обличья.

31

Кочубей Виктор Павлович (1768–1834), князь, русский государственный деятель и дипломат. Друг детства Александра. В конце 1790-х гг. занимал пост посланника в Константинополе.

32

Понятовский Станислав-Август (1732–1798), последний польский король (1764–1795), ставленник России и Пруссии. После третьего раздела Польши жил в России.

33

Об этих глазах Николая I Герцен позже напишет: «Глаза без всякого милосердия, зимние глаза».

34

По-видимому, Екатерина не ограничилась разговором и послала Александру своеобразный отчет о положении дел в империи, в котором был дан неблагоприятный политический прогноз в случае, если престол перейдет к Павлу Петровичу.

35

«Наказ» Комиссии уложения (1767) — свод политических идей Екатерины, содержал просветительские принципы преобразования практически всех сторон тогдашней русской жизни.

36

Осторожно (лат.).

37

Петр III не спешил с коронацией, несмотря на уговоры своего союзника Фридриха II, что облегчило Екатерине низложение мужа.

38

Костюшко сдержал свое слово, и ни в 1806, ни в 1812 году не присоединился к полякам, сражавшимся против России в наполеоновских войсках.

39

Павел назначил князя Адама Чарторийского адъютантом Александра, а его брата князя Константина — адъютантом великого князя Константина Павловича. Их обязанности сводились к тому, чтобы следовать за великими князьями во время парадов и стоять позади них, когда Павел на дворцовой площади обходил строй.

40

18 брюмера (9 ноября) 1799 года Наполеон разогнал депутатов Законодательного корпуса и объявил об упразднении режима Директории. Власть перешла к Исполнительной консульской комиссии, состоявшей из трех консулов; Наполеон принял официальное звание первого консула.

41

Константин Павлович участвовал в суворовской кампании в Италии и переходе через Альпы.

42

То есть потерял достоинство дворянина.

43

При вступлении на престол Павел обнародовал новый закон о престолонаследии, обеспечивавший передачу власти старшему потомку мужского пола царствующей династии. Этот закон, прекративший почти столетнюю неразбериху на российском престоле, действовал до февральской революции 1917 года.

44

Так называл Беннигсена Гете. Кассий — один из убийц Цезаря.

45

При вступлении на престол императрица Анна Иоанновна подписала по требованию Верховного Совета "пункты", согласно которым обязалась править совместно с верховниками. Но позже она порвала этот документ и «приняла самодержавство».

46

Мария Федоровна, узнав ночью о кончине мужа, пришла в сильнейшее волнение, бегала по дворцу и упрашивала солдат провозгласить ее правительницей. Беннигсен и Пален насилу уняли ее, заперев в одной из комнат и приставив к двери двух часовых.

47

Когда царь пожаловался Беклешову на самоуправство Палена, генерал-прокурор презрительно пожал плечами, сказав: "Если мухи жужжат возле моего носа, я их прогоняю".

48

Название известного государственного органа революционной Франции периода якобинской диктатуры.

49

Жерар Кристоф Мишель Дюрок (1772–1813) — герцог фриульский, гофмаршал двора Наполеона и постоянный его спутник, начиная с итальянского похода 1796 г.

50

Шуаны — прозвище участников вооруженных крестьянских отрядов Бретани, сторонников восстановления королевской власти.

51

Поль-Луи Курье де Мерэ (1772–1825) — французский писатель, по преимуществу публицист.

52

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) — французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа.

53

Великой армией правого дела (фр.).

54

Наполеон родился в день Успения Пресвятой Богородицы. Его мать, Мария-Летиция Буонапарте, еще до рождения посвятила его Пречистой Деве Матери.

55

Армида — героиня «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо, которая из-за несчастной любви к рыцарю Ринальдо разрушила свой дворец с прекрасными садами.

56

Гаррота — средневековое орудие казни через удушение.

57

В феврале-марте 1807 г. Наполеон собрал в Париже Синедрион — съезд представителей еврейских общин Франции и зависимых от нее стран и областей, с целью установления эффективного государственного контроля над еврейскими общинами.

58

Пьер Франсуа Перси (1754–1825) — французский хирург, один из основоположников военно-полевой хирургии. Разработал систему первой помощи раненым на поле боя.

59

Ах, мой кузен! (фр.).

60

Маренго — селение в Сев. Италии, в районе которого 2(14) июня 1800 г. Наполеон наголову разбил 45-тысячную австрийскую армию генерал-фельдмаршала М. Меласа.

61

Князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский (1758–1838) — генерал от инфантерии, участник второй русско-турецкой войны; отличился под Очаковом, при штурме Измаила и Праги.

62

Ты будешь помнить, что это день, когда мы, твой государь и я, сделались друзьями (фр.).

63

В предыдущие десятилетия Англия стала главным торговым партнером России. Из 1200 судов, ежегодно заходивших в Неву, 600 были английскими.

64

Ракета Конгрива — пороховая ракета, разработанная Уильямом Конгривом (1772–1828) и состоявшая на вооружении армии Великобритании в первой половине XIX века. Дальность поражения колебалась от 2 до 3 км.

65

Луи-Антуан Фовеле де Бурьенн (1769–1834) — приятель Наполеона в Бриеннской военной школе и его секретарь в 1797–1802 гг.

66

Генрих Фридрих Карл фон Штейн (1757–1831) — прусский государственный и политический деятель, имперский барон.

67

Фабрике королей (фр.). Так парижские остряки называли Тюильри.

68

Филоктет — один из героев в цикле троянских сказаний, отправился под Трою вместе с другими греческими героями, но дорогой был укушен змеей и оставлен товарищами на о. Лемнос.

69

Дружба великого человека — благодеяние богов (фр.).

70

Карл Филипп цу Шварценберг (1771–1820) — австрийский государственный деятель, дипломат, полководец.

71

Это было второе и последнее ранение, которое Наполеон получил в 60-ти разыгранных им сражениях (первый раз, и довольно тяжело, он был ранен при осаде Тулона, в 1793 г.). За всю его военную карьеру под ним было убито 19 лошадей.

72

Юзеф Понятовский (1763–1813) — польский генерал, маршал Франции (1813). Племянник польского короля Станислава Августа (Понятовского).

73

Рустам Раза (1782–1845) — мамелюк, купленный Наполеоном в Египте, телохранитель и оруженосец императора. По национальности армянин.

74

Букв.: эта мысль мне улыбается (фр.).

75

Император Павел I в день своей коронации 5 апреля 1797 г. огласил «Акт о наследовании Всероссийского Императорского Престола», где российский император был провозглашен главой Православной Церкви.

76

Папская (или Церковная) область — теократическое государство в Центральной Италии, находившееся под светским управлением пап с 754 по 1870 г.

77

Амфиктиония (греч. Amphlktionía, от amphiktíones — жители окружающих областей) — религиозно-политический союз племен и городов в Древней Греции, имевший целью совместное отправление культа в общем святилище, охрану и распоряжение его казной и разрешение мирным путем возникавших между его членами конфликтов.

78

Обсервационный корпус — часть армии, предназначенная для наблюдения за действиями неприятеля.

79

Жак Александр Бернар Лористон (1768–1828), французский военный и государственный деятель. В 1800 г. адъютант Наполеона Бонапарта. Командовал артиллерией в битве при Ваграме.

80

Георг-Фридрих Паррот (1767–1852) — физик-изобретатель, с 1802 г. профессор, впоследствии ректор Дерптского университета, с 1826 г. член Российской Академии наук.

81

Во время переворота 18 брюмера 1799 г. Наполеон сумел добиться от Бернадота только обещания сохранять нейтралитет. У него были неприятные столкновения с Бернадотом и позднее.

82

В сражении при Рущуке 22 июня (4 июля) 1811 г. русские войска под командованием М.И. Кутузова окружили и разгромили турецкую армию Ахмет-паши.

83

Толкователи тайных смыслов сближали имя Наполеон с греческим глаголом apollyien — «губить».

84

Кормчая книга — сборник православных уставов и государственных постановлений в отношении церкви.

85

Густав Мориц Армфельд (1757–1814) — финляндский дворянин шведской службы, с 1811 г. перешедший на русскую государственную службу. В 1790 г. заключил с Россией Верельский мирный договор, затем договор о союзе против Французской республики.

86

Барон Людвиг фон Вольцоген (1774–1845) — из саксонских дворян. Начал службу в вюртембергской и прусской армиях. С 1807 г. перешел на русскую службу. С 1811 г. — флигель-адъютант Александра I. Составил свой план ведения военных действий с Наполеоном.

87

Фердинанд Федорович Винцингероде (1770–1818) — барон, из гессенского дворянского рода. Служил в гессенской и австрийской армиях. В 1797 поступил на русскую службу, участвовал в Итальянском походе 1799 г. Затем служил в австрийской армии. В 1812 г. вновь вступил в русскую армию в чине генерал-майора.

88

Александр Францевич Мишо-де-Боретур, граф (1771–1841) — генерал от инфантерии; из сардинских войск в 1805 г. перешел в русский инженерный корпус.

89

Карл-Андрей Поццо ди Борго, граф (1764–1842) — русский дипломат, родом из Корсики, где был адвокатом. Личный враг Наполеона.

90

Роберт Томас Вильсон (1777–1849) — английский генерал, военный писатель, губернатор Гибралтара. Во время русско-французской войны 1812 г. представлял английские интересы при русской армии.

91

Петр Андреевич Чуйкевич (1783–1831) — генерал-майор, один из основателей русской военной разведки, переводчик, военный писатель.

92

Яков Иванович де Санглен (1776–1868) — русский государственный деятель и писатель. Первый директор высшей воинской полиции при военном министре, образованной в 1810 г.

93

Доминик Дюфур, аббат де Прадт (1759–1837) — французский священник, государственный деятель и писатель. Во времена Империи стал капелланом Наполеона, бароном, епископом Пуатье и архиепископом Малинеса.

94

Наполеон не раз намекал, что русские крестьяне якобы ждут от него освобождения от крепостного права.

95

Маршевые батальоны (эскадроны и команды) — резервные подразделения, отправляемые на укомплектование частей действующих армий для пополнения потерь.

96

Александр Петрович Тормасов (1752–1819) — граф (1816), генерал от кавалерии.

97

Петр Христианович Витгенштейн (Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштайн, 1768–1843) — российский военачальник, генерал-фельдмаршал (с 1826), прусский князь (с 1834).

98

Павел Васильевич Чичагов (1767–1849) — русский адмирал, морской министр Российской империи с 1802 по 1809 гг. (официально по 1811 г).

99

Карл Федорович Левенштерн (1770–1840) — барон, генерал от артиллерии, мемуарист.

100

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (1780–1831) — выдающийся немецкий военный теоретик и историк, прусский генерал.

101

Адам Генрих Дитрих фон Бюлов (1757–1807) — барон, прусский офицер и военный теоретик.

102

Вилия — правый приток Немана.

103

Хорошее пиво.

104

Речь идет о 80 тысячах добровольцев, которых обещал прислать Кутузову Ростопчин.

105

Исполняйте ваш долг и будь что будет (фр.).

106

Моро умер спустя пять дней после ампутации обеих ног. Передавали, что в последние минуты он проклинал себя: «Как! Мне, Моро, умереть среди врагов Франции от французского ядра!»

107

Великая княгиня Екатерина Павловна, после смерти в декабре 1812 года ее мужа, герцога Ольденбургского, скончавшегося в Твери, уехала на воды заграницу.

108

Прозвище новобранцев, призванных во французскую армию в январе 1814 года, во время регентства императрицы Марии-Луизы.

109

До французской революции Поццо-ди-Борго был секретарем у генерала Паоли, который возглавлял (при помощи английских денег) освободительную борьбу корсиканцев против французской оккупации острова. После падения Тулона Корсика окончательно была присоединена к Франции. Так ди-Борго стал эмигрантом. Как истинный корсиканец, он жил одной идеей мести французам и Бонапарту, что в конце концов привело его на русскую службу. Будучи образованным человеком, он писал трактаты на исторические, политические и моральные темы, но основным его желанием было возвыситься и разбогатеть.

110

Буквально «самец» и «макароны» (англ.), но также и «щеголь», «фат». Точный смысл непереводим.

111

Lazzaroni — нищие (ит.).

112

Гернгутеры — протестантская секта последователей Чешских братьев.

113

Прислуги в Царском было немного. Александр не держал камергеров и камер-юнкеров (называл их придворными полотерами). Каждого слугу знал в лицо и проявлял внимание к их жизни. Однажды, встретив в парке баронессу Розен, сказал ей: «Я так доволен, что вскоре ваш и мой дом будут в союзе». Баронесса остолбенела. Оказалось, что, по сведениям государя, горничная из дома Розенов выходит замуж за пастуха дворцового стада.

114

«Любовница Аракчеева, шестидесятилетнего старика, его крепостная девка, теснила дворню, дралась, ябедничала, а граф порол по ее доносам. Когда всякая мера терпения была перейдена, повар ее зарезал» (Герцен А.И. Собр. соч. Т. IX. М., 1956. С. 88).

Content

Сергей Цветков
Александр I

Часть первая. Бабушкин парадиз

I

II

III

IV

Часть вторая. Отцовская казарма

I

II

III

IV

Часть третья. Реформы и войны

I

II

III

IV

V

Часть четвертая. Гигантомахия

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть пятая. Посторонний всему

I

II

III

Примечания