Алтухов Сергей Григорьевич

Приговор окончательный!

Сергей Алтухов

Приговор окончательный!

Повесть на документальной основе

Автор поставил перед собой сложную задачу: взяв за основу дело о хищении социалистической собственности, одно из тех, что всегда запутаны, скучны в разборе, считаются среди следователей неинтересными и трудными, он сумел создать динамичное и увлекательное произведение. Герой повести, старший следователь по особо важным делам — «рядовой правопорядка». Но именно на таких людях, честных, не идущих на компромиссы с совестью, держалось советское правосудие даже в самые черные «времена застоя».

Может показаться странным название повести, так как автор сам приводит читателя к мысли, что приговор далеко не окончательный, так как многие «герои» фактически ушли от наказания, но тем ярче вырисовывается вторая мысль произведения: времена бесправия должны кануть в прошлое. Навсегда. Окончательно. Таков приговор истории.

Предисловие

— Если бы я мог запретить писать о «деле Боровца», я бы сделал это! — так говорил мне один из наиболее уважаемых членов следственной группы — спустя почти пятнадцать лет после того, как отшумели страсти. — Я ни во что больше не верю: ни в правду, ни в ложь. И не ищу никакой справедливости. Ее попросту нет, — близорукие глаза еще не слишком старого, вышедшего в отставку старшего офицера милиции смотрели угрюмо-безразлично. — Мне в «награду» за успешно проведенное дело всё же в конечном итоге свернули шею... А чего мы добились: подобных дел и сейчас полно! Мир не перевернулся.

Писать вам запретить не могу. Но категорически, — говоривший шаркнул подошвой домашнего тапочка по бетонному полу лестничной площадки, — категорически запрещаю упоминать мое имя. С меня хватит. Дайте дожить спокойно...

— Послушайте, я сам в недавнем прошлом милиционер. Видел и плохое, и хорошее. Нельзя же так на всем ставить крест... Надо ведь что-то менять, — сделал я последнюю попытку.

— Помните о моем запрете, — на опустевшей лестничной клетке гулко хлопнула входная дверь.

— А вы думаете сегодня следователю легко? — говорил мне другой участник следственной группы. — Думаете, никто на горло не наступает. Ничего подобного! Те, кто стоял у руля в начале семидесятых, к девяностым не вымерли. Брежнева и Щелокова уже нет, но осталось немало «способных» последователей. И их так просто не свалишь. Зубами будут цепляться за власть и за привычные методы, — мой собеседник чуть помедлил. — Ну что же... они объединяются, и мы не лыком шиты. Если есть возможность хоть в чем-то помочь нынешним ребятам... Тем, которым, как и моему коллеге, отказавшемуся с вами разговаривать, и сегодня еще подчас сворачивают голову за попытку раскрыть до конца, а не полуприоткрыть, крупное дело, затрагивающее власть имущих, — я готов помочь. Пишите! Кое-кому полезно знать, что так было, многое еще так и есть, но, в конечном счете, так быть не должно!

Но я прошу, — пожилой следователь посмотрел мне прямо в глаза, — не меняйте ничего! Опишите все точка в точку, как было. Не надо этих головоломных сюжетов, убийств на каждом шагу, погони. Приелось, знаете ли, до рвоты, — он провел ребром ладони по горлу. — Страшнее и изощреннее, чем бывает в реальной жизни, придумать никому не дано! Не преувеличивайте, не нагромождайте лишних эпизодов. Точка в точку, как было. И про этих, — он снова остановился, — гонителей — тоже буква в букву!

— Но я изменю имена и должности многих действующих лиц, особенно — отрицательных персонажей.

— Это ваше право.

Глава 1

Незаметно промелькнули последние денечки мокрого, наполненного студеной снеговой водой апреля. А в середине мая начальник спецмонтажного управления Боровец, его личный шофер Еремин и заведующий рембазой Чувашов оказались в Управлении внутренних дел...

Инспектор Карташов уже давно присматривался к спецмонтажному управлению. Существовали основательные подозрения, что не все там хорошо и благополучно. Были и кое-какие сигналы. А выплата двух с половиной тысяч шоферу и заведующему рембазой за предложение об устройстве намороженных дорог в Ухте стала последней каплей.

Карташов пришел работать в органы недавно и опыта большого еще не имел. И на погонах — лишь по две лейтенантских звездочки. Но здесь и не требовалось особого опыта. Невооруженным глазом можно было разглядеть нарушение закона об охране социалистической собственности. Не могли эти два, далеких от непосредственной прокладки кабеля связи, человека — Чувашов и Еремин, так внезапно, в течение одной командировки, внести такое весомое и дорого оценивающееся предложение! И Карташов пошел к начальнику отдела.

— Ну и что ты предлагаешь? — Энергичный, плотного телосложения, майор Соловьев встал из-за стола и подошел к лейтенанту поближе. Всмотрелся в его скуластое с мелкими чертами лицо.

— Спецмонтажное управление у нас не первый день на примете, — Карташов чуть замялся, — и вы сами мне советовали приглядеться к ним попристальней. Думаю, необходимо срочно допросить всех троих. Темы для беседы найдутся, а времени терять нельзя. Пока след свежий...

Подумав, Соловьев согласился. И вот теперь в разных кабинетах обэхаэсники допрашивали сотрудников спецмонтажного управления. Карташову «достался» шофер Еремин.

В расстегнутой кожаной куртке, из-под которой виднелась зеленая в крупную черную клетку рубаха, держа в подрагивающих руках смятую кожаную кепку, Еремин нетерпеливо ерзал на стуле. Время от времени его глаза с беспокойством останавливались на инспекторе.

Карташов не спеша заполнял «шапку» протокола. Кабинет маленький. Кроме стола, нескольких деревянных стульев и тяжелого, с облупившейся коричневой краской сейфа в углу в нем ничего нет. В приоткрытое окно доносится шум от проходящих по улице Октябрьской автомобилей, да изредка, урча моторами, подъезжали и отъезжали служебные машины.

— Ваши фамилия, имя, отчество? — представившись Еремину, задал инспектор первый вопрос.

— А скажите сначала, зачем я вам понадобился? — Еремин перестал теребить кепку.

— Вы не в гостях, — нахмурился Карташов. — Отвечайте на вопрос.

— Да, но — странно все как-то, — Еремин легонько постукал каблуками поношенных белых башмаков о пол.

«Протокол допроса свидетеля, потерпевшего...» — читал Карташов про себя отпечатанное жирным шрифтом на специальном бланке. Зачеркнул слово «потерпевшего», в левом углу проставил дату — 18 мая 1971 года. Ниже угловатым с наклоном вправо почерком вывел: «Я, инспектор УВД НСО, лейтенант милиции Карташов, в помещении УВД допросил...» — он оторвался от бланка и вновь обратился к допрашиваемому.

— Итак, фамилия, имя, отчество?

— Еремин Владимир Алексеевич, — понуро наклонил светловолосую голову шофер.

— Год и место рождения?

— Это еще зачем? — вскинулся было Еремин, но тут же спохватился. — Ну, тридцать пятый. Астраханская область, село Черняевка. Только на кой вам? — он взглянул на инспектора и устало махнул рукой.

— Должен предупредить, — Карташов снова внимательно посмотрел на Еремина. — Должен предупредить, что за отказ или за дачу заведомо ложных показаний вы по закону несете уголовную ответственность.

Еремин резко выпрямился.

— По-ня-т-но, — негромко протянул он.

— Как, когда и каким образом попали в спецмонтажное управление, в каких должностях работали?

— С тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, — торопливо начал шофер. — На автобусе поездил сперва, потом на ЗИЛе... А уж после Боровец меня к себе взял. — Еремин довольно долго пересказывал различные подробности своей шоферской биографии, пока Карташов не перебил его вопросом.

— Скажите, когда и зачем вы были посланы в командировку в Ухту? — Лейтенант пристально следил за реакцией Еремина. Тот, несмотря на стоявшую в кабинете теплынь, зябко поежился. Замолчал, будто что-то припоминал.

— В конце февраля, — осторожно начал он, — меня, заведующего рембазой Чувашова и заместителя начальника управления Арефьева направили на ухтинский участок. Эта ветка газопровода называется Ухта — Торжок. В Коми АССР. Там прораб Захаров со своими рабочими развозил кабель связи вдоль газопровода да утопил два трактора в болоте...

Еремин вынул из бокового кармана куртки пачку «Столичных» и вопросительно взглянул на Карташова.

— Курите, — кивнул тот.

— Оно и немудрено, — покачивая головой и выпустив сизоватый клубочек дыма, продолжал шофер. — Болота эти мадманские — страшное место. Даже зимой как следует не замерзают. Хоть и Заполярье. И как там только этот газопровод построили? Ума не приложу! Отчаянная, видать, была работенка. Ну, а когда трактора утонули, — Еремин с опаской взглянул на записывавшего его ответы инспектора, — нас туда на прорыв бросили. Положение-то создалось критическое. План горит... Прибыли мы, значит, туда, в поселок Урдома. Это под Ухтой. Чуть позже Боровец прилетел.

— Какие работы на ухтинском участке выполняли непосредственно вы с Чувашовым, — вновь перебил его Карташов.

— Я... — шофер опустил руку с сигаретой. — Я, в основном, как специалист, занимался срочным ремонтом их попорченной техники. В частности, ремонтировал ставший на прикол ЗИЛ. Чувашов ездил по Урдоме, искал запасные части для зиловского двигателя.

— Что еще?

— Еще несколько дней я, Чувашов, прораб Захаров и пять трактористов местного участка вытягивали застрявшие в болоте трактора. Зацепляли тросом и вытягивали. Ох, и муторное дело... — Еремин пригасил окурок, глянул на следователя, как бы ища сочувствия. — Грязь кругом. Промокли насквозь.

— А кабель связи вдоль газопровода помогали развозить? — Карташов наклонился над столом, стараясь уловить выражение серых, часто мигающих глаз допрашиваемого.

— Нет. Чего не было, того не было! В этом участия не принимали. Нам своих, по механической части, дел хватало, — он заметил, как быстро забегала по бумаге авторучка лейтенанта.

— Ну, а если кабель не развозили, — Карташов не сводил пристального взгляда с шофера, — как же тогда до устройства ледовой дороги для облегчения его прокладки додумались? Рацпредложение оформили с экономическим расчетом. Может, вам Чувашов подсказал или кто другой?

Еремин растопыренной ладонью взъерошил волосы.

— Никто нам ничего не подсказывал... И дороги мы не предлагали.

— Но деньги-то, — Карташов развел руками, — и при этом немалые, вы получили. И в БРИЗ[1] управления все необходимые документы представили за вашей и Чувашова подписью. Как же это понимать?

Карташов молча выжидал.

— В общем, так! — махнул рукой Еремин. — Когда мы все в конце марта вернулись в Новосибирск, меня вызвал к себе Боровец, — шофер вытер платком взмокший лоб, — и сказал, чтобы я вместе с Чувашовым написал по ухтинскому участку рацпредложение по созданию намороженной дороги через болота, — Еремин тяжело вздохнул. — В этот же день, попозже, я зашел в кабинет главного инженера, Боровец так велел. Смотрю, а там, кроме Удальцова — Чувашов. Пишет что-то на бланке. Пододвинул мне бумагу, ручку и говорит: «Распишись, как соавтор». Ну и... — шофер низко опустил голову, — подписался я. А текст на бланке даже и читать не стал. Потом, уже в апреле, меня вызвали в бухгалтерию, сообщили про вознаграждение. Приказ, мол, издан. В кассе получил тысячу двести рублей.

— И куда же их дели? — прищурился Карташов.

— Сразу пошел к Боровцу. Он велел отдать ему.

— Так все и отдали? — усомнился инспектор.

— Все до копейки, — скороговоркой, отводя глаза в сторону, ответил шофер. — Я ведь никакого участия в этой дороге не принимал, — пояснил он.

Карташов отложил ручку. Еще раз перечитал записанное.

— Уточните, когда Боровец предлагал вам написать рацпредложение, был ли еще кто-нибудь в кабинете?

— Нет, — чуть задумавшись, ответил Еремин.

— А когда передавали ему деньги?

— Тоже одни были. Он и я.

Лейтенант досадливо поморщился.

— Ну, а у главного инженера, когда Чувашов предложил вам подписать бланк, тоже никого из сотрудников не было?

— Никого, — голос шофера дрогнул. — Кажется, никого... Или нет, был, по-моему, механик Шатров.

— Ладно, — инспектор уперся руками о край стола. — Ну, а дорогу-то эту самую, ледовую, делал кто-нибудь?

— Не знаю, — замотал головой Еремин. — Больше я на ухтинском участке не был и никто мне про нее ничего не говорил.

— Когда вы получали в кассе вознаграждение, — голос инспектора стал суровее, — и отдавали его Боровцу, не думали, что поступаете противозаконно?

Еремин сник.

— Я считал, — промямлил он не очень решительно, — что все делается на законном основании. Ведь этим делом занимался сам начальник управления!

— Подождите в коридоре.

— А как же с работой? Рабочий день ведь идет! — обеспокоился Еремин.

— Ничего. Мы вам документ оформим, — пообещал Карташов. — Необходимо еще кое-что выяснить.

Он распорядился привести в кабинет Чувашова.

Заведующий рембазой оказался худым, длинным мужчиной лет сорока. Мятые серые брюки и такой же пиджак болтались на нем. Дрябловатые щеки наводили на мысль об изрядном употреблении алкоголя. На анкетные вопросы отвечал бойко, явно желая показать свою лояльность по отношению к инспектору.

Александр Анатольевич поведал, что работает в должности главного механика, или иначе — заведующего ремонтной базой управления, — уже около пяти лет. До этого трудился там же слесарем, поскольку у него за спиной только шесть классов. База располагается в Сокуре.

Когда коснулись ухтинской командировки, Чувашов, часто вытирая платком слезящиеся глаза, заявил, что он и Еремин занимались там развозкой кабеля вдоль газопровода.

Карташов напрягся. Расхождение в показаниях. Кто-то один лжет. Кто? И зачем?

Завбазой упомянул и про запчасти, которые искал для автомобильного двигателя, но так, вскользь. Главное же — кабель прокладывали.

Дальше — больше. Преданно глядя на лейтенанта, Чувашов продолжал:

— Во время развозки кабеля я и сказал Еремину, что если здесь работать по-настоящему, то надо устроить намороженную дорогу на топях. Бросаешь ветки валежника, насыпаешь снега, поливаешь водой — и готов путь для тракторов.

«А ведь не похож ты на изобретателя, — отметил про себя Карташов. — Однако излагаешь гладко, как по писаному.»

Чувашов твердо держался намеченного курса.

— Так это же управлению какая выгода! Или несколько сот тысяч рублей выкидывать на устройство лежневых дорог из тяжеленных бревен, или снегом да водичкой обойтись, — завбазой все же не выдержал — отвел взгляд. — Посоветовались с Ереминым, обмозговали. Начальство одобрило. Ну и развезли кабель по ледовушке, — закончил он тихо.

— Как решался вопрос с рацпредложением?

Чувашов оживился.

— После командировки обратился к Боровцу. Дал понять, что за мою мысль о намороженной дороге следует уплатить, — он старался уловить выражение глаз лейтенанта: верит, нет ли.

Карташов сосредоточенно заполнял протокол.

— Василий Иванович посоветовал поговорить с главным инженером Удальцовым. Он возглавляет бюро по рационализации и изобретательству. Если, мол, БРИЗ признает мое предложение обоснованным, значит, будет и оплата, — Чувашов взглянул на графин воды, стоявший на сейфе. Карташов разрешил ему напиться.

— Потом, — вытирая губы, продолжил Александр Анатольевич, — побеседовал я с Удальцовым, попросил оформить необходимые бумаги. Он пообещал поручить расчеты экономисту. В плановом отделе, при экономисте Фадиной, занес я эти расчеты в бумаги, ну, в бланки, которые на рацпредложение оформляются, позвали Еремина и он тоже подписал.

«Опять промашка, — отметил Карташов, — шофер показал, что подпись ставил в кабинете главного инженера».

— БРИЗ предложение рассмотрел. Дал добро. Попозже в кассе выдали тысячу двести.

— Куда их дели? — словно бы между прочим осведомился лейтенант.

— Да... — замялся завбазой. — На разное пошли, — его отечное лицо стало покрываться красноватыми пятнами.

— А все же? — не отступал Карташов.

— Деньги ведь, сами знаете... — Чувашов всплеснул руками, — как вода сквозь пальцы. По дороге домой заехал в ресторан «Восток». Не приходилось бывать?

— Приходилось, — поддержал разговор инспектор.

— Это же один из лучших ресторанов! — осклабился Чувашов.

— Сколько потратили в ресторане? — перебил инспектор.

— Около ста тридцати рублей, — посерьезнел завбазой. И, увидев улыбку на лице лейтенанта, поспешил пояснить: — Много водки пил, песни заказывал, — Чувашов для убедительности щелкнул пальцами в воздухе. — Не каждый день в кармане больше тысячи. Угощал кое-кого из тамошней братии.

— Ну, а с оставшейся тысячей как поступили? — лейтенант вложил в протокол еще один листок.

— Долги в Сокуре раздал. Тому, другому...

— Кому — не помните?

— Подумать надо, — Александр Анатольевич наморщил лоб. — Петухову Василию отдал 100 рублей. Он работает в Сокуре в СУ-4. Остальных сейчас и не назову. У многих приходилось занимать...

— Значит, вся тысяча ушла на долги? — подытожил Карташов.

— Нет, не вся, — кашлянул в кулак завбазой. Он явно напрягал воображение. — Пятьдесят рублей за мебель в кредит заплатил. Остальные, — Александр Анатольевич потер переносицу. — Остальные пропил со случайными знакомыми.

— Что сделали? — переспросил лейтенант.

— Пропил, — чуть громче пояснил Чувашов.

— А жена про вознаграждение что-нибудь знала?

— Нет, — Александр Анатольевич смущенно потупился.

«Придется задержать Чувашова, — решил лейтенант. — Все показания — сплошная липа».

— Вы настаиваете на своих показаниях? — на всякий случай переспросил инспектор.

— А как же! — Чувашов сделал серьезное лицо. — Что было, то и рассказал. Как на духу. — Он поставил под протоколом свою подпись.

— Я могу быть свободен? — заврембазой приподнялся с места.

— Пока нет. Вам придется подождать. Подумайте пока, не забыли ли чего впопыхах.

Прихватив оба протокола, лейтенант отправился к майору Соловьеву. В кабинете у майора просторней и стульев побольше, Игорь Петрович сидел за столом, подставив разгоряченное лицо под прохладную струю небольшого вентилятора.

— Уморил, — обратился майор к вошедшему инспектору, — уморил твой Боровец. Форсу — как у паршивой болонки блох. «Вы знаете, с кем разговариваете? — заложив ногу на ногу, сымитировал Соловьев позу Боровца. — У меня передовое управление. Орденом Ленина награждают, а вы допросы учинять!..» В общем, такое понес, что получается, не его допрашивать надо, а как бы самому в тюрьму не сесть.

— Ну а по существу?

— По существу, — Игорь Петрович кивнул на исписанные листки, — утверждает, что все по рацпредложению абсолютно законно. Вот, — майор, надев очки в толстой роговой оправе, стал водить пальцем по строчкам. — «Через несколько дней вслед за мной из Ухты прилетели Чувашов и Еремин. А чуть позже главный инженер Удальцов доложил, что развозка кабеля на мадманских болотах полностью закончена, что Чувашов и Еремин вместо лежневых дорог предложили ледовую. Чем сэкономили управлению более трехсот тысяч рублей.»

— Как видишь, — Соловьев принялся протирать очки, — вроде бы все законно. Никакого тебе ни с кем сговора. И государству немалая экономия.

— Вот тут-то и неувязка, — Карташов внимательно перечитывал показания Боровца, — смотрите: «Чувашову и Еремину в числе других работ была поручена развозка кабеля вдоль газопровода. Этим они занимались при мне и после моего отлета.»

— При нем кабель развозили и даже после. А Еремин, — Карташов раскрыл принесенную с собой папку, — утверждает, что ни он, ни Чувашов не занимались прокладкой кабеля.

Лейтенант передал папку майору.

— Ну, а про рацпредложение и вознаграждение за него, — читайте сами, — лейтенант перевернул перед Соловьевым страницу.

— Так, так, так... — потер тот подбородок. — А Чувашов, значит, не поддерживает соавтора.

— Пока не поддерживает, — заметил Карташов.

— Это верно, что пока, — откликнулся Игорь Петрович. — Ладно... — он побарабанил костяшками пальцев по стеклу. — Значит, так, позаботься на вечер о понятых. Чувашова и Боровца будем задерживать. Согласен?

Лейтенант кивнул.

— Ну, а с Ереминым как думаешь поступить? Может, и его?..

— Лучше не надо.

— Хорошо! — майор надвинул поглубже очки. — Побеседуй с ним еще раз — не мог Боровец ему с тысячи двухсот рублей ни копейки не дать. Выясни и отпусти под подписку о невыезде. А эти двое сегодня будут ночевать в КПЗ.

— Хотя... с Василием Ивановичем Боровцом я сейчас снова разговор составлю. С последними, так сказать, данными в руках. А то он жаловаться высоко собрался. Обижен, говорит, до крайности. Ты же, — Соловьев перешел на официальный тон, — оформляй все как положено и будем подключать Пантюхова. Сдается мне, ему вести это дело до конца.

На втором допросе Еремин сознался в получении ста пятидесяти рублей. Боровец же, в свою очередь, припертый к стене показаниями шофера, вынужден был признать, что присвоил вознаграждение.

— Я своих, понимаете ли, своих личных денег в той командировке потратил в пределах полутора — двух тысяч рублей! — словно нехотя, пояснил он Соловьеву. — Трактора вытаскивали утопленные, автомашины — за все это платить приходилось. Да мало ли еще за что. Ну, посоветовались с главным инженером, как возместить убытки. Высказал идею о рацпредложении. Удальцов не возражал.

Маленькие серые колючие глазки Боровца, казалось, так и ощупывали майора. Но как же изменилось их выражение, когда на самом закате дня Соловьев сказал, что сейчас лейтенант Карташов в установленном порядке оформит его задержание!

— Что?! — глазки начальника управления заметно расширились. — Меня в камеру! Да... да вы отдаете себе отчет? Ну произвел, — он чуть понизил голос, — не совсем законную финансовую операцию. Но ведь все в интересах производства! Свои отдал — после возвратил. Дело-то только выиграло... Вы ответите за самоуправство! — выкрикнул он с угрозой.

— Держите себя в руках, — вставая со стула, посоветовал майор. В комнату вместе с лейтенантом вошел молоденький сержант и две женщины средних лет.

Карташов записал установочные данные, внес в протокол результаты личного обыска, назвал понятых. Затем дал возможность потрясенному Боровцу ознакомиться с документами. Василий Иванович, все еще не веря в реальность происходящего, уткнулся в синеватый стандартный бланк: «Протокол о задержании подозреваемого в порядке статьи...» — фиолетовые строки стали сливаться в одну.

«Основание — хищение денежных средств», — Боровец почувствовал, как гулко застучало в висках. Как о ком-то незнакомом прочитал, что задержанный одет в костюм темно-синего цвета, рубашку нейлоновую, светло-бежевую. Указывался даже цвет туфель, носков, пальто, шляпы. Еще раз посмотрел на изъятые при обыске и тоже перечисленные в протоколе записную книжку в сером переплете, удостоверение личности, связку ключей... Задержался взглядом на двадцати шести наличных рублях и неверными пальцами взялся за авторучку. А вскоре за ним и за Чувашовым захлопнулись двери камеры предварительного заключения.

Глава 2

Когда следователя по особо важным делам капитана Пантюхова срочно вызвал к себе подполковник Ярцев, он удивился. С чего бы это такая спешка? Вроде только-только закончили трудное, туго раскручивавшееся дело о махинациях в горпромторге и вот, пожалуйста, опять экстренный вызов к начальству. «Даже передохнуть не дают. Все как на пожар, — Пантюхов торопливо начал складывать на край стола остатки не пошедших в суд материалов законченного дела. — Вот работенка досталась».

Уже подходя к кабинету начальника следственного отдела, он все еще продолжал ворчать. Впрочем, скорее по привычке. Без этой адовой следовательской работы Пантюхов не мыслил себя. Пробовал однажды поменять жизнь, но ничего не получилось.

За большим письменным столом в просторном, по сравнению с тесноватыми комнатами своих подчиненных, кабинете подполковник Ярцев как-то даже терялся. К основному столу был приставлен второй — длинный, покрытый зеленым сукном, вдоль него — два ряда стульев. В кабинете проводились оперативные совещания и народу собиралось много. Через два широких окна с высоты третьего этажа была видна бо́льшая часть улицы Коммунистической.

Сам хозяин кабинета, небольшого роста, сухощавый, с желтоватым лицом заядлого курильщика, что-то искал в ящике массивного письменного стола. Он редко носил милицейскую форму и сейчас тоже был одет в гражданский стального цвета костюм.

— По вашему приказанию... — начал было Пантюхов.

— Садись, Леонид Тимофеевич. Тут вот, — он подал капитану пока еще тоненькую папку, — дельце по твоей части. Вашего начальника следственной части майора Доронина пока нет — не вернулся из командировки. Так что, — Ярцев развел руками, что ж, мол, поделаешь, — передаю тебе. Напрямую, так сказать.

Подполковник пристально взглянул на Пантюхова и слегка поджал губы. Открытое, с прямыми широкими чертами лицо капитана и нравилось ему, и в то же время вызывало какое-то смутное раздражение. Для Пантюхова дважды два всегда было только четыре и никак иначе. А в следственной работе ох как много встречается таких случаев, которые не всегда поддаются простому арифметическому действию. Иногда, как казалось Ярцеву, бывает необходимо совершенно другое. Скажем, интуитивное угадывание подчиненным позиции своего начальника. Но вот здесь-то и проявлялось у Пантюхова то, что Ярцев про себя окрестил непробиваемой стеной. Капитан знать ничего не желал, кроме добытых следствием фактов.

— Дело-то вот какое, — осторожно стал пояснять подполковник. — Выловили тут наши обэхаэсники одну рыбешку. И весьма, заметим, крупную. — Ярцев чиркнул спичкой, затянулся, пододвинул пачку Пантюхову. — Начальника спецмонтажного управления взяли. Из кабинета на областной комитет партии смотрел и при этом государственные деньги в карман клал! — голос Ярцева посуровел. — Так, по крайней мере, обэхаэсники утверждают. Но, с другой стороны, — подполковник заговорил вкрадчиво, — тут, Леонид Тимофеевич, надо смотреть и смотреть, — он помахал в воздухе полусогнутым пальцем. — Палку перегибать ни в коем случае не следует. Управление передовое, переходящее Красное знамя у них почти бессменно находится. Самого́ начальника управления к ордену Ленина представляют. Так что... — Ярцев многозначительно усмехнулся, — ошибиться никак нельзя.

— А у нас что? Какие факты?

— У нас пока реальный факт один, — подполковник раскрыл папку на нужной странице, — присвоение Боровцом двух с половиной тысяч государственных рублей. Но и то... — Ярцев, передернув узкими плечами, замялся.

— Что? — переспросил капитан.

— Понимаешь, — подполковник потянулся к пепельнице, и Пантюхов совсем близко от себя увидел его смотрящие куда-то поверх собеседника немигающие черные глаза, — все как-то не очень определенно.

— Как так?

— Да так. Деньги, вроде бы, взял, но прежде, якобы, свои личные на нужды производства потратил, — Ярцев тщательно стряхнул накопившийся на конце сигареты пепел. — В общем, с одной стороны — нарушение закона налицо, а с другой — кто его знает. Может, действительно не так уж виноват человек. Старался для дела. Ты разберись, Леонид Тимофеевич, как следует, — подполковник приподнялся. — Есть, правда, у обэхаэсников еще сигналы на Боровца. Проверь заодно. Но только прошу об одном, — Ярцев на этот раз посмотрел Пантюхову прямо в глаза, — не затягивай расследование и без надобности не раздувай дело. А то... — он прищурился, — знаю я твою манеру.

И Ярцев вручил капитану папку.

Просмотрев протоколы пока еще немногочисленных допросов, Пантюхов прежде всего отправился к Карташову.

— С бумагами я ознакомился, — предупредил Пантюхов лейтенанта, — что ты можешь добавить?

Карташов придвинул стул капитану и сел сам. Пантюхов видел, что лейтенант немного смущается. Его совсем юное скуластое лицо слегка порозовело.

— Видите, Леонид Тимофеевич, — Карташов на секунду задумался. — Звонки были анонимные. Что, мол, Боровец хорошие дефицитные холодильники марки «ЗИЛ», поступившие в управление, куда-то припрятал. Бензопилу «Дружба» со склада отправил в Киев, хотя там управление никакого филиала не имеет. Вот, — лейтенант протянул Пантюхову конверт, — недавно письмо без подписи прислали.

В письме, написанном детским прыгающим почерком, сообщалось о каких-то трех железных гаражах, сваренных в управлении и будто бы присвоенных Боровцом. Говорилось про четыре мотоцикла «Урал», предназначавшихся для управления и якобы проданных начальником неизвестно кому. Еще о трех мебельных гарнитурах, купленных по ордерам управления, но до сотрудников не дошедших.

Но что больше всего насторожило в письме капитана — намек на то, что жена Боровца незаслуженно получает пенсию. Говорилось об этом вскользь, и, тем не менее, из всего прочитанного именно это заинтересовало Пантюхова больше всего.

— Ну и как вы среагировали? — Пантюхов отложил письмо в сторону.

— Как? — Карташов глянул на капитанские звездочки Леонида Тимофеевича. — По звонкам провели негласную проверку. Результат... — лейтенант щелкнул пальцами, — один. На складах торговых баз это называют пересортицей.

— А точнее, — поторопил лейтенанта Пантюхов, хотя уже догадался, в чем дело.

— Точнее — всё на своих местах. Холодильников «ЗИЛ» нет, но есть другие и уже отправлены по участкам. Все бумаги в порядке. Так же и по всем остальным пунктам. Возможно, есть какие-то отклонения, но бухгалтерия все надежно прикрывает. Там такая дамочка заведует! — Карташов сложил руки на груди. — Ей бы не замом главбуха, а в доме моделей работать — публику привлекать.

— Ну, а пенсия жены? — не выдержал капитан.

— Письмо только поступило. Обыск на квартире у Боровца мы произвели. А допросить жену можете сами. Она приглашена на завтра. И завтра же, кстати, нам с вами, — лейтенант слегка нахмурился, — а, вернее, теперь уже вам, как следователю, предстоит решить, арестуем мы Боровца или нет. Третий день задержания пойдет. Послезавтра утром — или выпускать их с Чувашовым, или оформлять содержание под стражей.

Пантюхов резко хлопнул себя по колену. Во дела! С ходу, с разбегу впрягайся в расследование, да еще и ответственность за арест на себя принимай. Но такова уж специфика их работы. Жулики ждать не будут, когда у следователя станет попроще со временем.

— Хорошо! — Леонид Тимофеевич резко поднялся. — Я займусь Боровцом и его женой, а ты со своими ребятами выясни, что можно, у сотрудников управления.

Придя на следующий день на службу пораньше, Пантюхов прежде всего распахнул окно. Солнечные лучи освещали приземистое, старой постройки, здание клуба Управления внутренних дел, виднеющиеся за ним вытянутые в длину строения спортивного комплекса «Динамо». Капитан полной грудью втянул свежий еще прохладный воздух.

На вид Пантюхову мало кто дал бы его сорок два года. Всегда аккуратный, подтянутый, с короткой спортивной стрижкой, он выглядел молодо, хотя жизнь не баловала его. Двенадцатилетним мальчиком встретил Пантюхов сорок первый в родном селе Газивец в Брянской области. Отец, уже в то время пожилой человек, инвалид, на фронт не попал, но в стороне от всенародной борьбы с захватчиками не остался. Поддерживал связь с партизанами и сына привлек к этому делу. Маленькому Леньке поручали довольно опасные дела: разбросать ночью листовки на охраняемых патрулем улицах, встретить, укрыть, а после проводить обратно в лес связного.

И отец, и сын понимали, что будет с ними в случае провала. Даже не имея точных доказательств, лишь по одному подозрению в сотрудничестве с партизанами, гитлеровские приспешники несколько раз избивали отца до полусмерти. Водили даже на расстрел и если бы не подоспевшие партизаны... Но запугать не удалось. Явочная квартира продолжала действовать.

После войны Леонид закончил семилетку, затем годичную колхозно-бухгалтерскую школу. Был секретарем сельской комсомольской организации. Потом — армия, вступление в партию. Работа в райземотделе и, наконец, направление по путевке в органы милиции.

Начало пятидесятых годов. Шумный процесс Берии. Партия поставила задачу укрепить ряды тех, кто призван стоять на страже закона. И Леонид оказался в числе первых ее посланцев.

Работа участковым на Брянщине многому научила. А спустя некоторое время Пантюхов стал следователем. И жилось, и работалось интересно. Но Леонид всегда искал дело потруднее. Передним краем для молодежи тогда считалась целина, Сибирь.

После неоднократных рапортов министру внутренних дел Пантюхову разрешили перевод. Так и оказался он в начале шестой пятилетки в Новосибирской области. Здесь обзавелся семьей, и со временем прочно осел в Новосибирске.

...Пантюхов докурил папиросу, старательно притушил окурок и посмотрел на часы: четверть десятого — скоро приведут Боровца.

Василий Иванович вошел в кабинет быстрой, уверенной походкой. Его дорогой темно-синий в крапинку костюм несколько помялся. Полное лицо было плохо выбрито. Но в общем начальник управления не утратил своего обычного самоуверенного вида.

Сев на предложенный стул, Боровец небрежно закинул ногу на ногу, так что стали видны сбившиеся книзу носки, и вальяжно откинулся на спинку стула. Но несмотря на показное спокойствие, Василий Иванович явно волновался.

Пантюхов не торопился начать допрос. Сдвинул в сторону ненужные пока бумаги, поудобнее устроил перед собой чистый бланк протокола. «Допрос подозреваемого, обвиняемого...» — зачеркнул слово «обвиняемого».

— Ну что ж, Василий Иванович, — посмотрев на предыдущую страницу допроса, прервал наконец затянувшуюся паузу Пантюхов. — Я буду вести ваше дело. Фамилия моя — Пантюхов, зовут — Леонидом Тимофеевичем.

— А должность у вас, простите, какая? — живо откликнулся Боровец.

— Старший следователь по особо важным делам.

Они только еще начали говорить, а Леонид Тимофеевич уже никак не мог отделаться от неприятного ощущения. Чуть позже понял, что это чувство вызывают маленькие колючие глазки Боровца. Они так и бегали, так и шарили по собеседнику. И еще — едкая, не сходящая с растянутых губ усмешка.

Переписав анкетные данные, капитан задал вопрос:

— Вы утверждаете, — Леонид Тимофеевич перелистнул несколько страниц прошлых допросов, — что израсходовали в ухтинской командировке большую сумму из своих личных средств?

Боровец согласно кивнул.

— И в частности, на оплату, — капитан, плохо разбирая слишком мелкий почерк, несколько раз перечитал нужное место, — нанятых со стороны трактористов для вытаскивания утопленной техники. — Все верно?

— Верно, верно! — не замедлил подтвердить Василий Иванович.

— А скажите, — Пантюхов слегка повернулся к окну и нарочито затянул фразу, — кому-нибудь из своих подчиненных, тем, например, которые участвовали в спасении механизмов, вы говорили о своих издержках?

— Об этом я, — Боровец перестал улыбаться, — никому из своих сотрудников ничего не говорил. И они даже не знают, что я оплатил работу трактористов.

Василий Иванович видел, как Пантюхов слово в слово записал его ответ.

— И вы уплатили им около двух с половиной тысяч рублей? — отчеканил капитан, опершись о стол сильными с крепкими узловатыми пальцами руками.

— Да как сказать... Трактористам я платил по сто рублей за день каждому, — он помолчал, будто что-то припоминая. — И было их трое. Но ведь я не только в эту командировку свои тратил, — увереннее добавил Боровец. Глазки-буравчики сверкнули. — Если все считать, так надо брать примерно с октября прошлого года по март настоящего. Я же постоянно в разъездах. Вот за этот срок, пожалуй, и наберется две, две с половиной тысячи.

— Конкретизировать можете?

Уловив в интонации следователя суровую нотку, Василий Иванович слегка поежился.

— Участков-то много, — Боровец подался вперед. — Кавказский возьмем, Свердловский. Везде приходилось нанимать посторонние механизмы и оплачивать трактористам деньгами. — Багровое лицо начальника управления приняло чуть виноватое выражение, — что, мол, поделаешь, техника — дефицит, а план-то выполнять надо. — Суммы, — поспешил он продолжить, — я сейчас не помню. Также не знаю фамилий тех людей... Но — примите во внимание! — Боровца определенно осенила какая-то догадка. Завороженным взглядом он проследил за скользящей по бумаге авторучкой следователя. — В эти же две — две с половиной тысячи входит и тысяча, которую я передал нашему старшему экономисту Фадиной в ноябре прошлого года в городе Сальяны Азербайджанской ССР.

— По какому случаю? — капитан прекратил писать.

— Тут, видите ли... — на губах Василия Ивановича вновь заиграла ехидная усмешечка, — казус приключился. Нонна Степановна у нас не только старший экономист, — зачастую и кассира замещает. Участки далеко от Новосибирска, что ж специально кассира гонять! А Фадина и производственные вопросы на местах решает, ну и заодно зарплату, бывает, для рабочих прихватывает. В тот раз в Сальянах зашел я к ней в номер в гостинице, смотрю, сидит на кровати, плачет. Аккредитивы перед нею на тумбочке лежат. «В чем дело?» — спрашиваю. «Ой, — говорит, — Василий Иванович! Не знаю, что делать, — и аккредитивы мне протягивает. — Когда командировку мне сюда выписывали, зам. главбуха попросила четыре тысячи шестьсот рублей с собой взять в подотчет: люди, мол, там без денег сидят. — Рассказывает, а сама аж вся трясется. Лица на ней нет. — Ну, взяла, — продолжает, — а когда в Новосибирске в сберкассе деньги на два аккредитива меняла — меня на тысячу рублей надули!..» — Боровец покачал лысой головой. «Как так?» — спрашиваю. «А так, — отвечает, — подала в окошко четыре тысячи шестьсот — получила взамен два аккредитива. Там, в спешке, показалось — все правильно. Здесь пошла наличные получать — гляжу — один аккредитив на две тысячи, второй — на тысячу шестьсот!» — Снова рев. Что ты поделаешь! — Боровец, словно ища сочувствия, посмотрел на Пантюхова.

Капитан нахмурил густые брови. Все эти отговорки начальника управления ему здорово не нравились. Искренностью здесь даже и не пахло. Платил за трактора, но никто об этом не знает и ничего не слышал. Случай с этой тысячей, может, и был, но Боровец его почему-то старательно выпячивает. Да еще и неизвестно, что покажет допрос этой Фадиной. Главное же — маленькая ложь рождает большое недоверие. А про трактора ложь явная — уж если бы платил из собственного кармана, хоть прорабам бы да поплакался, покрасовался. И потом, такие деньги в кармане носить просто так, за здорово живешь...

— Побежал на почту, — заканчивал историю с тысячей Боровец, — запросил управление, нет ли излишков в сберкассе. Ответили — нет. Пришлось выручать экономиста. Не оставлять же рабочих без копейки.

— А эту тысячу вы из личных сбережений взяли в командировку? — Пантюхов старался говорить как можно безразличнее.

— Нет, нет, — Василий Иванович потер одна о другую пухлые ладони. — По расходному ордеру получил в управлении. На всякие, так сказать, непредвиденные случаи.

Капитан чувствовал, что допрос затягивается. Но тем не менее, скрупулезно опросил Боровца по каждому из заявленных анонимно пунктов обвинения.

Оказалось, что холодильники «ЗИЛ» взяли себе по домам сам Василий Иванович, его главный инженер Удальцов и заместитель главного бухгалтера Морозова. Взамен, для отправки на рабочие участки, предоставили свои старые. Причем, разницу в стоимости Удальцов и Морозова выплатили в кассу управления, а Боровец — нет.

— Не успел, знаете ли, — чуть потупясь, сожалел он. — Все собирался, да вот закрутился.

Бензопила «Дружба», которую в магазинах днем с огнем не сыщешь, пошла мужу родной сестры Боровца, проживающей в Киеве. А чтобы все выглядело официально, — в сопровождающих документах указывалось — старшему инженеру управления связи Нечитайло. Естественно, получил ее «инженер» совершенно бесплатно. Боровец говорил об этом, как о мизерной услуге: «Был у сестры в гостях, в Киеве. Сергей Федорович, муж ее, очень просил достать. Матери, говорит, в деревне дровишек и то напилить нечем. Ну, я и помог».

Сваренными на рембазе тремя железными гаражами Василий Иванович тоже помог. Одним — самому себе. Вторым — Морозовой. А третий достался администрации профессионально-технического училища при заводе им. Чкалова.

— За свой гараж Морозова внесла деньги, — отводя глаза в сторону, оправдывался Боровец. — Правда, может быть, несколько меньшую, чем полагалось бы, сумму... Да ведь, и гараж-то — из полуржавого железа. Ну, а тот, что возле моего дома поставили — он же не мой! Принадлежит управлению. Поставили временно. Чтобы обслуживающая меня «Волга» могла там ночевать при надобности. Стоит ли она там сейчас? Нет, не стоит. Пока там доски, шифер для дачи. Временно.

А вот в третьем гараже, — Василий Иванович приободрился, — том, что у чкаловцев, в нем намечалась ее основная стоянка. Но... — Боровец подобрал под себя коротенькие ножки. — ПТУ разрешило «Волгу» держать в их теплом гараже, а в наш они свою грузовую определили.

Мебельные гарнитуры, хотя и за наличные деньги, но по особым, выдававшимся предприятиям талонам, тоже достались Боровцу, заместителю главбуха и экономисту Фадиной. А вот один из мотоциклов «Урал» Василий Иванович соблаговолил продать своему заместителю Арефьеву. Два купила киевская родня.

— Предназначались прорабам на участках, но у тех не оказалось прав, — сокрушенно разводил руками Василий Иванович. — Пришлось отдать частникам.

В подобном духе начальник управления ответил еще на несколько вопросов.

На улице внезапно подул сильный ветер и ударил крупный весенний дождь. Пантюхов прикрыл окно. Он решил выяснить последнее, что его в данный момент интересовало, — о пенсии жены Боровца.

Но едва разговор зашел на эту тему, Василий Иванович насторожился, занервничал. И Пантюхов решил заканчивать допрос. От него не ускользнуло, с какой стремительностью Боровец взял предложенную ему ручку, бегло пробежавшись по тексту, подписал протокол.

Глава 3

Капитан наскоро перекусил в столовой и поспешил к себе. В коридоре возле двери кабинета его уже дожидалась жена начальника управления.

Уже впустив Клавдию Михайловну в комнату, Пантюхов разглядел ее и удивился, насколько резко она отличалась от мужа. Тот самоуверенный, краснощекий, а эта — какая-то потерянная, с болезненным лицом. Кутается в коричневый плащ, хотя и на улице, и в кабинете сегодня тепло.

— Скажите, ради бога, что случилось с Васей? — Клавдия Михайловна поднесла платок к глазам. — Приходили ваши сотрудники, предъявили ордер на обыск... — голос ее начал дрожать. — Перерыли всю квартиру. Я не знаю, что и подумать. — Она откинула со лба поседевшую прядь волос. — Дома ребенок. Ему четырнадцать лет. Он все замечает.

— Пожалуйста, успокойтесь, — Пантюхов видел — горе этой женщины было искренним. — Я не могу сейчас посвящать вас в материалы следствия. Могу только сказать, что вопрос серьезный. Касается финансовой дисциплины на вверенном вашему мужу предприятии. — При этих словах Клавдия Михайловна стала бледнее мела. Капитан видел, как мелко-мелко подрагивает ее голова.

— Поэтому... — Пантюхов дал ей возможность немного прийти в себя, — от правдивости показаний вашего мужа и ваших зависит многое. Ложными ответами вы не только усугубите вину супруга, но и на себя навлечете ответственность по закону. В разъяснении данного пункта вам придется расписаться в протоколе.

Клавдия Михайловна почти спокойно ответила на обязательные вопросы. Кто, где, откуда. Рассказала, как познакомилась с Васей еще на фронте и про первые послевоенные годы.

Долгое время, правда с перерывами, работала в детском саду нянечкой. В последние годы трудилась... аккумуляторщиком на красноярском отдельном участке, подчинявшемся Новосибирскому спецмонтажному управлению.

От внимания Пантюхова не укрылось, что при описании этого периода своей трудовой деятельности лицо Клавдии Михайловны слегка порозовело. Речь ее стала сбивчивой, довольно невнятной.

— Выходит, вы работали в подчинении у мужа? — жена Боровца перестала подрагивать головой.

— Ну... не в прямом же, — она тоскливо посмотрела на дверь кабинета. — Через прорабов. Это когда Вася руководил красноярским участком. А потом его вообще в Новосибирск перевели.

Значит, до переезда в Красноярск жена Боровца трудилась нянечкой, иногда меняла эту работу на должность кассира в бане. А в последние, предпенсионные, годы осилила нелегкую специальность аккумуляторщика, но, главное, где — у мужа под крылышком! Здесь есть о чем подумать.

— И сколько же вы получали в красноярском спецучастке?

— Двести тридцать, двести шестьдесят рублей в месяц. — Клавдия Михайловна поежилась, плечи ее безвольно поникли.

— И жили в это время отдельно от семьи — муж с сыном в Новосибирске, а вы в Красноярске? — капитан почувствовал, что жена Боровца вот-вот заплачет.

— Я иногда сюда приезжала, — ответила она, понурив голову.

По поводу двенадцати тысяч рублей, оказавшихся на срочных счетах сберкнижек, обнаруженных у них дома при обыске, жена Боровца ничего вразумительного сказать не смогла, хотя счета были на ее имя и открыты в последние годы.

— Не понимаю, как образовалась такая сумма, — только и выговорила она. Лицо ее страдальчески сморщилось. — Муж в аванс приносил сто рублей и в получку двести — двести десять. Тратили на хозяйство, сыновьям помогали, но все равно кое-что удавалось откладывать... Нет, сейчас не могу точно пояснить, как набралась эта сумма.

Пантюхов еще раз просмотрел ее анкетные данные и, остановившись снова на одной из последних строчек, решил рискнуть.

— Клавдия Михайловна, а что, у Василия Ивановича раньше не было неприятностей с органами внутренних дел? Судимости, скажем?

Оглушенная предыдущими, непосредственно ее касающимися вопросами жена Боровца не успела ничего придумать. Да вряд ли она вообще придавала этому значение.

— Была когда-то давно. Еще в Башкирии, в Стерлитамаке. Наговорил на мужа, должно быть, кто-то. Но в суде правильно разобрались, оправдали.

Пантюхов был доволен собой. Про судимость, конечно, стало бы известно и без жены Боровца. Соответствующий запрос уже сделан. Но иметь такой факт сейчас совсем неплохо.

Уже уходя, Клавдия Михайловна спросила:

— Когда же отпустите Васю?

— Это, как покажет следствие, — капитан встал, давая понять, что разговор окончен.

— А сколько оно протянется?

— Смотря как будет помогать нам в работе сам Василий Иванович, — Пантюхов взглянул на папку с протоколами допросов. И хотя он ощущал, что дело постепенно усложняется, но, отвечая Клавдии Михайловне, даже не мог подумать, что следствие затянется чуть ли не на полтора года. А за соответствующей санкцией о продлении жестко ограниченных законом нормативов в конечном счете придется обращаться в Верховный Совет СССР.

* * *

Оставшись один, Пантюхов начал снова перелистывать исписанные листки протоколов. За чтением их и застал его Карташов.

— Ну что решаем? — спросил он капитана. — Служебный день кончается.

— Будем оформлять постановление на арест, — сказал Пантюхов. — Начальник-то, оказывается, уже был судим, — он показал нужное место в допросе лейтенанту.

— Вот оно что... — присвистнул Карташов. Моложавое лицо его сразу стало серьезным.

— А вообще, Леонид Тимофеевич, какое у вас сложилось впечатление о Боровце? Не пересолить бы нам с ним. Как-никак человека орденом Ленина хотят наградить. Мало ли, что было в прошлом.

— Впечатление... — Пантюхов помял в пальцах сигарету, но так и не закурил. — Трудно его составить по одному допросу, сам понимаешь. Но если учесть материалы ваших предварительных протоколов, мой опыт ведения подобного рода дел, кое-какое представление у меня, конечно, складывается.

Карташов сел поближе к капитану и внимательно слушал. Он знал, что Пантюхов — следователь с огромным опытом. И последние годы ведет преимущественно хозяйственные дела. К тому же, сам когда-то работал бухгалтером.

— Понимаешь, точно предсказать наперед, что еще за этим Боровцом откроется, нелегко. Возможно, горы бумаги придется переворошить, чтобы что-то вытянуть. Но в одном я убежден уже сейчас: пожалуй, дело не ограничится одним известным нам фактом присвоения денег по фиктивному рацпредложению!

— Ну почему же? — возразил Карташов. — Разве не бывает случаев, когда руководитель оступается? Случайность. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот в сером переплете и что-то пометил.

— Бывает, — согласился Пантюхов. — Но куда чаще встречаются подготовленные рецидивы. А здесь, — он потряс папкой, — они налицо. Судимость сама по себе — раз, — капитан загнул один палец, — вся эта возня с гаражами, холодильниками, мотоциклами — два. Пока еще документально не доказанная, но проступающая на поверхности, операция с незаконным оформлением пенсии жены — три! — Пантюхов постучал по столу костяшками загнутых пальцев.

— Пенсия пока проходит только по анонимке, — Карташов тоже загнул палец. — Гаражи и холодильники — мелочовка — не мне вам объяснять, Леонид Тимофеевич, — он помахал блокнотом в воздухе. — Мало ли начальников, использующих в подобном роде свое служебное положение. Конечно, можно и эти грешки припомнить. Но это же совсем другой вопрос. Здесь больше решает общественное мнение. Поставить на вид, объявить выговор.

— Троих детей воспитывал, жена с зарплатой детсадовской нянечки — и то временами, а на книжках — двенадцать тысяч! Это на тех, что нашли, — словно не слыша возражений, продолжал Пантюхов. — Нет, Володя, как ни крути, а это уже штрихи к портрету. Так что Боровца арестовать необходимо. Кстати, что дал опрос сотрудников управления? Беседовал с кем-нибудь?

— Беседовал, беседовал. Сейчас введу в курс дела. А вот как быть с заврембазой Чувашовым?

— А что с ним? — полюбопытствовал капитан.

— Попервости выгораживал начальника. — Карташов потянулся к папке с делом. — Плел басни про намороженную дорогу. Но после КПЗ быстро сменил позицию. Все рассказал начистоту и христом-богом умоляет отпустить домой. Жене, говорит, одной с тремя детьми сроду не справиться. Клянется приходить по первому вызову и не распространяться об этом деле.

Пантюхов немного подумал.

— Сам-то как полагаешь?

Лейтенант пожал плечами.

— Думаю, можно поверить.

— Добро, — кивнул капитан. — Не стоит людей лишний раз тюрьмой испытывать. Ограничимся подпиской о невыезде, а в дальнейшем — что следствие покажет и суд определит. — Пантюхов придавил ладонью столешницу. — Теперь давай выкладывай, что узнал у сотрудников управления?

Глава 4

Боровец пребывал в изоляции, а волны от его стремительного падения расходились. Светлана Андреевна Морозова устроила мужу дома истерику. Она вовсе и не хотела этого, но не выдержали напряженные до предела нервы. Все получилось как-то неожиданно. Она стояла вечером перед трюмо в одной ночной рубашке, не слышала, как в спальню вошел муж. Зауэр (они не были зарегистрированы и носили разные фамилии) был на десять лет старше ее и к тому же ростом чуть ниже. Светлана по этому поводу переживала. На улице они плохо смотрелись. Красивая, с пышными формами дама и рядом невзрачный, низкорослый мужчина.

Это была ее третья более-менее постоянная привязанность. Правда, обусловленная точным экономическим расчетом, — как-никак главный бухгалтер. Первые две даже были оформлены браком. Всё, как положено. За первого она вышла по любви. Красивый, молодой, статный Виталий увлек ее. Но только на первых порах. С ранней юности мать Светланы, сама в свое время ушедшая от супруга из-за его постоянных хворей и повышенной ревности, внушала дочери: выбирай себе в спутники жизни перспективного человека, чтобы обул, одел с ног до головы, чтоб всего было в достатке, иначе век скучным и долгим покажется. Виталий же подобным пожеланиям матери явно не мог соответствовать. Рядовой инженер, к тому же слишком щепетильный, непробивной. Его потолком надолго оставались сто пятьдесят в месяц. Пересчитывать копейки от аванса до получки ей не нравилось. И они расстались.

Сменивший Виталия Валерий был постарше, правда не такой симпатичный, но зато делал дорогие подарки. Иногда приезжал на свидания на красном «Москвиче». Работал где-то на торговой базе снабженцем. Вроде бы то, что нужно. Расписались. Довольно скоро обнаружилось, что у мужа масса долгов, автомобиль чужой, а сам он не прочь поживиться за счет жены. Скажем, оттяпать часть ее квартиры... Короче, снова вышла неувязка. В результате осталась от замужества только взрослеющая дочь.

Зауэра она не любила. Но в зрелую пору хочется иметь якорь понадежнее. А Арнольд Федорович показался ей прочной опорой. Уж кто-кто, а он-то любил ее без памяти. Готов был угадывать любое желание. Ну, да еще бы ему, коротышке плюгавому, ее не любить при ее-то достоинствах и десятилетней разнице в возрасте! Не зря кем-то сказано, что любовь — рабство. Один властвует, другой подчиняется.

Рабом в их семье с самых первых дней был Арнольд Федорович. Каких только капризов не приходилось ему сносить. Но выдерживал все с завидной стойкостью. До встречи со Светланой Андреевной Зауэр был человеком трезвого образа жизни. А вот последние годы стал попивать все чаще. Кто-то как-то намекнул, что супруга не особенно-то ему верна. И многие ранешние обиды предстали перед ним совсем в ином свете. Он начал внимательнее присматриваться к жене, и кое-какие признаки неверности показались ему чуть ли не бесспорными. Но прямых доказательств не было, и все шло своим чередом. Расстаться со Светланой Андреевной было свыше его сил. А употребляемый все чаще коньяк гасил последние остатки воли.

Морозова, подняв руки, старалась поудобнее натянуть на прическу защитную сеточку. В этот момент Арнольд Федорович попытался ее обнять. Морозова оставила прическу и резким движением оттолкнула мужа. Не удержавшись на ногах, он упал на застеленную пушистым ковром тахту.

— Опять нализался! — брезгливо поморщилась Светлана Андреевна. — Прекратишь ты это когда-нибудь или нет? — ее большие глаза полыхнули зеленым светом.

— Я-то! — задетый за живое Зауэр приподнялся на локте. — Я-то, может быть, и прекратил бы, если бы ты... — он снова двинулся к жене.

— Что я, что я?! — со злобой и негодованием воскликнула Морозова. Ей хотелось сорвать на муже все раздражение тревожных дней, последовавших после задержания Боровца.

— Если бы ты объяснила, откуда у тебя это? — Зауэр с силой потянул затрещавшую сорочку, ткнул пальцем под сосок левой груди. На смуглом теле даже при тусклом свете прикрытой оранжевым абажуром лампы были заметны следы полуовальных кровоподтеков.

— Ты думаешь, я не знаю, что это? Прекрасно знаю, — не мальчик. — Он мстительно сощурился. — Не такой уж я всегда пьяный, как ты меня выставляешь, и многое замечаю. Еще две недели назад...

У Светланы Андреевны ком застрял в горле. Она даже не сообразила сразу натянуть сорочку. Так и стояла полуголая, инстинктивно прикрыв рукой грудь. Натиск мужа был слишком неожиданным.

Наконец она опомнилась и накинула на плечи махровый халат.

— Что ты несешь, Арнольд? — совсем другим, вкрадчивым тоном заговорила она. — Какие знаки тебе примерещились? Две недели назад... Что же ты раньше молчал?

— Выследить хотел, — сквозь зубы процедил Зауэр. Она только укоризненно покачала головой, усадила мужа на тахту.

— Пей поменьше, а то так ведь и до белой горячки недалеко. Тогда и не такое привидится. А уж если тебе поволноваться, нервы свои пощекотать хочется, — она опять возвысила голос до скандальных ноток, — то у тебя сейчас другие поводы найдутся.

— Какие такие поводы? — Все еще порядком возбужденный, переспросил Зауэр.

— С тобой инспектор ОБХСС разговаривал?

— Ну и что? Не со мной одним.

— Не прикидывайся простофилей, — Морозова прикрыла полой халата оголившееся гладкое колено. Оценивающе посмотрела на мужа. — Или ты действительно не понимаешь, чем вся эта милицейская возня пахнет?

— Ты это к чему? — несколько обескураженно протянул Арнольд Федорович. — Мне бояться нечего. Чужого сроду не брал!

— Смотрите, какой ангелочек! — перешла в нападение Морозова. — Иконы с него впору писать. О чем инспектор тебя спрашивал?

— Он просил не разглашать, — слабо возразил Зауэр. Двумя руками потер виски.

— Чего не разглашать, когда все управление только об этом и говорит? — наступала Светлана Андреевна.

— Про рацпредложение Еремина и Чувашова спрашивал, — сдался Зауэр. — Кто, мол, контролирует фактическое исполнение его, коли такое большое вознаграждение выплачено. Про сваренные в Сокуре гаражи и холодильники «ЗИЛ» узнавал. Как, дескать, производилась оплата и на каком основании.

— И что же ты?..

— Я, — Арнольд Федорович упорно не отрывал взгляд от какой-то только для него приметной точки, — сказал, что рацпредложениями занимается БРИЗ и его председатель главный инженер Удальцов. А по гаражам и холодильникам было указание Боровца. Что тут еще ответишь? — он наконец поднял на жену глаза. — Один-то «ЗИЛ» у нас на кухне стоит и гараж во дворе.

— И ты не находишь причин для беспокойства? — Светлана Андреевна прихлопнула в ладоши. — Прямо-таки никаких?

— При чем тут я?

— Ах, при чем? — как кнутом стегнула жена. — Обэхаэсники в бухгалтерии все углы перенюхали. Этот милиционер меня чуть не час допрашивал. Как отчетность ведется? Какие фонды на вознаграждения отпускаются? Кто из ревизоров контролирует?

— Ну и?.. — не выдержал Зауэр.

— Вот тебе и ну и! — добавила жена. — Пойми ты! Кто бы такие указания ни давал, за финансовую дисциплину в управлении отвечаем в первую очередь только мы с тобой. Ты, — она коснулась его горячей рукой, — и я. Не дай бог, за Боровцом еще что серьезное окажется, а он был человек с размахом, — как гвозди вколачивала Светлана Андреевна. — Уж кто, кто, а мы с тобой в стороне не останемся. Можешь не сомневаться. Тебе же, как главбуху, придется особенно худо. Вряд ли кто поверит, что с твоей стороны здесь обычный недосмотр и халатность без всякой корысти.

Зауэр прикрыл лицо руками.

Больше в этот вечер они ни о чем не говорили. Разошлись по комнатам. Чужие, враждебные друг другу люди. Светлана Андреевна долго лежала, глядя в потолок. Сон не шел. Вновь и вновь перебирала она в памяти события недавних, но теперь кажущихся почти нереальными дней.

Сделав круг по небольшой площади, персональная «Волга» остановилась возле ступенек аэровокзала. Боровец вышел из машины. Степенно помог выбраться своей спутнице. Отпустил шофера.

В маленьком зале аэропортовского ресторана они сели за столик поближе к высокому окну. От остальной, довольно немногочисленной, публики столик был полуприкрыт раскидистым фикусом.

Тотчас же подскочила официантка.

— Как всегда, Зиночка, — почти не глядя в меню, бросил Боровец.

Вскоре на их столике уже красовались темно-зеленая тяжелая бутылка шампанского, армянский коньяк, превосходное мясное ассорти. В раскрытой коробке лежал бело-розовый зефир.

— Так за что же мы выпьем? — Морозова приподняла фужер. Шампанское заискрилось, вспениваясь пузырьками.

— За что? — переспросил Василий Иванович, глядя в ее большие изумрудно поблескивающие в неверном электрическом свете глаза. — Мы выпьем за удачную, не прошедшую даром, командировку! — он чокнулся со Светланой Андреевной. Смакуя, растягивая удовольствие, потянул из рюмки ароматный напиток. Язык приятно обожгло. От всей этой обстановки хорошего городского ресторанчика, белоснежной скатерти, узорных салфеток, а самое главное, от близости этой женщины Боровец заметно разомлел.

«А все-таки хороша!» — думал он, наблюдая, как медленно потягивает вино Морозова. В бордовом платье с глубоким декольте (наверняка ушла с работы пораньше и успела принарядиться), облегающем пышную, не лишенную стройности фигуру, с янтарным ожерельем, спадающим на высокую грудь — она была очень привлекательна. Никто сейчас ей не дал бы ее тридцати шести.

«А ведь при всем том — стерва, — пытался охладить себя Боровец. — Муж в отъезде — и она со мной. Не будь меня — появился бы другой, третий... Все они...»

— Так чем же она оказалась удачной? — Морозова мягко дотронулась до его руки своей горячей холеной ладонью. Боровец почувствовал, как улетучивается его подозрительность.

— Да вот хотя бы тем, что сидим с тобой сейчас, Света, в этом райском уголке и там, в Заполярье, в Ухте, все в порядке, и нам есть на что отдохнуть, — он многозначительно подмигнул. — А могло ведь быть иначе...

— Как иначе? — Морозова отломила дольку зефира.

— Ну ты ведь знаешь, какой дефицит у нас в тресте трактора. Каждому управлению выделяют поштучно, с тяжким трудом. А наши растяпы там, в Ухте, умудрились зимой утопить пару тракторишек в болоте. Развозили кабель вдоль газопровода и утопили! А за это — сама понимаешь — по головке бы не погладили. Не то что премии — должности можно лишиться.

— И что же вы предприняли, Василий Иванович? — Светлана Андреевна с усмешкой смотрела на Боровца в упор.

— Да уж, предпринял... С людьми надо уметь работать. А то, понимаешь ли, прораб тамошний Захаров нюни распустил, заместителя своего я еще в феврале на помощь отправил — тоже пустой номер, — Василий Иванович, забывшись, залпом опорожнил рюмку. — Телеграмму мне из Заполярья прислал: «Вытащить трактора не имеется возможности». Вот дал бог помощников. — Боровец, сморщившись, покачал головой. — Ну ничего, я им показал, как надо работать! Кое-кто по пояс в ледяной воде искупался, зато трактора вызволили. И кабель весь протянули до последнего метра.

Да что мы все о работе, да о работе! — вдруг встрепенулся он, встретившись с лукавым взглядом собеседницы. — Ты-то здесь как без меня? — теперь уже Боровец взял Светлану Андреевну за руку. Слегка царапнули острые грани оправленного золотом рубина — его подарок Морозовой, надеваемый лишь в отсутствие супруга. — Скучала? Или... — он подозрительно прищурился, — такие, как ты, не скучают? — Заметил, как напряглись ее мягкие округлые плечи.

— Почему же, Василий Иванович? Все скучают, — Морозова слегка пригубила рюмку с коньяком. — Только, ты уж прости за откровенность, без тебя поспокойней было. Финансовый баланс в бухгалтерии не нарушался. А приехал Боровец — раз, два — и выдай шоферу да механику две с половиной тысячи. Куда прикажете списывать эти расходы?

— Э... сказала — списывать! — махнул он рукой. — Чего голову ломать. Есть специальная строчка для этих дел.

— Строчка-то есть, — Светлана Андреевна пододвинула к себе тарелку с горячим, которое им незаметно и почти бесшумно принесла официантка, — только она не резиновая. Предел имеется.

— Брось, — Василий Иванович передвинул свое кресло поближе к ней и слегка погладил по теплой податливой спине. — Перемелется, мука будет.

Из глубины зала донеслась негромкая мелодия. Они снова чокнулись...

Когда вышли из ресторана, за окнами уже совсем стемнело. Возле билетных касс толпились пассажиры. Диктор объявляла посадки и отправления.

— Может, поедем к тебе? — Боровец склонил лицо к Морозовой. Та отрицательно покачала головой. — Но почему?! Твоего же нет дома?

— А дочь? — Светлана Андреевна сосредоточенно натягивала кожаные перчатки. — Не думай, она уже все понимает.

— Значит, используем обычный вариант! — нарочито бодро воскликнул Василий Иванович. И, взяв спутницу за руку, потянул ее к лестнице, ведущей на второй этаж.

Поднявшись наверх, он усадил Светлану Андреевну на кожаный диванчик возле стены, а сам направился к администратору аэропортовской гостиницы. Морозова видела, как, приторно улыбаясь, но в то же время сохраняя начальственную осанку, Василий Иванович что-то убедительно втолковывал сухощавой женщине в синей форменной одежде. Та поначалу, видимо, пыталась возражать, но когда Боровец решительно протянул ей документ, предварительно вложив в него крупную купюру, администратор сдалась.

Через несколько минут они были уже в номере.

Морозова успела разглядеть широкую деревянную кровать, застланную коричневым верблюжьим одеялом, маленькую прикроватную тумбочку и стоящий на ней ночник с цветастым абажурчиком.

Боровец обхватил женщину за плечи. Остро пахнуло ароматом дорогих духов.

— Ну вот, мы и снова вместе, Света!.. — Он крепко прижал ее к себе и увлек на заскрипевшую под ними кровать. Быстрыми лихорадочными движениями сразу вспотевших рук помог ей освободиться от одежды. Жадно впился губами в накрашенные, чуть приоткрытые губы.

Он не погасил ночник.

Дураки, что в темноте норовят... Всё торопятся... дураки. Странно блестящими глазами он оглядывал обнаженную фигуру Морозовой. Черные волосы разметались по подушке. Темные соски грудей затвердели. Стройные ноги чуть заметно подрагивали. Боровец распалялся все больше.

Да... ради таких ножек стоило рисковать! Он с силой обнял Светлану и прижался губами к теплым круглым коленкам.

— Вася... — только и смогла выговорить Морозова.

А через час, когда первое сильное возбуждение прошло, Светлана Андреевна, потихоньку поглаживая его покрытое легким пушком плечо, спросила: «Скажи, ты любишь меня?»

— Конечно, — Василий Иванович прижал к себе ее руку.

— Ты не мог бы вести себя осторожнее. С этими твоими делами. Я так боюсь за тебя! Если что случится...

— Что ты имеешь в виду? — повернувшись на правый бок, снова потянулся к ней губами Боровец.

— Да ты лучше меня знаешь, — Морозова прикрыла его рот мягкой горячей ладонью.

Глава 5

Карташов посвятил Пантюхова в результаты своих бесед с сотрудниками управления.

— Допросил и главбуха и зама его, и главного инженера Удальцова, — рассказывал он. — Отвечают весьма напряженно, скупо. Чувствуется, Боровец держал подчиненных в крепкой узде. И сейчас, пока они еще со дня на день ожидают его появления на работе, трудно рассчитывать на большую откровенность. Главбух по поводу выплаты вознаграждения кивает на Удальцова и начальника управления. Удальцов говорит, что все происходило на законных основаниях. Ссылается на шестерых членов БРИЗа, рассматривавших рацпредложение. И так по кругу.

Капитан принял это сообщение спокойно. Ничего другого он на первых порах и не ожидал. Решение о взятии Боровца под стражу на длительный срок он не изменил. Зато как изменилось выражение лица начальника спецмонтажного управления, когда ему объявили об аресте! Василий Иванович никак не предвидел такого поворота дела.

Пантюхов видел, как внезапно побелели пухлые щеки Боровца, когда он, поднося ближе к глазам постановление об аресте, в который раз перечитывал резолюцию: «...под стражу санкционирую. Прокурор Новосибирской области государственный советник юстиции третьего класса.»

Василий Иванович бегло пробежал взглядом текст обвинения, выражавшегося, как было указано, в злоупотреблении служебным положением, сговоре с подчиненными, присвоении крупной суммы государственных средств и с тяжелым вздохом остановился на заключительной части: «Учитывая тяжесть совершенного преступления, — рука Боровца непроизвольно дрогнула, — и что обвиняемый, находясь на свободе, может скрыться от следствия и суда... применить в качестве меры пресечения заключение под стражу в следственном изоляторе.»

Боровец долго держал ручку, не решаясь поставить внизу подпись о своем уведомлении. Ему казалось, что этим он сам выносит себе приговор.

Уже поздно вечером, придя домой, Пантюхов все никак не мог отделаться от воспоминания о выражении растерянности, которое впервые появилось на самоуверенном лице начальника управления.

Жена разогрела ужин. Поставила на небольшой квадратный столик тарелки и чашки. По тому, как он безразлично ел, наверняка не ощущая вкуса ни приправленного салом борща, ни оставленной ему любимой мозговой косточки, она легко догадалась, что у мужа опять сложное дело.

— Снова на распутье? — осторожно спросила она.

Леонид Тимофеевич поднял голову от тарелки: как легко определяет Нина его состояние. В просторном, в белый горошек домашнем платье, милая и ясноглазая, жена выглядела так уютно и надежно, что все трудности и проблемы как-то сами собой отступали на второй план.

— Да как тебе сказать, — Пантюхов отложил ложку в сторону. — Действительно, есть одно заковыристое дельце.

Нина налила ему чая.

— Значит, опять будешь приходить поздно, — со вздохом сказала она.

— А когда я рано приходил, что-то не припомню? Такая уж это работа, Нинок.

— Но должны же быть хоть какие-то просветы! — с горечью отозвалась жена. — Маша вон уже скоро в первый класс пойдет. А когда она тебя видит? По утрам, да изредка несколько часов в воскресенье. — Нина Евгеньевна смахнула тряпкой со стола хлебные крошки. — Ты же только-только закончил крупное дело по горпромторгу. Я так ждала, думала — в кино, в театр семьей сходим. Так нет — новый аврал намечается. Почему, Леня?! Не один же ты там следователь.

— Не один, — подтвердил Пантюхов, виновато отводя глаза в сторону. — Но ведь, Нина, и жуликов немало! Они ведь не считают — есть у нас выходные дни или нет. Берут свое, покуда могут.

Леонид Тимофеевич знал, что жена поворчит, поворчит и успокоится. Жаловалась она на судьбу редко. А вот другом и соратником была верным. Сколько своих коллег он знал, у которых жены не выдержали подобной жизни. А вот ему повезло.

Работа сотрудника милиции — не сахар. Тот, кто думает по-другому, сильно ошибается. Леониду Тимофеевичу иной раз от совершенно незнакомых, случайных людей приходилось слышать несправедливые, ложные суждения о работе сотрудников органов внутренних дел. Не то чтобы люди не понимали важности или необходимости этой работы, нет, это-то как раз сознают почти все. Но вот то, каким образом достигается надлежащий порядок и соблюдение законности — знают далеко не многие.

Пантюхову запомнился один застольный разговор. Случайный сосед по столу, узнав, что он следователь, изъявил желание пообщаться.

— Ну... милиция! — голосом человека, уверенного в своей правоте, изрек он. — Это тебе не на заводе: от звонка до звонка. Ни проходной, ни государственного плана. Главное — первые, пусть самые маленькие, звездочки на погонах. А дальше... — он улыбнулся и дружески подмигнул, — как водится: солдат спит, служба идет. Прошел очередной срок — звездочка. Еще срок — вторая. Через двадцать пять лет не генералом, так полковником на пенсию уйдешь. А у нас, — он горестно покачал гривастой шевелюрой, — до того тебя на этих производственных планерках дотерзают — того и гляди, инфаркт схватишь. Нет, я, конечно, согласен! — спохватился инженер под пристальным взглядом Пантюхова. — Вы рискуете. У преступников ножи, пистолеты, но это же не каждый день.

— А вы знаете, — Пантюхов не скрывал внезапно возникшей неприязни, — в котором часу по радио передают сведения о пропавших во время войны родственниках?

Инженер перестал жевать.

— Нет, не знаю. Не приходилось как-то...

— Ночью. Глубокой ночью. В Новосибирске — примерно в два часа. — Леонид Тимофеевич расстегнул сдавивший шею воротничок рубашки. — Я тоже раньше не знал. А вот подежурил ночами чуть не все выходные напролет — наслушался. Хорошо, если в четыре утра домой попадешь, а то и позже. А в девять надо быть на селекторной планерке. И никаких, между прочим, отгулов, никакой оплаты за сверхурочные. А насчет плана — если бы вас потаскали на «ковер» за нераскрытые вовремя дела, думаю, одним валидолом вы бы не отделались.

Не стал Леонид Тимофеевич продолжать этот разговор. Посчитал ненужным откровенничать с посторонним человеком. Он вообще о своей работе рассказывал мало и скупо. Разве что — жене, только ей.

Следователь — это ведь, кроме всего прочего, — офицер. Расследования, розыски, допросы — первая, основная часть его работы. Но как с офицера, никто не снимает с него обязательных ночных дежурств. А там, что ни ночь — то происшествия. Выезжаешь по вызову: тут тебе и кражи, и ограбления, а то и убийства. Причем особенность милицейской службы такова, что для многих офицеров, исключая лишь тех, кто по долгу службы только этим непосредственно и занимается, ночные дежурства обязательны, а вот отдых после них далеко не всегда укладывается в регламентированные рамки. Хорошо, если удастся вздремнуть несколько часов.

Помимо обязательных дежурств есть еще так называемая нагрузка в личное время: патрулирование и охрана порядка на улицах города вечерами. И если суммировать все эти личные и безличные дежурства, то станет ясно, что милиционеру зачастую не то, что в театр сходить — поспать по-человечески некогда.

После ужина, когда, примостившись с Ниной на скрипевшем диванчике, потихоньку, чтобы не мешать уже уснувшей в соседней комнате Маше, включили телевизор, Пантюхов мысленно продолжал прокручивать в голове эпизоды расследования.

Каким путем идти дальше? За что браться в первую очередь? На голубовато светящемся экране Николай Крючков на танке отважно взлетал на шаткий деревянный мостик — шел фильм «Парень из нашего города», но Пантюхов почти не следил за разворачивающимися на экране событиями.

«Карташов опросил некоторых сотрудников управления, — думал капитан. — Особого эффекта это пока не дало. Конечно, со всеми опрошенными надо побеседовать самому. Но необходимо найти собственную концепцию. А уж потом, отталкиваясь от нее, с конкретными вопросами подходить к подчиненным Боровца. Пожалуй, стоит взяться за тот конец, который виден на поверхности и послужил началом дела. Рацпредложения. Мы имеем налицо пока одно фиктивное. А где гарантия, что оно единственное?

Рацпредложения, рацпредложения, — тихонько прокручивалось в мозгу. — Пока наиболее верная отправная точка. С нее и начнем отсчет. Самому поработать в управлении, а Карташова срочно послать в Красноярск, пусть разберется на месте с пенсией супруги Боровца. Ну и попутно, может, еще что-нибудь интересное выяснится. И поговорить с Фадиной насчет тысячи рублей, которые ей, якобы, одолжил начальник управления».

— Давай ложиться спать, — Нина щелкнула выключателем телевизора.

— Да, да, — послать в Красноярск, — услышала она в ответ.

— Совсем зарапортовался, — заключила жена.

Глава 6

На следующий день, переговорив с Карташовым, капитан направился в спецмонтажное управление. Пошел пешком. Путь оказался недолгим.

Капитану отвели пустующий кабинет Боровца, и он попросил позвать Фадину. Экономист явилась довольно быстро. Яркая блондинка с трогательной ямочкой на щеке подтвердила показания Боровца в основной части.

— Да, действительно, проморгала тысячу рублей при сдаче в сберкассу. Василий Иванович выручил, но...

Вот это-то маленькое «но» и заинтересовало капитана. Начальник управления утверждал, что полученные от фиктивного рацпредложения деньги пошли на покрытие его личных расходов в командировках и этой тысячи в том числе.

А Фадина показала другое. Теребя в руках кончик узкого ремешка, перехватывавшего ее платье в талии, она, смущенно потупив глаза, заявила:

— Василий Иванович помог мне. Но ведь я с ним рассчиталась.

— Как? — Пантюхов отодвинул протокол.

— Ну, он через месяц после этого случая вызвал меня, — Нонна Степановна оставила в покое поясок. — Попросил вернуть долг. Мол, деньги брал в подотчет и бухгалтерия с него требует. — Экономист говорила все медленнее. — У меня такой суммы не было. Тогда Боровец вызвал главбуха и распорядился выдать мне авансом тысячу рублей с погашением по пятьдесят рублей в месяц.

— И вам выдали?! — усомнился капитан. — Это же нарушение всех правил.

— Выдали.

Капитан удивленно развел руками.

Так, товарищ Боровец. Выходит, не покрывали вы незаконным вознаграждением эту тысячу. Весьма вероятно, что и другие производственные расходы — плод вашей фантазии. Куда же тогда пошли денежки?

— Вы все мне сказали?

Фадина устало посмотрела на исписанный почти до конца лист допроса. На высоком открытом лбу обозначилась легкая морщинка. Пантюхову показалось, что Нонна Степановна чего-то стесняется, но старается не показать вида.

— Ничего больше там, в Сальянах, в гостинице вам Боровец не говорил и не предлагал, когда одолжил эту самую тысячу? — Пантюхов заметил быстрый взгляд, брошенный на него. — Учтите, для следствия крайне важна любая мелочь. Не торопитесь отвечать. Припомните все. Как вел себя Боровец, когда давал вам эту злосчастную тысячу.

Нонна Степановна вдруг, словно решившись, выговорила с запинкой.

— Н-не знаю, стоит ли говорить? Но если все очень важно... Только вы этого не пишите, — вдруг попросила она. — Он не сразу тогда ушел из моего номера. Только на следующее утро. — Фадина совсем опустила голову. — Вы не думайте... Но эта тысяча... Что мне было делать?

Фадина ушла, а Пантюхов еще некоторое время сидел в раздумье. Выходит, Василий Иванович к тому же еще не прочь позабавиться. Ишь как подчиненную облагодетельствовал: попала в беду — помогу, но не даром.

Со стороны Красного проспекта в кабинет доносился приглушенный шум машин. Все куда-то ехали, спешили. «Надо и мне поторапливаться», — заключил капитан.

В это время скрипнула входная дверь кабинета. На пороге показался невысокого роста пожилой человек с коричневой кожаной папкой в руках.

— Разрешите?

— Пожалуйста, проходите, — пригласил Пантюхов.

— Свиридов Евгений Петрович, — отрекомендовался посетитель, — инженер по технике безопасности.

— Слушаю вас, — капитан достал новый бланк протокола.

— Вы, извините за нескромность, дело Боровца будете вести? — поинтересовался Свиридов.

Пантюхов кивнул в ответ.

— Я, собственно, — старичок оглянулся по сторонам, словно убеждаясь, что их никто не может услышать, — посчитал своим долгом прийти.

— И правильно сделали, — поощрил капитан. — По ходу следствия нам так или иначе придется побеседовать со многими сотрудниками управления. Так что вы мне хотели сказать?

— Видите ли, — старичок тщательно высморкался и спрятал скомканный платок в карман серого опрятного пиджака. — Суть дела в том, что я бывший начальник этого, с позволения сказать, учреждения. — Он обвел тоскующим взглядом просторный хорошо меблированный кабинет. — Не один год просидел на том кресле, на котором сейчас вы сидите. — Свиридов вдруг замолчал, будто что-то припоминая. — Только не подумайте, — он поднял на Пантюхова мигающие старческие глаза, — что я пришел с целью насолить своему преемнику. Ни в коем разе!

Узда начальника управления за много лет основательно натерла мне шею. — Свиридов слабо улыбнулся. — Жесткая это, надо сказать, уздечка! Не всякий выдержит. Вот и я, — Евгений Петрович махнул сухонькой ручкой, — в одно прекрасное время спекся и все тут. Ничего не поделаешь. Сплошные командировки по участкам, разъезды, переезды, нервотрепка дали себя знать. Ну, а на нашей работе — не можешь ездить по трассе — какой из тебя руководитель? — он удрученно вздохнул. — В общем, ноша стала тяжела, и меня от нее избавили.

Капитан слушал. Не перебивал и не торопил, но, заметив, что Евгений Петрович снова замолчал, решил помочь ему.

— Вот вы говорите, что долго возглавляли управление, — обратился он к Свиридову. — Как по-вашему, что изменилось с приходом Боровца? Новая метла ведь по-новому метет. И уж вам-то это должно быть более, чем кому-либо другому, заметно.

Евгений Петрович положил свою папку на стол.

— Что изменилось? Многое. — В его голосе прозвучала плохо скрытая обида. — Если при мне в последние годы план был в постоянном прогаре, то при Боровце он стал перевыполняться. Переходящее знамя у нас прочно обосновалось. Только, — Свиридов искоса взглянул на красные петлицы капитана, — вас ведь наверняка не только победные реляции интересуют. Исходя из факта вашего здесь присутствия, скорее — обратная сторона успеха занимает? — Он сжал пальцами сиденье стула и сильно ссутулился. — Еще раз повторяю: конкретных фактов у меня нет. И нет цели очернить кого-либо. Но в качестве наблюдателя могу поделиться, — Пантюхов удвоил внимание, — одной, но, по-моему, существенной деталью. При Боровце удесятирилась, а, может, и дважды удесятирилась рационализаторская инициативность наших сотрудников.

«Вот оно», — отметил про себя капитан.

— Представьте, — продолжал Евгений Петрович, — люди работают практически одни и те же. Условия остались прежними. Но при мне БРИЗ еле-еле выжимал одно-два сереньких рацпредложеньица в год. А с приходом Василия Ивановича вдруг все, кому не лень, стали подавать одно предложение за другим. Да какие! — Свиридов покачал головой. — На десятки и сотни тысяч рублей экономии. Надо же, как людей прорвало. А ведь я вовсе не гасил изобретательскую искру. Никому из новаторов поперек дороги не становился. Наоборот, призывал и убеждал искать разумные решения многих наших технических проблем. Но вот, поди ж ты...

Визит Свиридова оставил у капитана двойственное впечатление. С одной стороны, подтверждалась его мысль о необходимости тщательной проверки рацпредложений, поданных за период руководства Боровца. С другой — не оставляла мысль: не Свиридов ли автор анонимных сигналов в милицию? Тогда почему не скажет прямо? Может, боится, но чего?

Как бы там ни было, а Пантюхов решил поскорее заняться самими рацпредложениями. По его просьбе секретарь БРИЗа принес ему три объемистых папки с потрепанными краями картонных обложек. Здесь было все. И отчеты о деятельности бюро по рационализации и изобретательству, и сами рацпредложения.

Посмотрев схематические графики и сравнительные данные, капитан довольно быстро убедился в правдивости сказанного Свиридовым. Если до 1966 года кривая роста экономии государственных средств тянулась почти параллельно горизонтальной оси графика и нигде не превышала 15-20 тысяч рублей в год, то в восьмой пятилетке она резко скакнула вверх. Экономический эффект от рационализаторства стал исчисляться сотнями тысяч.

«Однако и раскочегарил Боровец рационализаторскую топку...» — присвистнул Леонид Тимофеевич.

Он внимательно стал вчитываться в суть подаваемых предложений, мелкие предложения с авторскими вознаграждениями в десять, двадцать пять, пятьдесят рублей спокойно пропускал. А номера тех рацпредложений, за которые авторам выплачивалось свыше пятисот рублей, стал выписывать на отдельный листок.

Он, естественно, не был специалистом в области кабельной связи и не мог, тем более с первой прикидки, определить, какие именно предложения могут оказаться ложными. Но здравый смысл подсказывал, что искать их нужно в самом высокооплачиваемом ряду.

У него уже стало рябить в глазах от почерков различных авторов, когда он натолкнулся на рацпредложение номер двадцать. Оно было подано 13 февраля 1968 года. Вознаграждение составило 2342 рубля. И, что самое интересное, авторами являлись начальник управления Боровец и председатель БРИЗа главный инженер Удальцов.

Пантюхов отметил у себя на листочке номер предложения и переписал название: «Механизированная прокладка кабеля через каналы и арыки вместо предусмотренной проектом ручной прокладки».

Пантюхов хорошо сознавал, что предложение вполне может быть и подлинным. Но на всякий случай внес его в свой список.

Рабочий день сотрудников управления уже подошел к концу, а капитан так и не закончил просмотр первой папки. Но начало было положено и оставалось только продолжать развертывать цепочку. Чем он и занялся в последующие дни. Результатом этой работы явился список в одиннадцать рацпредложений. В нескольких из них, тоже, кстати сказать, щедро оплаченных, проходил автором начальник производственно-технического отдела Дмитрий Алексеевич Буянов. Пантюхова насторожил тот факт, что предложения поданы единолично начальником ПТО. Даже не в соавторстве с прорабами, работающими на указанных в рацпредложениях участках. Ведь начальник производственно-технического отдела по роду своей деятельности не принимает непосредственного участия в прокладке кабельной линии связи. И вряд ли представляет обстановку на местах лучше, чем прорабы.

Но это были пока лишь домыслы. Непосредственно рацпредложениями капитан собирался заняться в ближайшем будущем. А сейчас требовали разрешения более срочные дела. В том числе — предстоял разговор с Карташовым, который только что вернулся из Красноярска.

Глава 7

Лейтенанту было что рассказать старшему следователю. В город на Енисее он приехал рано утром. Всю дорогу в поезде настроение было скверное. На работе уйма собственных дел. Но вот приказали помогать капитану. Правда, обещали в дальнейшем, если того потребует расследование, придать Пантюхову других, специально выделенных, помощников. А пока... Кто первый вышел на Боровца, тот и помогает.

В областном управлении лейтенант работал недавно. Многому приходилось учиться у старших товарищей, которые, правду сказать, далеко не всегда располагали свободным временем. Но тем не менее не бросали молодых на произвол судьбы. Командировка по делу, которое вел Пантюхов, конечно, была довольно обременительной для Карташова нагрузкой. Но с другой стороны, он прекрасно понимал, какой великолепной школой может быть для него, новичка, даже кратковременное сотрудничество с таким опытным мастером следствия. Молва о нем шла добрая. Взять хотя бы нашумевшее дело горпромторга. Каких акул от торговли выявило расследование.

Леонид Тимофеевич не кичится заслугами, не окружает приемы своей работы профессиональной тайной. Провожая Карташова в дорогу, надавал кучу полезных советов. Куда сходить, с чего начать, чего не забыть: подробно проинструктировал. А за свою, пусть и недолгую, практику Карташову приходилось встречать и другое. «Тебе дано задание, а как выполнять — думай сам, — скажет иной коллега. — На то у тебя и звездочки на погонах». В противоположность таким «учителям» Леонид Тимофеевич был замечательным наставником: о деле думал больше, чем о славе. И молодых тому же учил.

В Красноярск Карташов прибыл рано утром. Отдельный специализированный участок удалось отыскать не сразу. Пришлось сменить несколько автобусов, проехать по мосту через Енисей. Наконец он оказался на самой окраине города перед одноэтажным домиком. В огороженном деревянным забором дворе стоял грузовик с барабаном черного кабеля. Несколько рабочих разматывали металлический трос.

Карташов разыскал инспектора по кадрам. Им оказалась техник-нормировщик Желнина. Худая, с сильно выпирающими ключицами, Мария Никифоровна с испугом уставилась на малиновое удостоверение с золотистыми буквами и гербом на обложке. От растерянности она даже не предложила лейтенанту сесть, и они некоторое время так и стояли возле ее рабочего столика. И только когда Карташов попросил показать ему учетную карточку жены Боровца, Желнина несколько опомнилась.

— А вы знаете, ее у нас нет, — взволнованным голосом произнесла она.

— То есть как нет? — Карташов поплотнее прикрыл дверь закутка. — Куда же она делась?

— Да ее и не было, — более спокойно продолжала Желнина. — Как-то мы переводили ей в Новосибирск деньги по нарядам, которые выписывал наш прораб. Но это — за очень кратковременную работу. Возможно, в Новосибирске, в управлении, и есть документы. На месяц или два ее оформляли к нам, кажется, кабельщиком-спайщиком. А у нас, — она повернулась к шкафчику и достала нужную папку, — только вот эта копия из приказа по Новосибирскому управлению.

Карташов взял раскрытую папку и придвинулся к окошку, выходящему во двор.

— «...§ 3, — прочитал он в копии приказа, отпечатанной на тоненькой папиросной бумаге. — Зачислить Боровец Клавдию Михайловну кабельщиком-спайщиком на временную работу». Выписка была датирована летом прошлого года и подписана заместителем Боровца Арефьевым.

«Смотри не только бумаги. С людьми поговори, с рабочими. Видел ли кто из них жену Боровца на участке», — вспомнилось лейтенанту напутствие Пантюхова.

Записав показания кадровика, Карташов с выпиской из приказа отправился к старшему бухгалтеру участка, в соседнюю комнату.

— Белкова Анна Максимовна, — отрекомендовалась крупная, начинающая полнеть женщина, ознакомившись с его удостоверением.

Карташов молча показал глазами на сидевшую за вторым столом машинистку. Он был в штатском светлом костюме, и вторая обитательница кабинета не обратила на него внимания, занятая работой.

— Лидочка, пойди проверь, куда там кабель сгрузили, — попросила ее Белкова. — Слушаю вас, — обратилась она к Карташову, как только они остались вдвоем. Лейтенант протянул ей выписку из приказа.

— Я хотел бы узнать, какую сумму и за какую работу получила от участка Клавдия Михайловна Боровец.

Накрашенные губы женщины слегка дрогнули.

— Сейчас поднимем наряды, — она выложила на стол несколько толстых пачек старых исписанных бланков и начала их бегло пересматривать. — Вот, пожалуйста, — Белкова протянула лейтенанту два наряда, заполненных крупным угловатым почерком. — Мы перечислили ей 462 рубля за июнь и июль прошлого года. Работала на укладке кабеля в бригаде Миронова. А наряды выписал прораб Востриков.

— Скажите... — лейтенант заметил, что бухгалтер отводит глаза, — а Клавдия Михайловна действительно работала эти два месяца?

— Раз наряды выписаны, значит, работала, — раздраженно буркнула Белкова. — Подписано же прорабом...

Но все оказалось липой. Рабочие бригады, с которыми побеседовал лейтенант, так и не смогли припомнить Клавдию Михайловну. Вернувшийся лишь на третьи сутки с дальней площадки прораб сначала отвечал на вопросы невразумительно, а потом признался, что фамилию Боровец просил включить в наряд начальник участка Малинин. А тот, в свою очередь, потупив очи, сослался на просьбу-распоряжение самого Боровца.

— Но вы хоть понимаете, что, утверждая такой наряд к оплате, совершали должностное преступление?! — допытывался Карташов у начальника участка.

— Что я мог сделать? — Малинин конфузливо прятал голову в узкие плечи. — Это ведь руководитель управления, а не кто-нибудь. Мы же от него целиком и полностью зависим. Тут вам и премии, и путевки в санаторий, и обеспечение техникой, да все, что хочешь!

Карташов смотрел на Малинина и думал: как много может натворить начальник типа Боровца, когда на его пути встречаются вот такие податливые подчиненные.

В некоторых письмах, пришедших в органы по поводу Боровца, говорилось, что начальник управления, кроме трехкомнатной квартиры в Новосибирске, имеет жилплощадь в Красноярске. Помня наставление капитана о возможно большем контакте с окружавшими Боровца людьми, Карташов, прежде чем идти в собес, где была выписана пенсия жене Василия Ивановича, отправился на улицу Коломенскую. Именно здесь в пятиэтажном доме типовой постройки проживал Боровец до переезда в Новосибирск.

Поднявшись на четвертый этаж, лейтенант позвонил в квартиру номер сорок шесть, соседнюю с предполагаемым жилищем Боровца. Как утверждал аноним, соседка следила за опустевшим жилищем Василия Ивановича.

По счастью, женщина оказалась дома. На вид ей было не больше сорока. Добродушная, приветливая. Она нисколько не смутилась тем, что гость из милиции, и тут же провела его в опрятную, светлую кухоньку, извинившись, что в комнате беспорядок: она только начала заниматься уборкой. Поставила на плиту большой эмалированный чайник, сказала, что звать ее Антонина Матвеевна, а можно и просто Матвеевна. Работала она на заводе «Химволокно», сегодня ей во вторую. Сейчас только десять утра, потому время для разговора с новосибирским инспектором у нее есть.

Карташов попросил Антонину Матвеевну рассказать все, что она знает о семье Боровца. Простодушная соседка попробовала было выяснить, с чем это связано: не умер ли кто, упаси, господи, в семье Боровца, но, услышав, что все живы-здоровы, стала отвечать на вопросы.

— Надо, так надо, — доверчиво согласилась она. — Заехали они в наш дом лет девять назад. Поселились в квартире напротив. Мало-помалу познакомились. Дело-то соседское — то мы к ним за какой малостью, то они к нам. Жило их трое. Да... Василий Иванович с женой и сын Сережа. Где работал Василий Иванович? — Антонина Матвеевна смахнула с покрытого белым пластиком кухонного стола невидимую пыль. — Кем работал? — она смущенно улыбнулась. — Сказать не могу. Каким-то начальником по строительству нефтегазопроводов. А жена его (Карташов внутренне подобрался) нигде не работала. Вела хозяйство и воспитывала сына.

— Да! — спохватилась соседка. — У Василия Ивановича ведь еще старший сын есть. Владимир. Он где-то в Павлодаре живет. Приезжал к родителям несколько раз.

— Когда семья Боровца переехала из Красноярска? — спросил лейтенант.

— Лет пять назад, — ответила Антонина Матвеевна, что-то прикинув в уме. — Чайку, чайку, пожалуйста, — засуетилась она, снимая с конфорки закипевший чайник. Но Карташов, поблагодарив, попросил ее не беспокоиться.

— Когда уезжали, — продолжала рассказ соседка, — Клавдия Михайловна попросила меня присматривать за квартирой. Ключи оставила. Квартира у них хорошая, — с чувством отметила соседка. — Три комнаты, ванная. Вода холодная и горячая. Газ, телефон.

— А кто же вносит квартплату? — прервал ее лейтенант.

На широкоскулом, слегка рябоватом лице соседки отразилось искреннее недоумение:

— Как кто? Василий Иванович. Он сюда часто, почитай, каждый месяц приезжает. Последний раз был в самом конце апреля. И Клавдия Михайловна с ним. Она обычно к праздникам подгадывает.

— А разве в Новосибирске у Василия Ивановича нет квартиры? — с самым невинным видом поинтересовался лейтенант.

— Что вы?! — Антонина Матвеевна широко открыла глаза. — Кто же сейчас по две имеет? Разве можно. Они там на частной живут, у знакомых. В двух комнатах ютятся. Это мне сама Клавдия Михайловна говорила. Всё, вроде, хотят красноярскую квартиру на Новосибирск сменять. Да, Клавдия Михайловна рассказывала, что, мол, вариантов подходящих не попадается. И вообще как будто побаиваются — не пришлось бы обратно возвращаться. Мало ли, как судьба сложится.

— Антонина Матвеевна, — Карташов уперся локтями в стол, — ну вот вы несколько лет следите за квартирой. Прибираетесь там иногда, поди, пыль стираете и так далее. И что, совершенно бесплатно?

Соседка повесила полотенце, которое крутила в руках, на стеклянную ручку кухонной двери.

— Конечно, бесплатно. Почему не помочь людям? Правда, — она наморщила лобик, — последние два года в ней ночуют моя дочь со свекровкой. Но только ночуют и ничего больше.

Лейтенант тщательно записал показания соседки. Вместе с ней взглянул на квартиру Боровца. Убедился, что она вполне обитаема: мебель на местах, следов запустения нет. И уже на прощание еще раз уточнил у Антонины Матвеевны:

— Вспомните, может, Клавдия Михайловна все же работала? Хотя бы временно?

— Нет, нет, — категорически заявила соседка. — За то время, что мы с ней знакомы, ни одного дня.

— А пенсию она получает?

— Откуда?! — соседка схватилась за круглые бока. — Она все мне жаловалась, что у нее не хватает пяти лет до стажа.

Лейтенант внес в протокол это дополнение и попросил Антонину Матвеевну расписаться.

В домоуправлении, куда поспешил лейтенант, ему удалось узнать интересные подробности относительно квартиры начальника спецмонтажного управления.

Экономист домоуправления — подвижная шатенка среднего возраста — в числе прочих своих обязанностей следившая за правильностью начисления квартплаты — показала, что задолженности за Боровцом нет. Плата за жилье вносится регулярно и вовремя. Но прописанной в квартире оказалась только жена начальника управления.

— Вот смотрите, — женщина протянула ему желтенький корешок. — Согласно контрольному талону ордера семья состоит из пяти человек. Супруги Боровец и трое детей: Владимир, Дмитрий и Сергей. Площадь квартиры сорок один и девять десятых квадратных метра. Так что... — она, будто оправдываясь, снизу вверх взглянула на лейтенанта, — квартира позволяет.

— Но почему же на такую площадь прописана одна жена? — удивился Карташов. Экономистка чуть опустила глаза:

— По какой причине не прописан сам хозяин и его сыновья, я не знаю.

«Зато я, кажется, догадываюсь», — отметил про себя Карташов и попросил приложить к показаниям копию контрольного талона и справку о выплате Боровцом квартплаты за последние пять лет.

В райсобес Ленинского района, где была оформлена пенсия Клавдии Михайловны, он попал уже к исходу рабочего дня. Там лейтенант выяснил, что для оформления пенсии на Боровец Клавдию Михайловну в числе прочих документов была представлена справка с печатью спецучастка о том, что за последний год работы на спецучастке ее средняя зарплата составляла в среднем двести сорок два рубля в месяц.

Когда на другой день он снова встретился в конторе участка со старшим бухгалтером Мелковой, у той буквально глаза полезли на лоб:

— Какая справка, что вы?! Какая печать... — Карташов заметил, как запульсировала жилка на ее полной шее. — Жена Боровца постоянно у нас никогда не работала. Я ведь объяснила: один раз перечисляли ей в Новосибирск деньги по нарядам нашего прораба, вот и все.

— А это как понимать? — лейтенант извлек из темно-зеленой кожаной папки трудовую книжку Клавдии Михайловны, изъятую у жены Боровца еще при обыске на квартире. Последняя, тщательно выведенная фиолетовыми чернилами, запись в книжке удостоверяла, что завершающее свой стаж пятилетие Клавдия Михайловна отработала на спецучастке в должности кабельщика-спайщика.

Старший бухгалтер пристально изучала хорошо оттиснутую печать. «Красноярский специализированный участок...»

— Ма-ша-а!.. — в полный голос позвала бухгалтер, несмотря на протестующий жест Карташова. — Мария Никифоровна! — Стуча каблуками прибежала из своего закутка кадровик.

— Ты... — Мелкова, багровея, тыкала пальцем в раскрытую трудовую, — ты можешь объяснить, что это значит?!

— Понятия не имею, — растерянно выдавила Маша. — Подпись не моя. Вообще, непонятно чья.

— Но печать-то, печать хранится у тебя! — с негодованием, выраженным настолько явно, что его можно было принять за показное, воскликнула Мелкова. — Кто еще мог ею воспользоваться?

— Не знаю, — Мария Никифоровна испуганно покосилась на лейтенанта. — То нам что-то везут, то от нас увозят — много бумажек штамповать приходится. Я и кадровик и техник-нормировщик. Спрячешь печать в сейф, смотришь, — уже кричат. Может, и припечатал кто, пока на минутку во двор выходила... — острые плечи Марии Никифоровны начинали потихоньку подрагивать.

— Стало быть, вы утверждаете, что не имеете к этому отношения? — Карташов кивнул на трудовую. — И к справке в райсобес тоже?

— Нет, нет, — перегнулась к нему через стол старший бухгалтер. — Может, мы и виноваты в каком-то недосмотре, — она окинула всхлипывающую Марию Никифоровну холодным взглядом. — Но чтобы сознательно пойти на подлог... Это — нет. Ни за что и никогда! — Мелкова поджала губы. — Да никто из наших сотрудников не решится на такое.

Лейтенанту не нравились ее глаза. Они не смотрели прямо на собеседника, а все время бегали, словно что-то выискивали.

— Я уже предупреждал вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Скажу больше, — Карташов заметил, как закаменело мясистое, с легким намеком на двойной подбородок, лицо бухгалтера, — возможно, даже то, что и не следует говорить. Мы ведь обязательно проведем графологическую экспертизу, и если она покажет вашу неискренность, — он посмотрел на Мелкову, — то...

— Не покажет! Уверяю вас, ничего не покажет, — голос Мелковой выдавал усиливающееся беспокойство.

Повторный разговор лейтенанта с начальником спецучастка также не принес ощутимых результатов. «Трудовую вижу впервые, про справку знать не знаю и слыхом не слыхивал», — вот все, что удалось добиться.

Глава 8

С тем и вернулся он в Новосибирск, где обо всем проинформировал Пантюхова. Графологическая экспертиза привезенных лейтенантом образцов почерков кадровика, старшего бухгалтера и начальника спецучастка показала, что никто из них не причастен к записи в трудовой.

— Ну что ж, — раздумчиво произнес Леонид Тимофеевич, когда они получили заключение экспертов. — Съездил ты не зря. — За окном кабинета уже начали сгущаться поздние майские сумерки, и капитан включил свет. — Во-первых, установил, что пенсия липовая, во-вторых, наряды на четыреста шестьдесят два рубля, перечисленные Клавдии Михайловне со спецучастка якобы за проделанную работу, это все-таки документ, — он кивнул на изъятые Карташовым в Красноярске наряды, лежавшие на столе. — В-третьих, подтвердился сигнал насчет второй квартиры — тоже не пустяк. Так что... Облик товарища Боровца начинает довольно рельефно вырисовываться.

— Но кто же все-таки внес в трудовую фиктивную запись? — прервал рассуждения Леонида Тимофеевича Карташов.

— Я чуть замешкался со взятием образца почерка начальника управления, — тотчас откликнулся капитан. — Тебе надо было срочно ехать в Красноярск, трудовую ты забрал, — сличать было не с чем. Я в рацпредложения зарылся. Но завтра у нас будут сведения по Боровцу. Только не в одной ведь записи дело. Главное — установлено, что жена его на спецучастке не работала. И Боровец от факта оформления фиктивной пенсии теперь не отвертится. Известный принцип — ищи, кому это выгодно, — прямо указывает на него. Выгодна пенсия, конечно, и жене. Но сама она проделать такое была не в силах.

— Леонид Тимофеевич, — Карташов начал вычерчивать на лежащем перед ним листке бумаги замысловатый рисунок, — у меня вот все в голове не укладывается. Ну рацпредложение фиктивное Боровец провернул — говорит, свои, мол, потраченные на производственные потребности деньги хотел вернуть. Неправда, конечно, но хоть какое-то оправдание. А теперь вот — пенсия липовая, наряды на жену. Тут уж ничем не прикрыться, — Карташов отложил карандаш. — И его к ордену Ленина представляют. Как же это объяснить? Мне непонятно. Хоть убей, непонятно. — Лейтенант теперь прямо смотрел на Пантюхова. — Ведь орден Ленина заслужить, я думаю, непросто. Начальство семь раз отмерит, прежде чем кандидата выберет. Уж если выбрали — значит, уважаемый человек. У всех на виду. Так что же — у всех на глазах защитные очки были? — Карташов напряженно ждал ответа.

— Какой ты, однако, скорый на выводы, — попытался несколько остудить его пыл капитан.

— Будешь скорым! — Карташов резким движением отбросил в сторону изрисованный угловатыми линиями листок. — Я, когда в органы шел, думал — бандюг ловить буду. Первый разряд по стрельбе получил, чтобы при надобности бить без промаха. Думал, за женщин, детей заступаться придется. В рукопашную вступать, если потребуется. А с этим как?! — он ожесточенно ткнул в толстую папку, на которой после заголовка «Дело» черной тушью было выведено: «Номер 40», а на следующей строке значилось: «Боровец В. И.» и в правом нижнем углу — «Том I». — Не грабят квартиры, не убивают. До орденов дослуживаются. Попробуй-ка тут разбери, где черное, а где белое!.. Вот вы — коммунист со стажем — можете найти какое-нибудь объяснение?

Пантюхов задумался.

— Понимаешь, Владимир, тут глубоко копать надо. Возьми первые послевоенные годы: разруха, специалистов-руководителей всюду нехватка. Ты-то не знаешь, — капитан закурил, — или знаешь по книгам, да по рассказам. А я своими глазами видел.

...Сколько мужиков погибло и умных и талантливых. Вот на этой-то волне и всплыли подобные нашему Василию Ивановичу. Не глупые, как правило, очень активные, хваткие, напористые, с крепкими плечами и локтями, чтоб в толпе пробиваться сподручнее. Но с одним, — Пантюхов поднял указательный палец, — с одним, заметь, весьма существенным недостатком — ущербным мировоззрением. Чаще всего для них мерило в жизни: чтоб сыт, пьян и, как говорится, нос в табаке, чтоб все сразу и много. А для этого нужна власть. Полная, безраздельная власть. И уж, дорвавшись до нее, они тешатся вволю. Посмотри: Еремин, Чувашов, теперь вот начальник и прораб Красноярского спецучастка, выписавшие и утвердившие липовые наряды, — всех их подмял под себя Боровец! И неизвестно, сколько других жертв обнаружится по ходу расследования. И всем им придется отвечать. — Капитан тяжело вздохнул. — А у них семьи, жены, дети. Вот еще чем страшны боровцы — губя себя, губят и окружающих. Поэтому, — Пантюхов встретился взглядом с Карташовым, — драться с ними, может, еще и потруднее, чем с вооруженными грабителями, но драться приходится, и никто за нас с тобой этого не сделает.

Эксперты, исследовавшие почерк Боровца и запись в трудовой книжке его жены, пришли к интересному выводу: сама запись сделана не начальником спецмонтажного управления, но подпись, хотя и обозначавшая другую фамилию и выполненная не в его манере, тем не менее, несомненно принадлежит самому Василию Ивановичу.

И теперь Пантюхов смотрел на приведенного из камеры предварительного заключения Боровца и ждал, что тот скажет на этот раз.

Пантюхов отметил, что пребывание в камере не наложило особого отпечатка на начальника управления. Лишь слегка помятый костюм да не очень тщательно выбритый подбородок свидетельствовали, что в образе жизни Василия Ивановича что-то изменилось. А вот выражение лица, манера держаться — стали даже более свободными, чем в прошлый раз.

Леонид Тимофеевич не торопился выкладывать на стол все карты. Он лишь попросил Василия Ивановича еще раз рассказать, каким образом его жена получила максимальную пенсию.

В это время дверь кабинета отворилась и в комнату вошел невысокий полноватый человек в погонах майора. При его появлении Пантюхов поднялся, но майор успокаивающе махнул рукой и сел на свободный стул справа от следователя.

— Начальник следственной части... — начал было Пантюхов, однако тот не дал ему договорить:

— Доронин Михаил Афанасьевич, — майор повернулся к допрашиваемому. — Продолжайте, — предложил он следователю.

Михаил Афанасьевич недавно вернулся из командировки, и Пантюхов уже ввел его в курс дела.

Пантюхов вновь спросил Боровца про пенсию. Василий Иванович насупился.

— Видите ли... — он отвел глаза от Пантюхова и ухватил себя за мочку правого уха. — Больше года назад жена достигла пенсионного возраста, — Боровец приостановился. — Ну а стажа ей не хватало. — Василий Иванович оставил ухо в покое. — Тогда я решил добавить ей стаж. Забрал у жены трудовую, поехал в Красноярск. Там на участке от нашего управления взял печать. Она лежала открыто. Заштамповал трудовую и справку о зарплате. Документы представил в райсобес.

— Скажите, а запись в трудовой и справку о зарплате вы сами сделали? — в упор спросил Пантюхов.

Скользнув по следователю своими глазками-буравчиками, Боровец провел тыльной стороной ладони по лицу и, слегка усмехнувшись, ответил:

— Справку сделал сам. В трудовой только расписался, а запись попросил сделать старшего прораба.

— Какого прораба? — вмешался начальник следственной части.

— Еликова. Он работает начальником ташкентского участка. Приезжал по делам в управление. Ну... я и попросил. Сказал, нужно, мол.

— А техник-нормировщик видела, как вы брали печать? — Пантюхов перевернул исписанный лист протокола.

— Нет, не видела, — мотнул головой Боровец.

— Ну так что будем делать дальше? — поинтересовался Доронин у капитана, когда увели арестованного. — Тебе начальник отдела ничего не говорил? — Михаил Афанасьевич, разминая плечи, прошелся по кабинету.

— Говорил, — помрачнел Леонид Тимофеевич. — Еще когда вы в командировке были. Мол, Боровец — передовой руководитель, знамя у них в управлении, к награде его представляют, и так далее.

— Мне тоже Ярцев профилактику сделал, — Михаил Афанасьевич остановился перед Пантюховым. — Звонят, понимаешь ли, подполковнику представители разных высоких инстанций, тоже тревожатся. Говорят о следственной ошибке.

— А ну их! — ожесточенно отмахнулся капитан. — «...Это из исполкома беспокоят, насчет Боровца. Он у нас очень активный товарищ, неужели и вправду, что серьезное?!» — скопировал кого-то Пантюхов. — Я и переключил их на Ярцева, — капитан смущенно улыбнулся.

— Сменить номер телефона нетрудно, — Михаил Афанасьевич пригладил все еще черные волосы. — Куда труднее доказать, что уважаемый начальник управления — преступник.

— Но вы же слышали сейчас про пенсию! — воскликнул Пантюхов.

— Слышал, слышал, — Доронин примиряюще поднял руки. — И поэтому я полностью на твоей стороне. За правое дело, Леня, надо бороться, невзирая на лица, — с этой стороны ты безупречен. Но! — Доронин снова принялся ходить от стола к окну. — Ты ведь знаешь, я долгое время работал в суде. И уж кому-кому, а мне-то хорошо известно, что влиятельные друзья Василия Ивановича по окончании следствия найдут самых опытных, изощренных в своем искусстве, адвокатов. В ходе судебного заседания они будут отбивать каждую сотню, да что сотню — каждый рубль, вмененный в вину Боровцу. Будут выставлять на первый план пусть даже самые малые уязвимые места в расследовании. А такие бывают — не тебе объяснять.

— Бывают, — озабоченно насупился капитан.

— Так вот и давай, старайся, — Доронин остановился напротив, — свести на нет претензии к следствию. Это будет нам самым надежным щитом от любых претензий всевозможных доброхотов Боровца. И этого, кстати, требует от нас та самая социалистическая законность, о соблюдении которой мы так часто и горячо говорим на собраниях.

— Да я и так, вроде, делаю все, как надо, — Леонид Тимофеевич зашуршал страницами дела. — И по рацпредложению Боровец в конце концов сам сознался, и по пенсии.

— А на суде возьмет, да от всего откажется, — прищурился Доронин. — «Следователь, — скажет, — вынудил». Ты же не новичок, сталкивался с подобными вывертами. Ведь по закону обвиняемый имеет право менять показания.

— Ну по рацпредложению у меня подтверждают хищение еще заврембазой и шофер, а по пенсии — картотека красноярского спецучастка, его сотрудники и графическая экспертиза.

— И все же, разыщи начальника ташкентского участка Еликова. Пусть подтвердит, что делал запись в трудовой жены Боровца, и закрепи его показания сравнительной экспертизой.

Майор медленно перелистывал записи проведенных допросов.

— И по рацпредложению — охвати всех, кто мог иметь к этому отношение. Рабочих в этой самой Ухте, где дорогу должны были намораживать, прорабов.

— Обижаете, Михаил Афанасьевич, вот они, эти показания. — Пантюхов достал тоненькую папку. — Не успел пока еще подшить. Ребята из ОБХСС по моей просьбе уже в Заполярье с кем надо побеседовали. Никто в Ухте ничего не намораживал.

— Четко сработано, — похвалил майор Пантюхова. — Ну давай спланируем ближайшие наши действия. Чем думаешь заняться?

Леонид Тимофеевич достал чистый лист бумаги:

— Пока наметил два основных направления поиска, — он начертил две жирных линии. — Первое — проверить достоверность внедрения крупных рацпредложений, принятых БРИЗом за период правления Боровца. И второе, — капитан, будто советуясь, взглянул на склонившегося над листом начальника следственной части, — хочу покопаться в финансовых документах за этот же срок. Просмотреть наряды, почтовые переводы и так далее. По первому направлению поиска сигналом служит то, с чего все началось — крупное фиктивное рацпредложение. А по второму, — капитан потянулся к подоконнику и отдернул штору, — по второму тоже есть основания. Коли Боровец давал указания выписывать наряды на жену, то кто ему мешал распорядиться и еще кого-нибудь таким способом облагодетельствовать? Да и бензопилу родственникам за счет управления пожертвовал — тоже примечательный факт.

Увидев, что майор его с интересом слушает, Пантюхов тут же добавил:

— Кстати, по рацпредложениям. Первичную приброску я уже сделал.

— И каков результат? — живо откликнулся Михаил Афанасьевич.

— Результат... — Пантюхов, отодвинув ящик письменного стола, достал несколько исписанных размашистым крупным почерком листов бумаги. — Одиннадцать рацпредложений заслуживают изучения в первую очередь. Вознаграждение по каждому свыше тысячи рублей. И фамилия одна привлекает внимание, — капитан отчеркнул карандашом нужное место. — Некто Буянов — начальник ПТО спецмонтажного управления. Прямо-таки талант у человека при Боровце пробился. Клепает рационализаторские одно за другим, едва из кабинета до участка доехав, и даже прорабов тамошних в соавторы не берет.

— Неплохо, неплохо, а почему еще не допросил его? — с укором произнес майор.

— Так, Михаил Афанасьевич, — Пантюхов, не закуривая, размял пальцами сигарету, — сами же наставляли: что толку без подготовки допрашивать. На местах надо побывать. А они по всему Советскому Союзу разбросаны. И со специалистами посоветоваться, — я же не строитель. Начинаю осаду по мере сил, — капитан смял сигарету и бросил ее в корзину. — Вот с нарядами, квитанциями, багажными ведомостями и прочими бумажно-отчетными документами, хоть их и море и тоже поездить придется, думаю, поскорее кончик потянется. Здесь больших консультаций не требуется: видели указанного в наряде человека на работе, значит — порядок, не видели, опять же ясно — подсадная утка Боровца. А уж кого и зачем подсаживал — это выясним.

— Что же... — майор одернул китель, — план серьезный. Но работка тут, — он взялся за голову, — адова! Какие груды бумаги надо перелопатить, встретиться с людьми. И если пойдет улов — тебе одному не справиться.

— Если пойдет, у вас помощников попрошу, — улыбнулся капитан.

— Просить — дело нехитрое, — Михаил Афанасьевич сложил руки за спиной. — А где их взять — помощников? У каждого следователя своих забот — повыше головы. Ну да ладно — не будем наперед загадывать — каша заварена, и ее хочешь — не хочешь, надо расхлебывать.

Михаил Афанасьевич уже перешел в свой кабинет, он находился как раз напротив комнаты Пантюхова, а капитан все еще осмысливал разговор.

Как ни крути, а ему повезло с начальником следственной части. Будь на его месте подполковник Ярцев, Леонид Тимофеевич, наверное, давно бы подал рапорт о переводе.

Ярцев недолюбливал Пантюхова за особую, порой, может, и излишнюю дотошность при расследовании. На отделе нераскрытые дела висят, следователей наперечет, а капитан все добивает малейшие детали старых эпизодов. Откапывает все новые фрагменты какого-нибудь и так сверх меры просроченного дела. А Ярцеву потом отдувайся перед руководством. Разъясняй, что, мол, все делается, как положено, только вот со временем следствия — неувязка.

Пантюхов свое кредо — преступление должно быть раскрыто целиком и полностью, несмотря ни на что, — как бетонный забор, ставил перед подполковником. Но начальнику ведь небезразлично, какое место займет отдел в соцсоревновании и каков процент раскрываемости. Так что щепетильность Пантюхова была Ярцеву что кость в горле.

Нет, с Ярцевым Пантюхову не сработаться ни за что. Другое дело, Михаил Афанасьевич: этот все понимал и практически никогда не ставил себя над следствием. Но всегда был рядом. В одной упряжке. Его тоже, конечно, интересовали и классные места, и всякое такое. Только, если это достигалось не за счет качества проведения следствия. Ведь Пантюхов ни разу специально, по собственной, так сказать, настырности, не тянул резину. Работал по суткам, бывало. И... твердо знал: если Доронин действительно уверен в необходимости продления сроков рассмотрения дела, он будет отстаивать мнение следователя на любом уровне. Сверхосторожный и крайне предусмотрительный Ярцев на осложнения с руководством не пойдет никогда.

Благодаря таким начальникам, как Доронин, и удавалось следователям раскрывать особо сложные дела. А такое дело — не просто удача следствия. Успех вселял веру в возможность решения любого, пусть даже самого запутанного, дела. А без такой веры следователю работать трудно. Пантюхову же — просто невозможно. Поэтому он особенно ценил Доронина.

Глава 9

Согласно плану Пантюхов вместе с Карташовым и еще одним сотрудником ОБХСС начал проверять наряды, почтовые переводы, грузобагажные квитанции и прочую отчетную документацию спецмонтажного управления.

От удушливого июньского зноя просто некуда было деваться. В перерывах между глотанием архивной пыли капитан побеседовал с главным бухгалтером, а после — и с его заместителем по поводу выплаты авторских вознаграждений по рацпредложениям. И главбух и его заместитель твердили одно: все делалось на основании решений БРИЗа и приказов Боровца. Но главный бухгалтер Зауэр держался как-то неуверенно. Постоянно вытирал носовым платком потеющие ладони и с тоскливой ноткой в голосе повторял: «Василий Иванович приказывал — мы исполняли». По его отечному лицу и по тому, как он жадно глотал из стакана воду, было видно, что главбух крайне скверно переносил жару и ему нездоровилось.

А в соседнем с бухгалтерией кабинете нервно прохаживался между столов начальник производственно-технического отдела Дмитрий Алексеевич Буянов. Сидевший за крайним, стоявшим сразу справа от входа, столом рябоватый и длинноволосый инженер отдела Комарьков понимающе поглядывал на шефа.

Он исполнял обязанности секретаря бюро по рационализации и изобретательству управления, присутствовал почти на всех бризовских заседаниях, вел журналы и папки БРИЗа. И уж кому-кому, а ему-то было хорошо известно, кто из авторов получал наибольшие вознаграждения и как часто.

Буянов относился к наиболее поощряемым рационализаторам. За три года — пять предложений с общей суммой вознаграждения, почти равной его зарплате за это же время.

Начальник ПТО не отличался ни ростом, ни внешностью. Нескладная, угловатая фигура его с болтающимися, как на шарнирах, руками вызывала сейчас у секретаря БРИЗа чувство раздражения: под чьим началом приходится работать. Ведь ни образованием, ни способностями Буянов не превосходил его. В тридцать три года Дмитрий Алексеевич имел за спиной только десять классов и годичные курсы радиооператоров. А вот поди ж ты — приглянулся Боровцу. И руководителем отдела поставил, и вознаграждениями за творческую активность не обошел. Специалистов, имеющих базовое образование по организации связи, и тех опередил Буянов. Бывает ведь такое! Правда, вот с приходом милиционеров запереживал человек. Наверное, есть от чего.

А Дмитрию Алексеевичу действительно было о чем задуматься. В управление он пришел из-за квартиры. Осточертело жить с семьей на подселении, а на старой работе ничего не светило. Боровец же отдельное жилье пообещал и вскоре дал. Василий Иванович искал людей покладистых, понимающих начальника с полуслова. Буянов показался ему именно таким. Ну а квартира и вовсе повязала Дмитрия Алексеевича по рукам и ногам. На добро, как принято, надо отвечать добром.

Буянов отдавал должное Василию Ивановичу: начальник управления умел позаботиться о нужных ему людях. Как-то в откровенной беседе Боровец заявил Дмитрию Алексеевичу: «Для того, кто мне верен, любую стену пробью. А кто против пойдет, — Василий Иванович недобро улыбнулся, — сотру в порошок и по ветру развею». И тут же, желая смягчить впечатление, свел разговор к какой-то шутке. Но Буянову надолго врезались в память те слова. И холодный, острый взгляд серых глаз Боровца.

Ради скорейшего завершения прокладки кабельной связи и выполнения, а то и перевыполнения, плана Боровец закрывал глаза на явный брак в работе. Более того — начальник управления как бы поощрял прорабов и мастеров на ускорение строительства линии связи таким образом. Дмитрий Алексеевич поначалу пробовал было вмешаться, но после двух-трех окриков Боровца эти попытки оставил.

И, видать, правильно сделал. Поскольку, несмотря на допускавшиеся порой грубые нарушения технических норм, линии кабельной связи сдавались. Управление процветало. Сотрудники получали хорошие премии. А что подчиненным еще нужно от начальника? Иногда, конечно, Дмитрию Алексеевичу приходилось слышать за спиной реплики старых рабочих: «Гляди, что делают! Как попало кабель кладут. Погниет, попортится!» Но он все меньше обращал внимание на такие разговоры.

Дальше — больше. Оказалось, что деньги можно получать и не только в виде годовых и квартальных премий. Обнаружился и еще весьма живительный родник. Первый раз это случилось в Хорезмской области, где Боровец сумел заполучить строительные участки.

Какими желанными были в тех краях водные нити арыков и каналов. Но для связистов водные преграды создавали дополнительные трудности: нужно рыть траншеи для кабеля под зеркалом воды, на дне. А чем? По проекту предусматривались земснаряды.

Буянов вместе с прорабом Журченко, производившим укладку кабеля связи вдоль трассы газопровода на участке Хива — Ургенч, и Боровцом подошли к первому встретившемуся на их пути каналу. Позади, совсем уже недалеко от водного рубежа, виднелся работающий кабелеукладчик, вокруг которого суетились люди. Нитка связи подтягивалась к каналу.

— Чем думаешь рыть подводную траншею под кабель? — Боровец посмотрел на поджарого, загоревшего под хорезмским солнцем старшего прораба и кивнул на пенящиеся гребешки волн.

— Надо бы земснаряды, — сняв кепку, вытер пот со лба старший прораб. — Да ведь их нет в нашем управлении. — Теперь он взглянул на Василия Ивановича. Боровец поправил сделанную из газеты «пилотку» и расстегнул верхние пуговицы светлой рубашки.

— Не только в нашем, но и в других управлениях союзного треста нет, — подтвердил он. — Скажу больше — их нет и в союзном тресте, и даже у наших заказчиков!

— Что же делать? — озабоченно спросил Буянов. — Упремся в канал, — он кивнул на двигающийся по направлению к ним кабелеукладчик, — и будем стоять?

— Нет! — Боровец глянул искоса, словно оценивая собеседника. — Стоять не будем. Нам этого план и Родина не позволяют. Поставим на берегу канала экскаватор с длинной стрелой и выроем траншею для кабеля. Понял? — он обернулся к прорабу.

— Как не понять? — протянул Журченко. Буянов заметил, что у него на спине, прямо между выпирающими лопатками, футболка намокла от пота. — Понять-то понял, — продолжал старший прораб, — но ведь это, Василий Иванович, — отступление от проекта. А где разрешение заказчика? Что скажет куратор Уфимцев из управления магистральных газопроводов? Ему ведь потом эту линию связи эксплуатировать.

— Не твоя забота! — оборвал его Боровец. — Куратора беру на себя. А ты давай — жми без остановки. Зря, что ли, я вам такие курортные места, — он повел рукой вокруг, — в союзном тресте выколотил. Юг, солнце, фрукты. А могли бы где-нибудь на севере пахать. К нам поближе. И, кстати, кое-кто из наших там долбится. В Якутии, например... Слыхал?

— Слыхал, — Журченко передернул плечами.

— Ну, а коли слыхал, делай, что говорит начальник, и цени, — Боровец пнул попавшийся под ногу камешек, — цени его доброе к тебе отношение!

Журченко молча покосился на Дмитрия Алексеевича. Как начальник ПТО Буянов, конечно, понимал, что соображения прораба совершенно справедливы. Но, памятуя прошлые, хотя и крайне редкие, неудачно для него кончавшиеся стычки с начальником управления, возражать не решился.

Итак, они отступили от проекта. Практически нарушили его, ни с кем предварительно не согласовав. Но каково же было удивление Дмитрия Алексеевича, когда Боровец не только не попытался скрыть нарушение, но решил выдать его за новаторство!

На первом же производственном совещании в управлении Боровец заявил, что на участке Хива — Ургенч прокладка кабеля ведется методом, не предусмотренным проектом, и можно написать рацпредложение. Услышав такое, Буянов даже поежился.

А после совещания Боровец подошел к нему в коридоре и, ткнув своим коротким пухлым пальцем в грудь, сказал: «Пиши рацпредложение!» Тут уж Дмитрий Алексеевич и вовсе ошалел. Хоть и не был он специалистом по устройству кабельной связи, но и ему было понятно, что говорить о какой-то технической новизне не приходится.

Какая же может быть новизна, когда известный механизм, в данном случае экскаватор, используется по прямому своему назначению — для рытья траншей?!

Эх! — Дмитрий Алексеевич чуть не выругался. Возмутиться бы ему тогда! Отказаться наотрез. Так нет же — сел за сметы, поднял чертежи — все написал, как Боровец подсказывал.

До последнего момента не верилось, что пройдет через БРИЗ. Один или двое членов бюро и впрямь засомневались. Напрямик спросили: а является ли замена земснаряда экскаватором действительно рационализаторством? Но тут поднялся элегантный, довольно моложавый главный инженер Удальцов: «Товарищи, да что вы, право? — он укоризненно посмотрел на дотошных бризовцев. — Вы знаете, во сколько нам обошелся бы простой из-за отсутствия земснарядов?! Хочу заметить: это не только управления коснулось бы. За срыв плана мы бы с вами без премиальных остались. А благодаря товарищу Буянову удалось не только не понести убытков, а и... — Удальцов заглянул в текст предложения, — вот, пожалуйста: сэкономили чуть ли не триста тысяч рублей».

Но и после речи главного, а он как-никак был председателем БРИЗа, Дмитрий Алексеевич все еще не верил в реальность происходящего. Не верил у кассы, когда не знал, куда разложить плотные, перехваченные крест-накрест бумажной лентой пачки денег — вознаграждение за «рационализаторский» труд.

Поверил лишь в кабинете начальника управления, который пригласил зайти. Боровец просверлил его глазками, растянул в полуулыбке тонкие губы и... прямо в лоб: «На трассе, Дмитрий Алексеевич, мы вместе были? Решение насчет использования экскаватора также принимали совместно. Позвольте, стало быть, получить законную половину».

И Буянов без слов отсчитал одиннадцать пачек. Отсчитал и поверил, что все это не сон, а самая настоящая явь.

Жена восприняла известие, как должное: вполне законное вознаграждение за творческую инициативу.

«Почаще бы ты головой-то работал!» — восхищенно воскликнула она. И даже чмокнула его в щеку. В ответ Дмитрий Алексеевич лишь кисло улыбнулся: «Давай пока не будем тратить эти деньги. Положим на книжку...»

А ночью он внезапно проснулся, задолго до рассвета. Снилась всякая чертовщина: какие-то люди, требовавшие все вернуть до копейки в кассу управления. Он так и не смог уснуть до утра.

Но дни проходили за днями. Никто не приходил и ничего не требовал. Бодр и спокоен был Боровец. И Дмитрий Алексеевич тоже успокоился. В конце концов, — размышлял он, — все оформлялось официально: есть решение БРИЗа, приказ руководителя управления. А может, все в полном порядке? Тревога стала забываться. Более того, вскоре Буянов уже без подсказки Боровца написал новое рацпредложение. Оно касалось изменения способа прокладки кабеля связи, теперь уже в ледяной Якутии.

По проекту определенный участок трассы в районе Якутска ввиду его не слишком большой протяженности и промерзания грунтов до двух с половиной метров в глубину предусматривалось разрабатывать отбойными молотками. Буянов же предложил проложить кабель механизированным способом в летний период, когда почва в Якутии оттаивает до полутора-двух метров. Вроде бы, что здесь плохого — нашел выгодное решение... Но в том-то и дело, что изъяны в авторской задумке имелись. Дмитрий Алексеевич специально не расшифровывал фразу «проложить кабель механизированным способом». Потому что прокладку эту намечал осуществить при помощи кабелеукладчика, а это уже никакое не рацпредложение. Опять все тот же известный механизм применяется по прямому назначению. Все это, естественно, понимал начальник ПТО. Но хорезмский опыт так и подталкивал в спину. На этот раз все вознаграждение (правда, оно не превышало тысячи рублей) он положил в собственный карман.

Боровец только качнул головой при встрече: «Творишь, Дмитрий Алексеевич. Ну, дерзай, дерзай...» — и отошел. Буянову не понравились собравшиеся во время этой реплики морщинки на светлом челе Василия Ивановича. «Надо было бы поделиться с шефом...» — мелькнула беспокойная мыслишка. Но что бы тогда ему осталось — всего пятьсот. Сойдет и так! — решил он про себя.

Но не сошло. Когда через год он надумал вновь заработать на «новаторстве», произошла осечка. На том же хорезмском участке для прокладки кабеля связи предстояло преодолеть двенадцать километров скального грунта.

— Давай мне подрывников, взрывчатку! — напирал на Буянова дочерна загоревший старший прораб Журченко. — И самосвалы с песком: надо на дне траншеи мягкую подушку под кабель отсыпать — иначе попортится.

— Взрывников, говоришь, — Дмитрий Алексеевич с силой ударил штыковой лопатой по твердому грунту. Из-под острия выкатились полукруглые гладкие беловато-серые осколки. — Не будем связываться с подрывниками и самосвалами, — Буянов попытался повторить интонацию Боровца, который в этот раз не смог поехать с ним в командировку. — Грунт-то... — Дмитрий Алексеевич подбросил на руке мелкие осколки спрессованного ракушечника. — Пропорешь его на два раза старым ножом кабелеукладчика и клади кабель. Разрыхленный ракушечник заменит песок.

— Ваше дело распоряжаться... — замялся Журченко. Сухощавое лицо его под бронзовой маской загара покраснело. — Но ведь в таких грунтах пропорочный нож не обеспечит требуемой нормами глубины траншеи. И ракушечная подушка — не песчаная. Она кабель-то как наждаком сотрет. А надежность? А срок службы кабеля? Кто за это отвечать будет?

— Делай, как сказано. Гляди молодцом! — опять скопировал начальника управления Буянов. — Премия за досрочную сдачу линии в эксплуатацию карман не оттянет? То-то, брат.

На заседании БРИЗа, где рассматривалось это его очередное «рацпредложение», Дмитрий Алексеевич даже не соизволил присутствовать. Зато в кассу после издания приказа о выплате вознаграждения шел с заранее приготовленным вместительным желтым портфелем. Девятнадцать пачек хрустящих рублевых купюр великолепно уместились в одном его отделении.

Буянов, поправляя застежки на потяжелевшем портфеле, уже подходил к своему кабинету, когда его тронул за плечо возникший из-за угла главный инженер.

— Знаете, уважаемый Дмитрий Алексеевич, — Удальцов слегка приобнял его за плечи, — а ведь, сдается мне, не вы первый подали такое предложение... — он многозначительно посмотрел на портфель. — Точных данных я, конечно, не имею — иначе бы не подписал решение БРИЗа. Но... был слух, что именно такое рацпредложение уже проходит у нашего хорезмского заказчика. — Удальцов одернул и без того безукоризненно сидящий на нем пиджак и озабоченно заключил:

— Смотрите сами, но как бы накладочка не вышла.

— Как же так?! — Буянов от неожиданности чуть не выпустил портфель из рук. — Да я ведь уже и деньги получил, — он приподнял портфель повыше. — Что же теперь делать?

— Посоветуйтесь с начальником, — главный инженер кивнул в сторону приемной Боровца. — Так вернее будет.

Буянов зашел к Василию Ивановичу. И, сбиваясь, поведал ему о сообщении Удальцова насчет приоритета заказчика в отношении рацпредложения.

Боровец расстегнул тугой накрахмаленный воротничок белой сорочки, помассировал шею и, холодно взглянув на растерянного начальника ПТО, произнес:

— Оставь деньги, я собираюсь ехать в те края в командировку... Разберусь во всем на месте!

Дмитрий Алексеевич дрожащими пальцами поспешно открыл замки портфеля и с огорчением вывалил все девятнадцать пачек на стол шефа.

Боровец съездил в Хорезмскую область, вернулся, но про деньги ни словом не обмолвился. Буянов терялся в догадках, однако спросить Василия Ивановича о судьбе выскользнувших из его рук денег не решался.

Правда, дома он все же не выдержал и поделился своими заботами с женой. Валентина Сергеевна была экспансивной женщиной. К тому же, за последнее время она успела уверовать в новаторский талант супруга. Поэтому не собиралась сидеть сложа руки.

— И ты все отдал начальнику?!

— Все до копейки, — понурился тот.

— И до сих пор не узнал, куда они делись?!

— Да неудобно же, Валя, как ты не поймешь, — слабо отбивался Дмитрий Алексеевич. — Скользкое ведь дело. Сама подумай. А если правда — меня опередил заказчик? Что тогда обо мне подумают?

— А если нет? Тебе что — почти две тысячи рублей лишние? Кому угодно готов отдать?!

— Да нет же, — упирался Буянов. — Ну почему до тебя не доходит? — Он уже жалел о том, что посвятил Валентину в это дело.

— До меня-то доходит, — с вызовом продолжила жена. Она была на голову ниже Буянова, но сейчас, негодующая, прямая, как струна, с встрепанными волосами, показалась ему высокой. — До меня доходит, и я кое до кого дойду! Если муженек такой рохля.

И в самом деле, на следующий день Валентина пришла в управление. Но, видимо, пока поднималась по этажам, пока наводила справки в бухгалтерии, порастеряла воинственный пыл.

Посидела немного в приемной. Однако, увидев в приоткрывшуюся дверь покрасневшую от раздражения полную физиономию Боровца, услышав, как он гневно распекает стоящего перед ним сотрудника, войти не решилась.

Этот случай послужил для Буянова уроком. При подаче следующих рацпредложений он уже не обходил стороной начальника управления. Пятьдесят процентов лучше, чем ничего — прикидывал он. Тем более, что за рационализаторские его предложения мог признать только БРИЗ, в котором председательствовал главный инженер. А тот явно получал соответствующие рекомендации от Боровца.

За три последних года деньги в руках Буянова оказались немалые. Хотя и не такие, как думает, скажем, наблюдающий сейчас за ним инженер Комарьков. Секретарь БРИЗа наверняка считает, что начальник ПТО заполучил за этот период второй оклад. Ишь, как щупает своими рысьими глазенками. Нет — второй оклад не получается — половина перешла к Боровцу. Но без этой половины не было бы вообще ничего.

Через открытое настежь окно Буянов слышал, как о чем-то спорят между собой обэхаэсники, разбирающие архивные документы в соседней комнате, но слов разобрать не мог — их заглушал шум проходящего по Красному проспекту транспорта.

«О господи, — взмолился про себя Дмитрий Алексеевич, — да лучше бы их вовсе не было — этих «рацпредложений» и легких денег!»

Покидая управление в конце рабочего дня, Буянов у выхода столкнулся с Морозовой. В светло-желтом с большими цветами платье Светлана Андреевна выглядела нарядно.

— Вы, как всегда, неотразимы! — польстил Дмитрий Алексеевич, когда они оказались на улице.

— Зато на вас, извините, просто лица нет, — откликнулась Морозова.

— Да, сами знаете... — вздохнул Буянов, — Василия Ивановича арестовали. В документах управления сотрудники органов роются — как не переживать.

При упоминании о Боровце лицо Светланы Андреевны омрачилось.

— Это верно, — поддержала она Дмитрия Алексеевича. — Лишились мы головы. А может — недоразумение? — Морозова искоса взглянула на собеседника. — Разве не бывает у милиции ошибок?

— Ошибки, конечно, бывают, — не очень уверенно произнес Буянов. — Везде ошибки бывают... О чем с вами обэхаэсники разговаривали? — спросил он вдруг.

Морозова, прищурившись, глянула на спутника.

— Они не только со мной разговаривали... Душу людям выворачивают. Как же — Боровца посадили, надо доказать, что он преступник! Вот и перетряхивают грязное белье. Ведь и им не поздоровится, если безвинного-то за решетку. Муж от этой возни извелся весь, не лучше вас. Вы хоть в ПТО сидите — вроде, где-то с краю. А главный бухгалтер всегда в центре. К тому же, нервы у Арнольда Федоровича. Все так близко к сердцу принимает. Боюсь, не случилось бы с ним беды.

— Да что вы! Что вы! Зауэр — честнейший человек. Это каждый знает. Конечно, имеет слабость, — Дмитрий Алексеевич сделал характерный жест у горла, — так все мы не безгрешны.

— Не знаю, — покачала головой Морозова, качнулись из стороны в сторону золотые сережки с красным рубином. — Не знаю, как дальше будет, но мне беспокойно. Остается надеяться, что справедливость восторжествует и Боровца освободят. — Светлана Андреевна пристально взглянула на спутника, будто проверяла, внимательно ли он слушает. — Иначе... иначе много бед может произойти!

— Будем надеяться, — вздохнул взволнованный ее словами Дмитрий Алексеевич.

Он шел вверх по Красному проспекту не спеша, глубоко вдыхая начинающий свежеть воздух. Его обгоняли, толкали, а он продолжал так же неторопливо идти по красивой, обрамленной многоэтажными зданиями главной улице города. Давно миновал «дом под часами», как называли его старожилы, и даже не взглянул на гигантские стрелки. А они отсчитывали время. Минуты, часы, из которых складывались дни и месяцы. Те самые месяцы, из которых провести на свободе ему оставалось только два.

Глава 10

На смену июню пришел июль, а отфильтровку архивных материалов спецмонтажного управления пока не закончили. Просматривали наряды, почтовые переводы, квитанции. Далеко не все сохранились. Многие документы были уничтожены в связи с истечением срока хранения, а кое-какие, сдавалось Пантюхову, по другим причинам. Но и того, что осталось, хватало с избытком. Встречающиеся в финансово-отчетных документах фамилии сличали с картотекой отдела кадров: капитана не оставляла мысль, что случай с фиктивными нарядами на жену Боровца вряд ли единичен.

Это была тяжелая, до предела изматывающая работа. Приходилось перелопачивать в прямом смысле горы бумаги. У Пантюхова от разбора всевозможных почерков появилась резь в глазах. Возобновились мучившие его и прежде головные боли, а конца бумажному морю не предвиделось. Уже несколько раз Карташов обращался к нему с вопросом: стоит ли продолжать искать руду в завалах этой, судя по многим признакам, пустой породы? Может, лучше навалиться на разбор рацпредложений. Их все-таки куда меньше, чем, скажем, нарядов. Однако капитан не отступал. «Рацпредложения от нас не уйдут, — возражал он. — К тому же, если за них по-настоящему браться, работы будет не меньше. Я уже ставлю перед руководством вопрос о создании экспертной комиссии по их изучению. Но «мертвые души» у Боровца должны быть еще! И мы с тобой будем искать».

Убеждал Карташова, а в глубине души самого одолевали сомнения. Время-то идет. Боровец грозится писать жалобы. Подполковник Ярцев уже дважды с весьма недовольным видом переспрашивал, помнит ли капитан, когда истекают первые два месяца с начала следствия. А дальше... дальше на продление срока содержания начальника спецмонтажного управления под стражей нужна санкция прокурора.

И все-таки в завалах этой, по выражению лейтенанта, «пустой породы» нет-нет да и появлялось что-то ценное. Уже несколько раз, например, Пантюхов наткнулся на фамилию некоего Вержанского. Она упоминалась среди других в наряде на полторы тысячи рублей. Причем оказалась в самом низу списка и почему-то была сделана другими чернилами. Встретилась эта фамилия и в авансовом отчете, к которому были приколоты два авиабилета: от Киева до Новосибирска и обратно.

Из авансового отчета явствовало, что Вержанский летал в столицу Украины в командировку по делам спецмонтажного управления. Причем на билетах вверху первоначально была написана фамилия «Боровец», которую затем зачеркнули двумя жирными линиями и поставили «Вержанский». В отделе кадров учетной формы на Вержанского не оказалось. Нашлось только заявление о приеме на работу. «Начальнику Новосибирского спецмонтажного управления от Вержанского Игоря Матвеевича, — прочел капитан, — прошу принять меня на работу по специальности кабельщика-спайщика...»

«И этот — спайщик», — отметил про себя Пантюхов, припомнив заявление жены начальника управления. В верхнем левом углу листочка стояла размашистая резолюция Боровца: отделу кадров предписывалось оформить товарища Вержанского по высшему, шестому разряду с первого мая прошлого года. А сама резолюция была датирована двадцать восьмым мая.

— Где же карточка с фотографией и всеми данными? — обратился Леонид Тимофеевич к старшему инспектору отдела кадров Вере Сергеевне Корнеевой. Та молча опустила голову. В подкрашенных светло-каштановых волосах пробивались чуть заметные серебряные нити.

— Надо еще посмотреть, — неуверенно пробормотала она и снова принялась рыться в ящике письменного стола. — Нет нигде! — заявила наконец. — Да ведь этого Вержанского сразу откомандировали на красноярский участок, — попыталась оправдаться старший инспектор.

— И у вас не хватило времени оформить его, как полагается? — съязвил капитан, ознакомившись с приказом.

— Почему?.. — протянула Корнеева. — Может, просто карточка потерялась. К тому же человек и проработал-то меньше полугода. Вот видите, — она подала капитану еще один листок. Это оказалась докладная начальнику спецмонтажного управления от прораба красноярского участка Миронова. Прораб просил уволить товарища Вержанского с первого сентября в связи с уходом на учебу.

— Где же этот Игорь Матвеевич в возрасте тридцати девяти лет начинает учебу первого сентября? — все более настораживаясь, поинтересовался капитан.

— А с чего вы взяли, что ему тридцать девять? — оторопела инспектор.

— Так вот же, — Пантюхов взял из ее рук карандаш и тупым концом подчеркнул нужное место в приказе: «...Вержанского Игоря Матвеевича тысяча девятьсот тридцать первого года рождения... принять на «Красноярский участок».

Вера Сергеевна уставилась в подчеркнутую строчку.

— Вы сами-то хоть видели этого человека?

Ничего не ответив, Корнеева прошла в противоположный угол небольшой, но довольно уютной комнаты, занимаемой отделом кадров, и принялась перебирать какие-то регистрационные журналы, лежавшие там прямо на полу. Пантюхов заметил, что она сильно прихрамывает. Эта первоначально не замеченная им хромота, вся понуро сгорбившаяся фигурка создавали впечатление какой-то подавленности.

— Может, и видела! — вернувшись к своему столу, нехотя произнесла Вера Сергеевна. — А может, и нет. Разве всех упомнишь? — Лицо ее стало серьезным.

— Ничего себе, порядочки! — удивился Пантюхов. — Человек пишет заявление о приеме на работу. На основании этого заявления издается приказ, который должен готовить, и наверняка готовил, отдел кадров. Этим приказом товарищ зачисляется в штат и направляется в Красноярск. А у старшего инспектора по кадрам нет ни положенной на него карточки, ни самых элементарных сведений о нем. И более того, — он пристально взглянул на застывшую у стола Веру Сергеевну, — инспектор не может даже припомнить, встречала ли она вообще принятого и оформленного ею гражданина. — При слове «гражданина» Корнеева вздрогнула.

— А что я могла поделать! — с невольным ожесточением заговорила она. — Василий Иванович скажет, так и по одной бумажке, вроде этой, — она кивнула на желтоватый листок заявления, — приказ напишешь. А будешь права качать да на инструкции ссылаться — мигом на улице окажешься! Он всегда говорил: «Я государственное дело делаю. Не суйте мне бюрократические палки в колеса. Я их все равно переломаю».

Прихватив наряд на полторы тысячи рублей и авансовый отчет Вержанского, капитан направился к главбуху. Зауэра он застал у большого коричневого сейфа — Арнольд Федорович никак не мог открыть ключом верхнее отделение.

— Заедает что-то, — виновато пояснил он Пантюхову и жестом предложил садиться. Из предыдущих кратких встреч с главбухом у капитана сложилось о нем довольно неопределенное мнение: вроде бы по должности Арнольд Федорович обязан строго контролировать финансовые операции управления, а на деле оказалось, что он только бездумно подписывал подаваемые ему бумаги.

— Я хотел бы узнать, кто выписывал этот наряд? — Пантюхов протянул главбуху документ. Арнольд Федорович поднес бумагу чуть ли не вплотную к своим красноватым с отечными веками глазам. Потом суетливо схватил лежавшие на столе очки, нацепил их на мясистый нос и отнес руку с листком подальше.

— «Рытье траншей вручную в грунте третьей категории, мерзлом, — начал он читать вслух. — Засыпка траншей вручную с подвеской кабеля по существующим опорам». Так, так, — зачастил главбух. — А почему вы спрашиваете? — он приподнял очки. — Тут же ясно подписано. «Прораб Миронов». — Главбух положил наряд на стол.

— Я спрашиваю, не кем подписан наряд, а кто его выписывал? — уточнил капитан. — Прораб Миронов, насколько мне известно, работает в Красноярске. А в наряде, вот здесь, — капитан снова придвинул документ к главбуху, — указано: «Сигнализация и связь между водонапорной башней и водозаборными сооружениями в Сокуре». Как это понимать?

Зауэр снова принялся рассматривать наряд, даже поглядел его на свет.

— Это ведь под Новосибирском, — добавил Пантюхов. — И потом — вверху указано, что наряд составлен в мае прошлого года. А Миронов — взгляните на дату — подписал его только в конце октября.

— ...В Красноярске, — Зауэр густо покраснел. — Одну минутку, — как за спасательный круг, ухватился он за телефонную трубку, — сейчас пригласим моего заместителя!

Морозова, одарив следователя приветливой, показывающей, что она хорошо знает себе цену, улыбкой, мигом внесла ясность:

— А что здесь удивительного? Арнольд Федорович, — Морозова бросила быстрый взгляд на главбуха, — вы, наверное, просто запамятовали. Работы действительно проводились в Сокуре. Но объемы мы потом передавали красноярскому участку. Это бывает, — чуть наклонившись к следователю, доверительно пояснила она.

Пантюхова обдало запахом дорогих духов.

— Поэтому и подписывал Миронов, — продолжала Светлана Андреевна. — Был здесь в командировке и подписал.

— Но кто же составлял наряд? — не отступал капитан. — Ведь выписан он намного раньше, и деньги людям, судя по всему, были выплачены до октября.

— Ну это понятно, — пытаясь подчеркнуть, что здесь нет ничего особенного, ворковала Морозова. — Рабочих же не касаются наши внутренние балансовые неувязки, — кокетливо вспыхнули ее большие зеленоватые глаза. — Им — дай заработанное и все дела. Видимо, была команда начальника...

— И все же, я должен знать, кто выписывал данный наряд, — упрямо повторил капитан.

Улыбка сбежала с точеного лица Морозовой.

— Если это так важно — пожалуйста! Судя по почерку, наша нормировщица Тархова. Только зачем это вам? Неужели моих разъяснений не достаточно? — Морозова смотрела теперь на следователя холодно.

— Простите, Светлана Андреевна, — поднялся Пантюхов. — Работа у нас такая — дотошная. Где бы я мог увидеть вашу нормировщицу?

«Хоть бы моргнул — манекен в погонах!.. — внутренне взорвалась Морозова. — Так и режет своими стальными гляделками. Работа у него, понимаете ли, дотошная...» Но вслух сказала:

— Не беспокойтесь, я сейчас пришлю ее к вам.

— Буду очень признателен, — поблагодарил капитан.

Расположившийся за обширным столом Боровца Пантюхов еще не успел докурить сигарету, как в дверь кабинета тихонько постучали и в комнату робко вошла невысокая стройная девушка лет двадцати. Старательно расправляя на коленях синюю юбку, она села на предложенный капитаном стул. «Галина Григорьевна, просто — Галя», — представилась девушка. Пантюхов показал ей наряд. Взглянув мельком, она вернула его капитану.

Да, действительно, наряд написан ее рукой. Но она только переписала его с испорченного бланка.

— Как же это получилось? — осведомился капитан.

— Видите ли, — перебросив через плечо золотистую косу, Тархова снова оправила на коленях юбку, — в мае прошлого года ко мне подошел кто-то из наших рабочих. Подал этот наряд и попросил расценить. — Она отметила, как при этих словах капитан досадливо потер открытый высокий лоб. — Ну а я, — Тархова взглянула на Пантюхова, — при таксировке этот бланк испортила. — Ей хотелось уловить хоть какую-то реакцию следователя на свое сообщение, но на этот раз капитан был абсолютно спокоен. Тарховой даже показалось, что в его обращенных на нее внимательных серых глазах появилось нечто вроде сочувствия.

— И тогда... — поторопил ее Пантюхов.

— И тогда с испорченного наряда я скопировала этот, — Тархова прижала тонкий пальчик к лежавшему на столе документу.

— А кто из прорабов первоначально выписывал этот наряд? — капитан что-то подчеркнул у себя в протоколе.

— Вы знаете, — девушка с опаской проследила за его ручкой, — я даже сейчас не вспомню... там не была указана фамилия.

— Чем объяснить, что в наряде, с которого вы снимали копию, не была указана фамилия составляющего его прораба? — теперь взгляд следователя уже не казался Тарховой сочувственным.

— Не могу объяснить. Не знаю, — как-то деревянно проговорила она.

Пантюхов укоризненно покачал головой.

— Галя, — капитан пододвинул к ней первую страницу протокола, — не забывайте, что вы расписались об ответственности за дачу ложных показаний. Предусмотрена такая статья в уголовном кодексе.

Тархова заметно побледнела. Она, возможно, и сказала бы все начистоту, если бы не строгое, даваемое будто для ее же пользы предупреждение Морозовой: иногда лучше что-то забыть.

— Ну хоть черновик-то испорченный сохранился? — после некоторого молчания произнес Пантюхов.

— Не-ет, не сохранился, — нервно затеребила косу Галина.

Капитан постучал незажженной сигаретой по столу.

— Последний вопрос. Когда вы переписывали наряд, он был подписан прорабом Мироновым?

— Не был, — тихо произнесла нормировщица.

Глава 11

В этот день Леонид Тимофеевич отправился домой, как всегда, довольно поздно. Затулинка, где после долгих мытарств по углам ему с семьей дали, наконец, двухкомнатную квартиру, считалась в городе краем света. Ходил туда пока только один троллейбус. Он высадил капитана возле пивкомбината, дальше предстоял долгий путь по пустынному полю. В десятом часу вечера в июле светло. И поле сейчас было сухим, с хорошо утоптанной тропинкой. А вот осенью люди здесь буквально тонули в черной вязкой грязи. Да если еще вечером, в темноте добираться до жилья, то и вовсе длинным путь получается. Сейчас шагалось легко и было время подумать.

...На исходе второй месяц расследования. А что удалось установить? Подачу фиктивного рацпредложения? Так с этого и начиналось дело. Кое-какие мелкие махинации Боровца со сварными гаражами, обменом старых холодильников на новые и прочее. Так это еще не масштаб для старшего следователя по особо важным делам. За одно рацпредложение Боровец и перед судом вряд ли предстанет. Многочисленные поручатели, заступники, «смягчающие» обстоятельства — мол, для производства старался... Скорее всего, Василий Иванович мог отделаться товарищеским судом и внесением присвоенной суммы.

Но Пантюхов был уверен, доказанное — мизер из того, что натворил за пять лет своего княжения Василий Иванович. И он ведь не единственный. Может, и немного, но найдутся ему подобные руководители. Сойдет с рук этому — вся цепочка, с ним связанная, уверует в безнаказанность своих не слишком-то согласованных с законом деяний. Вот, скажут, попробовали прижать Боровца, да руки-то коротки оказались. Так что не робей, ребята, жми вперед без оглядки. Клади в карман и свое, и государственное.

Пантюхов вспомнил слова замполита на прошедшем совсем недавно в их отделе партийном собрании: «Мы с вами обязаны обеспечить действительное соблюдение социалистической законности, схватить вовремя за руку жулика и вора».

— Схватить за руку, — вслух проговорил капитан. — А если эта рука словно салом смазана. Ее хватаешь, а она норовит выскользнуть. И сроки до того подпирают, что дышать трудновато становится. К тому же, помимо работы, есть и семейные обязанности. — Капитан со злостью пнул попавшийся под ноги сухой комок земли.

Какой из него, к дьяволу, семьянин, когда у жены подозревают туберкулез почек, от боли по ночам стонет, а он ей никакой не помощник — видит она его лишь перед сном да самым ранним утром. Слава богу, хоть путевку ей выделили в Алупку. Может, немного подлечится. Но беда, как известно, не приходит одна. С родной Брянщины пишут о тяжелой болезни отца. А в его-то возрасте — девятый десяток разменял — можно ожидать самого худшего. Не дай бог, со стариком что случится в отсутствие жены! Надо будет срочно ехать, а куда девать дочь? Ей первого сентября в первый класс.

От таких раздумий легче на душе не становилось.

— Чего пригорюнился? — спросила Нина Евгеньевна, заметив, что муж не в настроении.

— Всегда найдется, от чего хмуриться, — облачаясь в спортивное трико, как можно бодрее ответил Пантюхов. — Не в цирке работаю. Ты-то как? — он с тревогой взглянул на заострившееся лицо жены.

— Да вот посидела с грелкой — вроде стало полегче, — попыталась улыбнуться Нина Евгеньевна. — Надо бы, Леня, тебе к отцу-то съездить... — осторожно завела она разговор на тревожную тему.

— Конечно, надо бы, — растирая покрасневшую после умывания шею махровым полотенцем, отозвался Леонид Тимофеевич. — Но, Нина! Что сделаешь, если такая жизнь: сейчас та пора следствия, что не только уехать по личным делам, а и заболеть нельзя! Думаешь, у меня сердце не переворачивается? Да я бы бегом туда побежал! — Пантюхов сел на диван и обхватил руками еще мокрую голову. Нина Евгеньевна обняла мужа за плечи:

— Ну ладно, не будем об этом. Может, обойдется.

Пантюхов с благодарностью взглянул в потеплевшие, участливые глаза жены.

— Маша-то спит? — понизив голос, полюбопытствовал он. Но дочь как будто этого и ждала. Выскочив из соседней комнаты в одной ночной рубашонке, она повисла на шее отца.

— Ты мне к этой зиме новую клюшку купишь? — Маша уткнулась влажным носиком в его колючую щеку.

— У тебя же есть! Давно ли покупали? — удивился Леонид Тимофеевич.

— Она не новая!.. — зачастила дочь. — На ней трещинки. Хочешь, покажу, — она направилась было в кладовку, но отец удержал ее за тонкую ручонку.

— Ладно, посмотрим, — до зимы еще далеко, — добродушно проворчал он.

И Леонид Тимофеевич, и Нина Евгеньевна в общем-то удивлялись странному увлечению Маши. Но не препятствовали. Еще в прошлом году в спортивном магазине дочь увидела покрытую желтым лаком детскую клюшку и уже не отошла от прилавка, пока ей не купили и клюшку, и черную резиновую шайбу. Она не отставала от более взрослых мальчишек, игравших в хоккей на льду небольшого катка за домом. Причем все норовила встать на ворота. И, видимо, была неплохим вратарем, поскольку ее не прогоняли.

Поговорив еще немного с дочерью и успокоив ее насчет подготовки к зимнему сезону, Леонид Тимофеевич отправил Машу спать.

— Когда тебе на курорт ехать? — повернулся он к жене, заметив, что она держится рукой за спину.

— В конце августа, — не сразу отозвалась жена.

— Скорей бы уж!

— Скорей-то скорей, — вздохнула она. — А кто Машу в школу поведет? Уроки в первые дни кто проверять будет? Ты-то дома — ночной гость.

— Ну что же, — Леонид Тимофеевич прошелся по комнате, — попросим присмотреть Александру Ивановну.

Александра Ивановна и Юрий Юрьевич Котовские были соседями Пантюховых. Они дружили семьями и не раз выручали друг друга при случае. Юрий Юрьевич работал в геологоразведочных партиях. Маша всегда слушала его таежные рассказы раскрыв рот. К тому же, у Котовских — сын, Миша, чуть постарше Маши, а той с мальчишками всегда интереснее, чем с девочками. В общем, оставаясь иной раз у Котовских, Маша не скучала.

И все же на душе у Нины Евгеньевны было неспокойно. Как-никак дополнительные хлопоты людям. Да и как ни хорошо ребенку в гостях, а дома-то — лучше. Но выбора у них не было.

— Нина, — отвлек жену от тревожных мыслей Леонид Тимофеевич. — Хочу у тебя один финансово-экономический вопрос выяснить — ты ведь финансовый факультет закончила.

— А что такое? — повернулась к нему Нина Евгеньевна.

— Ну я тебя в общем... — как всегда, скрытничая, когда дело касалось службы, замялся супруг, — чисто теоретически спрошу. Вот если строительные работы проводятся бригадой в одном городе, на участке, относящемся к расположенному в этом же городе стройуправлению, и зарплату рабочим здесь же выплачивают, а потом задним числом сметные объемы этих работ передают другому участку, в другом городе, и зарплату, выданную уже, туда же относят... Как ты считаешь, нет ли здесь нарушения?

— Ты же сам в прошлом бухгалтер, — усмехнулась жена. — Чего же спрашиваешь?

— Ну... посоветоваться лишний раз не грех.

— Понимаешь, — уже серьезным тоном произнесла Нина Евгеньевна. — В принципе — чисто, как ты выразился, теоретически — возможно и такое. Бывает, что подобные операции вполне обоснованны. Но иногда это, конечно, делается, когда хотят какие-то сверхлимитные затраты затушевать. От проверки, скажем, ревизоров. Мол, да — мы заплатили рабочим за проведенную, но не совсем укладывающуюся в наш фонд зарплаты, работу. Так ведь она не задевает наш бюджет — относите ее на счет такого-то участка. Улавливаешь?

— Улавливаю, — подхватил Леонид Тимофеевич. — И думаю, что в интересующем меня случае кому-то просто выгоднее было упрятать концы.

— Леня, — после некоторой паузы почти шепотом продолжила беседу жена. — Я знаю, ты не можешь обсуждать со мной вопросы, связанные с твоей работой. Но ведь вижу — ты сильно переживаешь. Скажи, может, все-таки поторопился с арестом этого начальника управления? Второй месяц человек под стражей. Семья, поди, вся извелась.

— Потому и переживаю, — тоже полушепотом отозвался Леонид Тимофеевич, — что второй месяц кончается. И про семью его не забываю. Только знаешь, Нина, сдается мне, ему не два месяца сидеть и не четыре. А семья... Так он же первый ее не щадил. Заразил тягой к легкой наживе. Это же как дурная болезнь: прилипает мгновенно. Может, эта, не спорю, жесткая, мера отрезвит тех, кому еще не поздно отрезвиться.

А что волнуюсь и нервничаю — что же сделаешь — я не железный. Очень трудно идет расследование. Разбирать их комбинации — что сквозь дебри продираться — чем дальше, тем сложнее.

— Вы скоро перестанете разговаривать? — донесся из соседней комнаты Машин голосок. — А то я сейчас к вам приду...

— Кончили уже, доча, кончили, — поспешила успокоить ребенка Нина Евгеньевна и строго скомандовала: — Всё, спать! Всем спать.

Глава 12

Ответы нормировщицы Тарховой не удовлетворили Пантюхова. К тому же он отметил, что девушка была неискренна. Поскольку официально Вержанский, фамилия которого, проставленная в конце наряда, вызвала подозрение у следователя, был проведен приказом по красноярскому участку, пришлось вновь командировать туда Карташова, сам же капитан решил заняться рабочими, перечисленными в этом наряде.

Беседу с Вержанским он отложил до возвращения Карташова. На то имелись причины. Во-первых, капитан хотел прежде кое-что узнать об этом человеке у его собригадников. Во-вторых, в Красноярске могли обнаружиться дополнительные материалы, которые тоже нелишне было иметь под рукой еще до допроса. Ну и в-третьих, Вержанского еще предстояло разыскать. Его адрес не был указан в заявлении о приеме на работу. В ведомости на выдачу зарплаты по наряду против фамилии Вержанского стояло: «отправлено почтовым переводом» и был указан номер квитанции. Пантюхову удалось выяснить, что двести пятьдесят два рубля перевели Вержанскому в Киев, на главпочтамт, до востребования. Как пояснила Морозова, на сей счет имелось устное распоряжение Боровца: дескать, Вержанский — студент, не имеет постоянного угла, и так ему удобнее.

Все остальные члены бригады были местные. При просмотре их заявлений Пантюхову бросилась в глаза одна особенность: первые пять человек из списка проживали в Сокуре, трое, исключая киевского студента, имели городские квартиры.

В понедельник с утра, в строго обозначенное в повестке время, явился Зеленцов — его фамилия была в списке первой. Светловолосый крепыш с ясными синими глазами бойко и четко отвечал на вопросы.

— Зовут Владимиром Васильевичем, — чуть ли не диктовал он следователю. — Год рождения сорок четвертый. Работаю старшим инженером по электрозащите Новосибирского районного нефтепроводного управления. Женат, имею дочь, что еще?

Пантюхов улыбнулся.

Правда, после предупреждения об ответственности за дачу заведомо ложных показаний Зеленцов несколько сбавил темп, но выражение его широкого простодушного лица почти не изменилось.

— Так вот, товарищ старший инженер, — Пантюхов умышленно подчеркнул должность Зеленцова. — Не объясните ли вы мне, каким образом вы оказались простым рабочим и попали в этот наряд?

Зеленцов спокойно взял протянутый документ.

— Сможете пояснить?

— А почему не смогу? — Владимир Васильевич закинул ногу на ногу, аккуратно поправил чуть смявшиеся при этом брюки. — Очень даже смогу! Кстати, насчет старшего инженера, ставшего простым рабочим. Эта бригада вся состояла из итээровцев. Все пятеро сотрудники нашего районного нефтепроводного управления. И я у них был бригадиром.

— Позвольте, — перебил его Пантюхов. — Почему пятеро? В наряде указано девять человек.

— Указать все можно, — Зеленцов покачал носком штиблета. Теперь он смотрел не в глаза следователю, а на этот самый носок. — Указать все можно. Бумага стерпит. Только из четверых последних с нами никто не работал. И вообще из этой четверки я знаю лишь Гендельмана. Снабженец наш. Но ни он, ни остальные трое, как их... — Зеленцов заглянул в документ, — да вот эти — Сафонов, Гуляев и Вержанский — никто из них с нами не работал! И потом, наряд выписан на полторы тысячи, а мы получили на пятерых всего пятьсот. — Владимир Васильевич снова посмотрел капитану в глаза. — По сто рублей на брата.

— Уточните, как все происходило, — Пантюхов от неожиданности признания Зеленцова даже дыхание задержал непроизвольно. Еще бы: проверял Вержанского, а тут еще трое «мертвых душ» выплыло.

— Ну как... — собеседник помолчал секунду, как бы собираясь с мыслями. — Прошлой весной ко мне подошел наш старший инженер по капитальному строительству Крюков и сказал, что есть работенка: протянуть кабель связи и сигнализации от водонапорной башни до водозаборных сооружений. Расстояние около трех километров. На этом участке давно поставлены деревянные опоры. По ним еще несколько лет назад при моем участии была смонтирована шестикиловольтная электролиния. Крюков разъяснил, что вдоль электролинии нужно провести кабель связи. А от крайних опор прокопать траншею длиной метров семьдесят, глубиной с полметра и уложить в нее кабель для ввода в водонапорную башню и на водонасосную станцию. — Зеленцов взял наряд и принялся его рассматривать.

— И дальше, — Пантюхов забрал у него наряд и положил перед собой.

— А дальше я с ним малость поторговался. Крюков заявил, что может заплатить не больше пятисот. В конце концов на том и порешили. Я подобрал четверых помощников из наших мастеров и инженеров и мы за недельку, по вечерам и в выходные, протянули связь. Все пятеро по указанию Крюкова написали заявления о приеме на работу в спецмонтажное управление. Он обещал, что оплатит управление, поскольку это их дело, но у них не хватает рабочих. Заявление отдали Крюкову. А после в кассе спецмонтажного управления получили по сотне. Вот и все.

— Что вы так долго наряд рассматривали? — поинтересовался Пантюхов. — Будто в первый раз увидели.

— А я действительно вижу его впервые, — нисколько не смутился Зеленцов. — Нам ведь он был ни к чему. На пятьсот договаривались, пятьсот получили. А рассматривал долго... В этом наряде сплошные приписки. Вот пожалуйста, — он снова взял документ. — Вынули двадцать пять кубометров, а здесь стоит двести пятьдесят два... Ну и все остальное тоже.

Попросив поставить подпись под показаниями, капитан отпустил Зеленцова. Остальные четверо членов бригады подтвердили показания бригадира.

Это была пусть не очень пока большая, но победа. Версия с «мертвыми душами» подтверждалась. И Пантюхов поспешил развить успех. Из девяти указанных в наряде человек неопрошенными, кроме Вержанского, остались трое: Гуляев, Сафонов и Гендельман.

Всех троих он вызвал на среду. Гуляев, высокий моложавый брюнет с тонкими черными усиками, одетый в ковбойку с закатанными рукавами и темно-синие джинсы, назвался Вадимом Петровичем, сообщил, что образование у него среднее, работает старшим техником в научно-исследовательском институте, имеет жену и пятилетнего сына. Заполнили остальные анкетные графы протокола. Затем Пантюхов предъявил Вадиму Петровичу его заявление о приеме на работу в спецмонтажное управление.

— Ваше?

Гуляев согнал с лица улыбку.

— Мое.

— Какую же работу вы выполняли в этом управлении?

Вадим Петрович разгладил пальцем усики.

— Видите ли... — он слегка прищурился, — у меня есть дядя. Крюков Виктор Гаврилович. Работает в нефтепроводном управлении. Кем, не знаю. — Гуляев вытащил из нагрудного кармана ковбойки пачку «БТ» и вопросительно посмотрел на следователя. Пантюхов разрешающе кивнул головой.

— Как-то прошлой весной я был у него в гостях. Ну посидели, поговорили о том, о сем. А потом дядя предложил мне написать вот это заявление на временную работу. Сказал, что в спецмонтажном управлении можно подработать. А кому деньги не нужны? — в его узких, восточного разреза, глазах отразилось легкое недоумение. — Я тут же заявление написал и отдал дяде.

— И удалось подработать? — капитан отодвинул, прикрытый пока что бумагами, наряд. От Гуляева не ускользнуло это движение.

— В конце мая дядя мне позвонил, — уже совсем другим тоном продолжил Вадим Петрович, — сказал, чтобы я приехал и получил в кассе деньги.

— Значит, вы все же поработали в спецмонтажном управлении?

— Да нет... — ниточка усов поползла вверх и как-то косо надломилась. — Просто дядя попросил получить в кассе деньги. — «Неужели непонятно?» — вопрошали еще более сузившиеся глаза.

— А вы не поинтересовались, за что? — капитан крепко сцепил кисти рук и навалился грудью на стол. Под его напряженным взглядом собеседник заерзал на стуле.

— Не спросил, — Гуляев нарочито удрученно махнул рукой. — Встретились мы с дядей возле облисполкома, — заторопился он, боясь, что следователь перебьет его. — Дошли до управления. Там недалеко. Дядя показал мне, где находится касса. Я предъявил кассиру паспорт. Она дала расписаться в ведомости за двести шестьдесят рублей. А перед этим мне дядя дал еще доверенность от какого-то Сафонова на получение его зарплаты. Все заверено, как полагается, печатью и подписью старшего инспектора отдела кадров. Дядя пояснил, что Сафонов болеет, — Гуляев закурил уже вторую сигарету. — Получил по этой доверенности еще двести шестьдесят. Все отдал дяде. Он вернул мне двадцать рублей, а пятьсот забрал.

— Так за что же вы получили деньги?! — капитан чувствовал, что у него начинает ломить в затылке.

— Я же говорю, дядя попросил, — Гуляев бросил сигарету в пепельницу.

— Выполняли какую-нибудь работу?

— Не-ет.

— Зачем вам тогда дядя дал двадцать рублей?

Гуляев уже не мог смотреть в глаза капитану.

— Он сказал: «Возьми себе двадцать рублей». Я и взял.

— Кому-нибудь из знакомых рассказывали об этом случае? — Пантюхов помассировал затылок.

— Не рассказывал.

— А что так? Дядя не велел?

— Сам не рассказывал. Думал, ни к чему.

— Ну жене-то хоть про двадцать рублей сообщили?

— Не сообщал! Скрыл я двадцатку! С вами такого не бывает? — в голосе Гуляева слышалось неприкрытое раздражение.

— Вы не только это скрыли, — Пантюхов достал из-под бумаг наряд. — Что по поводу данного документа скажете?

— Впервые вижу, — отрезал Гуляев, возвращая наряд.

— Возможно, — решил кончать допрос капитан. — Вполне возможно. Но за одну треть денег, уплаченных по наряду, расписались вы. Взрослый человек, не соизволивший даже спросить объяснений у еще более взрослого родственника. Как вы считаете — может ваше поведение выглядеть правдоподобным?

Впервые за время допроса Гуляев не нашелся, что ответить.

После ухода Гуляева капитан долго не мог успокоиться. Это же надо! Здоровый детина, в НИИ работает, а таким несмышленышем себя представляет. За полтысячи расписался и бровью не повел. Двадцатку, видите ли, «подработал». Эх, пожестче бы, пожестче надо в уголовном кодексе ответственность за такие росписи обозначить! Чтоб как током било, когда такая вот неразборчивая рука за авторучку берется. А то сидит себе, ухмыляется...

Допрос второго члена неработавшей четверки — Гендельмана — несколько снял возбуждение Пантюхова. Абрам Яковлевич (вошедший в кабинет мужчина не только назвал себя, но и сразу же предъявил паспорт) был полной противоположностью Гуляева: невысокий, степенный, одетый в хорошо сшитый серый костюм. Большие дымчатые очки, дополнявшие его респектабельный вид, он снял лишь в кабинете следователя.

Заполнив анкетную часть, капитан даже подивился: в свои двадцать семь Гендельман выглядел чуть ли не вдвое старше двадцатипятилетнего Гуляева. Примерно на столько же он оказался и осмотрительнее. По роду своей деятельности (Гендельман работал в отделе снабжения нефтепроводного управления) Абрам Яковлевич непосредственно подчинялся старшему инженеру по капитальному строительству Крюкову. То есть находился от него в прямой служебной зависимости. И тем не менее, когда тот прошлой весной попросил его в качестве маленькой личной услуги написать заявление о приеме в спецмонтажное управление на временную работу (так, мол, сущая безделица, необходимая ему для обхода бюрократических рогаток), Гендельман, в отличие от Гуляева, не постеснялся подробно расспросить начальника, зачем это требуется, хотя по поведению шефа видел, что тот явно хотел бы получить нужную бумагу без особых объяснений.

Немного помявшись, Крюков сказал, что выполнял частным образом проектные работы по привязке хозяйственного склада для спецмонтажного управления. А поскольку получать вознаграждение на свое имя ему, дескать, неудобно (должность, мол, как-никак обязывает), то он и просит сослуживца об этой маленькой услуге.

И сослуживец не посмел отказать. Написал заявление и вскоре получил двести шестьдесят рублей, которые и передал Крюкову. Ему самому (по словам Гендельмана) не досталось ни копейки. И наряд на тысячу пятьсот шестьдесят пять рублей он тоже видит впервые.

— А где сейчас Крюков? — напоследок спросил капитан.

— Он в командировке. Может, быстро вернется, а может, и через месяц. Как дела пойдут.

На том они и расстались. Третий из пресловутой четверки — Сафонов — не был ни родственником, ни подчиненным Крюкова, всего лишь его соседом по дому. Он почти полностью подтвердил сказанное Гендельманом о вознаграждении за якобы выполненный проект, которое почему-то не к лицу было получать самому проектировщику.

Глава 13

Теперь было с чем идти к прокурору за санкцией о продлении срока содержания Боровца под стражей. Дело начальника спецмонтажного управления пополнялось новыми фактами.

20 июля, через два дня после удовлетворения прокурором ходатайства о продлении срока содержания Боровца под стражей, приехал из Красноярска Карташов. Его вместе с Пантюховым сразу пригласил к себе начальник следственной части Доронин:

— Как у Пантюхова дела здесь идут, я в курсе. Докладывай, что в Красноярске удалось по Вержанскому обнаружить.

Доронин не был непосредственным начальником лейтенанта, тот подчинялся майору Соловьеву из ОБХСС. Но коль скоро Карташов временно помогал капитану, приходилось отчитываться и перед тем, и перед этим начальством. Впрочем, это Карташова не тяготило. Михаила Афанасьевича Доронина он уважал и искренне завидовал Пантюхову, работавшему под его началом.

— Кое-что обнаружил, — не без гордости отрапортовал лейтенант, расстегивая кожаную папку. — Вот квитанции, — он разложил на столе несколько сиреневых, потрепанных по краям бумажек. — Изъяты с соблюдением всех формальностей. При понятых и прочее. По ним товарищу Вержанскому из красноярского спецучастка перечислено в общей сумме тысяча двадцать три рубля.

— Не кисло! — усмехнулся майор, рассматривая квитанции.

— А география-то какова! — подхватил ободренный репликой Доронина Карташов. — Вот по этим переводам, — он пододвинул к майору две крайние квитанции, — Вержанский получил пятьсот семнадцать и двести шесть рублей, где бы вы думали? Совсем «по соседству» с Красноярском. В поселке Неболчи Новгородской области! Для Вержанского и там работа нашлась. А эти триста рублей, — лейтенант подтолкнул к Доронину последнюю квитанцию, — были переведены уже непосредственно на место его учебы — до востребования, на главпочтамт города Киева. — Карташов не без гордости взглянул на майора. — Недешево мне эти квиточки достались. Мы с Леонидом Тимофеевичем уже не первый день в бумажном море барахтаемся.

— И как все это объясняет бухгалтер спецучастка? — насупился Доронин. — Где же в конце концов работал Вержанский? Где наряды на его работу? — Михаил Афанасьевич собрал квитанции в одну кучку.

— Туманно объясняет, — лейтенант снова стал копаться в своей папке. — Говорит о передаче объемов работ с неболчинского на их участок. А наряды, — на остроскулом, сухощавом лице лейтенанта вновь заиграла улыбка, — вот они. — Он достал три исписанных бланка. — Тоже пришлось поискать: бухгалтер-то все занятой прикидывалась. Подписаны неболчинским прорабом Бережным.

Улыбающийся худощавый Карташов выглядел сейчас почти мальчиком рядом с сосредоточенно-серьезным, начинающим полнеть пожилым майором. Со стороны могло показаться, что старший экзаменует младшего.

— А почему два наряда на прокладку кабеля на пятьсот семнадцать и триста рублей выписаны отдельно на одного Вержанского, а третий наряд, по которому ему причитается двести шесть рублей, на несколько человек?

— Мне и самому подозрительно, — пожал плечами лейтенант.

— Ты что скажешь? — окликнул капитана Доронин.

— Я? — встрепенулся Пантюхов. — Мне попался второй авансовый отчет Вержанского. Первый он писал якобы для оплаты служебной командировки в Киев. А во втором просит оплатить командировочные расходы по проезду из Новосибирска до Неболчи. Оба авансовых отчета Боровцом утверждены и, соответственно, оплачены.

— Запрос в Киев насчет Вержанского давали?

— Давал, Михаил Афанасьевич, — капитан перелистнул откидной календарь. — Сразу, как на полуторатысячный наряд вышли, просил установить точный адрес Вержанского и передать ему вызов в Новосибирск по повестке. Но вот только вчера, — Пантюхов раскрыл лежавшую с краю стола картонную папку с надписью «Дело», — только вчера получена телеграмма: не может прибыть в связи с болезнью.

— Ну вот что, Владимир Петрович! — повернулся майор к Карташову. — Я понимаю, ты только что приехал. Домой, поди, на минутку и заскочил-то всего. Но что делать... — он развел руками. — В милиции работаешь. Сам видишь — нужно срочно проверить, выполнял ли Вержанский работы в Неболчи, и встретиться с ним. Думаю, до твоего приезда ему станет получше. С ОБХСС насчет тебя договорюсь.

Хорошее настроение лейтенанта мигом улетучилось.

— Обещаю, — Доронин использовал старый аргумент. — Второй раз обещаю: скоро выделим капитану двух следователей из городских райотделов на помощь. Ты будешь участвовать в деле лишь эпизодически.

— Да я же не возражаю, — несколько вяло отреагировал лейтенант. — Мне и самому интересно. Влез уже в расследование с головой. Только ведь мои-то, чисто инспекторские, дела за меня никто не сделает. С этим как быть?

— Утрясем. Третий месяц следствие идет, Владимир Петрович. Третий! Дело на контроле у комиссара. Вон Пантюхова разные ответственные товарищи из исполкома звонками тревожат. Того ли человека за решеткой держим, интересуются. Сильно кое-кого волнение разбирает. Надо успокоить людей. А чем? Только железными фактами. За ними тебя и посылаем. Кстати, в Киеве заодно отработай все, что у нас есть по Боровцу. В частности, допроси того самого родственника, которому он отправил бензопилу. И вообще, с инициативой подойди к вопросу. Нам ведь тоже командировки сотрудников по Союзу в копеечку обходятся. Так что, невод надо подальше забрасывать, чтоб не ездить по десять раз в одно и то же место. Согласен со мной?

— Согласен, — отозвался лейтенант со вздохом.

— А ты, Леонид Тимофеевич, поработай-ка еще в архивах спецмонтажного управления. Попался тебе второй авансовый отчет Вержанского — глядишь, еще что-нибудь обнаружишь.

Пантюхов молча кивнул головой. Он тоже считал, что работу с документацией управления надо продолжать.

— Ну, а вернется Карташов из Киева — допросим Боровца, — подвел итог майор. — Не возражаешь? — он вопросительно взглянул на капитана.

— Не возражаю, — ответил тот, поднимаясь.

— Тогда всё! — и Доронин склонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен.

Глава 14

Третий месяц шло расследование. Третий месяц сидел под арестом Василий Иванович Боровец.

Он мог бы намного сократить уже проделанную сотрудниками органов внутренних дел работу, уменьшить ту, что им еще предстояло проделать, но пока не собирался признаваться. Много, ох много всякого открылось бы, расскажи Боровец все начистоту. За пять-то лет княжения утекли реки воды и государственных денег. Если докажут все — расстрел. Это он знал точно. Но не менее точно он знал, что все не докажет никто. Многие следы он успел замести еще на свободе, заранее страхуя себя на будущее. Ну а на то, что осталось, ни у какого следователя и даже у группы следователей (не дадут же Пантюхову в помощь целый отряд) попросту не хватит времени.

Диапазон деятельности спецуправления — практически весь Советский Союз. Завязанных с Боровцом людей десятки, а косвенно так и сотни. Причем, это жители разных республик. Ну-ка поезди, поищи концы. А Василий Иванович не новичок. С юридическими нормами ознакомился. Сроки, ограниченные законом (и очень жестко!), сроки расследования. Вот его непобиваемая карта в этой опасной игре. Даже если капитан и его сотрудники будут работать по двадцать часов в сутки, им все равно не успеть. Ни за что не успеть просеять горы шелухи, чтобы найти горстку ценных зерен. Она, эта горстка, не так и мала. Но если находить даже по зернышку в месяц (а вряд ли у кого получится скорее), он сумеет выбраться из воды, если не совсем сухим, то уж во всяком случае не до ниточки промокшим. И следователь-то об эти сроки зубы обломает. Еще постучит своей дубоватой и упрямой головой не в одну прокурорскую дверь с просьбой о продлении ареста. Где-то, может, и разрешат. А где-то так этой дверью хлопнут, что, глядишь, и звездочка, какая плохо пришита, с погон отскочит. Строительные дела дремучие. Сыщики от них порой волком воют.

Впрочем, не на одну только непобиваемую карту сжатых сроков следствия рассчитывал Василий Иванович. В запасе имелось немало средств помочь себе, но их Боровец до поры до времени придерживал. Собирался постепенно пускать в ход, если действительно запахнет жареным.

Одержать верх в борьбе со следователем было для Боровца делом принципа. Не желторотым юнцом за грошовую кражу сел он на нары. Не принадлежал он также к тем руководящим работникам, которые в силу собственной слабости и по воле рокового случая, однажды воспользовавшись служебным положением, со временем увязли в трясине. Ничего подобного. Увеличение зарплаты путем всяческих хитроумных махинаций стало его жизненным принципом. Только так представлял Боровец свое существование в не совсем удобных для себя рамках социалистического общества. Исходя именно из этих позиций, он и собирался защищаться. Не называя, конечно, вещи своими именами, рассчитывая нащупать в оппоненте хотя бы отдельные, поддающиеся такому настрою струны.

Да, он присваивал крупные суммы с тех самых пор, как появилась возможность, а появилась она давно. Но не считал это воровством. Рассматривал, скорее, как абсолютно необходимый побочный доход, слагаемое того самого благополучия, идеал которого был привит ему еще в детстве.

Он родился в обеспеченной семье зажиточного западно-украинского крестьянина и с детства увидел, что дают человеку деньги. Есть они — кланяются тебе в пояс соседи, нет — кланяешься ты. Там — по другую сторону Днепра — жили иначе, но отец плевал в ту сторону. Папаша здорово ненавидел Советскую власть и детей воспитывал в том же духе. «Продались москалям, — говорил родитель о своих восточных земляках. — Хотят всех сравнять, и голых и не голых».

Когда перед самой войной произошло воссоединение Западной Украины с Украинской Советской Социалистической Республикой, Василий был уже взрослым парнем. Вскоре его призвали в Красную Армию. А демобилизоваться он не успел — началась Отечественная. В окопы Боровец не рвался. Определили с первых дней связистом в полевую дистанцию пути — и слава богу. Хотя... на фронте доставалось всем — и тем, кто ходил в атаку, и тем, кто занимался инженерным обеспечением боевых действий.

Первое время Боровец думал перебежать на вражескую сторону. Но побаивался: не дай бог задержат — тогда смерть. К тому же, казалось, что скоро и бежать не потребуется. Немцы наступали так стремительно, что исход представлялся близким и неизбежным. Но после разгрома гитлеровцев под Москвой положение стало меняться. Теперь Василий опасался бежать по другим причинам — не хотел рисковать понапрасну. А в сорок втором встретился на фронте с Клавой. Женился. И мысли о переходе к немцам отошли на второй план. Тем более, что фашистов начинали теснить.

После Победы перед фронтовиком открылись все двери: закончил техникум связи, получил назначение на руководящую должность, сначала — в Ульяновск, а потом в Башкирию.

Он умел находить подход к людям. Подчиненным, вовлекаемым в свои махинации, объяснял, что изыскивает таким путем средства для приобретения дефицитных, крайне необходимых для их организации материалов, на которые, увы, не выделены фонды. И те верили: если это делает начальник — значит, так и нужно. Не будет же он грабить собственную контору. С другими Василий Иванович поступал соответственно обстоятельствам. Кому-то из руководства вдруг срочно понадобилась большая сумма наличными — пожалуйста, дам взаймы, на длительный срок. Другому надо достать что-то редко встречающееся — достанем, будьте спокойны. Третьему не грех и открыто сунуть в лапу (мол, для утряски вопроса — там, наверху). С четвертым достаточно просто с шиком посидеть в ресторане. Глядишь, и накинута на многих весьма прочная сеть.

Так продолжалось довольно долго. В немалой степени успех Боровца объяснялся его способностью выбирать клиентов. Особенно — среди тех, с кем он не мог разговаривать языком приказа. С наезжающими время от времени ревизорами Василий Иванович научился ладить — знал, как их надо встретить и проводить. А главное — знал, когда их ожидать. Постепенно Боровец уверовал в непогрешимость избранного им пути. По-отечески передал эту веру в денежного божка старшему и среднему сыновьям. И все бы шло отлично, если бы в пятьдесят восьмом не пришлось сесть на скамью подсудимых.

Это был удар ниже пояса. Нашлись все же люди, не побоявшиеся пойти ему наперекор. Заявили, куда следует. Но в монолитной стене непоколебимой веры в могущество золотого тельца не появилось бреши. Посчитал происшедшее неприятной случайностью. Ведь удалось же вовремя нейтрализовать главного свидетеля. В суде он отказался от прежних показаний. Но с железной дороги пришлось уйти, оставив форменный китель с начальственными нашивками.

Василия Ивановича такой оборот дела не опрокинул навзничь. В хорошем городе Красноярске нашлось для него хорошее дело — пост начальника спецмонтажного участка.

Менялись времена, менялись способы добычи денег. Вернее сказать — совершенствовались. Например, появилась мысль о фиктивных рацпредложениях. Перебравшись в Новосибирск, уже начальником спецмонтажного управления, Боровец смог претворить ее в жизнь.

Боровец повернулся спиной к играющим в самодельное очко сокамерникам. Конечно, его присутствие здесь в общей камере следственного изолятора — штука скверная. Но приговор себе он не собирается подписывать. Бой еще только начинается. Кто такой следователь? Прежде всего — человек, которому надо есть, пить, обеспечивать семью. А не сильно-то обеспечишь на их зарплату, Василий Иванович даже сплюнул от отвращения. Да он за такие деньги не то, что жуликов ловить, вообще на работу ходить посчитал бы зазорным! Все эти красивые слова о служении на благо народа, об идейной убежденности — сказочки для дураков. За деньги можно сделать все — вот святой закон. И Пантюхов при нужде не станет исключением! Не станет! Иначе выходило бы, что ошибался отец, уверяя пятнадцатилетнего Васька, что все людишки одним миром мазаны: за рубль душу с потрохами продадут. А кто не продаст за рубль — продаст за два. По этой заповеди Василий Иванович жизнь прожил, детей вырастил. Что же — всю жизнь заблуждался? Ну, нет! Накопленные тысячи — самое веское доказательство батькиной правды. Ну, а потом — вдобавок к барашку в бумажке — еще останется выход: дача «чистосердечных» показаний по мелочам. И уж на самый крайний случай (почти невероятный) — вдруг да следователь, конечно же, для того, чтобы набить себе цену, проявит невиданное упорство: представит весьма отягчающие его грехи доказательства, тогда...

Что ж, и тогда у него все же остается козырный туз: человек, назови он которого, и разом уполовинится собственная вина. Но этот козырь ему нужен на воле. Оттуда он может все. В тюрьме же туз довольно быстро может превратиться в шестерку. А его, Боровца, вина, даже и половинная, будет все равно очень большой. Нет, туза он не выдаст. Не дождется Пантюхов. Удастся выкрутиться и так. Жаль, конечно, Клаву и Сергея — не мед им сейчас. Зато безбедно жили и еще, бог даст, поживут. А бог даст обязательно.

Так размышлял, сидя под стражей, Боровец. Размышлял и пописывал жалобы прокурору: когда, мол, настанет конец этому произволу.

Клавдия Михайловна старалась как можно реже выходить из дому. Не знала, куда глаза прятать. И кто это сказал, что в городе, не в пример деревне, почти никто никого не знает. Ее сейчас узнавали и пытались подойти с участливыми вопросами даже те жильцы их подъезда, которых она, как ей казалось, и в глаза-то сроду не видывала. Сергей ходил, словно в воду опущенный.

Это был первый, узкосемейный, круг задетых и надломленных Боровцом судеб. Второй захватывал сотрудников управления. Терзался недобрыми предчувствиями начальник ПТО Буянов. Не могла избавиться от навязчивых мыслей и изводила беспричинными истериками мужа Морозова. Прятали глаза от сослуживцев Еремин и Чувашов.

Но и на втором круге не иссякла поднятая Боровцом волна. Она катилась дальше. Докатилась и до Киева. Лейтенант Карташов еще только выезжал из Новосибирска в далекий поселок Неболчи под Новгородом, планируя следом столицу Украины, а там уже вовсю разворачивались связанные с его командировкой события.

Глава 15

Карташов приготовился к встрече со студентом, неплохо заработавшим в управлении Боровца за прошлогодний летний сезон, не предполагая, что мучился в ожидании этого допроса старый и крайне больной человек.

Игорю Матвеевичу Вержанскому, якобы «заколымившему» более тысячи двухсот рублей в спецмонтажном управлении, недавно минуло шестьдесят. Как инвалид войны, он мог бы уже давно оставить работу, но по разным соображениям не делал этого. Можно представить, как он был потрясен, когда его вызвали в следственный отдел Киевского управления внутренних дел и вручили повестку о явке в Новосибирск к следователю Пантюхову.

Младший брат начальника спецмонтажного управления, Петр Иванович Боровец, прознав об аресте брата (ему позвонила Клавдия Михайловна), срочно слег в больницу.

Петр Иванович сидел в тени на лавочке, когда за его спиной послышались шаркающие шаги. Обернувшись, он увидел сгорбленного, опирающегося на трость, старика в помятой широкополой соломенной шляпе.

— Здравствуйте, Игорь Матвеевич, — с деланным дружелюбием приподнялся навстречу пожилому человеку Петр Иванович. В приближающемся он сразу узнал мужа сестры Кати и вовсе не обрадовался его приходу.

«На кой черт ты приперся сюда в воскресный день, старая калоша!» — ругнулся он про себя. Но вслух сказал:

— Спасибо, что навестили, а то я все, знаете ли, один да один.

— Ты куда меня впутал?! — зло выговорил старик вместо приветствия, тяжело опускаясь на скамейку.

— То есть как? — глазки Петра Ивановича зашарили по сторонам.

— Ты куда меня втянул?! Ты знаешь, что меня в милицию вызывали? В Новосибирск, к следователю предписали явиться!

Петр Иванович резко запахнул широкие полы полосатой больничной пижамы.

— Что вы говорите? Интересно знать, зачем же? — он сел поближе к старику, изо всех сил стараясь казаться спокойным.

— Это я тебя спрашиваю — зачем?! — стукнул тростью Игорь Матвеевич. Глаза его смотрели на младшего Боровца с нескрываемой ненавистью. — Я тебе, как человеку, помог, поверил, а теперь меня на допрос тащат! Ах ты!..

— Подождите, подождите, Игорь Матвеевич, — попытался охладить свояка Петр Иванович. — Какой допрос? Может, так только, беседа для формальности. Наверное, всех родственников положено опрашивать.

— Беседа! — старик сдернул с головы шляпу и еще больше смял ее трясущейся рукой. — Да ты знаешь, что такое для меня «беседа» в Новосибирске. Это все равно, что заживо в гроб лечь! Я же не выношу дальней дороги, — он потер шрам на покрытой редкими пепельными волосами макушке. — Это ты, паразит, пороха не нюхал! А я под бомбы, под пули за таких, как ты, лез. Ранение в голову заработал. Эпилептиком, инвалидом стал. Мне не то, что до Сибири, до дачи-то трудно доехать, того и гляди в вагоне кондрашка хватит.

— Знаю, знаю, — поспешил согласиться Петр Иванович. — Что вы так переживаете? Ну нельзя ехать, — он сочувственно положил руку с короткими толстыми пальцами на мягкое ватное плечо старика, — значит, справку вам в больнице дадут.

— Уже дали, — Игорь Матвеевич вытер отглаженным платком выступающую по уголкам губ слюну. — Уже дали, тебя не спросили. Но если бы тебя столько раз шомполами ожечь, сколько часов стыда и позора мне это стоило, то и того было бы мало! «Беседуют со всеми родственниками!» — передразнил он Петра Ивановича. — То-то ты с такой харей, — Игорь Матвеевич гневно взглянул на полное лицо младшего Боровца, — в больницу от этих бесед забился! Ну, погоди, — держась за поясницу, поднялся он. — Подавишься ты еще теми деньгами. Чтобы они огнем сгорели! И ты, и братец твой возлюбленный. А мне, старому дураку, видать, так и надо. До седых волос дожил, ума не нажил.

Игорь Матвеевич брезгливо отмахнулся от пытавшегося его удержать Петра Ивановича и, нахлобучив соломенную шляпу, направился к выходу.

Уже вернувшись домой и запершись в своей комнате, он долго не мог прийти в себя. Это надо же, на склоне лет вляпаться в уголовную историю! И из-за кого? Из-за брата своей супруги, Екатерины Ивановны. Будь он трижды неладен, этот Петр Иванович. И вообще — оба родственника, вместе взятые. И как ловко Петрусь подъехал к нему: ерундовая просьба, вам это ничего не будет стоить. А вышло, что к ответу его раньше других потянули. Позор-то какой! Всю свою жизнь он добывал хлеб честным трудом. Всегда мог смело и прямо смотреть людям в глаза. Ему нечего было стыдиться. А сейчас...

Какая может быть связь между арестом Боровца и им самим? Только одна — прошлогодняя просьба Петруся. О, если бы он мог вернуть тот момент! Сейчас бы он так ответил Петру Ивановичу, что тот, наверное, пересчитал бы все лестничные ступеньки до подъездной двери. Даже не зная никаких подробностей, Игорь Матвеевич понимал: за тридевять земель к следователю без всякой причины не вызывают. И от этого понимания тошно становилось на душе. Поверит ли следователь, что, выполняя просьбу Петруся, он не имел абсолютно никакой корысти. Этот вопрос мучил его, не давал покоя.

Глава 16

Петр Иванович нервничал. Звонок из Новосибирска, известивший об аресте старшего брата, грянул, как гром среди ясного неба. Он убеждал домашних, что случай с братом — сущее недоразумение, скоро все прояснится, но успокоить себя самого не мог. Мелькнула мысль: бежать, скрыться куда-нибудь. Однако, поразмыслив на свежую голову, отмел ее. Не такое уж он совершил преступление... Бывает, конечно, сажают и за меньшее, однако до этого еще далеко, — подбадривал себя Петр Иванович. Вывернется, поди, Вася. Не впервой.

За сорок лет жизни Петр Иванович много чего повидал. После войны служил в рядах Советской Армии, потом увлекся морем. Закончил мореходку. Попал в Азовское морское пароходство. Ходил в загранрейсы: свет повидать, себя показать.

Со временем, обзаведясь семьей, осел в Киеве. На жизнь ему в общем-то не приходилось жаловаться. Бывшему моряку нашлось место мастера производственного обучения в речном училище.

Жена, Вера Сергеевна, работала художником-оформителем, зарабатывала достаточно. Растили дочку Оленьку, все, вроде бы, как у людей. Однако Петру Ивановичу всегда хотелось жить не как все. Он и в партию вступил, надеясь получить какие-то льготы. И в загранку-то ходил не за экзотикой, а за вполне реальным импортным барахлом. Только все это было не то.

Брат, вот кто не давал Петру покоя. Василий зашибал деньги с шиком, с блеском опытного мастера и при этом ухитрялся не подставлять под удар собственную голову. И доходы их не сравнишь: то, чего брат достиг в Новосибирске на должности начальника спецмонтажного управления, вообще не поддавалось описанию!

Одна трехкомнатная квартира, обставленная самой остродефицитной мебелью и устланная дорогими коврами, чего стоила. И это еще, так сказать, самый первый, с порога видимый, план. А на втором — деньги, много наличных денег! Как небрежно бросал их Василий официантке в аэропортовском уютном ресторанчике. И не только в нем одном.

Петр Иванович не мог бы себе позволить и десятой части того, что истратил старший брат буквально за неделю.

По Новосибирску разъезжали на служебной «Волге». И шофер хоть бы раз пикнул: куда брат прикажет, туда и вез. А ведь прекрасно понимал, что ездят не по делам.

— Как тебе удается так жить? — поинтересовался Петр Иванович, когда они, однажды вечером, запершись на кухне, потягивали из хрустальных кружек под балычок из осетрины золотистое «Жигулевское».

У Клавдии Михайловны разболелась голова, и она прилегла пораньше. Сережа смотрел по телевизору футбол в гостиной. Так что никто им не мешал.

— Как удается, спрашиваешь? — усмехнулся Василий. Стальные глазки-буравчики слегка прищурились, лицо раскраснелось.

— Вроде бы, и по грани ходишь, ан нет, не попадаешься. Так, глядишь, всю жизнь гоголем проживешь. Вроде, и не веришь ничему и никому, а в передовиках числишься.

— Значит, интересуешься, — Василий прихлебнул пиво, обтер оставшуюся на губах пену. — Любопытство разбирает. Ну что ж, я отвечу. Политика, брат. Политика. Есть коммунизм, в который я верю! — старший брат осклабился. — Это коммунизм для себя. Такой возможен. И лично я его себе построил. Лично у меня все есть, — Василий Иванович обвел вокруг волосатой рукой и кивнул на закрытую дверь. — И в квартире, и в кармане. Мой коммунизм — это я, несколько приближенных людей: без них не обойдешься в делах, цепочка необходимых посредников и кое-кто из тех, кто управляет погодой. Всё! — он резко рубанул ладонью воздух. — Больше мне никто не нужен! В этом тесном кружке мое царство. Мой мир! — Вот так они поговорили в эту последнюю встречу.

Из Сибири Петр Иванович вернулся оглушенный успехами брата. Долго рассказывал жене, как великолепно устроился Василий. Про себя вспоминал и еще кое-какие приятные подробности, о которых не счел нужным говорить близким. Что греха таить, и свое собственное будущее начинало рисоваться ему в весьма радужных красках. С таким-то братом, как Вася, далеко можно шагнуть.

И вдруг все разом перевернулось.

Петр Иванович с хрустом переломил зеленую веточку и остановился возле скамейки, на которой недавно сидел с Игорем Матвеевичем: «Если взялись за старика, значит, скоро и до меня доберутся. Выйдешь из больницы и... на допрос».

Глава 17

В поселок Неболчи Новгородской области лейтенант Карташов попал в конце июля. Колонна новосибирских связистов располагалась не слишком далеко от станции, в вагончиках. Через несколько дней работы с документацией колонны кое-что в отношении Вержанского стало проясняться.

Поначалу энергичный, широкоплечий прораб неболчинского участка Бережной все никак не мог вспомнить эту фамилию.

— Мало ли у нас рабочих на трассе меняется. Не то, что за год, а и за квартал-то не всегда всех упомнишь.

Лейтенант предъявил прорабу наряды, подписанные им собственноручно.

— Да я что! Я не отказываюсь, — Бережной пригладил волосы на затылке, — только припомнить как следует надо, порыться в черновиках.

Порылись вместе. Заодно Карташов побеседовал с рабочими, перечисленными в одном из трех нарядов вместе с Вержанским. Они в один голос подтвердили, что такой с ними не работал. Колонна тянула кабель связи на Кириши. Не все свидетели были на месте. Кое-кого пришлось вызывать с трассы. На это ушло время. Но Карташов сознательно мирился с его потерей. Когда был допрошен последний из указанных в наряде рабочих, Бережной, наконец, «вспомнил».

— Вы знаете, — прораб заискивающе посмотрел на лейтенанта. — Теперь, вроде, припоминаю. Василий Иванович просил выписать несколько сотен этому Вержанскому. Дескать, студент, подрабатывал в управлении летом, надо заплатить.

— А здесь, у себя на участке, вы его видели? — холодно спросил лейтенант.

— Здесь? — Бережной отряхнул пыль с брезентового дождевика. — По-моему, здесь я его не видел. Да и рабочие это же подтверждают, вы же сами сказали.

— Я сказал, чтобы прибавить вам памяти! — отрезал Карташов. — Ну а то, что Вержанскому оплачена командировка на ваш участок и дорожные расходы, вам известно?

Прораб, чуть помедлив, отрицательно покачал головой.

— И человека, получившего вот эти переводы из Красноярска на пятьсот семнадцать и двести шестьдесят рублей, вы не знаете? — лейтенант положил перед Бережным почтовые квитанции.

— Нет, — потупился прораб.

Карташов заметил, как на его крепкой шее напряглись жилы.

— Плохо, очень плохо, Григорий Яковлевич. Доверенность, изъятая мной на почте, — лейтенант вынул из папки доверенность, — заверена печатью вашего участка. Надеюсь, вам не надо разъяснять, что это значит.

Васильковые глаза прораба поблекли.

— Здесь прошлым летом был начальник спецмонтажного управления, он зачем-то брал у меня печать.

— И это все, что вы можете мне сказать? — еще раз попробовал расшевелить прораба лейтенант.

— Все! — твердо ответил тот. И, немного помолчав, осторожно поинтересовался: — Василия Ивановича скоро выпустят?

Карташов сделал вид, что не расслышал вопроса, с сожалением положил доверенность обратно в папку. В ней значилась очень знакомая ему фамилия.

На вопрос, почему два из трех нарядов, отосланных в Красноярск Бережным, выписаны на одного Вержанского, а третий — на несколько человек, прораб пояснил, что сделал это, чтобы поменьше передавать объемов работ под эти наряды тамошнему участку.

— Выписать все на одного, — подозрительно, — оправдывался он. — Не может один человек прокладывать кабель. А так — вроде золотая середина: два отдельных, один бригадный.

Больше он Карташову ничего интересного не сообщил. Хотя, как догадывался лейтенант, наверняка мог бы.

Второго августа дождливым сереньким днем Карташов, наконец, прибыл в Киев. Прибыл утром, а в два часа к нему в кабинет, любезно представленный сотрудниками следственного отдела киевского управления внутренних дел, уже входил Вержанский. И хотя информированный коллегами лейтенант уже был подготовлен к встрече, на него тем не менее произвело сильное впечатление, когда в комнату вместо предполагаемого студента вошел сгорбленный старик с подрагивающей при ходьбе седой головой.

«Вон какие калымщики, оказывается, подрабатывают у Боровца», — подивился лейтенант.

— Фамилия, имя, отчество? — задал Карташов обычный вопрос.

— Вержанский Игорь Матвеевич, — слабым голосом ответил посетитель.

Дойдя до графы «работа», Карташов уже хотел вписать «пенсионер», но для порядка все же задал вопрос.

— В проектном институте инженером по технике безопасности?! — не удержался от восклицания лейтенант. — Но вы же, судя по медицинскому заключению (он заглянул в справку), даже в поезде долго ехать не можете.

— В поезде — не могу, — Игорь Матвеевич оперся на трость, — а работать считаю необходимым. Иначе что же? Дома сидеть, помирать медленной смертью.

— Вы писали это заявление? — лейтенант придвинул старику тетрадный листок, заполненный мелким угловатым почерком. — О приеме на работу в спецмонтажное управление.

Игорь Матвеевич, подержав в подрагивающих пальцах бумагу, поднял на Карташова больные глаза.

— Никогда! Никогда в жизни не писал. И там не работал. Куда уж мне. Я работаю в Киеве с пятьдесят девятого года, — Вержанский отвел в сторону руку с тростью. — И в других городах с этого времени на службу не устраивался.

Он тяжело закашлялся.

— А на киевском главпочтамте деньги от спецмонтажного управления получали?

— Получал.

— Как же прикажете вас понимать?

— У меня жена, Катя... — заторопился Игорь Матвеевич. — У нее брат Петр и старший брат, Василий, в Новосибирске работает. — Вержанский растирал морщинистой ладошкой трясущиеся щеки. — Поверьте, я ничего не знал, абсолютно ничего! — лицо Карташова поплыло перед ним. — Василий этот — начальник. Ну, ко мне прошлым летом пришел Петр и говорит: «Игорь Матвеевич, я у Васи подработать устроился. А поскольку фамилия у нас с ним одна, я заявление твоей подписал. Чтобы не ставить брата в неудобное положение. Ты, говорит, уж, пожалуйста, сделай одолжение — получи на почте мою зарплату. Для тебя, говорит, это мелочь, а мы все же не чужие. Когда-нибудь и я тебя выручу».

Вержанский зажал трость между коленями и вцепился в нее так, что на руках набухли вены.

— Я ему, подлецу, говорю, — Игорь Матвеевич готов был заплакать, — что ж ты меня-то прежде не спросил?! А он: «Некогда было, все как-то вдруг получилось», я и поверил, старый дуралей. Теперь вот в этот дом таскают. А я, между прочим, фронтовик! У меня два брата под Смоленском головы сложили. И чтобы я на седьмом десятке государство обкрадывать стал...

— Кто может подтвердить ваши слова?

— Подтвердить? — Вержанский, как завороженный, глядел на лист протокола: «Вон оно как, подтверждать надо, одних его слов, заверений, выходит, недостаточно». — Да, Петро, паршивец, должен все объяснить. Неужели может отказаться?! — он поднял растерянные глаза на Карташова.

— Значит, ни в Новосибирск, ни в Неболчи вы не летали и никаких командировочных не получали? — заканчивал лейтенант допрос. — И доверенность на получение почтовых переводов в Неболчи Боровцу-младшему не давали?

Игорь Матвеевич отрицательно потряс головой.

— Ну, а про получение бензопилы «Дружба» из Новосибирска вам что-нибудь известно? — уже наудачу спросил лейтенант. По правде говоря, он мало надеялся, что этот больной и явно обведенный вокруг пальца старик может еще что-нибудь добавить. Тем более, что в деле имелось признание Боровца на этот счет. Но признание признанием, а свидетельские показания были бы не лишними.

— А как же, — с удивлением услышал Карташов быстрый ответ. — У Василия Ивановича ведь две сестры. Моя жена, Катя — старшая. А Тамара, которая тоже здесь, в Киеве, живет — младшая. Так вот, в прошлом или позапрошлом году по осени муж Тамары, Степан Викторович, — он главным механиком школы механизации работает, — получил от Василия Ивановича пилу. Приезжал к нам в гости очень довольный. Хвалился, что теперь матери в деревне все дрова мигом перепилит.

Перед тем, как отпустить Вержанского, лейтенант попросил его написать краткую автобиографию.

— А зачем? — опасливо поинтересовался Игорь Матвеевич, но, не дождавшись пояснений, принялся выполнять просьбу.

Образец почерка Вержанского был необходим лейтенанту для проведения срочной графической экспертизы. Что бы ни говорил Игорь Матвеевич, даже если бы его слова подтвердил Петр Боровец, все равно этого было мало. В следственной практике имелось достаточно случаев, когда преступники успевали между собой сговориться. Давали предварительно согласованные ложные показания.

Карташов склонен был верить в искренность Игоря Матвеевича. Но соблюдение законности требовало веских, не зависящих от эмоций (увы, они могут и подвести), фактов.

Экспертиза показала, что заявление о приеме на работу в спецмонтажное управление и другие имеющиеся в деле документы по Вержанскому написаны не его рукой. Оставалось сравнить их с почерком Петра Ивановича.

С младшим Боровцом лейтенант встретился на второй день своего пребывания в Киеве. На допрос явился крепкий, внешне очень напоминающий начальника спецмонтажного управления мужчина. Только вот ростом Петр Иванович оказался повыше и по виду лет на десять моложе брата. Из-под незастегнутой на верхнюю пуговицу просторной белой, с коротким рукавом хлопчатобумажной рубашки виднелась полосатая тельняшка. На левой руке у запястья был выколот якорь.

— Только вот из больницы и сразу на вашу палубу, — явно демонстрируя открытый морской характер и пытаясь вызвать к себе сочувствие, начал Боровец-младший.

Лейтенант дал втянуть себя в разговор. Поинтересовался, где лежал Петр Иванович. Выслушал даже соленый, как морская вода, анекдот по этому поводу. И затем, вроде бы все еще посмеиваясь, в той же доверительно-прямоватой манере спросил:

— Скажите, Петр Иванович, не приходилось ли вам прошлым летом работать в управлении брата?

— Да как бы вам поточнее сказать, — обдумывая ответ, тянул время Боровец.

— А как было, так и скажите.

— Вы знаете... — Петр Иванович сделал вид, что собирается с духом. — Прошлой весной во время встречи с братом я попросил его определить меня временно на работу на теплый сезон к нему в управление...

Боровец-младший умышленно выкладывал полуправду. Никого и ни о чем он не просил. Василий сам, в порыве очередной похвальбы собственным благополучием, предложил ему «подзаработать».

— Весной я написал заявление от имени Вержанского, — мужа сестры Кати. Брат сказал, что неудобно под его фамилией оформляться.

— У вас что, отпуск весной начинался? — перебил его лейтенант.

— Да нет, — засмущался Петр Иванович. — В отпуск я пошел в июле. В июле же и полетел в Новосибирск.

— Кто покупал вам билет?

Боровец-младший закусил тонкие губы.

— Билет приобретала моя жена. В Дарнице. Это район Киева.

— Значит, билеты в оба конца вы приобретали сами? — уточнял Карташов.

— Да нет же, — вспыхнул Петр Иванович. — Билет покупал только до Сибири. У брата пробыл неделю. Потом мы с ним вместе поехали в Неболчи. До Москвы самолетом, от Москвы до Неболчи поездом. Я ему давал деньги на поезд, но он сказал: «Ты свою копейку побереги, Петя». Взял у меня зачем-то билет и от Киева до Новосибирска, а после я получил за него деньги.

— Вы ехали в Неболчи работать? — опять направил его в нужное русло Карташов.

Петр Иванович замялся. «Покажу свои владения и деньжат в поселке Неболчи подброшу. В накладе не будешь!» — вот как приглашал его брат в эту поездку. А Петр дивился: какой большой и всемогущий начальник его старший брат. Поездка была ему вдвойне выгодна: и денег Вася обещал выделить, и в тех же краях неподалеку теща проживает. Давно собирались ее навестить. Жена с дочерью туда уже отправились. А тут и он заявится, да не с пустыми карманами.

— Так работали вы в Неболчи или нет? — прервал его размышления Карташов.

— Нет! — прикрывая рукой татуировку, выдохнул Петр Иванович. — Мы пробыли там несколько дней. Потом брат уехал на другой участок, а я — к теще.

— Ну и сколько же вы «заработали» за этот теплый сезон? — прищурился лейтенант.

— Всего? — вздрогнув от неожиданности, переспросил Боровец-младший.

— Можете называть частями, — разрешил Карташов.

— Если не ошибаюсь, два перевода в Киеве получил, через Вержанского: что-то чуть больше пятисот рублей. И... — Петр Иванович, будто припоминая, наморщил лоб, — и всё, по-моему.

— Ну как же, — лейтенант порылся в бумагах и положил на стол доверенность с неболчинской почты.

— Да, да, — отодвигая от себя документ, сразу закивал Боровец-младший, — верно! Еще ведь два перевода в поселке Неболчи было. Рублей, кажется, около семисот.

— А доверенность на получение в Неболчи от имени Вержанского... — начал лейтенант.

— Сам, сам заполнил, — заспешил Петр Иванович, — а Вася печатью заверил! Только я, — Боровец-младший приподнялся со стула, — о случившемся очень сожалею. Каюсь, — он прижал руки к груди, — осуждаю свой проступок! И для того, чтобы хоть немного облегчить свою вину, деньги верну немедленно, как только мне будет представлен счет, — полное лицо его покрылось багровыми пятнами. — А в будущем со мной никогда, верьте, никогда подобного не случится!

Карташову трудно было смотреть на сидящего перед ним человека. Изображает из себя заблудшую овцу, а ведь, ни на секунду не задумываясь, написал заявление о приеме «на работу» от имени инвалида Вержанского. Подставил под удар старика, которого и пара допросов может доконать!

— Ну одним возмещением убытков вам вряд ли удастся отделаться, — лейтенант заметил, как в потемневших серых глазах Боровца мелькнул страх. — Вы же не мальчик — знали, на что шли. Две статьи: девяносто вторая — хищение государственного имущества и сто семьдесят пятая — внесение в официальные документы ложных сведений.

— Товарищ... гражданин лейтенант! — Петр Иванович схватился за верхний край выглядывающей из-под рубахи полосатой тельняшки. — Меня жизнь много бросала, в какие шторма не попадал — выдерживал. Неужели в мелком болотце увязну? Поймите — ну кутнуть малость захотелось. Ведь морская душа — она размах любит. Да я вдвое верну, только тюрьмой не позорьте! Жену с дочкой прокаженными не делайте. Оступился. Честью моряка клянусь — искуплю!

Он почти с мольбой взглянул на лейтенанта.

Карташов предъявил ему все имеющиеся документы, Петр Иванович признался, что авансовые отчеты по «командировкам» написаны его рукой. Тем не менее лейтенант под благовидным предлогом взял образцы его почерка. Спросил, знала ли о его прибылях жена. Боровец сказал, что могла лишь догадываться, что он ехал из Сибири не на свой счет, и только.

Напоследок Карташов взял с Петра Ивановича подписку о невыезде.

— По существу я мог бы оформлять ваше задержание, а потом и арест, — при этих словах Петр Иванович ощутил в животе противный липкий холод.

— Но я... — Карташов намеренно затянул паузу, — пока делать этого не буду. Ограничимся подпиской. Вздумаете скрыться от следствия — к совершенным преступлениям добавите новое.

Еще несколько дней провел в Киеве Карташов. Допросил жену Боровца-младшего. Супруга Петра Ивановича — симпатичная, светлая шатенка — в самом деле не знала, что муж прошлым летом «подзаработал» как следует.

— Какие там приработки! — искренне возмущалась она. — Дочери новое зимнее пальто отказался покупать. Сказал: в старом еще походит. Хотя пальтишко-то дочка не первый год носит.

Пришла очередь познакомиться с мужем младшей сестры Боровца — Тамары. Громогласный высокий Нечитайло сразу пришел с деньгами:

— Я же когда просил Васю достать эту треклятую пилу — чтоб ей пусто было — деньги ему давал! — гудел он над ухом Карташова. — Вот, — он пошелестел купюрами, — сто семьдесят рублей. Ну так что ты... Он же — большой начальник! Разве возьмет. «Куплю, говорит, за свои». Потом смотрю, что за штука, пилу надо получать по доверенности. Написал Васе — он молчок. А теперь меня ОБХСС за шиворот! Казенную вещь родственник прислал. Нет уж, увольте. Вот, все до копеечки, — он выложил деньги на стол.

Карташову пришлось приглашать понятых и при них произвести приемку денег под расписку. Возместил присвоенное и Боровец-младший. Но от суда это его спасти не могло.

Глава 18

Когда уже в Новосибирске Карташов представил все собранные сведения Пантюхову, тот даже развеселился:

— Ай да Василий Иванович! Какая хватка! Всю родню стал одаривать. Во как! Справный хозяин, справный — куда с добром!

— А сестра Боровца — жена Нечитайло, — продолжал лейтенант, — я ее и вызвать не успел даже, сама явилась. Такое выдала, что и не ожидал, прямо экономическую платформу под братовы художества подвела. «Вы, говорит, у моего Степы деньги за пилу взяли, так не считайте нас жуликами. Может, эта пила и казенная, но ее Василий Иванович своим горбом заслужил. Батяня наш, говорит, рассказывал, что даже царь верных слуг своих казенным имуществом жаловал. А как Вася на вас работал, так мало кто теперь работает. Тут не только бы пилой поблагодарить надо. А вы его в кутузку упрятали! И до нас добираетесь». Полвека сестренке, а она все, видишь ли, отцовы байки поминает.

— Да это не байки, — усмехнулся капитан. — Это называется — закваска на всю жизнь. Крепкая, надо сказать, закваска. Ну что ж, Володя, спасибо за помощь. Я тоже времени даром не терял. Попались еще кое-какие любопытные документы. Нити ведут к разным людям и, практически, во все концы страны. Например, в списки сотрудников управления, отмеченных премиальными за разные кварталы, попали лица, совершенно к управлению не относящиеся. Договорчик интересный на одного кавказца имеется. Сдавал свой дом в Тбилиси в аренду рабочим управления, работавшим на трассе Астара — Карадаг в Азербайджане. Боровец ему за это деньги выплатил. Мне сразу в глаза бросился этот документ — единственный в своем роде. Больше подобных не попадалось. Так интересно — от дома этого до места производства работ — сто пятьдесят километров. Кто же их возить в такую даль ежедневно будет? Заметь, все это на юге, в летний период, — капитан взглянул на календарь. — Сегодня у нас седьмое августа, и это последний день, когда ты был фактически моим основным и главным помощником. С завтрашнего дня в дело вступают свежие силы! Михаил Афанасьевич сдержал обещание. Двух следователей из Ленинского и Железнодорожного райотделов подключают на помощь. На, смотри! — капитан протянул заулыбавшемуся Карташову постановление.

«...С учетом сложности дела и большого объема следствия расследование необходимо поручить группе следователей из трех человек», — прочитал лейтенант.

— Обрати внимание, кто подписал, — Пантюхов кивнул на остроугольный росчерк.

— Заместитель начальника следственного отдела.

— Вот именно, заместитель, — помрачнел капитан. — Сам Ярцев как бык уперся: «Опять ты, Пантюхов, на ровном месте канавы роешь, — передразнил Леонид Тимофеевич невидимого собеседника. — Наряд подозрительный на тысчонку обнаружил, несколько премий. Одни командировочные следователям дороже станут и сроки следствия, как резину, растягиваешь». О плане своевременного раскрытия дел печется подполковник. Честь отдела ему дорога. А мне, выходит, нет?

— Но как же все-таки удалось пробить следственную группу? — поинтересовался лейтенант. Он, как и многие сотрудники ОБХСС, знал, что Пантюхову частенько достается от начальства за якобы излишние дотошность и щепетильность в расследовании. Однако сейчас, как непосредственный участник следствия, лейтенант прекрасно понимал, что правда на стороне Пантюхова.

— Уломали кое-как вдвоем с майором Дорониным, — поморщился Леонид Тимофеевич. — Ну и потом, Ярцев же знает, что я не отступлюсь. А один вообще неизвестно сколько буду возиться. Так что, он из двух зол выбрал меньшее. Лучше людей из райотделов взять, чем на собственном отделе держать нераскрытое дело. Но постановление подписывать все же к заму отправил. Вот так-то, Володя! Большой суммы хищения пока еще не видит подполковник. Понимаешь? А ведь не только в деньгах дело. Да и сумма, думаю, в итоге не такая уж малая наберется. Только ты не думай, — предупредил капитан Карташова, — что с созданием группы ты вовсе от дела отстраняешься.

— Да я... — замялся уже собравшийся уходить лейтенант.

— Помогать будешь, когда потребуется. Договорились?

— Конечно, Леонид Тимофеевич! — взялся за ручку двери Карташов. — Куда же я от этого дела скроюсь? Оно мне и так уже по ночам снится.

Если раньше круг вовлеченных Боровцом в преступление людей расширялся очень медленно, то теперь в поле зрения следователя начинали одно за другим попадать все новые лица.

Ребят ему в помощь выделили надежных, на таких можно было положиться.

Стройный, спортивного вида, Григорий Павлович Ветров, старший лейтенант, присланный из Ленинского РОВД, на пять лет моложе Пантюхова, сразу приглянулся Леониду Тимофеевичу — энергичный, деловой. Тщательно изучил материалы. Не стеснялся советоваться с Пантюховым по поводу сомнительных пунктов расследования. Сам высказывал кое-какие дельные предложения.

Вторым помощником оказался высокий, похожий на бурята, Георгий Константинович Курганов, капитан из Железнодорожного райотдела. Этот на два года старше Пантюхова и опыт у него, естественно, не меньший. Правда, большого опыта ведения хозяйственных дел у помощников не было. И Пантюхов щедро делился с коллегами своими познаниями, прекрасно понимая, что чем быстрее они усвоят некоторые тонкости бухгалтерского дела, тем успешнее пойдет расследование.

Пока они входили в курс дела, посылали запросы на вновь обнаруженных лиц, Леонид Тимофеевич отрабатывал те материалы, которые уже были в руках.

Наконец-то вернулся из командировки оставшийся не допрошенным в связи с подозрительным нарядом на устройство кабельной связи в Сокуре старший инженер по капитальному строительству райнефтеуправления Крюков. На допросе у Пантюхова он стал было выкручиваться: какие могут быть претензии к наряду: работа ведь выполнена. Он, мол, как ответственный за капитальное строительство, участвовал в ее приемке. Виктор Гаврилович-де может показать необходимые документы.

Пантюхов предъявил ему документы, заверенные подписями ранее допрошенных по наряду лиц. Солидный, с благородной сединой на висках (до пенсии ему оставалось менее года), старший инженер как-то весь обмяк, сразу потерял вальяжность.

— Вы понимаете. Я действительно получил от своего племянника Гуляева, а также от подчиненного мне инженера по снабжению Гендельмана и от соседа Сафонова эти семьсот шестьдесят рублей. И заявления о приеме на работу в спецмонтажное управление они писали по моей просьбе. Но... — Крюков пощипал свою аккуратненькую бородку, — это нельзя рассматривать как уголовно наказуемое деяние.

— Почему же? — удивился Леонид Тимофеевич.

— Да хотя бы потому, что деньги эти выплачены мне за работу, — Виктор Гаврилович оставил в покое бороду. — По заказу начальника спецмонтажного управления я изготовил проект привязки их жилого дома на станции Сокур. Сумма вознаграждения была оговорена. А каким способом расплатится со мной Боровец, меня мало интересовало.

— Если так, почему заявление о приеме на работу писали не сами? — покачал головой Пантюхов.

— Ну, самому неудобно! — вскинулся Крюков. — Я ведь у них вроде куратора. Принимаю работы, подписываю документы. Заказчик, короче говоря. И вдруг, на тебе — кабельщиком-спайщиком оформляюсь. Что в управлении подумают?

— Говорите, способ расчета не интересовал, — укоризненно отметил капитан. Не верилось в искренность Крюкова. И не потому, что тот в данный момент был подозреваем. Всех подряд подозревать — к самому себе доверие потеряешь. Однако, если уж Крюков в начале допроса попытался ввести его в заблуждение: все, дескать, с оплатой устройства связи и сигнализации для их райнефтеуправления обстоит нормально, то его слова надо тщательно проверять.

Почему с просьбой об изготовлении проекта привязки жилого дома Боровец обратился к Крюкову, когда для этого имеются вполне официальные учреждения? Хлопотно ведь — и оплату производили подпольно, и ломали голову, куда отнести расходы. Да и потом, ведь именно в наряд, предназначенный для оплаты труда «проектировщика», Василий Иванович включил своего родственника Вержанского. Короче говоря, с Крюковым капитан расстался в предчувствии, что это не последняя их встреча.

И он не ошибся в своих предположениях.

Оказалось, что «изготовленный» проект привязки жилого дома Крюков попросту купил за десять рублей у знакомой проектировщицы. Вещь была типовая, и знакомой не составило труда снять с нее в своем институте копию. Боровец, принимавший от Виктора Гавриловича плод его «трудов», безусловно, понимал, что многократно переплачивает за «услугу». И, естественно, при желании, сам мог все это оформить с проектным институтом за копейки. Но он не сделал этого. Почему?

Этот и все остальные вопросы, связанные с нарядами на оплату устройства связи и сигнализации, со всеми потянувшимися от него ниточками, Пантюхов задал Василию Ивановичу в специально отведенной для допросов комнате следственного изолятора с толстыми прутьями металлической решетки на небольшом окне.

Заканчивалось сибирское лето. На улице моросил мелкий холодный дождь. До истечения третьего месяца следствия оставалось всего два дня. Сегодня, шестнадцатого августа, капитан уже имел определенное мнение об этом, сидящем перед ним и, казалось бы, мало переменившемся за эти три месяца человеке. Он знал, например, что Боровец ранее был судим. Знал не только из показаний его жены. Официальный ответ на запрос в соответствующие инстанции подтвердил это. Известно было и то, чем закончилась эта давняя история. Капитан узнал, что буквально через год после вступления в должность начальника спецмонтажного управления Боровец сумел обмануть Железнодорожный райком партии, скрыть судимость и получить сперва кандидатскую карточку, а затем и партийный билет.

Следственные материалы (даже те, что имелись на сегодняшний день) со всей очевидностью показывали, как распоряжался Боровец вверенными ему государственными средствами. Автобиография Василия Ивановича и кое-какие его высказывания «не для протокола» относительно «досадных промахов социалистической системы», из-за которых иной раз приходится в интересах дела нарушать закон, дополняли сложившийся образ.

И все-таки Пантюхов рассчитывал на чистосердечное признание. Ведь Боровец умен — понимает: этим можно облегчить вину. Любой другой путь — ошибка, если не гибель (кто знает, что в итоге покажет расследование). Не только отвоевывать у подследственного вынужденные признания с помощью неоспоримых доказательств, а суметь убедить его стать помощником себе самому — вот к чему стремился капитан.

Но, увы, Василий Иванович с признанием не спешил. Шаг за шагом шел к пропасти. Она казалась ему пока не особенно глубокой. Отнекивался, делал изумленное лицо, буквально заставлял Пантюхова выкладывать перед ним все, что удалось добыть следствию в доказательство его вины.

При виде наряда на полторы тысячи рублей по устройству сигнализации и связи между водозабором и водонапорной башней он, так же, как и Крюков, в первые минуты заявил, что работа по наряду сделана и в документе все верно.

И лишь когда следователь — документ за документом — продемонстрировал ему, куда на самом деле пошли деньги по этому наряду, Василий Иванович со вздохом опустил лысую голову. Но и после он еще пытался вывернуться. Утверждал, например, что брат его работал и в Красноярске, и в Неболчи. И снова капитан знакомил начальника спецмонтажного управления с показаниями его подчиненных.

Глядя, как старательно, с самым серьезным видом пытается ввести его в заблуждение Боровец, Пантюхов вспомнил недавний эпизод.

Он рылся в архивах спецмонтажного управления уже третий час подряд. Хотя золотые крупинки в пустой породе стали попадаться гораздо чаще, в одиночку работалось тяжелее: не с кем даже словом перемолвиться, Карташов еще не вернулся из Киева. Неожиданно в комнату вошла нормировщица Тархова, которую он уже допрашивал по поводу наряда. Густо краснея, девушка приблизилась к столу, за которым расположился капитан, и негромко произнесла:

— Простите меня, пожалуйста! Я неправду тогда сказала, что черновик наряда мне передал какой-то рабочий, а я только переписала, — она перекинула за спину косу. — Я сейчас все вам объясню. Василий Иванович вызвал меня в прошлом году! Продиктовал работы и велел набрать объемы на полторы тысячи. Я была в Сокуре и видела, что там по указанным работам и трети этой суммы не наберется. Но вы понимаете, — она взглянула на капитана, — у нас все боялись Боровца. Уважали и боялись. Он такой человек... — девушка слегка запнулась, — если по-его делаешь, всегда при случае поможет, отблагодарит. А если кто посмеет против, считай, простился с работой. Ну вот... в прошлый раз я и не решилась говорить. Многие считают, что он еще вернется в свой кабинет, — девушка почти вопросительно глянула на следователя.

Вот где беда. Преступал закон Боровец, он же и ответит. Но ведь сколько еще людей в поднятой им мути бултыхается! Кто по собственной волюшке, а кто и против. Та же Тархова. Девчонка еще, а уже ощутила на себе влияние «умудренного опытом руководителя». А сколько еще ей подобных предстоит встретить, прослеживая запутанные связи Василия Ивановича.

Боровец же тем временем лихорадочно соображал: пора ли уже пускать в ход испытанное, всегда без осечки действующее, средство или подождать, поиграть еще в хозяйственника-патриота, лишь волею сложного стечения обстоятельств оказавшегося в неприглядном положении? Но вроде уже и медлить становится опасно. Вон они, и брата, и Крюкова подцепили. Кто следующий на очереди? Нет, пожалуй, пора. Если осторожно предложить, глядишь, и поубавит резвости.

Василий Иванович проследил взглядом за бегающей по протоколу ручкой Пантюхова: «Ишь как строчит бойко! Так оглянуться не успеешь, как на срок насочиняет. Время, время брать следователя с тыла. Но следует дать ему понять, что основное вознаграждение он получит после. Только, когда выйду из этих стен».

— Каюсь! — почти не сходящая с округлого лица улыбочка сменилась выражением тоски. — Допустил я промах, Леонид Тимофеевич. Грешен!

Пантюхов перестал писать.

— Все, что вы обнаружили, — начальник спецмонтажного управления чуть покачнулся на табуретке, — соответствует действительности. Но поймите меня, как человек человека: я старался для производства! Тому же Крюкову за проект щедро заплатил. Зачем? Чтобы он, как заказчик, душой к нашему управлению повернулся. Ну а то, что помог брату, жене с пенсией — так сколько они в конце концов получили? — Он закашлялся. — Мизер, ей-богу, мизер при нынешних масштабах. И я, Леонид Тимофеевич, — Боровец испытующе посмотрел на капитана, — верну, ей-богу, верну все до копейки! Более того, — голос его стал вкрадчивым, — я понимаю, что лично вам доставил немало хлопот. Трата здоровья, нервов на поиски всех этих доказательств, — Василий Иванович сокрушенно кивнул в сторону протокола. — Но вы не беспокойтесь. Я мужик порядочный! Готов на сатисфакцию в любом размере.

У Пантюхова начало сводить скулы. Вот каким боком поворачивается все! По крупиночкам собирали материалы, чтобы дать понять обвиняемому: пришел час ответа. Пока не поздно, включись в борьбу за самого себя. И вот он включился.

— Да вы не тревожьтесь, — по-своему истолковав молчание капитана, заспешил Василий Иванович, — частично возместить следственные издержки я и сейчас в состоянии, — он перевел взгляд на железную оконную решетку. — Несколько верных друзей и у арестанта найдется. Ну а если мне представится возможность покинуть эти стены, — многозначительная улыбочка расплылась на лице Боровца, — то поверьте, моя благодарность не будет иметь границ!

Теперь уже кашлянул капитан. Подобная сцена была ему не в новинку. Не первый раз пытались его купить. Порой предлагали суммы, превышающие его зарплату за десять, а то и за пятнадцать лет службы. Любимая работа почти постоянно подвергала его двум испытаниям, первым из которых был подкуп, а вторым — опасность впасть в немилость «сильных мира сего». Как старший следователь по особо важным делам Пантюхов имел дело с преступниками, занимающими достаточно высокое положение в обществе, обладающими значительным весом и связями. Такие не стеснялись в обмен на свободу посулить взятку. А когда «не проходило», у них оставался второй рычаг воздействия на непокорного: влиятельные знакомые. И те действительно звонили, заступались. Нередко сопровождали свои просьбы плохо скрытыми намеками на возможные неприятные последствия неразумного упорства следователя. И это были вовсе не пустяковые намеки, от которых Пантюхов мог легко отмахнуться и продолжать работу. Такие звонки бередили душу, выбивали из нормальной колеи. И без того трудное расследование крупных хозяйственных хищений осложнялось в еще большей степени. А случалось, что преодолеть это осложнение оказывалось даже труднее, чем выявить истину.

Капитан не спешил прерывать Боровца. Такой ход со стороны преступника — тоже своего рода признание. Признание того, что следствие на верном пути.

— Возможно, у вас проблемы иного порядка, — продолжал подбирать ключики Василий Иванович. — Скажем, квартирный вопрос: расшириться, дополниться. Или домишко в дачной местности интересует. Так ради бога! На то мы и строители, пусть и специфического характера, чтобы решать подобные вопросы.

«Хватит!» — решил Пантюхов. Довольно с него и сказанного.

— Вот что, уважаемый Василий Иванович! — капитан забарабанил пальцами по столу. Нагловатая ухмылочка Боровца выводила его из себя. — Давайте раз и навсегда договоримся: благодарить меня, оказывать мне какие-либо услуги вы не будете. Никогда! Понятно?

— Я понимаю, — откликнулся Боровец. — Как же, прекрасно понимаю. Только, Леонид Тимофеевич, вам, наверное, кажется, что я бог знает что еще натворил, — он прижал руки к сердцу. — Заблуждение! Кроме того, что вам уже известно, за мной ничего нет. Слово порядочного человека. Так зачем же тратить на меня здоровье и нервы? Не лучше ли поставить точку? Право слово, самое время. А мое пожелание сделать вам что-либо доброе... — Василий Иванович улыбнулся как можно дружелюбнее, — не расцените это как взятку. Это своего рода искупление совершенного греха.

— Поймите и вы меня правильно! — Пантюхов взял в руки протокол. — Мы с вами будем долго и тщательно работать, — Леонид Тимофеевич отметил, как помрачнел Боровец. — Все, понимаете, буквально все, что вы мне сообщите, я буду проверять самым тщательным образом.

То, что капитан не кричал, не стучал по столу кулаком, а говорил не спеша, будто обдумывая каждую фразу, действовало на Боровца угнетающе. Он уловил за этими спокойными неторопливыми словами решимость следователя довести дело до конца. А этого нельзя было допустить.

— И если проверка будет подтверждать правильность ваших показаний, — доходило до слуха, — значит, вы действительно заинтересованы в скорейшем окончании расследования. Уясните, пожалуйста, одну нехитрую вещь — любые ваши признания я обязан подкрепить документально. Ни голой, не обеспеченной доказательствами вины, ни бездоказательного оправдания у меня никто не примет. Следовательно, трудиться над сбором доказательств мне придется, и в случае откровенного признания с вашей стороны, и в случае запирательства, — Пантюхов положил протокол на стол. — А отсюда вытекает такой же несложный логический вывод: припирать вас к стенке опровергающими заведомую неискренность фактами или добывать те же факты в подтверждение вашей правдивости для меня не очень большая разница.

Капитан оценивающе взглянул на Боровца. Тот напряженно слушал.

— Разница, конечно, будет. Но, повторяю, для меня не слишком большая. А вот для вас, в зависимости от того, помогали ли вы мне или препятствовали расследованию, исход может быть разным. И он, как я понимаю, небезразличен не только вам, но и вашей семье.

Не убедил капитан Боровца на этом этапе следствия. Как ни старался, не убедил. Но и Василий Иванович не выиграл ничего. Более того, его абсолютная вера в свои испытанные средства несколько пошатнулась.

Глава 19

В среду утром 18 августа Пантюхов застал обоих своих помощников у себя в кабинете. Они оживленно спорили между собой и даже, поздоровавшись с ним, не сразу прекратили разговор.

— А я вам говорю, что политика англичан в Северной Ирландии выйдет им в конце концов боком! — энергично доказывал старший лейтенант Ветров капитану Курганову. — Такие жертвы, такой террор.

— Каким там боком, — снисходительно отмахивался чернявый, похожий на бурята Георгий Константинович. Он был не только выше старшего лейтенанта по званию, но и на семь лет старше. — Сколько там этих ирландцев — полтора миллиона. Скушает их Британия и не поморщится.

— А международное мнение! — не сдавался Ветров. Пантюхов уже заметил, что он вообще любит поговорить о политике.

— Чайку-то никто не догадался вскипятить? — обратился к спорящим Пантюхов. — Зря, зря. Это хорошо, что международная обстановка нам известна. Пожалуй, и про советский луноход знаете? А вот поближе к нашим, скажем прямо, уголовно наказуемым делам что-нибудь имеется?

— Имеется, — сразу же среагировал Георгий Константинович. — Шайку карточных жуликов наши ребята изловили. Девятьсот сорок четыре рубля пара шулеров у отпускника-дальневосточника в такси, пока от Толмачево до города ехали, выиграла. В тот же день голубчиков и накрыли. Парень-то без копейки остался. Бегом в милицию. Так столько добра у них дома нашлось! И квартирки-то кооперативные. А работали всего четыре месяца в году спасателями на лодочной станции.

— Понятно, — пробурчал Леонид Тимофеевич. — Ну а если уж совсем близко брать? По нашему, допустим, грешному спецмонтажному управлению. Есть что-нибудь новенькое?

— Есть, — сразу принял серьезный тон Курганов. — Те двое, Потапенко и Дубов, из премиального списка, на которых вы не обнаружили учетных карточек в отделе кадров, действительно не работали в спецмонтажном управлении. Премии получали за ввод кабельной линии связи в Саратовской области, в Каракалпакии. Трудились якобы в качестве кабельщиков-спайщиков.

Курганов говорил жестко, резко. Пантюхов уже заметил, что такая манера разговора вообще свойственна ему.

— Я побеседовал с рабочими, участвовавшими в прокладке кабеля на тех участках. С теми, естественно, которые находятся сейчас здесь, в Сокуре. Интересная получается картина, — узкие глаза Курганова удивленно приоткрылись, — все опрошенные в один голос утверждают, что эти лица не только не работали кабельщиками-спайщиками, но попросту не могли ими работать.

— Почему же? — Пантюхов отхлебнул свежезаваренный чай.

— Оказывается, это довольно высокое начальство. Представители заказчика из управления строящихся газопроводов.

Леонид Тимофеевич от неожиданности поперхнулся.

— Даже так?

— Да. Один рабочий мне прямо в лицо рассмеялся. «Чтобы, говорит, такие господа, как Потапенко и Дубов, за кабель взялись! Они сроду ручки марать не будут». Я поднял акты приемки тех линий. Потапенко и Дубов поочередно были в рабочих приемочных комиссиях председателями, а в государственных — членами.

— Вот вам и новая вариация связи Боровец — Крюков! — Прихлопнул рукой по столу Пантюхов. — Крюков — заказчик работ (пусть и куда менее значительных) в Сокуре, а эти — уже кураторы союзного масштаба. И по скольку же одарил их Боровец?

— Тот премиальный список, что вы нашли, был только началом. Управление перевело им по триста рублей. Я основательно пошерстил документацию. Кроме премий, им еще переводили деньги и как соавторам рацпредложений на контролируемых ими участках. Нашлось даже два наряда с их фамилиями, отвизованных на красноярский спецучасток. Подписаны, кстати, прорабом Бережным. В итоге каждый получил по две тысячи рублей.

После Курганова доложил о результатах своих поисков Ветров: грузин, которому управление перевело почтой в Тбилиси пятьсот рублей за сдачу в аренду новосибирским рабочим своего дома, тоже, как выяснилось, был не из простых смертных.

— Я в бухгалтерии стал о нем расспрашивать, — рассказывал Григорий Павлович. — Зам. главбуха плечами пожимает, хотя, по глазам вижу, знакома ей эта фамилия. А тут ко мне экономист Фадина подходит. «Коридзе интересуетесь? Да боже мой, он же в отделении дирекции строящихся газопроводов старшим инженером работает! Куратор наш и заказчик. Все процентовки утверждает».

— Процентовки, говоришь? — переспросил Пантюхов. — Значит, и на плановые показатели азербайджанских участков спецмонтажного управления он влияние оказывает. Ведь южное отделение дирекции в тамошних местах осуществляет контроль.

— Мне показалось, что Фадина еще что-то хотела сообщить, но ее позвала заместитель главбуха.

— Занятно, братцы, занятно, — резюмировал Пантюхов. — Запрос на этих людей разослали? Нужно обеспечить их явку в Новосибирск на допрос. Возможно, и нам кое-куда слетать придется. — Он отодвинул в сторону пустой стакан. — Ну а теперь все вместе навалимся на архивы, на опрос рабочих. Проработаны далеко не все удаленные участки спецмонтажного управления. И сдается мне, стоит попотеть над их документацией.

Леонид Тимофеевич взглянул на помощников. Не зря в первые дни бился он с ними над азами бухгалтерии. Подсказывал, как анализировать финансовые документы, сверять их с актами ревизии. Поначалу ребята не знали, как и подступиться к новому для них делу.

— Будем работать с документами, — повторил Пантюхов свою любимую фразу. — Если с умом подойти, каждая бумажка заговорит. Уж поверьте мне.

Так закончились первые три месяца расследования. Снова пришлось выходить с ходатайством к прокурору о продлении срока содержания Боровца под стражей. Объяснять, доказывать. Пантюхов видел: поле деятельности для следователей расширяется. И работа еще впереди огромная.

В самом конце августа улетела в санаторий Нина. Леонид Тимофеевич остался вдвоем с дочкой. Выручали соседи, а то бы совсем худо пришлось: возвращался-то он домой не раньше десяти вечера. 1 сентября проводил Машу в первый класс. Теперь к всегдашним заботам о дочери прибавились еще и школьные хлопоты.

Напряженная обстановка на службе (дело бывшего начальника спецмонтажного управления находилось на контроле у руководства), резко возросшие с отъездом жены домашние заботы — все это давало себя знать. У Леонида Тимофеевича участились головные боли. Амбулаторное лечение мало помогало, а госпитализироваться он отказывался.

11 сентября он пришел домой, как всегда, поздно вечером.

— Вам телеграмма, Леонид Тимофеевич, — отводя глаза в сторону, тихим голосом сказала соседка и подала сложенный вдвое бланк. «Умер папа, срочно вылетай на похороны», — прочитал Пантюхов. Ему показалось, что на лестничной площадке не хватает воздуха.

Последующие события вспоминались потом смутно. Пристраивал дочку, отпрашивался у начальства, сначала летел, потом ехал.

...Когда гроб опустили в свежеотрытую яму на краю деревенского кладбища и по крышке глухо застучали первые комья сырой слипшейся глины, тонким истошным голосом закричала мать. Леонид Тимофеевич мягко обнял ее за плечи и осторожно отвел от могилы. Он вдруг остро ощутил, что эти глухие удары комьев влажной земли — последнее прикосновение к отцу.

Глава 20

Расследование принимало затяжной характер. К середине декабря количество свидетелей перевалило за три сотни. Число обвиняемых тоже росло.

Заказчики, осуществлявшие контроль за строительством, посторонние, фиктивно оформленные на работу люди — все они были связаны с Боровцом легко добытым и положенным в свой карман государственным рублем.

Коридзе, например, заказчик с линии Астара — Карадаг, получил пятьсот рублей за то, что подписал документ на выполненные новосибирским спецмонтажным управлением строительные работы. В нем указывалось, что кабель связи уложен по дну траншеи на специально отсыпанную песчаную подушку, как требовали существующие нормативы. Но проверка показала — кабель уложен с нарушением нормативов: бросили прямо на остроугольные камни, оставшиеся на дне траншеи после разработки скалистого грунта, и зарыли.

Пятьсот рублей, полученных Коридзе, обернулись десятками тысяч убытков от преждевременной порчи кабельной связи.

Уличить Коридзе помогла экономист Фадина. Ей действительно было что сообщить следствию, но при первой встрече Ветров узнал не много. Помешала Морозова. Позже, с глазу на глаз, Фадина рассказала все.

— Понимаете, — возбужденно объясняла она Григорию Павловичу. — Это в Сальянах было, три года назад. Есть в Азербайджане такой городишко в Муганской степи. Боровец меня туда командировал. Подпиши, говорил, документы во что бы то ни стало. План, мол, горит. Ну, я приезжаю к Коридзе. Подпишите...

«Нет, — отвечает, — не буду! Постель из песка не сделана, а в процентовке указываете». Ну я и так и сяк (боюсь к Василию Ивановичу с пустыми руками ехать), но Коридзе — ни в какую. А тут еще прораб наш вертится, намекает, что с заказчиком надо по-другому беседовать, — Фадина отпила глоток воды из стакана. — Через несколько дней подъезжает Боровец. «Подписали?» — спрашивает.

— Нет, — говорим, — мертво!

— А почему Коридзе упирается? — и смотрит то на меня, то на прораба. Прораб помялся, помялся да и бухнул: «Он, Василий Иванович, мне наедине заявил — вы, мол, сибиряки хитрые. Тридцать тысяч в процентовку на постель из песка записали, а сами ни одного самосвала в траншею не вывалили. А я вам подписывай ни за что, ни про что. Нет, дорогие, вы сладко кушать хотите, и я тоже поесть люблю».

Фадина видела, что Ветров не успевает за ней записывать, и стала говорить медленнее.

— Ну, Василий Иванович тут прораба оборвал. Дальше, дескать, все понятно. «Хватит, сказал, с него полкуска?» Прораб головой кивнул. Потом Боровец пошел к Коридзе. А на другой день Рудик Илларионович без слов процентовку подписал.

— Теперь понятно, зачем Боровцу понадобилось договор на аренду дома Коридзе подписывать, — вслух произнес Ветров.

— Конечно. Не свои же он ему заплатил, — согласилась Фадина.

С другими заказчиками было по-всякому. Кому «премиальные» по почте перечислялись. Кого в «рационализаторы» зачислили и соответствующим образом вознаградили. Правда, при допросе выяснилось, что так называемый соавтор плохо знает суть самого рацпредложения. Затрудняется точно указать место, где оно было внедрено. Не помнит, при каких обстоятельствах и как именно возникло то или иное предложение. А вот деньги за него получил с охотой, без внутреннего сопротивления.

Вызванные на допрос, эти люди вели себя по-разному. Коридзе упирался недолго. Хватаясь за голову, он не переставал восклицать: «Вай мэ, какой же я осел! Вся Грузия говорила мне — не связывайся ты с этой Сибирью! А теперь вся Грузия смеется надо мной!». Когда его вызвали к прокурору, тот задал только один вопрос: «Что скажете по поводу предъявленных следствием материалов?»

— Что скажу! — взмахнул руками Коридзе. — Виноват, я виноват!

— Ничего не поделаешь, — подписывая санкцию, произнес прокурор, — придется сидеть.

Коридзе только тяжело вздохнул.

А вот его старший коллега — заместитель начальника дирекции строящихся газопроводов (районы Средняя Азия — Центр) Белоусов держался иначе. Плотного телосложения с этакой горделивой осанкой, он поглядывал на Пантюхова свысока.

— Тысячу четыреста рублей, говорите, мне за два года перевело спецмонтажное управление. Ну так что с того! Я же был соавтором рацпредложения по прокладке кабеля в Каракалпакии. Мы ведь курируем районы Средняя Азия — Центр. Что здесь удивительного?

— Как вы стали соавтором? Можете ли кратко охарактеризовать суть рацпредложения, обстоятельства, при которых оно возникло?

— Дело-то давнее. Всех подробностей сейчас и не вспомнишь...

— Напомню. Вы предложили на том участке трассы, где встретились твердые грунты, заменить ручные земляные работы двойной пропоркой старым ножом кабелеукладчика...

Пантюхов специально не закончил мысль. В рацпредложении еще было сказано, что грунты, отмеченные в проекте как скалистые, на самом деле оказались не очень плотным ракушечником. И двойной пропоркой использованным ножом кабелеукладчика этот ракушечник измельчался, создавая мягкую подушку под укладываемый кабель. При другом способе разработки такую «постель» следует устраивать из песка, а его еще надо привозить.

Белоусов покраснел.

— Мне, собственно, главный инженер спецмонтажного управления предложил соавторство. Он был там в командировке, — попробовал еще раз вывернуться Белоусов.

Пантюхов полистал командировочную папку.

— Вы ошибаетесь. Главный инженер в то время в Каракалпакию не ездил. Да и деньги... Рацпредложение — это только половина. Остальное — семьсот рублей — вы получили в виде премиальных как работник спецуправления.

— Ну это уж абсурд! — изобразил возмущение Белоусов.

— Абсурд, — согласился капитан. — Но деньги-то вы взяли. И, судя по вашим словам, давно и полностью израсходовали.

Примерно в таком же духе отвечали и другие представители дирекции. Потапенко и Дубов, например, доказывали свою причастность к рацпредложениям по рекам Урал и Цна. Реки, дескать, названные видели и прорабов спецмонтажного управления на их берегах тоже. Но вот пояснить, кто же конкретно предложил заменить прокладку траншеи под кабель с помощью земснарядов на разработку грунта все тем же всемогущим пропорочным ножом кабелеукладчика, никак не смогли. Как показала проверка, во время внесения рацпредложения ни Потапенко, ни Дубов даже не присутствовали на месте производства работ. Но зато и тот и другой постоянно были на приемке линий кабельной связи в эксплуатацию. Да не в качестве каких-то третьестепенных лиц, а председателями рабочих и членами государственных комиссий.

Представитель Карадагского отделения Закавказского управления магистральных газопроводов Малиев, который за год до ареста Боровца принял кабельную линию связи на участке Астара — Карадаг (на том самом, где чуть раньше погрел руки Коридзе), не захотел обременять себя показаниями о вымышленном соавторстве. Маленький, вертлявый, иссиня-смуглый, он вообще не стал говорить по-русски. Потребовал переводчика.

— Как же так?! — бесхитростно удивлялся допрашивавший его капитан Курганов. — Вы столько лет работали вместе с русскими. На такой должности. Все ваши служебные бумаги, касающиеся спецмонтажного управления, составлены на русском языке.

На все вопросы Малиев дал письменные ответы на очень плохом (как пояснил переводчик) грузинском языке с громадным количеством ошибок. Суть написанного им сводилась к следующему.

Да, он действительно участвовал в приемке линии Астара — Карадаг. И сперва не подписывал акт приемки из-за большого количества недоделок, все верно. Но через неделю подписал — сибиряки исправили замечания.

— Позвольте! — начинал возмущаться горячий и резкий Курганов. — Вот акт недоделок. Тут и без проверки видно, что работы непочатый край! Где за неделю — за полгода бы сделать. И специалисты утверждают то же самое.

Малиев непонимающе вертел маленькой головкой и косился на переводчика.

— И потом, — Георгий Константинович разгладил смявшийся почтовый квиток. — Ведь именно через неделю вы получили по почте в Сальянах тысячу рублей от новосибирского спецмонтажного управления.

Выслушав переводчика, Малиев снова заскрипел пером.

«Ко мне в Сальянах в то лето обратился Боровец, — гласил перевод его каракулей. — Сказал, что ему для служебных надобностей управление прислало деньги. Но так как у него не было с собой паспорта, то он попросил телеграфировать перевод на мое имя. Мы вместе отправились на почту. Я получил переведенную сумму. А потом в номере гостиницы передал Боровцу эту тысячу».

Курганов, уже побывавший в Сальянах (правда, ему тогда не удалось застать на месте Малиева), порывисто поднялся. Он обошел вокруг стола и остановился рядом с Малиевым.

— Значит, паспорта у Боровца для получения денег не было?! — он поторопил взглядом переводчика. Малиев согласно закивал головой.

— Ошибаетесь, Рустам Гадырович. Сильно ошибаетесь! Или сотрудников милиции ни во что не ставите. Вам напомнить, где находятся Сальяны, а тем паче — сама Астара? Там же до границы с Ираном рукой подать. На каждом шагу пограничники документы проверяют. А вы говорите — дома забыл. Да без паспорта Боровца и в гостиницу бы не пустили, — Курганов пристально смотрел на избегающего его взгляда Малиева.

Рабочие, принимавшие участие в организации кабельной связи на участке Астара — Карадаг, немало порассказали ему, как сдавалась в эксплуатацию эта линия.

Боровец в обеденный перерыв собрал рабочих участка возле свежеотрытой под кабель траншеи в спасительной тени небольшого кустарника, растущего по откосу.

— Послушайте меня, орлы! — Василий Иванович оглядел с возвышения разношерстную толпу присевших под укрытие кустов рабочих. — Вы знаете, куда пойдет газ по этой ветке — прямиком в Иран. Газопроводу нужна связь! Срочно, быстро, — любым способом. До иранской границы остался пустяк. Рванем, ребята! Быстро кончите — бочка вина и по полсотни премиальных наличными каждому!

Это было сказано для всех. Прораб после получил еще более подстегивающие указания. Боровец жаждал скорой победы, лавровых венков. А на соблюдение технических норм смотрел сквозь пальцы. «Главное — скорость, — внушал он прорабу. — Подведешь — шкуру спущу! Сделаешь — не забуду».

И кабель погнали. Попались твердые грунты. Надо их дробить, углубляться под землю до положенного метра. Но некогда, некогда! И бросали кабель местами прямо по верху, слегка присыпав для отвода глаз. Сгниет, попортится — мелочи. Все когда-нибудь сгниет. А линию сдавать надо!

Не опоздали. Успели раньше срока. Правда, уже во время госприемки линия фактически не работала. Вместо хорошей связи — сплошной треск и шум. Малиев встал на дыбы, не принял работу. Но... спустя неделю, побывав на почте вместе с Боровцом, все же подписал документы.

Георгий Константинович еще раз перечитал протокол. Да — подписал Малиев акт приемки! А ведь он — государственный контролер. Мог все это дело поломать на корню. Заставить Боровца обеспечить газопровод, пересекающий границу, надежной связью. И какие-то десять сторублевок сделали незрячими его глаза. И сколько же после понадобилось народных денег, чтобы практически сразу после сдачи в эксплуатацию взяться за капитальный ремонт только что введенной в строй линии связи! Но с Боровца — как с гуся вода. Ходит себе в передовиках. Да еще в грудь себя кулаком бьет — дескать, есть управлению чем гордиться. Важный государственный заказ в срок выполнили. Ну а вскрывшиеся после недостатки... Извините, он тут ни при чем. Линия была сдана, принята государственной комиссией. Все положенные бумаги в порядке. А все происшедшее потом? — тут уж не его вина. Видимо, плохо обошлись с новой линией заказчики. Небрежно начали ее эксплуатировать. Мало ли что они могли натворить за целый месяц.

И откуда они такие берутся? — Георгию Константиновичу не раз приходил в голову этот вопрос. Всю свою сознательную жизнь он боролся с преступностью и, естественно, частенько задумывался над причинами ее возникновения. Курганов был милиционером потомственным. В бурятском совхозе, где он родился, отец работал участковым инспектором. Призванный в армию, Гоша попал в войска МВД тоже не случайно, были уже планы на будущее. Все четыре года прослужил в Новосибирске и сразу после демобилизации поступил на службу в райотдел милиции. Как и отец — участковым.

Со временем стал следователем. Десятки уголовников прошли через его руки. Но вот такие, какими занимался Пантюхов, редко попадались. Леонид Тимофеевич сталкивался с крупными фигурами, а у них и заступники находились высокие. Нужно было выдерживать войну на два фронта: с самим расхитителем и с его защитой.

Обычный уголовник куда проще, понятнее Георгию Константиновичу. И причины, побуждающие его совершить преступление, яснее. Кто-то рос после войны без отца, кто-то попал в дурную компанию. Иной просто по пьянке влез в скандальную драку.

Куда сложнее дело обстояло с теми, кем занимался ОБХСС. Тут уж безотцовщиной и дурной средой не объяснишь. Курганов не считал себя специалистом в этой области, но определенные соображения у него были.

Все дело, думал он, в дурном принципе подбора кадров. Факт, что представители звена средних руководителей-хозяйственников частенько попадали в поле зрения ОБХСС, говорил сам за себя. Кто-то попал наверх благодаря влиятельным связям. Кому-то помогло умение вовремя угодить начальству. При таком раскладе всегда оставалась возможность добраться до руля и преступнику. Дело Боровца было для Георгия Константиновича ярким подтверждением правильности его взглядов. Начальник спецмонтажного управления, по глубокому внутреннему убеждению Курганова, стал преступником не случайно, плохо верилось, что Боровец когда-либо сможет переломить себя, измениться. Это, конечно, беда. До поры до времени — его личная. Но вот такой человек возглавил государственное предприятие. И беда стала разрастаться.

Разумеется, все те, кого он вовлек в преступление, были взрослыми самостоятельными людьми. Но скольких из них Боровец, пользуясь своей властью, авторитетом и, прямо скажем, кипящей энергией незаурядного проходимца, подавил, подмял под себя?!

Георгий Константинович окинул взглядом щуплую фигурку Малиева. У этого и хитрости всего-то хватает — непонимающим русский язык прикинуться. А Потапенко, Дубов? Крепкие мужики. Самостоятельные. Но вот поди ж ты. Сумел их обработать Боровец.

Малиева из кабинета Курганов отправил под конвоем. Тот ушел, послушно выполняя команды, даваемые на русском языке. Переводчик не потребовался.

Глава 21

Одна за другой закрывались двери тюремных камер за теми, кого судьба столкнула с Василием Ивановичем Боровцом. Задерживали, естественно, не всех. У многих подозреваемых брали подписку о невыезде. Вместе с заказчиками и представителями смежных организаций по делу привлекались и некоторые прорабы самого управления. Через их руки проходили фиктивные наряды, они подавали списки о премировании рабочих и мастеров. А поскольку Боровец частенько бросал прорабов с одного участка на другой, многие из них оказались замешаны не в одном, а в нескольких уголовных эпизодах, так как практически на каждом участке у Василия Ивановича находились клиенты, которых следовало задобрить.

Прораб Бережной оказался причастным к выписке фиктивных нарядов и по неболчинскому, и по красноярскому участкам. Прораб участка Астара — Карадаг Еликов фиктивными нарядами и премиальными списками оправдал тысячу, переданную Боровцом Малиеву. И так — практически по каждому эпизоду следствия. Вина этих людей заключалась не только в том, что они слепо исполняли приказ начальника управления. Видя, как смело Василий Иванович разрезает государственный пирог, тоже «проявляли инициативу».

Бережной, заплатив по указке Боровца Вержанскому, попутно оформил два липовых кассовых ордера на существующих, но не получивших по этим ордерам рабочих. Триста пятьдесят рублей положил себе в бумажник. И это был вовсе не единственный случай.

Прораб Еликов в течение полутора лет платил сто рублей в месяц крановщику из соседней конторы, якобы работавшему у него по совместительству. На допросах выяснилось, что этого крановщика почти никто (за редким исключением) на территории спецмонтажного участка не видел. Сам крановщик показал, что из выписываемой ежемесячной сотни ему доставалась десятка. Остальные деньги, как установило следствие, делились между Еликовым и Боровцом.

Когда Пантюхов, допрашивавший Бережного, спросил его: как же он дошел до жизни такой (в прошлом, до работы у Василия Ивановича, прораб характеризовался положительно, имел правительственные награды), тот вполне серьезно ответил:

— А что вы хотите! Раз посмотришь, как начальник деньги лопатой гребет, два посмотришь. На третий, глядишь, и сам за лопату схватишься. Пять лет царствовал Боровец. И никто из вас, законников, до него не мог дотянуться.

— Но вы-то, вы — такой заслуженный производственник. — Леонид Тимофеевич бросил укоризненный взгляд на энергичное, волевое лицо Бережного. — Почему поддались проходимцу и преступнику? Почему сами не пришли к нам?

— Проходимец, преступник... — задумчиво вымолвил прораб. — Это сейчас можно говорить, когда Боровец за решеткой. А тогда... — он на секунду замолк. — Тогда Василия Ивановича как огня боялись и не помышляли ослушаться. — Бережной заговорил глуше. — Вздумай против него пойти, так он разжует и косточки выплюнет! И тебя же кляузником выставят. Он своих людей крепко умел к себе привязать. Они за него — горой. Да и против кого идти? — прораб устало усмехнулся. — У Боровца всегда перевыполнение плана, премиальные. Передовик, одним словом. А до него? До него государственных денег не брали, но зато своими собственными за вечные отставания платили.

— Значит, правильно поступал Боровец? — не выдержал Пантюхов.

— Я не говорю, что правильно, — понурился Бережной. — Было бы правильно, не сидел бы я сейчас перед вами. Но если у тебя на глазах из года в год безнаказанно тащат, а ты ничего не можешь сделать, а только служишь передаточной шестеренкой, то рано или поздно надоест даром стачивать зубы.

Пантюхов ожесточенно захлопнул папку с протоколом. Говорить больше было не о чем.

Глава 22

Чем дольше занимался Леонид Тимофеевич делом Боровца, тем все более и более утверждался в мысли, что за спиной Василия Ивановича должен стоять кто-то, обладавший весьма серьезной силой и влиянием в производственных сферах. Иначе просто невозможно было объяснить феноменальную удачливость начальника спецмонтажного управления.

Ну, давал Василий Иванович взятки заказчикам. Закрывали они на многое глаза. Но только этим всего объяснить нельзя. Ведь после приемки линий шли многочисленные жалобы наверх — в союзный трест, которому подчинялось спецмонтажное управление. В министерство, наконец. И все же Василий Иванович ходил в образцовых руководителях. Не расшатывали его авторитет волны жалоб.

Потом, все эти фиктивные наряды, липовые кассовые ордера, премиальные лицам, никогда не работавшим в управлении. Они же не вписывались в фонд заработной платы. Уж кто-кто, а Пантюхов, столько лет подряд занимавшийся разбором хозяйственных дел, хорошо понимал, что нарушение финансовой дисциплины здесь налицо. И его обязаны были заметить ревизоры. К тому же, Боровец не ограничивался одними фиктивными нарядами, незаработанными премиальными. Как из глубокого колодца, черпал он деньги с весьма высоко оплачиваемых рационализаторских предложений. Созданная в конце концов экспертная комиссия, рассматривавшая по поручению следователя одиннадцать самых крупных, забраковала их все до единого. Общий вывод комиссии гласил: данные предложения не являются рационализаторскими. Метод производства работ, рекомендуемый авторами, сводится к применению известных механизмов по их прямому назначению. Такую «рационализацию» инженеры управления должны были осуществлять по долгу службы.

Не зря еще в самом начале следствия Леонид Тимофеевич заострил внимание на фигуре начальника производственно-технического отдела Буянова. Этот «активный рационализатор» именно на подобных предложениях сорвал крупный куш. Пантюхов, естественно, в своих подозрениях исходил не из технических тонкостей рационализаторского дела, его насторожил факт участия Буянова в нескольких наиболее щедро оплаченных рацпредложениях. Но оказался прав: акт технической экспертизы документально подтверждал его сугубо профессиональные предположения.

Буянова пришлось изолировать. Но список «рационализаторов» не исчерпывался этой фамилией. По дну рек активно «рыли подводные траншеи» кабелеукладчиками заказчики Дубов и Потапенко. На хивинском участке газопровода Бухара — Урал предлагали вести разработку траншей бульдозером сам начальник спецуправления и главный инженер Удальцов. На красноярском участке «блистал изобретательностью» прораб Бережной и кое-кто из приближенных к нему рабочих. В общем, много набиралось людей.

Сейчас, размышляя о том, кто же мог так надежно страховать Боровца с тыла, капитан не пытался углубляться в технические сложности, под прикрытием которых долгое время умело орудовали преступники. Его интересовало другое: почему не иссякал родник, из которого черпали без счету. Ведь нормы расхода явно превышались. И опять же, никаких карательных мер финансовых ревизоров. А ревизоры были, и не так уж редко! Пантюхов детально ознакомился с оставшимися после них документами. Все тихо, все спокойно. Правда, один раз Василия Ивановича слегка лягнули. Но уж очень слегка.

Два года назад ревизоры отметили перерасход финансовых лимитов, в том числе и по рационализаторскому фонду. После ревизии приезжал дополнительно командированный с инспекционной целью старший инженер из союзного треста. Выводы ревизии подтвердились. И Боровец и председатель БРИЗа спецмонтажного управления главный инженер Удальцов были «строго наказаны». Им объявили по выговору и взыскали одну треть месячной зарплаты.

Как оказалось, дело было в том, что Василий Иванович и Удальцов, разохотившись после хивинских траншей, якобы отрытых по их предложению бульдозерами вместо экскаваторов, сунулись в союзный трест с очередным «новшеством». Они бы с удовольствием обошли Москву, но нельзя: предложение руководителей спецуправления по существующему статусу должен рассматривать технический совет треста. Вот тут-то и вышла закавыка. Не признал совет их предложение за рационализаторское. И тогда, уже под фамилией рабочего красноярского спецучастка Березовского Василий Иванович оформил охаянное предложение в собственном БРИЗе. Особо напрягать мозги начальнику спецуправления и его главному инженеру для внесения «интересного» рацпредложения не пришлось. Аналогичные прецеденты имелись: замена ручной прокладки кабеля на механизированную при помощи кабелеукладчика. Только в данном случае пропорку грунта под кабель предлагали произвести не пропорочным, а списанным прокладочным ножом с наваренной на него победитовой пластиной. Правда, авторы закрывали глаза на то, что предлагаемый ими способ прокладки в общем-то довольно хорошо известен. Не прилагали никаких эскизов и чертежей измененной конструкции ножа, что хоть в какой-то мере могло придать их предложению определенную техническую новизну. Но такие «пустяки» их, судя по всему, не смущали. Зато смутили они членов технического совета союзного треста в Москве, где рассматривалась их «новаторская идея». Члены совета проголосовали против. И об этом решении осталась запись в соответствующих документах.

Велико же было удивление приехавшего в Новосибирск с инспекционной целью трестовского старшего инженера, когда он обнаружил в пухлой бризовской папке спецмонтажного управления протокол, согласно которому предложение признавалось крайне необходимым, а автору (теперь уже рабочему Березовскому) предписывалось выплатить весьма солидное вознаграждение. Инспектор поднял шум. Начальник управления и его главный инженер получили по строгому выговору и на треть месячной зарплаты опорожнили свои кошельки.

Вроде бы, зло наказано. Но так мог подумать лишь посторонний человек. Пантюхов же, шаг за шагом изучавший жизненный путь Василия Ивановича, рассудил иначе. Он понимал, что взыскание было чисто символическим. Налицо явный подлог и присвоение государственных денег. Не третьей частью месячного оклада грозила начальнику спецмонтажного управления соответствующая этой афере статья уголовного кодекса. Но кто-то не хотел ею воспользоваться. Более того — придал инциденту видимость незначительного (достойного лишь дисциплинарного наказания) проступка. Вот этот таинственный Кто-то и начал интересовать следователя все больше и больше.

Косвенные улики вели в Москву. Прямехонько на руководителя союзного спецмонтажного треста. Поняв это впервые, Пантюхов растерялся. Такое не укладывалось в голове. Боровец тоже не рядовой, начальник спецуправления, но все же, возглавляемое им предприятие — лишь небольшой филиал союзной организации. И мало ли какими обходными путями мог пробиться к власти в далеком сибирском городе Василий Иванович. А тут — управляющий трестом — единственном в своем роде на всю страну. Кандидата на столь высокий пост в столице наверняка проверяли. И не в одной инстанции: по партийной, по общественной линии, по деловым качествам. И вдруг какой-то новосибирский капитан заявит: товарищ управляющий связан с преступниками. Трудно было Пантюхову принять решение о проверке этого человека, но отступать он не собирался, хотя ясно представлял, с чем предстоит столкнуться.

Собственно, компрометирующих данных на управляющего союзным трестом Степана Григорьевича Филиппова было очень мало. Разбирая архивы отдела материально-технического снабжения спецуправления, Ветров наткнулся на заинтересовавшую его грузобагажную квитанцию, датированную сентябрем позапрошлого года. Заинтересовала она его тем, что в графе «адрес получателя» стояло «Трест Союзспецмонтаж», а дальше шел домашний адрес и фамилия управляющего.

— Я бы сразу и не догадался, что это Филиппову на дом отправлено! — разглаживая желтоватую помявшуюся квитанцию, возбужденно докладывал старший лейтенант Пантюхову. — Но адрес треста на других отправлениях уже достаточно примелькался, а здесь — смотрю — совсем другой. Ну, спросил снабженцев, одного, другого — не знают чей. Потом начальник отдела снабжения Беркель припомнил — вроде бы, Степана Григорьевича.

В квитанции было отмечено, что товарищу Филиппову переслали сто одиннадцать килограммов груза в трех упаковках (три места). О характере груза можно было судить лишь весьма предположительно по полустертому и плохо различимому слову «краска». Сам по себе этот факт еще мало о чем говорил. Но вскоре после находки Ветрова, роясь в документации ташкентского участка спецуправления (она лежала в отдельном ящике), теперь уже Пантюхов извлек на свет божий еще одну интересную бумажку. Тоже квитанцию, приложенную к очередному отчету прораба Еликова, в свое время руководившего ташкентским участком. Тот же самый московский адрес, фамилия управляющего. На этот раз Степану Григорьевичу пересылали из города Янгиюля (Ташкентская область) газовую трехконфорочную плиту стоимостью сто пятьдесят восемь рублей. В том же отчете Еликова капитан обнаружил акт на списание пришедшего в негодность телевизора «Темп-7». Возможно, он бы не обратил на акт внимания, если б ничего не знал о газовой плите. Но о плите-то он уже знал! И нате вам — именно этот же прораб списывает телевизор, судя по паспортным данным, практически новый.

Пантюхов поручил Ветрову опросить рабочих Еликова.

— Не видели они этого телевизора на участке, — заявил старший лейтенант после опроса. — Не видели! И в глаза откровенно смеются: какой там телевизор, когда в ташкентских вагончиках и радио не всегда бывало.

Взялись за Еликова. Прораб путал, темнил, изворачивался, ссылался на давность событий, собственную забывчивость. Даже когда предъявили квитанцию на плиту, продолжал напряженно морщить лоб. Фамилия управляющего на бланке его определенно завораживала.

— Собственно здесь я только... с какой стороны фигурирую — как начальник участка. Отчет мой, — он обнажил редкие зубы. — А приобретал-то плиту Сацаев — мой снабженец. Он и отправлял.

— Но подчинялся-то он вам! — освежал его память Пантюхов. — Ваши выполнял распоряжения?

— Мои, — вынужден был согласиться прораб.

— А вы чьи?

— Боровца, — по инерции ответил Еликов.

— И насчет телевизора? — ввернул капитан.

— И насчет теле... — Еликов осекся. — На какой такой счет? Вы меня не провоцируйте!

Пантюхов заметил, как сразу закаменели его скулы.

— Значит, вы его себе присвоили? — вмешался сидевший сбоку от Пантюхова Ветров.

— Почему присвоил? — медленно выговорил прораб. — Списал, как пришедший в негодность.

— Новый телевизор? — усомнился старший лейтенант. — Как же вы так неосторожно с ним обращались?

— Да эти работяги... — Еликов облизнул пересохшие губы. — Они что хочешь угробят. Им только дай.

— Вот вы и решили списать, не давая, — Ветров пододвинул прорабу показания его рабочих, утверждавших, что о телевизоре они ни сном, ни духом не слыхали.

Еликов с минуту разбирал показания своих подчиненных, а затем обреченно махнул рукой.

— В Москву этот телевизор ушел! В трест. А кому — не знаю. Мне списать было велено.

— А меховой костюм? — совершенно наугад спросил Ветров. Мысль о костюме только что пришла ему в голову. Он видел его списанным в другом отчете Еликова.

Густые темные ресницы прораба дрогнули, прикрыв на мгновение глаза.

— Так это ж из акта по северному участку... — попытался он выиграть время.

— Ну и что же? — Ветров спрашивал уже с нажимом. — Не участок важен. Важно, куда вещь делась?

— Да туда же, куда и телевизор, — нехотя буркнул Еликов. — Надо мной ведь начальник был, — словно оправдываясь, продолжил он. — Сказал спиши, я и списал.

— Но ведь вы не просто списали, — тихо, но веско добавил Пантюхов. — Вы же костюм и отправили. Или из рук в руки отдали Боровцу?

— Филиппову на дом отправил, — устало откинув голову назад, выдавил Еликов.

— И телевизор ему?

— Нет! — Еликов привстал со стула. — Нет, нет и нет! Телевизора не получал. Разве что на бумаге... И указание списать. Сказали: нужно для Москвы. И всё. Всё! Больше ничего не знаю.

В последнем утверждении прораба Пантюхов сильно сомневался.

Сто одиннадцать килограммов краски, дефицитная газовая плита, меховой костюм и неизвестно куда исчезнувший телевизор. Немного. От краски и плиты до участия союзного руководителя в махинациях Боровца еще неблизко. Хотя это, конечно, как посмотреть.

Подполковник Ярцев даже зафыркал, когда Пантюхов осторожно намекнул ему о том, что не мешало бы вызвать в Новосибирск управляющего союзным трестом.

— Ты понимаешь, что говоришь! — Ярцев ядовито усмехнулся. — У тебя по запросам уже десятки людей проходят. Мало? Управляющего трестом подай! А почему не начальника главка или кого-нибудь из министерства?

Подполковник вряд ли бы так сильно раскипятился, скажи ему Пантюхов, что Филиппова он собирается вызвать в качестве свидетеля. Но Леонид Тимофеевич дал понять, что управляющий может стать не только свидетелем. Это и вызвало бурную реакцию подполковника: титулы он уважал.

Пантюхова и самого разбирали сомнения: на тех уликах, что были, далеко не уедешь. А более весомыми доказательствами вины Филиппова следствие пока не располагало. Прямыми, во всяком случае.

Помочь капитану могло только одно — признание Боровца. Но получить его пока не удавалось. Хотя время от времени Боровец устраивал «явку с повинной» — то есть в письменном виде признавал то, что ранее отрицал на допросах, и при этом всякий раз добавлял некоторые, не фигурировавшие в протоколе и известные только ему, подробности. Делал он это, правда, в основном тогда, когда был практически изобличен показаниями своих соучастников и добытыми следствием фактами. Но все же сообщаемые им дополнения приносили немалую пользу.

Василий Иванович видел, что следствие ведется на самом высоком уровне, и, будучи не глупым человеком, делал соответствующие выводы. Лучше самому поставить точку во второстепенном эпизоде, чем дожидаться, когда следователь поставит там восклицательный знак, — рассуждал он, — и ставил эту самую точку. Однако стоило только Пантюхову упомянуть имя Филиппова, как Василий Иванович замолк. Обходил стороной все, что касалось управляющего союзным трестом.

— Плита, говорите, газовая, меховой костюм, краска, — не знаю, не знаю. Может, и отправляли. Наверное, тресту понадобилось. А почему на дом Филиппову, извините, не припомню. Телевизор лучшей марки? Так он же списан! А раз списан, значит, пришел в негодность, — вот и все, что можно было от него услышать.

Близился Новый год, а настроение у Пантюхова было отнюдь не праздничное. В январе он твердо решил побеседовать с Филипповым, но фактов для настоящей беседы явно не хватало.

— Василий Иванович, у вас была возможность удостовериться в серьезности проводимого следствия. Так почему же вы так упорно скрываете главного соучастника?! Рано или поздно мы все равно до него доберемся. Но будет куда лучше, если это произойдет с вашей помощью.

Боровец покосился на разукрашенное зимними узорами зарешеченное окошко:

— Знаете, Леонид Тимофеевич, мы уже не раз говорим об этом и надо приходить к какому-то концу, — он растянул губы в улыбке. — Вам нужны мои показания? Я понимаю. А что мне нужно? — не будем кривить душой — минимальный срок, — Василий Иванович перестал улыбаться. — Так вот. Я не думаю, что названное мною громкое имя поможет мне в достижении этой цели. Но... — он поднял толстый указательный палец, предупреждая реплику следователя. — Допустим... Допустим, я, как человек деловой, решил бы помочь вам, другому деловому человеку, а заодно, как вы говорите, и себе. Взял бы да и решил! — Он покачнулся на табуретке. — Но, уважаемый Леонид Тимофеевич, для этого мне нужно было бы превратиться в ребенка. Только он может поверить, что перед законом все равны и в случае чего отвечать будут одинаково. Ребенок — может, а я не поверю — полвека прожил, насмотрелся! Всему есть предел. И вашим возможностям, к сожалению, тоже. Ну, предположим, назвал бы я вам какого-то сановника. И что бы изменилось? Его бы арестовали? Да никогда! Арестуй вы его, я действительно бы поверил в Советскую власть. Последнее не для протокола. Но такого сроду не произойдет. Да нет, — теперь Боровец выставил вперед уже не только палец, а всю ладонь, как бы удерживая готового возразить Пантюхова на месте. — Я не сомневаюсь лично в вас. В ваших профессиональных качествах, принципиальности и тому подобное. Но вы-то в УВД не один! Над вами есть начальник, а над ним еще начальник. И не захотят они из-за вас лишаться своих кресел. Ну никак не захотят! А задетые за живое московские сановники могут, вполне могут, создать такую угрозу. И какой посему вывод? Вывод простой: не надо попусту баламутить воду. Вы же сами сказали — и без того со дна много зацеплено. Так пусть все отстоится, осядет. А вы с почетом и с поощрениями завершайте дело. Ей-богу, так спокойнее и вам и мне будет.

Пантюхов с такой силой сжал авторучку, что побелели кончики пальцев, но сумел удержаться от резкости. Беседа вновь (в который уже раз) оказалась бесплодной.

Глава 23

И вдруг Боровец признался! Неожиданно, разом.

В этот день Пантюхов допрашивал начальника спецуправления дважды. На первом допросе Леонид Тимофеевич отрабатывал ташкентский эпизод. Эпизод, скажем прямо, довольно интересный.

После раскрученных махинаций с липовыми рацпредложениями, фиктивными нарядами и подставными лицами, это была новинка. Очередная новинка Боровца. И очередная сломанная им судьба.

Евгений Захарович Мурашов до встречи с начальником спецуправления жил, может, и не лучше других, но и не хуже. В свои сорок пять имел домик на окраине Ташкента, утопающий в зелени. Красивую жену, хорошего сына. Работал на автобазе, шофером. Случалось ему, конечно, подвозить на своей трехтонке и левые грузы (кто из шоферов этим не балуется), но правилом это никогда не было. Скорее — исключением. Слышал Мурашов частенько от друзей и знакомых, какие деньги загребают некоторые из его коллег, разными путями получившие грузовой государственный автомобиль чуть ли не в единоличное пользование. Слышал и о том, сколько они выплачивают в месяц осчастливившему их казенной машиной благодетелю. Но особо к таким заработкам не стремился.

Однажды поссорился со своим начальством и перешел работать на участок к сибирякам, тянувшим кабельную линию связи в Ташкентской области. Прораб Еликов, возглавлявший строительный участок, как раз только что получил два новеньких ЗИЛа. Один из них он и предложил опытному шоферу.

— Будешь обеспечивать нас материалами, возить кабель, инструмент и все прочее, — пояснил прораб Мурашову.

Но еще более подробные пояснения дал Евгению Захаровичу находившийся здесь в командировке начальник новосибирского спецуправления. Под безобидным предлогом (отдохнуть в домашней обстановке) он напросился к Мурашову в гости. А когда жена шофера унесла остатки плова и они, разомлевшие после еды, остались в комнате вдвоем, Боровец сказал:

— Возить будешь арбузы, дыни, урюк. Частникам. Сколько хочешь — хоть круглыми сутками. В конце месяца станешь получать зарплату. Ты свою, а я свою, — Василий Иванович глубокомысленно усмехнулся.

— А... — раскрыл было рот недогадливый шофер.

— Все предусмотрено, — Боровец протянул ему папку чистых путевых листов с печатями. — Ими и отчитаешься.

И пошла у Евгения Захаровича вольготная жизнь. То арбузы в кузове горой громоздятся, то дыни. Сам себе хозяин. Куда хочешь, туда и езжай. Однако свобода оказалась мнимой. Ездить приходилось к очередному заказчику. И не когда хотел, а когда нужно было (порой и ночью). Частный бизнес! Борьба между многочисленными конкурентами такая, что чуть зазевался — и проиграл. А если, не дай бог, припоздаешь вовремя к месту прибыть или из-за непредвиденной задержки товар попортишь — пеняй на себя — профсоюз не поможет. Можешь не только без рубля, а и без головы остаться. И заказчику, и Боровцу — наплевать на твои обстоятельства. Вынь да положь в указанный срок обусловленную сумму.

Уже через полгода такой «воли» Евгений Захарович заметил, что остающиеся у него после расчетов с кредиторами деньги не намного превышают обычную заработную плату. Резкий скачок вверх в какой-либо особо удачливый месяц перекрывался не менее резкими провалами в другой. Да тут еще заболел некстати. Сказалась нервотрепка подпольных перевозок, ночные рейсы. Два долгих зимних месяца он был прикован к постели.

Дважды в конце месяца приезжал мрачный, как туча, Боровец. Тяжело смотрел на томящийся без дела ЗИЛ и еще более мрачный уезжал. Евгений Захарович буквально умолял его забрать автомашину, но начальник спецуправления не соглашался.

— Мне деньги нужны, дурья голова, а не твои стоны! Валяешься тут, пока другие монеты зашибают. При таком-то коне!

Жена уже давно перестала верить в россказни Евгения Захаровича о каком-то особом графике его работы на ташкентском участке и выполняемых им (будто бы по заданию начальства) спецрейсах, и теперь лишь укоризненно и жалостливо смотрела печальными глазами.

С большим трудом Мурашов поднялся на ноги. Еще с год протянул становившуюся день ото дня все непосильней лямку нелегального частного извозчика и, наконец, теперь уже почти окончательно, слег. В таком состоянии и застала его весть об аресте начальника спецуправления. На этот раз он пролежал уже около четырех месяцев. Причем последние полтора из них — в больнице.

Прораб Еликов забрал машину, но на душе у Евгения Захаровича не полегчало: вряд ли полуторагодичная аренда государственной машины сойдет ему с рук. Но шло время, а его не трогали. И Мурашов понемногу начал успокаиваться. От Сибири до Ташкента далеко. Авось, пронесет. Однако этим надеждам не суждено было сбыться.

Заинтересовавшись отчетами Еликова, Ветров стал проверять их буквально по каждому пункту. И от его внимания не ускользнули два ЗИЛа, которые значились на подотчете у прораба, в то время как рабочие ташкентского участка неоднократно жаловались на постоянную нехватку транспорта на линии газопроводной трассы: речь шла об одном-единственном собственном ЗИЛе. Ветров посоветовался с Пантюховым. Вместе взяли в оборот Еликова и всплыла фамилия Мурашова.

Декабрь в Узбекистане — унылая пора. Но день, когда Евгений Захарович встретился со старшим лейтенантом Ветровым, показался ему попросту черным. Мурашов ничего не скрыл от Ветрова. Его воля к сопротивлению была начисто подавлена месяцами ожидания. Глядя на этого измученного, осунувшегося после долгой болезни человека с отечными веками, старший лейтенант искренне пожалел его. Но страхи Мурашова, которому всё грезились дали дальние и колючая проволока, увы, имели под собой весьма реальную почву. И подписка о невыезде (по состоянию здоровья обвиняемого ею заменялся напрашивающийся в данном случае арест) была лишь временной отсрочкой.

С показаниями Евгения Захаровича Ветров вернулся в Новосибирск. А уже назавтра они легли в основу первого утреннего допроса Боровца.

Но Василий Иванович упрямо отказывался признавать явно доказанное. Сумма-то была нешуточной: более года по пятьсот ежемесячно. Да за что?! Увы, даже не за сомнительные рацпредложения, а за дыни, арбузы, доставленные торговцам к месту сбыта.

После обеда Леонид Тимофеевич готовился побеседовать с начальником спецмонтажного управления вторично, уточнить некоторые данные в отношении старшего инженера по капитальному строительству райнефтеуправления Крюкова.

Виктор Гаврилович Крюков был вполне изобличен фактами (замаскированное получение взяток от Боровца посредством фиктивного оформления на работу в спецмонтажное управление подставных лиц), но отчаянно оправдывался и писал на следователя бесконечные жалобы в вышестоящие инстанции. У Пантюхова же были основания предполагать, что за Виктором Гавриловичем есть еще кое-какие грешки. Однако не хватало веских доказательств.

Леонид Тимофеевич решил провести между Боровцом и Крюковым еще одну очную ставку: предыдущая была не особенно удачной — Василий Иванович слишком вяло очерчивал круг допущенных Крюковым нарушений закона, а тот, в свою очередь, столь же вяло от них открещивался. Очная ставка дала много больше, чем ждал Пантюхов. По сути, она решила дело. Боровец не только вывел на чистую воду Крюкова, но по запарке пролил свет и на участие Филиппова в своих махинациях.

Конечно, это только внешне так выглядело: случайно, по запарке, слово вырвалось. В таких делах случайностям веры нет, хотя... книжные «детективы» часто бравируют своим везеньем. Ну а те, «что в жизни»? Они тоже иной раз просят пожелать им удачи. Может быть, начитавшись детективов.

Пантюхову на везение рассчитывать не приходилось. Медленно, нудно, день за днем разматывался клубок, в который сплелись преступления Боровца. Медленно тянулось следствие, отрабатывались детали, тщательно рассматривался каждый эпизод. Иногда Пантюхову казалось, что он знает жизнь подследственного до таких мельчайших деталей, о которых Боровец сам попросту уже не помнит. Результат такой работы рано или поздно должен был сказаться.

И все-таки мысль о второй очной ставке была явно счастливой.

Перед тем, как войти в кабинет Пантюхова, Боровец и Крюков оказались в коридоре рядом. Им даже удалось переброситься несколькими фразами. Василий Иванович при виде старшего инженера поначалу оживился. Кивнул, как старому доброму знакомому. Того, что произошло дальше, Боровец явно не ожидал.

— Василий Иванович, — воротник сорочки явно стеснял Крюкова: он поминутно поправлял его, — я вас умоляю: возьмите мой грех на себя! Чуть больше, чуть меньше — для вас роли уже не играет.

Боровец всмотрелся в сразу сделавшиеся неприятными глаза бывшего партнера.

— Вы так думаете?! — почти шепотом произнес он. Крюков отвел глаза.

Когда Боровца ввели в кабинет, его вид сильно удивил Пантюхова. Обычно спокойный, уравновешенный, не в меру улыбчивый, сейчас он был не похож на самого себя: взъерошенный, покрасневший, взволнованно озирался по сторонам, оглядывался на дверь.

— В чем дело, Василий Иванович? — встревожился капитан. — Что с вами стряслось? Да садитесь вы.

Боровец судорожно выпил стакан веды.

— Тут сейчас в коридоре... — Леонид Тимофеевич видел, как трудно ему совладать с собой. — Здесь один... Он считает, что со мной уже кончено. Крест поставил на Боровце!

Пантюхов подивился ноткам ненависти, впервые прозвучавшим в голосе Василия Ивановича.

— Ну, погоди, касатик! — словно бы сам с собой продолжал разговор Боровец. — Я тебе покажу, как людей загодя хоронить. Я тебя, красавца, до ниточки раздену и в таком виде баланду жрать пущу! Поглядим еще, кого из нас отпевать раньше будут, — он с силой стукнул ребром ладони по колену.

Пантюхов попросил ввести Крюкова.

— Значит, говоришь, Виктор Гаврилович, никаких присвоений государственных средств не совершал? — круто развернулся к нему Боровец. — Деньжишки за проект списанный едва признаешь, и те, мол, за дело получены?

Крюков нервно отряхивал с рукава пиджака невидимые соринки.

— Да. Не совершал. И вам это лучше других известно, — на последнем слове голос его все-таки дрогнул.

— Не совершал... — отчужденно произнес Боровец. — Леонид Тимофеевич, записывайте, пожалуйста, — начальник спецмонтажного управления уставился в потолок. — На автомашине «Волга», принадлежащей гражданину Крюкову и находящейся в его личном гараже, моими людьми по просьбе Виктора Гавриловича установлен новый двигатель взамен старого. — Теперь Боровец говорил очень четко и ясно. — Двигатель этот взят со склада спецмонтажного управления от новенького сварочного агрегата. А на агрегате смонтировали старый, от «Волги». Записали? — Василий Иванович вытер повлажневшие губы. — Ну-с, Виктор Гаврилович, — Боровец вновь обратился к старшему инженеру. — Мне продолжать или достаточно?

— Достаточно, достаточно! — отчаянно замахал руками Крюков. — Проигрывать надо уметь — это общеизвестно. И проигравший, как говорится, платит. Товарищ капитан, я готов рассчитаться, — елейная слащавость тона не смогла обмануть Пантюхова. Сильно расширившиеся зрачки Виктора Гавриловича были красноречивее всяких слов.

«Спустить с цепи, так, пожалуй, глотки друг дружке перегрызли бы... компаньоны», — пришло на ум.

Оформив показания и уточнив ряд заинтересовавших его деталей, капитан умышленно отпустил Крюкова с допроса пораньше. Он чувствовал, что Боровец сегодня находится в особом состоянии духа. Терять такой момент никак нельзя.

И Пантюхов не ошибся. Разгоряченный уличением Крюкова, все еще не остывший от нанесенной ему обиды, Василий Иванович не сумел остановиться на полпути.

— Думают, нет больше Боровца, — с горечью заметил Василий Иванович, когда они остались с Пантюховым один на один. — Был, мол, да весь вышел. — Боровец, слегка пригнувшись, потер лысый затылок. — Народ вон к Новому году готовится, — глянув в окно, Василий Иванович проводил тоскливым взглядом высокого прохожего с пушистой елкой, — а я здесь. И сколько еще пробуду, — неизвестно, — Василий Иванович с неприязнью посмотрел на следователя.

— Пробыть, действительно, придется. Да еще потом и срок отбывать, — понимающе откликнулся капитан. — Но и то и другое может быть сокращено. — Леонид Тимофеевич старался не торопить события. Волнение Боровца начинало передаваться и ему. — Только вот, пока вы сидите, кое-кто по столичным ресторанам разгуливает. Обидно, поди? — осторожно намекнул капитан.

При этих словах широкое лицо Боровца стало багровым.

— Не погуляет! — вскинул он свои острые пронзительные глазки на Пантюхова. — Ладно, Леонид Тимофеевич, — Боровец картинно затянул паузу, — ваша взяла. Дам я вам компромат на босса! Не верю, конечно, что вы его арестовать сможете. А если напрямую — не верю, что и задеть хоть малость сумеете. Но факты дам.

Уж очень ты мужик настырный — любого хохла, пожалуй, перешибешь. — Василий Иванович смачно сплюнул в урну. — Только наперед говорю: после не взыщите, в таком вопросе вы свою голову под топор подставляете. Лесенка-то пойдет аж до министерства. Поинтересоваться, наверное, хотите, почему сейчас прорвало? Отвечу. Ждал я, Леонид Тимофеевич, грешным делом, помощи от людей ждал! А сегодня на примере этого вот... — Боровец брезгливо кивнул в сторону стула, где недавно сидел Крюков, — убедился. Да что убедился — утвердился: дерьмо людишки-то. Даже те, кто в друзьях числился. Ты тут, зубы стиснув, прикрываешь кое-кого, на признательность рассчитываешь, а они, твари, уже молебен по тебе заказывают! Торопятся. Ну а в таком разе, и мне немым прикидываться — не резон. Пишите!

Василий Иванович поерзал на табуретке, откашлялся и стал рассказывать. И чем больше он рассказывал, тем горше становилось на душе у старшего следователя.

— Вы вот, Леонид Тимофеевич, наверняка про меня думаете — подлец, мол, Боровец, набивал карманы народными деньгами, — а ведь не малая часть этих рублей не в мой карман попадала. — Боровец остановился и уставился в пол, будто припоминая что-то. — Меня в начальники управления Степан Григорьевич Филиппов выдвинул, — продолжил он свою исповедь. — Чем-то я ему приглянулся. Сперва исполняющим обязанности поставил, а потом и окончательно утвердил. И хоть я на эту должность не напрашивался, но — не маленький — понимал — долг платежом красен. И все ждал, когда Степан Григорьевич мне об этом напомнит. Москва, как говорится, одним спасибом сыта не бывает, — Василий Иванович нехорошо осклабился.

— Ну жду себе, работаю по мере сил, стараюсь. Полгода уже проработал — все тихо. А в конце года приезжаю в союзный трест кабель доставать. Сами понимаете, без кабеля никакой речи о плане и его выполнении и быть не может. Захожу к Степану Григорьевичу в кабинет — объясняю, зачем приехал. — Боровец крепко сплел пальцы обеих рук, хрустнул суставами. — Выслушал он меня, серьезно так, вдумчиво. Блокнот свой полистал, записи какие-то просмотрел. Потом поднимает голову и говорит: «Трудно сейчас, Василий Иванович, с кабелем, очень трудно. Твое управление в тресте не одно и всем кабель нужен...»

«Что же, говорю, мне делать? План-то огнем горит?!» — Призадумался вроде Филиппов. «Есть, отвечает, выход. Только деньги нужны, чтобы в министерстве кое-что сверх лимита выбить».

Пантюхов заметил, как при последних словах сузились и без того небольшие глазки Боровца.

— Я все карманы вывернул, — продолжал Василий Иванович, — пятьсот насчитал: Филиппов сказал, полкуска хватит. Сложил я их в конвертик и положил в верхний ящик стола, за которым сидел Степан Григорьевич. Я положил, а товарищ Филиппов ящик сразу задвинул.

Кабель, действительно, дали. Ну и я себя уже перед управляющим должником не чувствовал. Считал — квиты. Ан — нет, оказалось! То были только цветочки.

Немного погодя день рождения у Филиппова подходит. Намекает он мне заранее. Выходит, хочешь — не хочешь — дари. А что сделаешь?! — Василий Иванович резким движением расцепил кисти рук, — он надо мной, а не я над ним.

Дальше — больше. Приезжает Филиппов как-то по осени на карадагский участок с ревизией. Меня в свою «Волгу» пригласил. Вместе по трассе едем. А после проверки управляющий мне прямо здесь же, у машины, жаловаться начинает: дескать, еще через Тбилиси ехать надо. Его, мол, родной город, а денег, как назло, мало в дорогу захватил. Пришлось мне у других прорабов с подотчета восемьсот рублей наличными снять и сопровождать шефа до столицы Грузии.

Прибыли в Тбилиси. Посидели в ресторане «Иверия». Чистота, красота, воздух целебный. Цинандали под шашлычок. Ну я, как водится, и за обед заплатил, и карбованцы в пакетике Филиппову в боковой кармашек костюмный самолично опустил. Не верите, поди? — Боровец испытывающе взглянул на капитана. — Управляющий союзным трестом, коммунист с тридцатилетним стажем.

— Продолжайте, — перебил его Пантюхов. Капитана тревожила лишь одна мысль: только бы у Боровца хватило пороху досказать все до конца, только бы не остановился на полпути, испугавшись собственной откровенности!

— Ну верить или не верить — дело ваше. Сами добивались, — хмуро обронил Боровец. — Теперь уж не морщитесь — ешьте, что подают. Вы про плиту газовую меня спрашивали, про краску. Ему, ему все пошло — Филиппову на дачу. За краску, за те сто одиннадцать килограммов, я еще и выговор от управляющего получил. Нахлобучку. Отчекрыжил по служебному телефону — будь здоров! Цвет не тот, качество не устраивает. Можно подумать, что он деньги за нее заплатил! — Василий Иванович нервно хохотнул. — В общем — потянула с меня его дачка. Вам, Леонид Тимофеевич, кажется, что я на рацпредложениях липовых здорово нажился. Но... во-первых, не такие уж они липовые, как экспертная комиссия утверждает. Был от них толк. А во-вторых, знаете, сколько с меня запросил Филиппов на строительство своей загородной хижины — семь тысяч рублей! Это не считая остального, на другие нужды затребованного.

Так и сказал: «Строиться собираюсь, Василий Иванович. Чудный участок достался — на территории дач Совета министров. Река, роща, воздух, как из кислородной подушки. Надо каким-то образом изыскать для этого дела тысчонок семь. С оклада, сам понимаешь, сэкономить тяжеловато».

Пантюхов не пропускал ни единого слова.

— Семь ты-сяч, — повторил Боровец. — Это ведь не семьдесят копеек — у жены на обед не возьмешь. Пришлось думать, где раздобыть.

Одними нарядами, которые вы на крючок подцепили, я уже не мог обойтись. Народ-то кругом не слепой. Видят, что к чему. Решил — от греха подальше — ЗИЛок один на промысел в Ташкент заслать. Места там хлебные. И отсюда далеко. Тут и Мурашов подвернулся.

Но между прочим, я как чувствовал, — Боровец двумя пальцами оттянул лацкан пиджака, — если таким темпом дела вести — погорим. Прошлой зимой вылепил Филиппову напрямую: завязывать надо или... Или нас повяжут. Управляющий, хотя мужик и тертый, тоже, видать, подтрухнул: «Закончим, говорит, с дачей — и все, сворачиваем лавочку». Ну, не знаю про него, а я-то, похоже, и впрямь закруглился.

— Что еще, кроме денег и перечисленных вами материальных ценностей, вы передавали Филиппову?

— Да он ничем не брезговал, паразит! — ругнулся Василий Иванович. — Увидел у меня на складе теплый меховой костюм — дай. В позапрошлом феврале позвонил мне домой и просит рубашку нейлоновую и шапку ондатровую раздобыть. В Москве, понимаешь ли, размеры не те. До того обнаглел, что уже не только в свой личный бидон, а и для министерских своих знакомых стал меня доить!

Пантюхов непонимающе нахмурил брови.

— Да, да! Моей рукой, кому надо, в лапу давал. Примеры нужны — извольте. Когда под Саратовом государственная комиссия кабельную линию связи принимала (по документам легко установить, когда именно), председателем комиссии был Ларионов Вениамин Матвеевич — начальник отдела диспетчерского управления в министерстве. Крупный такой из себя, представительный. В очках.

Так вот... Дня за два до подписания акта об окончательной приемке вызывает меня к себе в номер гостиницы Филиппов. Захожу к нему. Окна настежь. Степан Григорьевич в одной майке в кресле расположились. Нарзан попивают. Ларионов на кровати как-то полубоком сидит — на улицу смотрит. А перед этим меня Филиппов уже предупредил — комиссия сделала много замечаний по качеству работ. Могут не принять. К тому же, дескать, Ларионов злой, как черт, не знает, где срочно достать пятьсот целковых, чтобы выкупить у сестры загородный домик с участком. Остался им на двоих после смерти матери, но сеструха готова пожертвовать своей долей за отступные. Скреб, мол, скреб, Вениамин Матвеевич по сусекам. Сколько-то подсобрал. За полкуском дело застопорилось.

Так вот, захожу я, спрашиваю, зачем, мол, понадобился. «Помочь бы надо Вениамину Матвеевичу, — кивает Филиппов на Ларионова. — Домишко уплывает из-за несчастных пяти сотенных. Нету ли у вас, Василий Иванович, какой-либо возможности горю подсобить?» Будут, рапортую, деньги! В самый короткий срок. Только до Новосибирска доеду и вышлю. А сам думаю: да где же я на вас на всех наберусь?..

Ларионов, правда, сидит молчит. И по всему заметно — неудобно ему. У него вообще-то в министерстве хорошая репутация. Строгий такой, требовательный. Я бы сроду не подумал, что взять может. Да только, видать, деньги кого хочешь в дугу скрутят. — Боровец испытующе глянул на капитана, ожидая реакции, но не дождался и продолжил:

— Акт приемки после такой беседы быстро подписался. А полкуска я лично управляющему союзным трестом для Ларионова вручил: как раз командировка в Москву подвернулась. И что бы вы думали?! Не пожелал расстаться Степан Григорьевич с деньгами. Так и не передал по назначению!

Мне после в министерстве Ларионов сказал: денег ваших от управляющего не получал. От домика отказался в пользу сестры. Зато буду знать, что Филиппов непорядочный человек.

— Василий Иванович, — Пантюхов отложил в сторону исписанный лист. — Вы порядком сегодня поработали, но... — капитан открыл нужную страницу дела, — последний вопрос. Что все-таки приключилось со списанным телевизором «Темп-7»? Куда-то он исчез, как растворился.

Задавая этот вопрос, Пантюхов действовал скорее по инерции, чем по какому-то наитию. Оставалось темное пятнышко, и он хотел его прояснить. Никаких особых предположений у него на этот счет не было. Про себя полагал, что «Темп» тоже ушел к управляющему, оставалось получить подтверждение. И вдруг... пауза, почти бесконечная пауза, последовавшая за его вопросом.

Боровец то смотрел себе под ноги, то переводил сомневающийся взгляд на следователя, но не размыкал плотно сжатых губ. Пантюхов уже начал беспокоиться, правильно ли расслышал его подследственный, когда тот, наконец, энергично взмахнул рукой:

— А, все равно теперь. Видно, день сегодня такой — к откровенности располагает. Скажу и про телевизор! Только... не торопитесь, Леонид Тимофеевич, в протокол-то записывать. Как бы потом выдирать листы не пришлось.

— Отчего же? — удивился следователь.

— Да не по плечу вам этот человек! Ну поверьте вы мне, жизнь со всех сторон повидавшему, не по плечу. — Боровец вновь помедлил. — Едва ли и до Филиппова-то дотянетесь даже с вашей железной принципиальностью. А телевизор... — он закатил глаза кверху, — телевизор туда ушел, куда сам Степан Григорьевич на цыпочках заходит. А вы... — Боровец скользнул взглядом по темно-синему мундиру следователя, — а вы ведь, Леонид Тимофеевич, всего лишь капитан. И даже не корабля, а милиции. Не пустят вас туда, куда и генерал не каждый заглядывает. Пустить не пустят, а форму казенную вместе с погонами снять могут очень даже запросто. И хорошо, если взамен другую не выдадут, черного, предположим, цвета.

— Василий Иванович! — остановил Боровца Пантюхов. — Давайте обойдемся без фантазии. Что с кого снимут — будущее покажет. Мне сейчас важнее про телевизор узнать. В чьи он, все-таки, попал руки?

— Заместителю министра лично! Его величеству товарищу Хмельнову Виталию Борисовичу, — выпалил, как выстрелил, Боровец и зачем-то перекрестился. — Это — человек! И не гляди, что зам. Для наших производственных нужд он гораздо важнее министра. Тот ведь утверждает, что подают. А подает заместитель. Ну, Филиппов-то это хорошо знает. «Достань-ка мне телевизор лучшей марки и непременно со знаком качества! — приказал. — С днем ангела Виталия Борисовича надо поздравить. Юбилей как-никак — шестидесятилетие.»

Побегал я за этим знаком качества, но раздобыл, — горделиво произнес Боровец. — Из-под земли, можно сказать, достал! И — на самолет. Вместе со своим главным инженером Удальцовым — в командировку, и груз доставить. А в аэропорту нас уже филипповская «Волга» поджидала. В багажник не клали — упаси бог — разобьется! Так вместе с Удальцовым на заднем сиденье до треста и везли. Доставили и вышли из машины. А уж к заместителю министра Степан Григорьевич подарок лично сопровождал. Мы к таким персонам не вхожи. Как говорится, рожей не вышли.

Мне после шофер управляющего все рассказывал: и как к дому Хмельнова телевизор подвезли, и как на третий этаж в квартиру с Филипповым заносили. И как Степан Григорьевич от имени трестовских работников юбиляра в роскошной прихожей приветствовал. Про меня он, ясное дело, не упомянул, — с сожалением отметил Боровец, — и даже про управление мое. Трест дарит, и все дела! А в тресте этом едва на цветочки да на картиночку дешевенькую наклянчили, — Василий Иванович угрюмо понурился.

— И вы телевизор списали за счет управления? — постучал ручкой по столу капитан.

— А как же?! — воскликнул Боровец. — Не из своего же кошелька филипповские заказы оплачивать!

— Это его указание? — расставлял точки над i Пантюхов.

— Что вы? — Василий Иванович обнажил в ухмылке острые мелкие зубы. — Филиппов сказал: «Раздобудь!»

— Может быть, он считал, что вы купили телевизор на свои собственные деньги?

— В его возрасте уже понимают, как делаются подобные вещи.

— Ну что же, — поднялся Пантюхов, — на сегодня, пожалуй, достаточно. Если бы вы, Василий Иванович, почаще находили в себе силы на такие беседы, обоим нам, право же, было бы намного легче.

— А я вам другое скажу, — не остался в долгу Боровец, — я не удивлюсь, если в скором времени вы перестанете интересоваться деталями сегодняшнего допроса.

Глава 24

По-разному встречали новый, тысяча девятьсот семьдесят второй, год бывший начальник спецмонтажного управления и управляющий союзным трестом «Спецмонтаж».

Но думы управляющего, как и у Василия Ивановича, были невеселые.

Нет, в отличие от своего подчиненного, он не помышлял о расплате: мало, кто где что сворует — при чем тут управляющий. Однако обычного застольного новогоднего веселья отчего-то не получилось.

В этот раз они с женой решили остаться дома. Несмотря на столь узкий круг, большой полированный стол, покрытый розовой скатертью, был уставлен изысканными яствами. За окном уже стемнело. Белые хлопья падающего снега неслышно опускались на землю. Степан Григорьевич Филиппов — крупный, осанистый мужчина лет пятидесяти пяти в серых брюках и белой рубашке расположился в кресле возле стола и не спеша потягивал из тонкостенной рюмки марочный портвейн.

Его жена, Елизавета Максимовна, располневшая, довольно-таки энергичная шатенка, заканчивала на кухне последние приготовления.

Сын Юрий уже несколько месяцев находился в армии и поэтому семейный праздник отмечали без него.

Специально гостей не ждали. Но были готовы, если кто-то забредет на огонек, для этого и уставили стол лишними приборами.

Степан Григорьевич отпивал из рюмки, совершенно не ощущая вкуса вина. О сыне думал он сейчас. О нем единственном, самом родном. А с сыном получалось неладно. Взять хотя бы последний эпизод на даче, уже перед самой армией.

Стоял теплый погожий день. В середине рабочего дня Степану Григорьевичу понадобилось забрать кое-какие документы: он часто работал на даче.

«Волга» затормозила прямо у резной калитки. Филиппов направился было к дому, но вдруг ощутил беспокойство: широкие окна были настежь открыты. Слышалась громкая музыка. «Кто бы это мог быть?» — неприятно удивился Филиппов. Жена сегодня дома. Сын работает до шести. Осторожно, оглядываясь на сидящего в машине шофера, потянул на себя дверную ручку. Дверь оказалась незапертой.

Еще на веранде он почувствовал незнакомый запах духов, уже торопливо прошел в просторную гостиную и остолбенел.

На передвижном столике стояли початые бутылки виски, отечественной «Экстры» и сухого вина. Глубокая фарфоровая пепельница была полна окурков, а на тахте!..

На тахте лежали три смятых женских платья и поверх них веером были рассыпаны цветные фотографии. Степану Григорьевичу приходилось, конечно, и раньше видеть порнографические открытки. Но здесь, в его доме! В его райском уголке!

С отвращением отбросив фото, Филиппов выпрямился. Только сейчас он заметил брошенный на стул пиджак. Это был костюм сына.

Он нашел их в высокой траве возле бани. Всех четверых. С одной стороны от любопытного взора компанию скрывал высокий сплошной забор, а с боков их прикрывали молодые сосенки и густые кроны жасмина.

Сына Степан Григорьевич узнал с большим трудом. Перед ним был чужой, незнакомый человек. Вот тогда-то, в тот августовский день Филиппов впервые после долгого перерыва схватился за сердце.

Юрия он отхлестал по щекам. Девиц полуодетыми вышвырнул с дачи. Но еще долго звучал в ушах удивленно-просящий голос сына: «Ну что ты, папа... Это всего лишь маленький сэйшен. Обычное дело на западе».

Нет, Степан Григорьевич давно не считал Юрия пай-мальчиком. Замечал за ним и дерзкие выходки, и порой нагловатые суждения о людях вообще и о женщинах в частности. Но чтобы такое!.. Сам Степан Григорьевич в общем-то не считал себя избалованным жизнью человеком. Да, отец занимал крупный пост в объединении «Краснодарнефть». Перед самой кончиной успел пристроить Степана Григорьевича референтом заместителя министра, но дальше... Дальше-то он сам пробивал себе дорогу. Дошел до заместителя управляющего союзным трестом, а после и возглавил трест. Нелегко было. Конкурентов — хоть отбавляй. И все-таки выдержал, сумел пробиться, отстоять свое место под солнцем.

Юрию явно импонировало, что отец занимает весьма ответственный пост. Он привык к машине у подъезда по первому звонку матери или по его собственному. «Отец задерживается в министерстве», — значительно говорил он знакомым по поводу частого позднего отсутствия Степана Григорьевича. Ему нравилась эта фраза.

А вот работать Юрий не любил — это не могло укрыться от матери. Помочь по дому, сходить в магазин за продуктами — извините: у него более важные дела.

Когда после десятилетки сын получил повестку из военкомата, он тут же кинулся в кабинет к отцу: помоги, избавь от призыва! И Степан Григорьевич помог. Это не составило большого труда. Труднее оказалось пристроить Юрия на работу. В институт на дневное отделение он не прошел (Степан Григорьевич переоценил его способности и не заручился на всякий случай поддержкой). Пришлось наверстывать упущенное задним числом — пропихивать отпрыска на вечерний факультет. Но там требовали справку с места работы. Конечно, Степану Григорьевичу ничего не стоило приткнуть Юрия на любой из подведомственных ему участков. Однако сына не устраивал любой. Ему нужно было туда, где бы, по его выражению, «и душа не скучала, и головушка не бренчала». Одно за другим отметал он предложения отца, пока не остановился на управлении автоматики, косвенно входившем в состав треста, где его (не без помощи Степана Григорьевича) «как студента-вечерника и будущего специалиста» авансом провели по ставке инженера.

— Ты все же, Юра, смотри, — напутствовал Филиппов сына, — отец отцом, а трудись, как положено, не ударь лицом в грязь.

— Краснеть не будешь, — уверял Юрий, обаятельно улыбаясь.

И действительно, жалоб на него не поступало. Но начальник управления автоматики, когда Степану Григорьевичу приходилось с ним сталкиваться, при расспросах о поведении сына на службе отводил в сторону глаза и отвечал весьма неопределенно: работает, дескать, помаленьку, работает, как все. Позднее Филиппов узнал, что, оказывается, сын частенько уходил с работы в служебное время, подолгу отсутствовал, прикрываясь будто бы полученными от отца поручениями.

И нынешней осенью, когда снова пришла повестка из военкомата, Степан Григорьевич не побежал по знакомым, теперь он уже страстно желал отправить Юрия в армию: может, хоть там ему малость вправят мозги. Сын обижался, видя «отступничество» отца. Закатывал истерики матери, но вынужден был подчиниться и на два года сменить штатский костюм на гимнастерку.

Из армии (хотя служил он совсем рядышком) вскоре домой посыпались письма: Юрий жаловался на суровый солдатский быт, частые простуды и почти в каждом письме просил денег. А вот их-то Степан Григорьевич высылать ему не хотел. Степану Григорьевичу вдруг показалось, что не будь ранее в распоряжении Юрия дурных денег, возможно, и не было бы всего остального.

— Сейчас полночь пробьет, — оторвала мужа от дум Елизавета Максимовна. — Давай и мы!.. — она протянула ему тяжелую бутылку шампанского, серьезно произнесла: — За нас с тобой, Степа, за Юрочку, чтоб служилось ему хорошо. — И, пригубив кипящее вино, вдруг добавила:

— Что-то сейчас Василий Иванович поделывает? В тюрьме, поди, шампанского не подадут. И откуда такая напасть на славного человека?

— Ты-то почем знаешь, что славный? — грубовато прервал жену Филиппов. — Ты же его и в глаза сроду не видела!

— Ну так что же, — усаживаясь рядом со Степаном Григорьевичем, вздохнула жена. — Видеть не видела, а по телефону сколько раз говорила. Уважительный мужчина, про здоровье сначала расспросит, про семью, а потом уж тебя подзывает. — Елизавета Максимовна разгладила на коленях праздничное шелковое платье. — Да ты сам везде его хвалил, сколько помню: на торжествах в тресте и в министерстве.

— Да, хвалил, — глухо откликнулся Степан Григорьевич. — Я и в органы похвальную характеристику представил, но...

— Что «но»?

Филиппов внимательно заглянул в темно-серые глаза супруги.

— Он ведь уже около полугода в камере. И его оттуда почему-то не выпускают. А тюрьма, — Филиппов как-то неестественно оживился, — тюрьма, Лиза, людей меняет. И кто его знает — тот ли Боровец, которого я знал, томится сейчас на нарах, или смутная тень его.

Глава 25

Нелегко дался Леониду Тимофеевичу этот вызов. Прежде, чем дать на него разрешение, подполковник Ярцев долго вчитывался в материалы последних показаний Боровца. Вызов Филиппова как свидетеля его не особенно смущал. Но признание бывшего начальника спецмонтажного управления (найдись ему веское подтверждение) выводило управляющего союзным трестом из разряда сторонних наблюдателей и давало немалые основания считать его потенциальным обвиняемым. А если так, то...

— Каковы твои планы? — поинтересовался Ярцев у капитана.

— Все будет зависеть от поведения Филиппова, Предубеждений к нему я никаких не имею.

— Хо-ро-шо, — нехотя выдавил Ярцев, — вызывай. Однако помни, Леонид Тимофеевич, спасая собственную шкуру, Боровец мог нагородить. Прикрыться кем угодно, лишь бы уйти от наказания. А Филиппов не та фигура, которую позволительно задевать необоснованными подозрениями.

Пантюхов отправил вызов. В общем-то ему не нужно было для этого никаких специальных разрешений: прерогатива следователя вызывать кого угодно, если того требует дело. Но не поставить руководство в известность он считал себя не вправе.

Филиппов приехал только через две недели, а за это время в спецмонтажном управлении произошло еще одно, трагическое, потрясшее даже уже уставших чему-либо удивляться сотрудников, происшествие. На третий день после встречи Нового года покончил с собой главный бухгалтер управления Арнольд Федорович Зауэр.

Тихими, малоприметными были проводы Арнольда Федоровича.

«...Был исполнительным, добросовестным работником.

Тянул на себе нелегкий воз, порой забывая и о личной жизни», — говорил в прощальном слове парторг управления. Морозова стояла, словно закаменев.

«Для всех нас останется непостижимой тайной его преждевременный уход из жизни», — закончил Покосов.

— И что ему не жилось? Не старый еще, — переговаривались сотрудники, возвращаясь с кладбища. — Видать, была причина.

Причина! Причину эту Светлана Андреевна знала. Накануне того трагического дня у нее состоялся разговор с мужем. Конечно, она не предполагала таких последствий. Но теперь уж ничего не поправишь.

Она пришла с работы раньше мужа. Хотела приготовить что-нибудь на ужин, но все валилось из рук. Мысли о Боровце не давали ей покоя. Ей почему-то казалось, что к Новому году его должны выпустить. Не убийца ведь он в самом-то деле. Не скроется, не убежит.

Но прошел день, другой, третий, а Василия Ивановича не выпускали. И она почувствовала, что нервы сдают. Полгода ожидания сделали свое дело. Если раньше ей удавалось держать себя в руках, то теперь не хватало сил.

За окном быстро стемнело — зимние сумерки ранние. Светлана Андреевна принялась было чистить картошку, но порезала палец. Отбросила нож, разревелась, бросилась на диван и уткнулась в подушку. Все было мерзко ей в этот день: занудные разговоры женщин в бухгалтерии с обычным перемыванием косточек своих знакомых, проверка уже подписанного годового отчета, в котором, куда ни ткни, обнаруживались многочисленные изъяны. Существенный перерасход фонда заработной платы и премиального фонда. Отчет, тем не менее, приходилось отправлять в таком виде. Когда шла домой, донимал резкий встречный ветер, швырявший в лицо снежную крупу.

Она не слышала, как щелкнул дверной замок, как раздевался в прихожей, покашливая с мороза, Зауэр. Очнулась, когда муж дотронулся до ее судорожно вздрагивавшего от рыданий плеча.

— В чем дело, Света? Что случилось? — Зауэр присел рядом с ней, погладил ее горячую, оголенную выше локтя руку.

Морозова, вырвав руку, зарыдала еще горше.

— Я не понимаю, — растерянно начал муж. — Ты в последнее время ходишь сама не своя. Может, объяснишь.

На этот раз Светлана Андреевна приподняла залитое слезами лицо.

— «Не понимаешь! Сама не своя!» А ты-то свой? Или у тебя все благополучно?!

— Я, кажется, кое о чем догадываюсь, — пробормотал Зауэр. — Взыграло ретивое?! Казалось, пора бы и позабыть.

— Догадывайся! — зло выкрикнула Светлана Андреевна, ей уже было все равно. Хотелось только одного — излить, во что бы то ни стало излить на кого-нибудь накопившиеся ярость и раздражение.

— Что, и в тюрьме покоя не дает?! — желчно вымолвил Зауэр. — По этапу за ним пойдешь?

— И пойду, — взвизгнула Морозова.

— Ну и ну, — встал с дивана Зауэр. — За какие же достоинства такое самопожертвование? За то, что от трех сыновей за любовницами ударяет. — Арнольд Федорович попытался сжать кулаки. — Или, может, красив, как Аполлон. Да нет же, — Зауэр разжал плохо слушающиеся пальцы. — Эффектными подарочками да затертыми рублями обходился. За них, похоже, и сидит до сих пор, жирный боров.

— Не смей! — взорвалась Морозова. — Не смей так о человеке, чьего мизинца не стоишь! — она откинула волосы и гордо распрямила плечи. — Моралист зачуханный! Ты-то что можешь дать женщине, кроме проповедей? У тебя в кармане вечно вошь на аркане — и та бы сбежала, да привязана.

— Я получаю двести тридцать, — изумленно ответил Зауэр, — как же можно.

— Вот именно — как же можно на них жить? — не дала ему докончить Светлана Андреевна. — Ты знаешь, сколько стоит приличный браслет из вот такусеньких бриллиантов? А шуба даже из самого плохонького натурального меха? Я, конечно, не про цигейку говорю.

Ты думаешь красивой женщине ничего этого не нужно — проходит и в заменителях. Машина в гараже под окном, дача в сосновом лесу — все это, по-вашему, роскошь, проклятые пережитки капитализма?! Ошибаешься, Арнольд Федорович. — Морозова шагнула к нему, кричала, будто плевала в лицо. — Спокон веку мужчина считался добытчиком, если он, конечно, настоящий мужчина. И тащил так, что дом от припасов ломился. — Морозова уперлась руками в бока. — Вот тогда и любили его, и ноги ему мыли. А вы — с вашим грошовым равноправием — сами себя в рогоносцев превратили. Женщина должна обожать, боготворить избранника! — зеленый огонь полыхал в глазах Светланы Андреевны. — Но боготворить можно за что-то. А не за равную зарплату, на которую ровно ничего не купишь.

Она видела, как бледнеет от ее слов Зауэр, но не собиралась останавливаться. Хоть раз в жизни скажет этому, отнюдь не лучшему представителю рода мужского, все, что о них думает.

— Ты спрашиваешь, чем околдовал Боровец, — наступала она на отходящего к противоположной стене мужа. — Да, он не Аполлон. Но он способен заменить десяток атлетов! Его мощь не в мускулах. Она во власти. Во власти над такими правдолюбцами, как ты!

Арнольд Федорович, словно защищаясь, вскинул руку.

— Нет уж, позволь — выслушай до конца! Я говорю не только о служебном положении. В принципе, между его и твоим креслом небольшая разница. Только Боровец и на твоем месте дал бы тебе сто очков форы. Потому что умение жить у него в крови. Жить! — Светлана Андреевна гневно притопнула ногой. — Жить, а не прозябать. И таких, как он, будут любить и при трех и при пятерых детях! В тюрьме ли, на свободе — все равно. А вам, — она с презрением оглядела мужа с головы до ног, — по-настоящему не отдастся ни одна женщина. Даже в супружеской постели! Что вы ей можете предложить: хлебные котлеты в общепитовской столовой, профсоюзную путевку раз в год в санаторий?

— Опомнись, Света, — почти шепотом прошептал Арнольд Федорович. Крупные капли пота выступили на его испещренном морщинами лбу. — Кого ты ставишь в пример — человека, уличенного следственными органами. Ему же придется отвечать в конце концов...

— Отвечать... — брезгливо хмыкнула Морозова. — Отвечать, Арнольд Федорович, скорее всего, придется тебе. В ОБХСС, знаешь ли, сидят не романтики. Там сроду никто не поверит, что нарушения финансовой дисциплины в управлении допускались без ведома главбуха. Гораздо скорее предположат другое — личную заинтересованность в этом деле товарища Зауэра!

Арнольд Федорович прислонился спиной к стене.

— Как ты можешь, Света? — ему вдруг стало невыносимо тошно. — Ведь ты же знаешь, что я в жизни государственной копейки не возьму, что я...

— Да я знаю, — как ледяным душем окатила его жена. — Только... — она чуть помедлила, — вряд ли этим стоит особенно гордиться. Кто же поверит, что ты здесь ни при чем, — она протянула к нему свои холеные, украшенные двумя дорогими перстнями пальцы. — И ты уж извини, Арнольд Федорович, — в ее голосе послышалось неприкрытое отвращение, — я не буду слишком жалеть, если тебя посадят.

Зауэр, сильно побледнев, молчал.

— Надо же вас как-то учить! Все закономерно: ты из племени барашков, а их, как известно, режут.

Она вышла в другую комнату.

А ночью Зауэр повесился. И сейчас, стоя на краю покрытого белым снежным ковром кладбища, Светлана Андреевна последний раз посмотрела на маленький обелиск. Фотография слегка покосилась, левый уголок надорвался. Тяжелое чувство необратимости происшедшего шевельнулось в ее душе. Ей было жаль Зауэра, и она вполне искренне проливала на похоронах слезы. Но нет, нет да и закрадывалась в голову мыслишка: а может, все к лучшему — падет на покойного часть вины Боровца. Живой Арнольд Федорович бойцом не был, а мертвый поможет бойцу.

Глава 26

Приехавший в Новосибирск Филиппов об этих событиях толком не знал. Доходили лишь неясные слухи. Но царившая в спецмонтажном управлении после похорон Зауэра атмосфера всеобщей отрешенности неприятно поразила его. Такое начало не сулило ничего хорошего. Только к вечеру первого дня пребывания в Новосибирске Степан Григорьевич позвонил Пантюхову и буквально назначил встречу на завтра в полдень — раньше он не может, чрезвычайно занят.

Леонид Тимофеевич тщательно готовился к предстоящему разговору. Помимо него в кабинете сидели его помощники — старший лейтенант Ветров и капитан Курганов.

Косые лучи зимнего солнца заливали комнату холодным светом, резко подчеркивая нездоровую желтизну на лицах сидящих возле большого письменного стола людей — последнее время редко кому из них удавалось выспаться по-настоящему. Столичного гостя ждали с нетерпением.

Наконец открылась дверь и в кабинет вошел высокий крупного телосложения человек с массивной, гордо посаженной головой. Одет вошедший был в добротное коричневое пальто с дорогим меховым воротником, в левой руке держал теплые кожаные перчатки, а в правой — увесистый с двумя замками портфель.

— Приветствую уважаемых сибиряков! — отряхивая перчатками тающие снежинки и осматриваясь — куда бы поставить портфель, — по-хозяйски заговорил мужчина. — Прибыл по вашему приглашению.

Филиппов сам пододвинул к столу свободный стул и, не дожидаясь приглашения, грузно опустился на него.

— Пуржит, пуржит — вьюга-то, — кивнул он на покрытое инеем окно. — У нас в Москве потеплее было, когда улетал. Ну а тут, понятное дело, — управляющий союзным трестом громко рассмеялся, — край северный. Ишь вон, как товарищ-то зябнет, — покосился он на потирающего ладони Курганова. — А еще местный.

— Раздевайтесь, пожалуйста, — тут тепло, — предложил Пантюхов. — Если хотите, можем чайком угостить.

— Да чего уж там особо-то раздеваться, — нехотя расстегивая пальто, все еще пытался поддержать игривый тон управляющий. — Спрашивайте, что интересует! Чем могу, помогу. А так... я ведь не только к вам приехал. Вы же меня лишили руководителя спецмонтажного управления. К тому же теперь эта история с главбухом. Надо как-то вытягивать предприятие из создавшегося положения. Между прочим, хотите последний анекдот, — Степан Григорьевич достал из бокового кармана костюма горсть карамелек. — Угощайтесь — московские. Так вот, — вернулся он к анекдоту, забыв, видимо, при этом, что только что говорил о ждущих его неотложных делах. — Возвращается, значит, муж домой с работы...

— Извините, Степан Григорьевич, — вежливо, но достаточно настойчиво перебил его Пантюхов. — Поверьте, мы все очень ценим юмор, — капитан кивнул в сторону своих товарищей, — но сейчас нам, ей-богу, не до смеха. В подведомственном вам учреждении вскрыты факты крупных хищений государственных средств, и нам, прежде всего, хотелось бы знать ваше мнение по этому поводу. Чтобы вам легче было сориентироваться — вот, пожалуйста, — ознакомьтесь с предварительным обвинительным заключением, предъявляемым следствием на сегодняшний день начальнику спецмонтажного управления Боровцу.

Филиппов двумя пальцами, словно опасаясь испачкаться, пододвинул к себе заключение и принялся читать. Несколько минут в кабинете царило напряженное молчание, лишь изредка прерываемое шелестом переворачиваемых страниц.

Пантюхов и его помощники внимательно следили за реакцией Степана Григорьевича. В заключение они сознательно пока не внесли пункты получения взяток и материальных ценностей самим Филипповым. Сейчас Пантюхову и его коллегам куда важнее было узнать, как отнесется управляющий союзным трестом к фактам, напрямую его не затрагивающим.

Читая, Филиппов непроизвольно потирал левым указательным пальцем покрасневшую с мороза переносицу. Наконец Степан Григорьевич отложил в сторону бумаги:

— Что я могу сказать по данному поводу? На мой взгляд, нелепость какая-то. Василия Ивановича знаю, слава богу, лет семь — это передовик производства, труженик, каких мало! А по этим запискам, — Филиппов небрежно коснулся заключения, — аферист у меня спецмонтажным управлением командовал, да и только. Нет, уважаемые товарищи милиционеры, — Степан Григорьевич развернулся лицом к Курганову и Ветрову, — я не могу с этим согласиться. Как хотите, а попросту не могу!

Я написал вам официальную характеристику и сейчас лично утверждаю: не того человека вы в тюрьме держите! Совсем не того. Конечно, — Филиппов снова дотронулся до переносицы, — у него был немалый штат. Объекты отдаленные. За всем трудно, а иногда, вероятно, даже и невозможно уследить. В такой ситуации возможны, теоретически говоря, определенные упущения. Но чтобы Василий Иванович докатился до преступления! — Филиппов широко развел руками. — Увольте, представить себе такое выше моих сил.

— Но, Степан Григорьевич, — возразил Пантюхов, — сомневаться в виновности Боровца после стольких фактов по меньшей мере...

— Да вы все тут, как я посмотрю, помешались на воровстве! — грубовато перебил его управляющий. — Всё воры, да воры на уме. А что хоть в мире-то делается, вас интересует? — он опять пробовал отклониться от предлагаемой следователем темы. — В Москве вот только и разговоров о подготовке визита Никсона к нам, а как здесь в Сибири к этому относятся? Надо успеть коврами дорожки для встречи застелить.

— Степан Григорьевич! — решительно остановил управляющего Пантюхов. — Спасибо вам, конечно, за новости. Мы тут тоже кое-что почитываем. И все же давайте-ка вернемся к нашим баранам. Вот здесь, — он прижал пальцем к столу кипу толстых папок, — собраны показания десятков свидетелей, уличающих Боровца в крупных злоупотреблениях. Более того, — капитан поднял указательный палец кверху, — в преступный круг оказались вовлечены начальник ПТО управления Буянов, прорабы управления, заведующий рембазой. Уже не свидетелями проходят представители заказчиков. Такие, как, например, небезызвестные вам Потапенко, Дубов из управления магистральных газопроводов. Малиев из южного отделения того же управления. Так что... отстаивать абсолютную непогрешимость Боровца, мягко говоря, сейчас не совсем резонно. — Пантюхов обратил внимание на то, с какой подозрительностью посматривал из-под насупленных бровей Филиппов на груду лежащих перед ним бумаг. — Я не прошу верить мне на слово, — капитан пододвинул папки управляющему. — Пожалуйста, убедитесь!

Нехотя, словно бы делая следователю одолжение, Филиппов выборочно перелистал несколько увесистых томов.

— Полное собрание сочинений получается, — невесело усмехнулся он. — Пошла писать губерния. Да как верить этим людям, — Степан Григорьевич прихлопнул всю кипу тяжелой ладонью, — если они сами брали из государственного кармана. А ведь брали — не отрицают?!

— Брали! — подтвердил Пантюхов.

— Ну а раз брали, кем-то прикрыться надо, — вот и кивают на Боровца.

— Но они же не могли распоряжаться финансовыми кредитами спецуправления. Не могли проводить в жизнь липовые рацпредложения! Всем этим заправлял Василий Иванович.

Филиппов лишь недоуменно пожимал широкими покатыми плечами. Не знаю, дескать, не знаю, в голове не укладывается. В разговор поочередно вступали Ветров и Курганов. Приводили примеры один другого убедительнее. Однако управляющий трестом стоял на своем: Боровец — передовик, представлен к ордену Ленина и быть расхитителем социалистической собственности не может ни при каких обстоятельствах.

Ему зачитывали показания многочисленных свидетелей. Предъявляли бухгалтерские документы, подтверждавшие виновность начальника спецуправления, но управляющий не желал брать их в расчет.

Так ничего и не удалось добиться от Филиппова на первом допросе. Прочная стена непонимания так и осталась между ними. Но и такой результат можно было рассматривать как положительный. Отрицая очевидное, управляющий давал весьма основательный повод считать себя причастным к махинациям Боровца.

Уже выписывая пропуск, Пантюхов предупредил Степана Григорьевича, что ждет его завтра к десяти утра.

...Однако ни к десяти, ни к одиннадцати часам Филиппов не явился. Леонид Тимофеевич звонил в спецуправление. Ему ответили, что управляющий занят инспекционной проверкой их учреждения. Что он был там-то и там-то, но сейчас отсутствует. Лишь во второй половине дня капитану удалось наконец соединиться со Степаном Григорьевичем.

— Уйма дел, — гудел в трубку управляющий. — Просто головы не поднять! Никак к вам не успеваю.

— Степан Григорьевич, — исчерпав все имеющиеся в его распоряжении доводы, вспыхнул Пантюхов, — я вас вызвал из Москвы не в качестве ревизора подведомственной вам организации! Для этого выбирайте, пожалуйста, другое время. В последний раз убедительно прошу прибыть ко мне не позже шестнадцати ноль-ноль. В противном случае я вынужден буду обеспечить ваш привод!

Угроза насильственного привода в милицию, видимо, отрезвила управляющего. В четыре часа он все же соизволил объявиться.

И снова в присутствии Ветрова и Курганова Пантюхов задавал Степану Григорьевичу вчерашние вопросы и получал на них те же ответы.

Через полчаса такой «работы» капитан незаметно кивнул Курганову: пора было начинать атаку в лоб. Еще накануне они втроем разработали схему перекрестного допроса и заранее распределили между собой роли.

— Извините, пожалуйста, Степан Григорьевич, — откашлялся где-то успевший застудить горло Курганов.

Филиппов, чуть повернувшись к нему, вопросительно приподнял густые брови.

— Вы упорно не хотите признавать дачу Боровцом взяток должностным лицам. А как же вы сами?

— Что сам? — встрепенулся Филиппов. Высокомерный взгляд его широко посаженных глаз внезапно сменился тревожным удивлением.

— Не приходилось ли вам получать от начальника спецмонтажного управления какие-либо материальные ценности или деньги? — не спеша дотягивал до точки Курганов.

— Да вы что?! — Степан Григорьевич резко приподнялся. — Вы в своем уме?! — он оглянулся на Пантюхова. — Прошу не забываться! В конце концов и в милиции нужно отдавать себе отчет, с кем имеешь дело.

— Мы отдаем, — холодно заметил Леонид Тимофеевич. — Мы полностью отдаем себе отчет в своих действиях. Сядьте, пожалуйста.

— Неслыханная наглость! — управляющий гневно опустился на стул. — Вы думаете, на вас нет управы. Не беспокойтесь, найдется.

— А мы и не беспокоимся, — с трудом сдерживаясь, Пантюхов выдвинул ящик стола, вынул из него папку. — Григорий Павлович, — он передал папку Ветрову, — поясните, пожалуйста, Степану Григорьевичу, что нас интересует.

— Нас интересует, — старший лейтенант перелистнул несколько страниц. — Не передавал ли, например, вам, — Ветров внимательно посмотрел на управляющего, — гражданин Боровец меховой костюм? А если передавал, то когда и как?

Что-то дрогнуло в напряженной, чуть наклоненной вперед фигуре Филиппова. Вроде бы все осталось по-прежнему, только чуть ссутулились плечи да слегка потускнел еще секунду назад такой острый, направленный в упор на следователя взгляд.

— Какой еще костюм? — фыркнул Филиппов.

— А плиту газовую, трехконфорную вы получали от спецуправления, — словно не замечая реплики управляющего, продолжал Ветров, — стоимостью сто пятьдесят восемь рублей, отправленную из города Янгиюля Ташкентской области, — добавил он, заглянув в папку.

— Еще что придумаете? — налился краской Степан Григорьевич.

— А еще... — Пантюхов взял папку у Ветрова, — золотые часы, белую нейлоновую рубашку, ондатровую шапку, которые, по утверждению Боровца, достались вам от него. Да, еще сто одиннадцать килограммов краски, — спохватился капитан. — Пожалуйста, удостоверьтесь, — Пантюхов протянул Степану Григорьевичу показания начальника спецмонтажного управления. — Написано Боровцом лично и даты проставлены. Плита отправлена три года назад в сентябре. Костюм меховой — зимой. Рубашку и шапку вы получили на год позже, летом. Ну а часы золотые...

— Подлец! — Степан Григорьевич так трахнул по столу кулаком, что из черной подставки вылетели карандаши. — Какой подлец! А я считал его порядочным человеком. Нет — вы только скажите, — он с самой неподдельной горечью прикрыл рукой глаза, — разве можно после такого верить людям! Я же к нему, как отец родной... Премии каждый квартал. К ордену по итогам восьмой пятилетки. А он... Вот она, благодарность людская! — Филиппов угрюмо замолчал. — Так извратить, так подтасовать факты, что и злейший враг, пожалуй, не сумеет, — прервал он короткую паузу. — Ну и Василий Иванович, услужил, ничего не скажешь, услужил. Ай да передовик производства, ай да молодец!

— Степан Григорьевич, — вернул Пантюхов управляющего союзным трестом к действительности. — Так что же вы нам все же скажете по этому поводу?

Филиппов поднял на него скорбные глаза.

— Что я могу сказать. Наговор! — он собрал рассыпавшиеся карандаши и вложил их в подставку. — Чистейшей воды наговор и изощреннейшая клевета. — Управляющий опять, видимо собираясь с мыслями, на некоторое время замолчал. — Га-зо-вая пли-та... — растягивая слова, возобновил он разговор. — Верно. Есть у меня газовая плита, и правильно — трехконфорная. Но... приобретена она через садоводческий кооператив. Тот самый, в ведении которого находится моя дача. Эти плиты тогда многие у нас через кооператив закупили. Вещь дефицитная, но для совминовцев нашли возможность изыскать. Участок-то мой на территории дач Совета министров расположен, — будто вскользь, но со скрытым значением упомянул Филиппов.

— А меховой костюм, ондатровая шапка, золотые часы? — поторопил Степана Григорьевича Курганов. Он записывал буквально каждое слово управляющего.

Филиппов недовольно поморщился: мол, потерпите — успеете занести в протокол.

— Меховой костюм — сейчас припоминаю — брал. Но... — управляющий иронически улыбнулся, увидев, как ожидающе замерла ручка Константина Григорьевича. — Брал вре-мен-но. С отдачей. Понимаете? — он приблизил свое лицо к Курганову, — с отдачей.

— И отдали? — невинно поинтересовался сидевший слева от Степана Григорьевича Ветров.

Филиппов отодвинулся от Курганова.

— Нет. Пока не отдал. Все собирался, собирался, да знаете, как это бывает, не сегодня, так завтра, мол, — и вот до сих пор.

Стерший лейтенант сочувственно кивнул.

— Да... удружил Василий Иванович, — продолжал управляющий. — С больной головы да на... — Степан Григорьевич поднял глаза на Пантюхова. — Доходили до меня слухи, что у него была в прошлом судимость. Но я не верил. Боровец категорически этот факт отрицал. И в личном деле никаких следов. Поэтому и приняли его беспрепятственно в партию.

— Степан Григорьевич! — Пантюхов решил идти ва-банк. — Боровец утверждает, что, кроме материальных ценностей, он вам лично вручил около семи тысяч рублей в форме взятки. — Капитан, не торопясь, открыл еще одну папку.

— Негодяй! — побагровевший Филиппов задохнулся на полуслове. — Рехнулся он у вас тут, наверное, в капезе.

От следователя не укрылось, как при этом мелко дрогнули колени управляющего.

— Значит, не давал и не брали?

— Еще чего! — несколько приходя в себя, почти рявкнул Филиппов. — Никогда ни полкопейки.

— А если не торопиться, Степан Григорьевич, может, что и припомнится. Например, трудности с кабелем, нехватка командировочных на дорогу.

При последних словах управляющий аж зашелся:

— Я же сказал — вздор!

Пантюхов молча поднялся.

— Оформите, как следует, показания, — бросил он своим помощникам, уже выходя из кабинета. — Я скоро вернусь.

Но вернулся он не очень скоро.

— Все же решил задерживать? — с плохо скрываемым раздражением уточнил подполковник Ярцев, выслушав доклад следователя. Он был чуть ниже Пантюхова и разговаривая слегка откидывал назад голову.

— А что еще остается, если Филиппов начисто все отрицает! — Леонид Тимофеевич начал волноваться. — Костюм меховой брал, видите ли, с отдачей. А про деньги и слышать не хочет. На допрос я его чуть ли не силой притащил. Тут искренностью и не пахнет.

— А чем для тебя такое обращение с управляющим союзным трестом, в случае чего, запа́хнуть может, соображаешь? — резко оборвал его начальник.

— Да! — Пантюхов напряженно замер. — Я понимаю, на что иду, и готов нести любую ответственность.

— Ну смотри, — Ярцев с грохотом отодвинул стул. — Мое дело предупредить!

В кабинет капитана они вошли вчетвером (вместе с двумя понятыми). При виде подполковника Степан Григорьевич невольно приподнялся. Опередив его, встали Ветров и Курганов.

Ярцев круто повернулся на каблуках. Нарочито официальным голосом сообщил свою должность и звание, а затем как-то тускло и бесцветно объявил о задержании управляющего.

— Меня?.. — только и смог вымолвить внезапно побледневший, как мел, Филиппов. — Вы меня здесь в каталажку?! — высокие стены кабинета закачались у него перед глазами. Ему на секунду показалось, что он находится не в служебной комнате, а на дне глубокого узкого колодца.

Когда сержант подвел Филиппова к металлической двери его камеры, произошла небольшая заминка. Сержант уже распахнул дверь, приглашая задержанного войти, но Степан Григорьевич оказал неожиданное сопротивление. Лишь на секунду заглянув внутрь камеры, он вдруг, набычившись, встал на самом проходе и изо всех сил уперся руками в косяки.

— Не могу... не могу я! — хрипло и судорожно забормотал управляющий.

— Чего — не можете? — вежливо осведомился сопровождающий. Но не получив ответа, принялся отдирать руки Филиппова от косяков. Ему удалось, наконец, водворить Степана Григорьевича на отведенное ему для ночлега место.

Глава 27

Домой в этот вечер Пантюхов пришел позже обычного. Вешая форменный полушубок, неловким движением оборвал вешалку. Потихоньку ругаясь, чтобы не разбудить дочь, принялся неуклюже поднимать упавшую вещь с пола. Расстегнув китель, против обыкновения, долго не снимал его.

— Что случилось? — встревоженно, тоже вполголоса, спросила жена. — Ты сам не свой.

— Да так, по работе... — попробовал уйти от объяснений Пантюхов. Но вскоре и сам не выдержал натянутого молчания:

— Задержал я его все-таки, Нина!

— Кого? — Нина Евгеньевна выключила закипевший чайник.

— Московского шефа Боровца. Управляющего союзным трестом.

— Ой, Леня!.. — жена чуть не расплескала кипяток мимо фарфоровой чашки. — А что же Ярцев?

— Скрипя зубами дал согласие.

Нина Евгеньевна видела, что мужу нелегко дается разговор. Уж коли он решил с ней поделиться, значит, здорово припекло.

— Ну а что ты, собственно, так расстроился? — попыталась она ободрить мужа. — Задержал и задержал. Закон ведь не нарушаешь. Раз правда на твоей стороне — борись!

Мягкий говорок жены действовал успокаивающе.

— Видишь ли, Нина, — он с благодарностью погладил ее теплую гладкую руку. — Задержание управляющего союзным трестом только первый шаг. И я бы его, возможно, не делал, пойди Филиппов хоть в чем-то навстречу следствию. Но он опровергал даже то, что опровергнуть попросту невозможно. А это уже страшно. Бесчестный человек, облеченный такой властью...

Леонид Тимофеевич наконец-то снял китель.

— Ведь масштабы-то у него внушительные. Каждый взятый им рубль, наверное, тысячными потерями оборачивается.

— Тем более, ты справедливо поступил. Уголовный кодекс ведь не предусматривает различие по чинам. Он для всех один!

— Эх, Нина!.. — Леонид Тимофеевич прижал ее голову к своей груди. — Я сделал только один шаг. А следующий... Следующим, если чутье меня не обманывает, скорее всего должен быть арест управляющего.

— Так арестуй, — не задумываясь, откликнулась жена.

— А-рес-туй, — снова уходя в себя, медленно, по слогам повторил Пантюхов. — Легко сказать. А сделать? — он поудобнее устроился на табуретке и оперся плечами о прохладную кухонную стенку. — Да для ареста управляющего Ярцев потребует таких доказательств, каких не только я, а, пожалуй, и Шерлок Холмс не сумел бы сыскать. Еще бы! — Леонид Тимофеевич скривил губы, явно пародируя своего начальника. — Это ведь не карманник какой-то зачуханный, а руководитель союзного масштаба. Как же можно обидеть. Упаси бог!

— Смотри, конечно, Леня, — осторожно вымолвила жена. — Лишний раз ссориться со своим подполковником тебе тоже ни к чему. Может, и без ареста дело обойдется.

— Если бы обошлось, — глубоко вздохнул Пантюхов. — Я ведь крови не жажду. Сделал ошибку — признай откровенно. Да не все, к сожалению, признаются. Далеко не все.

— Жестокая все же у вас работа, — невольно вырвалось у Нины Евгеньевны. — Хватай, сажай! Что бы тебе в народном хозяйстве устроиться, жил бы как все люди.

Леонид Тимофеевич взглянул на жену.

— Можно, наверное, и в народном хозяйстве, Нина. Можно. Только я из милиции — никуда. А насчет жестокости... Тут ведь, как посмотреть. Глазами жулика — пожалуй, и впрямь жестоко покажется. А со стороны закона прикинуть — так кое-где и покруче бы взять можно.

— Ну, успокойся, успокойся, — пошла на попятный жена. — Я ведь так только — к слову. — Она поднесла к лицу мужа маленькое зеркальце. — Ты посмотри на себя. Совсем уже зеленый стал.

— Нельзя оставлять управляющего на свободе! — Пантюхов отстранил зеркальце. — Все концы спрячет и не одному подчиненному рот заткнет. А кто из нас прав, кто виноват, покажет следствие. Только оно. Ну и, конечно, суд, — закончил он, вставая.

Когда на следующий день рано утром Филиппова доставили из КПЗ в кабинет к следователю, Леонид Тимофеевич не сразу узнал его: изменилось выражение лица, куда-то девалась надменная, величественная осанка. Вместо крупного столичного руководителя, раздраженного никчемным вызовом к провинциальному следователю, перед Пантюховым сидел нашкодивший торгаш средней руки. Управляющий, видимо, и сам догадывался, какое он производит впечатление, и, по возможности, пытался взять себя в руки.

— Это же неслыханный произвол. Затолкать человека в камеру. Я хочу написать прокурору, — не повышая голоса, начал Филиппов.

— А вам никто и не запрещает. Желаете что-нибудь изменить в своих показаниях? — подчеркнуто официальным тоном осведомился Пантюхов.

— Да что ж менять, — сразу смешался управляющий. — Вроде, все рассказал, как было.

— Значит, взяток не брали, газовую плиту через садоводческий кооператив приобрели и часов золотых вам Боровец не дарил.

— Конечно! — Степан Григорьевич перевел взгляд с Пантюхова на его помощников. И Курганов и Ветров молчали. Это несколько обескуражило управляющего. Курганов что-то подчеркнул в раскрытой перед ним папке и дал прочесть Ветрову. Григорий Павлович согласно кивнул.

— Плиту приобрел в садовом кооперативе! А часы золотые... я купил за сто восемьдесят рублей в ювелирном отделе Петровского пассажа, — настаивал Филиппов.

— На плиту вам, конечно, в кооперативе выдали квитанцию, а на часы в магазине — паспорт? — еще раз пробегая глазами отчеркнутые Кургановым показания Боровца на этот счет, поинтересовался старший лейтенант Ветров. — Какая у них, кстати, марка?

Управляющий неприязненно покосился на него.

— Не помню я марку! Понимаете — не помню, — он шумно выдохнул воздух. — И паспорт на часы в магазине не получал, и квитанцию за плиту в кооперативе тоже.

— Степан Григорьевич, — Пантюхов с укоризной взглянул на управляющего, — вы же взрослый человек. Марки часов не помню, паспорт в магазине не давали. Кто же этому поверит?

Филиппов поправил выбившийся поверх пиджака воротничок сорочки. И выжидательно промолчал.

— Ну что же, — так и не дождавшись ответа, взял из рук Ветрова папку с показаниями Боровца Пантюхов. — Тогда у меня к вам еще будет вопрос. Просили ли вы начальника спецмонтажного управления достать вам телевизор «Темп-7»? И привозил ли он его вам?

— Какой телевизор? — тихо спросил Степан Григорьевич.

— «Темп-7» со Знаком качества, — повторил капитан.

С минуту Филиппов молчал. Похоже было, что он лихорадочно придумывает правдоподобный ответ.

— Кажется, припоминаю, — он доверительно улыбнулся. — Действительно, имел место такой случай. У заместителя министра товарища Хмельнова Виталия Борисовича был юбилей. Шестидесятилетие, знаете ли... — черные кустистые брови Филиппова сошлись к самой переносице. — Ну надо же было поздравить юбиляра от имени трестовского коллектива. Внимание к человеку и все такое прочее, — управляющий описал в воздухе плавную кривую. — Я вызвал своих спецов. Спросил, какой телевизор сейчас ценится. Сказали, «Темп-7» со Знаком качества.

— И вы такого в Москве не отыскали — обратились к Боровцу, — слегка подстегнул управляющего Пантюхов.

— В Москве-то они были, — чуть розовея, подхватил Филиппов, — но, к сожалению, без Знака качества.

— И вы...

— И я попросил Боровца. И позапрошлым летом он мне его привез во время очередной командировки. А я на своей машине в тот же день отвез подарок на квартиру юбиляру.

— Как вы считаете — за чей счет Боровец приобрел телевизор?

— Полагал, что за свой, — виновато наклонил голову управляющий.

— Вы и заместителю министра сказали, что подарок куплен начальником спецмонтажного управления? — будто не замечая потерянности Филиппова, доводил до конца свою мысль следователь. Степан Григорьевич с удивлением посмотрел на него.

— Ну что вы! Разве такие вещи говорят юбиляру. А тем более — заместителю министра. Сказал — от коллектива треста.

— А другие управляющие тоже подносили аналогичные подарки? — решил зайти с другого бока Пантюхов.

— Н... не знаю. Не могу сейчас с уверенностью сказать, — Филиппов ссутулился. — Дарственные адреса, цветы, в основном, подносили. Возможно, были и другие сувениры. С трестовских сотрудников, видите ли, много-то не соберешь для приличного подарка. Мой зам, например, только двадцать пять рублей собрал.

— Выходит, вы Хмельнову взятку в четыреста тридцать рублей вручили, — резюмировал Пантюхов. — Как заместитель министра, он, наверняка, в курсе трестовских возможностей в этом отношении.

Филиппов тяжело навалился грудью на стол.

— Нет! — у него сразу пересохло в горле. — Какая взятка, как вы можете? Виталий Борисович — честнейший человек. Его общественное положение, его должность, в конце концов, обязывают вас... — голос управляющего перешел на хрип. — И потом, — Филиппов оглянулся на замерших в напряжении Ветрова и Курганова, — он заплатил. Он заплатил за этот телевизор!

— Заплатил? — Пантюхов убрал с конца пера мешающую писать соринку.

— Вы... вызвал меня на следующий день, — с трудом подбирая слова, тужился управляющий. — Спасибо, говорит, за подарок. Прекрасно показывает. Качество изображения отменное. И отдал мне за него деньги — все до копейки.

— Кто это может подтвердить?

— Господи! — управляющий даже схватился за виски. — Неужели вы и это собираетесь проверять? Допрашивать самого? — он закатил глаза кверху. — Помилосердствуйте! Всему есть предел.

— Значит, Хмельнов вам деньги за телевизор вернул, — словно не замечая волнения Степана Григорьевича, упорствовал Пантюхов. — А вы?

— Я тоже... — осекся на полуслове Филиппов.

— Что — тоже?

— Заплатил Боровцу, — Степан Григорьевич положил руки на колени и принялся постукивать по ним указательными пальцами.

— Так же — копейка в копейку? — переспросил Ветров.

Филиппов перестал постукивать пальцами.

— Не копейка в копейку. Три сотни только уплатил Боровцу, — подчеркнуто обращаясь именно к Пантюхову, ответил он.

— Почему же не все? — Леонид Тимофеевич чиркнул зажигалкой, прикуривая.

— В тот момент в наличии не было, — не сразу нашелся управляющий.

— А после?

— А после так и не отдал, — играя на искренность, вымолвил Степан Григорьевич.

— Допустим, — Леонид Тимофеевич положил сигарету на край пепельницы. — Ну а в отношении взяток, переданных вам Боровцом, как быть?

— Никак! — отрезал Степан Григорьевич. — Наговор, ложь и клевета. Брать не брал и знать ничего не знаю.

Пантюхов спокойно дописал последнюю строчку протокола. Посмотрел на часы.

— Что ж, пожалуй, вам пора пообедать, — он закрыл папку. — Подкрепитесь и продолжим, — уже вставший со стула управляющий встрепенулся:

— Что продолжать? И так уже всю душу, все карманы вывернул! Что еще продолжать?

— Разговор, Степан Григорьевич. Откровенный разговор, — пояснил капитан. — Мне кажется, он еще только начинается.

Разговор и впрямь оказался долгим. Четырежды в этот день пытался Пантюхов вместе со своими помощниками получить от управляющего союзным трестом правдивые показания. И все четыре раза Филиппов уходил от ответа.

На очной ставке с Боровцом Степан Григорьевич только крутил крупной коротко подстриженной головой и делал большие глаза: «Чтобы я брал у вас наличными! Побойтесь бога, Василий Иванович. Отродясь этого не было».

В дело вмешался подполковник Ярцев. Он самолично допросил Боровца после очной ставки. Тот почти слово в слово повторил свои предыдущие показания и добавил, что взятки управляющему давал, преследуя производственные цели.

— Вы же писали и говорили, что Боровец крайне порядочный, уважаемый человек, — заметил Пантюхов Филиппову, когда тот в конце второй очной ставки чуть ли не с руганью обрушился на своего подчиненного, обвиняя его почти во всех смертных грехах.

— Я знал его таким до вашей камеры, — огрызнулся разгоряченный перепалкой Степан Григорьевич. — Но если у него язык поворачивается приписать мне более семи тысяч рублей, я вынужден изменить свое мнение!

Поздним вечером Филиппова увезли в КПЗ. Кончались первые сутки с момента задержания.

— Как будем жить дальше? — обратился Леонид Тимофеевич к своим измотанным до предела коллегам. Те молча жевали нарезанные толстыми ломтями сало с черным хлебом, запивая его остывающим кипятком. И сало, и хлеб принес с собой Ветров. Ни столовая, ни буфет уже не работали.

— Как жить? — Курганов перестал жевать. — Созна́ется Степан Григорьевич — куда ему деваться! Вон Боровец как его прижал на очной.

— А если не сознается? — смахнув со стола на бумагу хлебные крошки, спросил Пантюхов. — Чем будем крыть? Ведь семь тысяч взяток — самое веское против него обвинение.

— Ну не совсем же мы с голыми руками остаемся в конце-то концов, — принялся рассуждать вслух Ветров. — Газовая плита — раз, меховой костюм — два, золотые часы — три, краска, телевизор — разве так уж мало?

— Деньги, взятые в чистом виде деньги, — вот его самая главная вина! — стоял на своем Пантюхов. — А он еще ни копейки за собой не признал. — Леонид Тимофеевич завернул остатки хлеба в салфетку и вытер руки.

— Меховой костюм, газовая плита и прочее — все это можно проверить. А взятки? Они же с глаза на глаз, тет-а-тет, как говорится, даются.

— Книжки его сберегательные проверим, дома каждую половицу простучим! — прихлопнул ладонью по столу Курганов.

Леонид Тимофеевич досадливо пожал плечами.

— На книжке, даже если что и найдем, — доказать еще нужно, что со взяток положено. Поясняющих такие вещи записей в сберкассе не делают. Если Филиппов и дальше от грешных рублей будет напрочь отказываться, тяжко нам с вами, братцы, придется. И лихо. За меховой костюм его не арестуешь. А на свободе он закроет рты. Будьте спокойны — закроет!

— А может, он и не брал этих денег, Леонид Тимофеевич, — неожиданно тонким голосом произнес старший лейтенант Ветров. — Мы же обязаны допускать и такой вариант.

— Гм, кхм... — крякнул в кулак Курганов.

— Обязаны, — согласился Пантюхов. — И я, если хочешь, очень подобное допускаю. Но, понимаешь ли, Гриша, не вяжется его поведение с его утверждениями. Чисто по-человечески не вяжется. — Пантюхов снял с вешалки свой полушубок. — Он же и от вещей отказывался, пока жареным не запахло. Потом, вроде бы, признал. Как не признаешь. Вещи-то — не дым — не растают в воздухе, сами себя при проверке обнаружат. То ли дело — деньги — это уж действительно дым! — Леонид Тимофеевич никак не мог попасть в левый рукав полушубка. — Сегодня были, а завтра... — он все же справился с рукавом, — завтра, может, и след их простыл. Либо запрятаны так, что вдосталь наищешься. И вот как раз на этом-то щекотливом пункте Степан Григорьевич и встал намертво. И компаньона подлецом обозвал, и суждения о нем поменял. Всё разом! Из орденоносцев да в негодяи махом переквалифицировать! Большие сомнения этот момент вызывает. И хочешь, не хочешь, надо его прояснять. Вот так-то, друзья мои! Ну да ладно, — Леонид Тимофеевич с тревогой глянул на часы, — освобождайте-ка быстренько кабинет. Утро вечера, как известно, мудренее.

Уже на улице, с наслаждением вдыхая морозный воздух, Пантюхов попытался еще раз осмыслить проделанное за день. Разговор с товарищами усилил одолевавшие его последнее время сомнения. Правильно ли он поступает в сложившейся ситуации, держа управляющего союзным трестом под стражей? Куратор из областной прокуратуры прямо сказал по этому поводу: «Вы берете на себя очень большую ответственность». Леонид Тимофеевич и сам думал точно так же. Более того — прекрасно понимал, что оправдать подобные действия следователя могли только неопровержимые, не поддающиеся никакому двойственному толкованию доказательства бесспорной вины Филиппова. Но их-то пока, увы, и не хватало. И кто мог с уверенностью поручиться, что завтра они появятся. Кто?

Незаметно для себя Пантюхов оказался перед зданием кинотеатра. Вот-вот должен был начаться последний сеанс и перед входными дверями начинала расти толпа.

«На братских могилах не ставят крестов и вдовы на них не рыдают, — разносился с установленного на плоской крыше небольшого выносного экрана до боли знакомый хрипловатый голос известного всей стране певца. — К ним только приносят букеты цветов и вечный огонь зажигают!..»

Пантюхов остановился. Пел его любимый, предпочитаемый всем другим, поэт Владимир Высоцкий. Очень действовали на Леонида Тимофеевича его песни! Утраивали вроде бы подходящие к концу силы.

Собравшиеся у входа в кинотеатр люди не спешили попасть внутрь. Приподняв головы, они слушали: «Здесь раньше вставала земля на дыбы, а нынче гранитные плиты. Здесь нет ни одной персональной судьбы — все судьбы в единую слиты».

Песня освещала, согревала душу. Как-то сами собой отступали на задний план сомнения и оставалось только одно желание: действовать!

На второй день задержания Филиппов признался. Правда, не до конца и не столь откровенно, как хотелось бы следователю, но все же глухая стена отрицания денежных взяток рухнула.

— Хочу дать чистосердечные показания, — потирая массивный лоб, заявил он уже в самом начале второго утреннего допроса.

На первом Леонид Тимофеевич расспрашивал его о фиктивных премиях, перечисляемых в течение нескольких лет из Новосибирска личному шоферу управляющего. Об этом факте тоже неоднократно упоминал Боровец. Филиппов ответил, что действительно дважды просил премировать своего водителя через спецмонтажное управление, так как живется, дескать, шоферу бедновато.

Пантюхов заметил Степану Григорьевичу, что по бухгалтерским документам премии перечислялись водителю более десяти раз. Управляющий сделал недоуменное лицо, а через полчаса вдруг взял да и подтвердил получение взяток от Боровца!

— Я почему вначале отказывался, — сбивчиво, сильно волнуясь, пояснял Степан Григорьевич. — Он же, наглец, все суммы страшно преувеличил. Семь тысяч он мне, мол, передал. Каково?! — управляющий обернулся к помощникам Пантюхова, пытаясь уловить на их лицах хоть малейшее сочувствие. — Да если на тысчонку наберется, и то слава богу. А он — семь! Ну я и испугался. Стал запираться.

— Расскажите подробнее, когда, где и сколько денег передавал вам Боровец, — попросил Пантюхов. — Однако прошу учесть — ваши показания будут записаны на магнитофон.

— Ясно, — натянуто кивнул Филиппов. — Записывайте. Первый раз Боровец передал мне пятьсот рублей. Три года назад. Летом, в моем служебном кабинете.

— Пожалуйста, сразу уточняйте, в каком виде были преподнесенные деньги и по возможности называйте купюры, — Пантюхов указательным пальцем чуть подправил на магнитофоне перекосившуюся катушку с пленкой.

— В конверте подал, — после непродолжительной паузы в раздумье продолжил Филиппов. — По-моему, четвертные билеты были и по полсотни. Вроде так. Я у него денег не просил, между прочим, — поспешно добавил Степан Григорьевич. — Я вообще, знаете ли, в этот момент по телефону разговаривал. А он, шельма, подошел и положил конверт в ящик письменного стола, — управляющий закинул было ногу на ногу, но тут же принял прежнюю позу. — Я звонил кому-то по делу, — Филиппов избегал смотреть на Курганова и Ветрова, — а Боровец положил конверт и ушел. Деньги я после истратил в основном на отделку и обустройство дачи.

— Какие еще были случаи? — Пантюхов пододвинул микрофон поближе к Степану Григорьевичу.

— В Ухте как-то зимой в командировке встретились с Боровцом, — вспоминал управляющий. — Стали выходить из вагончика, он и отдал мне двести рублей... На дачные, говорит, расходы. Сзади меня шел представитель из нашего треста, поэтому я не стал подымать шума.

В отпуске, помнится, еще было, — уже сам, без подсказки, договаривал Степан Григорьевич. — Если не ошибаюсь, в июле позапрошлого года. Заехал в трест ненадолго, подписал какие-то бумаги. Еду обратно — гляжу, Василий Иванович на обочине. Маячит мне — чтобы, значит, остановился. Ну, притормозили. Вышел я. Побеседовали о делах. А на прощанье Боровец мне в левый карман пачечку сунул аккуратненькую — на мелкие, вроде, расходы. Я потом посчитал — ровно двести. Истратил их на личные цели в отпуске.

И еще случай, — будто в порыве предельной искренности Филиппов наклонился к микрофону, — на трассе Астара — Карадаг было. Вместе с Боровцом переночевали в гостинице в Сальянах. Потом на моей машине по трассе поехали. Тоже в позапрошлом году, но уже в сентябре, — сориентировался во времени управляющий. — Проезжая через Тбилиси, зашли в ресторан. А когда выходили, Боровец дал мне сто рублей и сказал: «Это вам на дорогу», — управляющий вымученно улыбнулся, обнажив крупные крепкие зубы. — Растратил их, естественно, в командировке. Хорошо помню, что были пятирублевые купюры.

Пантюхов, как завороженный, следил за магнитной лентой. Ему до сих пор не верилось, что это говорит Филиппов. Тот самый Филиппов, который категорически отрицал получение денежных взяток на шести предыдущих допросах. Преуменьшает названные Боровцом суммы. Иначе излагает обстоятельства получения денег, но самое главное — признает. Признает факт.

— Вот и получается, что в общей сложности мне Боровец передал не более тысячи рублей, — подытожил Степан Григорьевич.

— Как вы считаете, откуда начальник спецмонтажного управления брал средства для дачи вам взяток? — спросил старший лейтенант Ветров.

Управляющий несколько отодвинулся от микрофона.

— А он мне не говорил, где берет, из каких источников. И я у него не спрашивал, — запунцовел Степан Григорьевич.

— Ну, а вы сами-то, вы — руководитель, как считаете — откуда Боровец доставал деньги? — поддержал коллегу Пантюхов.

Филиппов хитровато прищурился, явно не торопясь с ответом.

— Много имеется лазеек для хищения в нашей системе, — туманно начал он. — Можно похищать за счет фиктивных нарядов, например, за счет рацпредложений и так далее.

— На очной ставке, — напомнил управляющему Пантюхов, — Боровец показал, что вы сами просили его изыскать деньги в размере нескольких тысяч для строительства и отделки дачи. Был у вас такой разговор?

Теперь уже Филиппов не сводил завороженных глаз с вращающейся кассеты.

— Я не говорил, — высоко приподнимая лохматые брови, произнес он чуть погодя. — Сам Боровец давал взятки.

— Но что-то вас все-таки заставило их принимать, — настаивал Курганов.

Управляющий с трудом подавил скрытое раздражение.

— Я, видите ли, часто бываю на трассе. В длительных командировках, — он буквально не знал, куда деть руки. — И в командировочные не укладываюсь. Поэтому брал у него деньги.

Прочитав изложенный на бумаге протокол допроса, Филиппов поставил внизу свою подпись.

После обеда Леонид Тимофеевич еще раз допросил управляющего. Тот подтвердил сказанное по всем пунктам и уверил следователя, что отказываться от своих показаний не собирается. Более того, Филиппов внес некоторые пояснения в эпизод с подношением телевизора заместителю министра Хмельнову. Если ранее он говорил, что Виталий Борисович ему уплатил за слишком дорогой подарок, то сейчас утверждал обратное. Никаких денег заместитель министра не возвращал. Да и не в его это правилах. Несколько двусмысленно Степан Григорьевич дал понять, что Хмельнову не в диковинку получать подношения не только по юбилеям, и вовсе не обязательно — в форме бытовых приборов.

Пантюхов глянул на отрывной календарь — семнадцатое января, понедельник. Воскресные и рабочие дни уже давно слились воедино. Отправив Филиппова отдыхать, Леонид Тимофеевич зашел к майору Доронину. Михаил Афанасьевич поздравил его с удачей. С первых часов задержания управляющего союзным трестом майор волновался не менее своего подчиненного.

— Выходит, седьмой допрос доконал управляющего, — мягко усмехался Михаил Афанасьевич. — Крупная рыба попалась тебе на крючок. Ох, и крупная. И даже — с выходом на заместителя министра, — он в раздумье положил папку с документами на свой поскрипывающий стол. — Ну а план дальнейших действий хоть в наметке проглядывается, или от радости в зобу дыханье сперло?

— Думаю, срочно, сегодня же, после получения соответствующих санкций и документов у нашего областного прокурора командировать старшего лейтенанта Ветрова в Москву. Да не одного, пожалуй, а с помощником. Пусть произведут обыск на квартире, в служебном кабинете, на даче у Филиппова. Мне кажется — нельзя терять ни минуты. Газовая плита, золотые часы, меховой костюм — сейчас это легко обнаружить. Возможно, кое-что посерьезнее попадется.

— Ну что ж, мыслишь верно, — Михаил Афанасьевич вытер носовым платком заслезившиеся глаза. — Решай с прокурором и действуй! Только учти, — он серьезно взглянул на Пантюхова, — Москва не Новосибирск. Учитывая должностное положение Филиппова... Проинструктируй на всякий случай ребят на этот счет.

Глава 28

В тот же день, получив ордера на обыск, старший лейтенант Ветров вместе с Карташовым вылетел в столицу.

Жена Филиппова снова и снова перечитывала страшную бумагу об обыске в квартире, испуганно переводила взгляд с одного понятого на другого.

— А где же Степа?! Господи, куда Степу девали! — чувствовалось, что вот-вот будут слезы. — И Юрочки, как на грех, дома нету — в армию сыночка забрали, — причитала Филиппова.

— Я предлагаю вам добровольно выдать не принадлежащие вам материальные и денежные ценности, если таковые имеются. Сейчас, до обыска — при свидетелях, — стараясь не показать смущения, как можно тверже произнес одетый в штатское старший лейтенант Ветров.

Елизавета Максимовна без сил опустилась в стоящее рядом с ней мягкое кресло:

— Что вы! Какие ценности, какие деньги?! Откуда? Все, что на книжке раньше имелось, на дачу пошло. Даже занимали еще.

— Смотрите, чтобы после недоразумений не было, — добавил Карташов.

В присутствии понятых они с Ветровым обыскали просторную, богато убранную трехкомнатную квартиру Филиппова. Особых ценностей они не нашли, но меховой костюм, о котором говорил Боровец, отыскался. Более того, в стенном шкафу их оказалось даже два. Нашлась и коричневая ондатровая шапка.

Золотые часы, как пояснила хозяйка, Филиппов передарил сыну.

— Он так любит Юрочку, так любит! Просто все готов отдать. Часы эти золотые, «Полет», кажется, Василий Иванович мужу на день рождения от спецмонтажного управления преподнес. Так что вы думаете, — она с умилением взглянула на слегка растерянных понятых, — ни одного дня сам не носил! Сразу — сыну.

— А зачем Степану Григорьевичу понадобились два меховых костюма? — поинтересовался пристроившийся со своими бумагами на самом краю большого полированного стола в гостиной Карташов.

— Вот-вот, и костюмы! — подхватила Елизавета Максимовна. — Первый еще Боровец прислал мужу — тогда в тресте их не было. А Степа его — сыну. И уж только потом, через полгода, муж себе в тресте в АХО такой же достал.

— Часто на Север ездит? — словно ненароком заметил Ветров, заинтересованно рассматривая стоящее в углу пианино.

— Почему? — удивилась Филиппова. — Ах, да, вообще-то случается, — спохватилась она. — А первый костюм, я же говорю, Степа Юрочке отдал. Души в нем не чает. И вы знаете, — она неожиданно смутилась своей разговорчивостью, — конечно, для матери свой ребенок всегда самый лучший. Но Юрочку, право, есть за что любить. Натура возвышенная, утонченная! Таким трудно определиться в жизни.

— Скажите, а кто у вас на пианино играет? — подходя к инструменту, спросил Ветров.

— Юрий! Только он, — категорически ответила Елизавета Максимовна.

Старший лейтенант не мог не отметить, с какой гордостью произнесла это стоящая перед ним женщина.

— С вашего разрешения мы осмотрим его, — Ветров кивнул Карташову. Владимир быстрым движением откинул крышку. Прямо на белых клавишах лежала раскрытая пачка с колодой игральных карт.

— Прошу понятых поближе, — жестом пригласил Карташов.

— Чьи это карты? — подняв пачку, спросил лейтенант Филиппову.

— Юрины, вероятно. Мы к пианино не подходим. Баловался, должно быть, от скуки, — близоруко щурясь, всматривалась в колоду Елизавета Максимовна.

— От скуки! — Карташов веером раскинул карты на столе. Полная, страдающая одышкой соседка, приглашенная в понятые, побагровела.

— Надо же, какой срам! — она брезгливо отвернулась от стола.

На столе, отсвечивая глянцевитой поверхностью, лежали цветные порнографические открытки.

— Чем вы можете это объяснить? — Ветров поднес карты к потерявшей дар речи Елизавете Максимовне. Густая краска стыда покрыла ее еще недавно бледные щеки.

— Чем м-могу? — пролепетала она. — Не знаю. Поверьте — первый раз вижу!

Во вторник, 18 января, Ветров и Карташов еще продолжали свою работу в Москве, а в это время в Новосибирске у Пантюхова произошел срыв. Очень крупный срыв в ходе расследования, который к вечеру последнего, третьего дня задержания Филиппова чуть ли не превратился для следователя в настоящую катастрофу.

В этот день управляющий, еще вчера признававший свою вину, наотрез отказался от своих показаний. От него в адрес Пантюхова поступило следующее письменное заявление:

«Старшему следователю капитану Пантюхову, — читал Леонид Тимофеевич написанное карандашом на разлинованном в клетку тетрадном листочке послание. — Я, Филиппов Степан Григорьевич, думал, что на очной ставке Боровец начнет говорить правду, но я ошибся. И по этому пути — говорить неправду — позже пошел и я. Поэтому прошу вас протокол от 17.01.72 года и магнитофонную запись, где я признавал получение взяток, считать недействительными, а считать в силе протокол допроса на очной ставке, где я от них отказывался», — так заканчивалось заявление.

Это был удар! Надо начинать все сначала, убеждать управляющего в необходимости говорить правду, а времени — в обрез. Практически его уже нет.

Пантюхов срочно вызвал Филиппова. Побеседовал с ним и раз, и два. На третий тот снова признал денежные взятки.

— Написал отказное заявление потому, что струсил, — раскрыл «секрет» своего поведения Степан Григорьевич. — Считал, если откажусь, то меня не будут судить.

За тысячу рублей, против предъявленных Боровцом семи, держался твердо.

Леонид Тимофеевич провел еще одну очную ставку. Боровец чуть не с пеной у рта, ярко, во всех деталях, расписывал передачу крупных взяток: пятьсот — в кабинете. «И никакого конверта не было, голенькими взял, без обертки», — гвоздил начальник спецмонтажного управления своего шефа; семьсот пятьдесят — возле ресторана в Тбилиси. «Сам попросил — на дорогу не хватает», — горячился Василий Иванович; пятьсот — для Ларионова из министерства. «Себе ведь присвоили, Степан Григорьевич, и не стыдно!», тысячу рублей — во время встречи на пути Филиппова из треста домой. Всего у Боровца набиралось около семи тысяч.

Филиппов долбил свое — не больше тысячи, и баста!

Пантюхов был рад хоть такому признанию. «Лишь бы вовсе не отказался», — тревожился Леонид Тимофеевич, оформляя постановление о применении в отношении обвиняемого меры пресечения в виде заключения под стражу. Уже не задержания на три дня, а ареста добивался теперь следователь. И если еще вчера Пантюхов был почти уверен в получении санкции областного прокурора, то сейчас не на шутку взволновался. Филиппов стал менять показания. А это прием хоть и известный, но коварный. Как узнаешь, что управляющий может еще выкинуть?

Только в восьмом часу вечера, закончив все необходимые приготовления, Леонид Тимофеевич вместе с Филипповым выехал в областную прокуратуру. Понимая всю важность происходящего, майор Доронин составил им компанию.

Прокуратура располагалась на втором этаже двухэтажного, старинной постройки особняка. Пока поднимались по лестнице, проходили по коридору, Филиппов еще пытался сохранить былую осанку. Но перед дверью кабинета областного прокурора явно стушевался, подрагивающей рукой принялся приглаживать непослушные жесткие волосы.

Прокурор области, полноватый мужчина с округлым мягким лицом, сидел в конце длинного стола, по бокам которого стояли венские стулья. При появлении Пантюхова и Доронина (Филиппов с сержантом остались пока в приемной) он приподнялся, коротким кивком ответил на их приветствие, закрыл дверцу стоявшего справа от него сейфа и снова опустился на свое место.

— Ну-с, с чем пожаловали? — обратился он к Пантюхову, приглашая вошедших садиться. Вопрос прозвучал чисто риторически. Областной прокурор знал о цели их прихода и без лишних проволочек принялся просматривать материалы, привезенные следователем. Он был уже в курсе ведущегося следствия, но тем не менее самым скрупулезным образом изучал показания. Особо внимательно прочел подготовленное следователем постановление об аресте Филиппова.

— Вы твердо убеждены в необходимости столь жесткой меры? — прокурор вновь испытующе посмотрел на Леонида Тимофеевича.

— Если мы действительно хотим раскрыть это дело до конца, то да! — несколько нервозно откликнулся Пантюхов. Михаил Афанасьевич предостерегающе положил руку на его плечо.

— Не надо горячиться, — прокурор раздумчиво покрутил металлическую пуговицу своего мундира. — Не следует забывать — арест должен быть очень веско обоснован.

— А у нас что? — Леонид Тимофеевич высвободил плечо. — Разве мало доказательств: показания Боровца, признание Филиппова! — Пантюхов кивнул на принесенные ими материалы.

— Так-то оно так, — прокурор придвинул к себе постановление. — Да вот признания-то управляющего уж очень неуверенные. То брал деньги, то не брал, но наговорил на себя со страху, то снова брал.

— Но, Павел Алексеевич, — мягко вмешался в разговор Доронин. — Ведь перемена показаний — не первый случай в нашей практике. Общая картина следствия дает возможность увидеть, что спецмонтажное управление находилось в явно привилегированном положении по сравнению с четырьмя другими, входящими в этот же союзный трест. Не за красивые же глаза делал это управляющий! Мне кажется, следователь совершенно прав. А если не будет вашей санкции, его работа невероятно усложнится, учитывая занимаемый Филипповым пост. Уж он-то постарается спрятать концы в воду. Мы очень рассчитываем на вашу поддержку.

Прокурор задумчиво повертел в руках авторучку. Доронину он верил. Не спеша набрал номер телефона и вызвал в кабинет своего помощника, непосредственно осуществляющего прокурорский надзор за милицией.

— Вот, Виктор Львович, — обратился он к вошедшему, чернявому, очень подвижному человеку, — товарищи пришли с постановлением об аресте Филиппова. Ты с делом знаком, прочитай и выскажи свое мнение.

— Я категорически против! — заявил помощник, бегло просмотрев документы. — Все слишком слабо и сыро, а Филиппов ведь не простой карманный воришка. Это человек с твердым положением в обществе. Мы обязаны это учитывать!

— Слышали, Леонид Тимофеевич? — усмехнулся прокурор.

— Слышал, — нехотя ответил Пантюхов. — Я это еще до прихода к вам слышал, но все равно.

— Пригласите-ка сюда Филиппова, — перебил его Павел Алексеевич.

Управляющего ввели незамедлительно.

— Ваши показания? — областной прокурор развернул перед управляющим протоколы допросов.

— Мои, — негромко ответил Степан Григорьевич. Строгая обстановка кабинета, прокурорские звезды на петлицах его хозяина действовали на него угнетающе. Он отвернулся. Сквозь слегка запотевшее окно в сизоватой вечерней мгле были видны огни большого гастронома. То и дело открывались и закрывались входные двери. С набитыми сумками и авоськами входили и выходили многочисленные для этого часа прохожие.

— Отказываться больше от своих слов не будете? — вернул его к действительности областной прокурор.

— Нет, зачем же. Я коммунист и несу полную ответственность за свои поступки, — он споткнулся на полуслове, почувствовав на себе пристальный неодобрительный взгляд Виктора Львовича. — Впрочем, и раздувать их излишне тоже не стоит, а то следователь... — Филиппов полуобернулся к Пантюхову и замолчал.

— Но факт получения взяток все-таки имел место? — Павел Алексеевич пригладил волнистые, зачесанные назад волосы.

Филиппов молча с сожалением развел руками: что, мол, поделаешь — грешен.

— Однако, прошу заметить, не семь тысяч, а не больше одной!

— И вещи брали? — выпрямился в кресле областной прокурор.

— За них я собирался со временем рассчитаться.

— Как же так получилось, Степан Григорьевич? — от гримасы участливой боли, появившейся на открытом крупном лице прокурора, управляющему стало не по себе. — Ответственный работник, член партии и допустить такое! У меня в голове не укладывается.

— Поверьте, — Филиппов снова посмотрел в сторону напрягшегося в ожидании помощника прокурора. — Это просто затмение какое-то, нелепый казус, что ли. Этот Боровец... он и святого совратит, наверное. Прилипает, как клещ, и попробуй — избавься от него! Сует, понимаешь ли, чуть ли не силой.

Павел Алексеевич устало прикрыл глаза рукой. Когда Филиппова увели, он подписал санкцию об аресте.

— Сейчас секретаря нет — завтра заверишь печатью, — со вздохом произнес он, протягивая Пантюхову бумагу.

— Напрасно вы так! — недовольно процедил Виктор Львович. — Мне думается, вовсе не обязательно держать сейчас Филиппова под стражей. Не сомневаюсь, что, оставаясь на свободе, он никуда от нас не убежит, а оскорблять его преждевременной тюрьмой — шаг, мало сказать — неосторожный, скорее всего — опасный. Кстати, и подполковник Ярцев в этом отношении со мною полностью солидарен, — бросил он камешек в огород Пантюхова.

Леонид Тимофеевич заметил, как сильно запульсировала синеватая жилка на шее у прокурора.

— Здесь, товарищ Гинзбург, решения принимаю я, — обрезал он своего помощника. — И я за них отвечаю!

Когда, уже за дверью прокурорского кабинета, Пантюхов стал натягивать свой полушубок, Филиппов спросил его, может ли он быть наконец-то свободен.

Леонид Тимофеевич, не застегивая пуговицы, сунул руку во внутренний карман и достал санкцию.

— Выходит, я арестован?! — с каким-то надрывом изумился управляющий.

— Выходит, что так, — подтвердил стоявший тут же майор Доронин.

Степан Григорьевич молча в течение нескольких секунд переводил разом обезумевший взгляд с одного милиционера на другого и вдруг, сбросив пальто прямо на пол, рванулся обратно к прокурору.

— Спокойно! — Леонид Тимофеевич преградил управляющему дорогу. — Вы там только что побывали.

— Пустите! — почти хрипел Филиппов. — Мне нужно сказать.

— У вас была возможность сказать все, что считали необходимым, — поддержал Пантюхова майор Доронин.

— А почему вы препятствуете? — неожиданно заступился за управляющего помощник прокурора. — Раз считает необходимым — пусть пройдет.

Благодарно взглянув на Гинзбурга, Филиппов кинулся в кабинет и, не добежав до прокурора нескольких шагов, с маху бросился на колени.

— Павел Алексеевич, прошу вас, помилосердствуйте! — нелепая поза, всклокоченные волосы, задравшиеся выше щиколотки брюки — ничто в эту минуту не смущало его.

— Встаньте немедленно, разве так можно! — взволнованно потребовал прокурор.

— Павел Алексеевич, матерью покойной клянусь, с испугу на себя наговорил! — в горле у Филиппова что-то заклокотало, он оперся правой рукой на ближайший стул и начал медленно подниматься.

— Как с испугу, ничего не могу понять! — недоуменно приподнял плечи областной прокурор.

— Да вот так, — проведя тыльной стороной ладони по лицу, почти всхлипнул Степан Григорьевич. — Сначала следователь, — он с обидой взглянул на дверь, за которой остался Пантюхов, — только про Боровца расспрашивал: кто он, да что он, да как до преступления мог докатиться. Потом уж за меня взялся — куда, мол, я-то глядел. Костюмы меховые поношенные, да часики золотые вместе с газовой плитой — все смешал воедино, как на вешалку на меня повесил!

Филиппов боялся, что его могут прервать, и говорил все быстрее.

— Так мало ему, — управляющий снова повернул голову к двери, — кровососу, показалось: на одном барахле далеко не уедешь. Получение взяток стал из меня выбивать! В кутузку упрятал, чтобы лучше думалось.

Филиппов сделал еще один шаг к прокурору, и Павел Алексеевич заметил, как лихорадочно блестят его глаза.

— А я не брал, — управляющий прижал руки к груди, — поверьте, не брал никаких денег!

— Зачем же неправду показали в таком случае? — возразил прокурор.

— А затем, чтобы любым путем из каземата этого ужасного выбраться, — голос Степана Григорьевича начал вибрировать. — Там же вот такие вот тараканы, — он показал полусогнутый средний палец, — сырость и вонь несусветная. Я же видел, как Пантюхов из кожи вон лезет с этим признанием! Не скажу, как он хочет, думаю, сгноит. А так — хоть до суда, полагал, отпустит меня подобру-поздорову. А уж суд разберется. И вот пожалуйста — санкция на арест! — он закрыл лицо руками и плечи его мелко затряслись.

— Сядьте, — прокурор чуть повысил голос. — Сядьте и приведите себя в порядок.

Филиппов на секунду оторвал руки от повлажневшего лица. Сел на стоящий у стены стул, уперся локтями в колени и снова уронил голову на ладони.

Когда несколько минут назад прокурор протягивал следователю собственноручно подписанную санкцию на арест Филиппова, он в глубине души испытывал определенные сомнения. Но будучи наслышан о кристальной честности Пантюхова, о его дотошности в ведении следствия, зачастую приносившей ему вместо лавровых венков серьезные неприятности, решил поддержать старшего следователя по особо важным делам. Тем более, что и сам Филиппов не отрицал факта получения взяток. Теперь картина резко менялась. Нужно было еще и еще раз очень тщательно взвесить все за и против. Дело Боровца и так весьма затягивалось. По существу, шел восьмой месяц расследования. Теперь с продлением сроков ведения следствия предстояло выходить на очень высокие инстанции. В том числе — на прокуратуру СССР. А это означало, что аргументы для ареста такой персоны, как управляющий союзным трестом, должны были быть абсолютно бесспорными. Чего, увы, уже нельзя было утверждать после явного отказа Филиппова от своих показаний. Возможно, другой областной прокурор, с большим стажем работы на этой должности, нежели Павел Алексеевич, и пошел бы на риск. Всякое случается в прокурорской практике. Но Павел Алексеевич занимал пост областного прокурора чуть больше полугода и старался хотя бы на первых порах ни в чем не выходить за рамки существующих правил.

Вряд ли кто из людей, близко знавших его, мог бы назвать стремительным его продвижение по служебной лестнице. Каждый шаг доставался ему тяжким трудом. Родился Павел Алексеевич Погребной в семье сельского учителя, в Куйбышевской области. Там же в сорок втором закончил среднюю школу. Рвался на фронт, но не брали по возрасту, не хватало года. Тогда подделал документы. Вместе со своим артиллерийским расчетом второго мая сорок пятого вступил в Берлин. Довелось их сорокапятке ударить и по самому рейхстагу. Во фронтовой газете тогда писали: «Проявив находчивость, смекалку и мужество, артиллерийский расчет сержанта Погребного сумел затащить свое орудие на четвертый этаж одного из ближайших к рейхстагу домов и открыть по нему огонь прямой наводкой».

Через год после войны демобилизовался. Еще через два женился на бывшей однокласснице — стройной золотоволосой красавице Розе. А в следующем, окончив юридическую школу, получил назначение в Кемеровскую областную прокуратуру. Работать начал помощником прокурора в райцентре Кузедеево. Вскоре туда приехала жена с новорожденным сыном. Жить пришлось на частной квартире.

В Кузедеево прожили недолго. Молодой жене (она закончила в Куйбышеве экономический факультет) там не смогли подыскать работу. А на одну зарплату долго не протянешь. Переехали в Мундыбаш.

Трудно жилось им в то время. А кому тогда было легко? Павел Алексеевич поступил на заочный факультет Новосибирского филиала юридического института. Иногда, уезжая на сессию, мог оставить жене с ребенком буквально только на хлеб. И все же Роза Герасимовна ни разу не упрекала мужа: раз надо — пусть учится, получает высшее образование.

В пятьдесят третьем году подающего надежды прокурора направили в Кемерово. А летом 1972 года перевели в Новосибирск с повышением. Естественно, никто не мог бы назвать его новичком в своем деле. Многолетний стаж говорил сам за себя. Но прежний опыт работы заместителем прокурора, увы, не выручал в тех случаях, когда следовало принимать ответственное решение.

Филиппов уже давно отнял руки от лица, почти успокоился, а прокурор все еще как-то странно и отчужденно смотрел мимо него.

Наконец он тяжеловато поднялся, подошел к двери и поманил пальцем ожидавшего за ней Пантюхова.

— Дай-ка сюда санкцию на арест, — стараясь не встречаться взглядом со следователем, тихо произнес он.

Леонид Тимофеевич протянул прокурору бумагу. Погребной не спеша вернулся на место и положил санкцию в верхний ящик своего стола.

— Вы свободны! — чуть резче, чем хотелось бы, поторопился он распрощаться с капитаном.

— А с вами мы еще побеседуем завтра утром вместе с моим помощником: надо зафиксировать все, что вы мне сказали, — добавил Павел Алексеевич для моментально воспрянувшего духом управляющего.

Глава 29

Пантюхов плохо помнил, как и на чем он добирался в тот вечер домой.

— Плохи наши дела, — сказал ему майор Доронин, расставаясь с ним возле управления внутренних дел. Но Пантюхов считал: не просто плохи — катастрофичны! Леонид Тимофеевич никогда не был паникером. С трудностями, возникающими в ходе следствия, сталкивался не раз. Но неполучение санкции на арест Филиппова потрясло его.

Он понимал, что может произойти дальше. Степан Григорьевич, возвратившись в Москву, уничтожит все улики. Сумеет сделать немыми даже косвенных свидетелей. Попробуй потом поищи концы! А о заместителе министра Хмельнове, похоже, покрывавшем всю эту шайку в благодарность за солидные подношения, и речи вести не придется. Почти год работы коту под хвост!

Леонид Тимофеевич громко чертыхнулся, открывая плохо поворачивающимся ключом дверь своей квартиры. Отослав спать жену, принявшуюся было хлопотать насчет ужина, он заперся в кухне. Тарелки с едой вызывали у него отвращение. Какая уж тут еда.

Поразмышлял тоскливо, не опрокинуть ли «для снятия стресса» грамм сто, но не стал. На цыпочках прошел в комнату, перенес на кухонный стол магнитофон.

Медленно крутились катушки, почти на нуле — громкость. Но Пантюхов разбирал каждое слово: просто знал наизусть.

Как во смутной волости, лютой злой губернии

Выпадали молодцу всё шипы да тернии.

Он обиды зачерпнул полные пригоршни

Ну, а горя, что хлебнул, — не бывает горше...

Это была невеселая песня. Но сегодня хотелось слушать именно ее.

А ведь не только почти год работы пропадает, — глухо шевельнулось в мозгу. — Филиппов для своей реабилитации, пожалуй, будет добиваться применения к следователю той самой статьи, по которой тот карается законом за возведение заведомо ложного обвинения. Тут уж не потерянным временем, а тремя годами лишения свободы может запахнуть!

Пантюхов не особенно верил в такой мрачный исход, но теоретическую возможность его не мог не учитывать. А в коварстве управляющего союзным трестом не приходилось сомневаться. Ишь как к прокурору кинулся! На колени рухнул. Оговорили, дескать, бедолагу, напраслину на себя возвести заставили. Можно представить, что еще он способен вытворить ради своего оправдания. К тому же, и зацепка теперь есть — областной прокурор не позволил его арестовать. Значит, не согласен со следователем. «Тут на милость не надейся — стиснуть зубы и терпеть. Сколь веревочка ни вейся — все равно совьешься в плеть», — подсказывал Высоцкий, прорываясь сквозь посторонние шумы и поскрипывания.

Эх, Павел Алексеевич, Павел Алексеевич... Ведь по рукам бьете. Буквально отбиваете желание работать. Пантюхов чувствовал себя на краю пропасти. «Ты не вой, не плачь, а смейся — слез-то нынче не простят! Сколь веревочка ни вейся — все равно укоротят», — травил душу голос. «Побудьте день вы в милицейской шкуре — вам жизнь покажется наоборот. Давайте выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе, никто не пьет!» — Пантюхов выключил магнитофон. «Побудьте день вы в милицейской шкуре», — машинально повторил он фразу и криво усмехнулся.

Завтра Филиппов сядет в самолет и — поминай как звали. Попробуй, ухвати его в столице-то.

Пантюхов даже скрипнул зубами.

— Но нет! Не выйдет! — он резко захлопнул крышку магнитофона. — Я, уважаемый Степан Григорьевич, раньше вас в престольную пожалую. Чего бы мне это ни стоило.

— Чего бы ни стоило, — невольно повторил он, уже лежа в постели.

— Что, что стоило? — обеспокоенно переспросила едва забывшаяся чутким сном жена.

— Ничего, Нина. Спи, — Леонид Тимофеевич поплотнее укрыл ее одеялом. — Просто сегодня у меня был трудный день.

Утром 19 января помощник прокурора Гинзбург в присутствии прокурора Новосибирской области в последний раз допросил управляющего союзным трестом. В вводной части протокола Виктор Львович отметил все имеющиеся у Филиппова правительственные награды.

— Медаль «За отвагу», — горделиво диктовал повеселевший управляющий, — медаль «За трудовую доблесть», орден «Знак Почета». Медаль «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией».

Даже разъяснение обязанностей свидетеля (свидетеля, а не подозреваемого, или, тем более, — обвиняемого!) в соответствии с частью второй сто пятьдесят восьмой статьи УПК РСФСР и предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний не омрачило настроения управляющего союзным трестом.

— Боровца знаю с шестидесятого года еще по красноярскому участку. Выдвинут мною в начальники управления. Постоянно держали переходящее Красное знамя. Меховой костюм просил у него с отдачей. За ондатровую шапку заплатил. За плиту газовую собирался. Золотые часы Боровец преподнес от имени коллектива спецуправления на пятидесятилетие. За телевизор замминистра вернул триста рублей. Остальные обещал вернуть. Никаких денежных взяток от начальника спецмонтажного управления не брал, — вот что вкратце изложил Филиппов в ответ на корректно поставленные Виктором Львовичем вопросы.

— Но все же ведь были, очевидно, у Боровца и какие-то служебные упущения? — не выдержал бравурного тона управляющего областной прокурор. — Имеются ведь документы.

— Конечно, были, — не растерялся Степан Григорьевич. — При проведении ревизии в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году обнаружили факты нарушения финансовой дисциплины в спецмонтажном управлении, — скорбно опустив глаза, заметил Филиппов. — В частности, установили случаи незаконного приема Боровцом на работу представителей заказчика, — он поморщился. — Три года назад инженер треста по рационализации сообщил мне о вскрытых проверкой нарушениях внедрения рацпредложений в новосибирском спецуправлении.

— Ну и что же?

— Объявил выговоры и Боровцу, и главному инженеру Удальцову. Осуществили денежный начет. При дальнейших ревизиях в семидесятом году таких упущений уже не наблюдалось.

— Ну а районы-то почему для производства работ спецмонтажному управлению на юге выделили? — припомнил областной прокурор имевшееся в деле письмо в органы бывшего секретаря партийной организации треста. — В Сибири вам, что ли, места не хватало? — В письме уволенный Филипповым из треста за принципиальность (естественно, «по собственному желанию») парторг прямо указывал на этот факт: лучшие, дескать, районы Боровцу выделялись, несмотря на отдаленность от них спецмонтажного управления. И, понятно, мол, не задаром.

Филиппову показалось, что взгляд Павла Алексеевича сделался холодным.

— Конечно, при распределении объектов между управлениями треста мы руководствовались приближенностью управления к месту работы, — начал оправдываться Степан Григорьевич. — Но это не всегда получалось, по ряду причин. Случалось, большую роль играла техническая оснащенность подразделения. Поэтому, — он неожиданно поперхнулся, — некоторые управления производили работы в значительной удаленности от своего местонахождения.

— Понятно, понятно, — поспешил разрядить начинавшее было нарастать напряжение Виктор Львович.

— Понятно, да не совсем! — строго прервал его областной прокурор. — А премии для вашего личного шофера Костетова вы поручали Боровцу выплачивать за счет спецмонтажного управления?

— Пре-ми-и... — выигрывая время, протянул Филиппов. Он изо всех сил пытался рассмотреть, что же такое читает в деле прокурор, но это ему никак не удавалось. — Поручал, — буркнул он, заметив наконец вложенный между страниц протокола синеватый конверт. — Только ведь такие премии выплачивали Костетову за ввод объектов и другие управления. — Филиппов с трудом оторвался от заинтересовавшего его синеватого четырехугольника. — Эти указания я считаю законными.

Виктор Львович слегка кашлянул.

— Чем можете объяснить факт признания на допросе у следователя случаев присвоения вами денежных взяток от Боровца? — совсем уже сурово подводил беседу к концу прокурор.

— Не знаю! — в голосе Филиппова стали отчетливо прослеживаться истерические нотки. — Я действительно давал такие показания, но почему — сейчас объяснить не могу.

— А когда сможете? — Павел Алексеевич видел, как порозовели мочки оттопыренных ушей управляющего.

— Ничего, вот Степан Григорьевич приедет домой, успокоится и, очевидно, на свежую голову сумеет все разъяснить, если потребуется, — снова пришел на помощь Филиппову помощник прокурора. Погребной с плохо скрытым раздражением посмотрел на него и, тяжело вздохнув, отвернулся. За окном было уже совсем светло. Зимнее утро 19 января давно вступило в свои права.

На улице Филиппова ждала машина (ему разрешили ее предварительно вызвать). Та самая «Волга», на которой так любил разъезжать по городу Василий Иванович Боровец.

— Гони! — плюхнувшись на переднее сиденье, приказал Еремину управляющий.

— В контору, что ли? — осклабился шофер. Он никак не мог поверить, что перед ним все тот же грозный Филиппов, при одном упоминании имени которого трепетало спецмонтажное управление. Три дня отсидки изменили Степана Григорьевича до неузнаваемости. Щеки отвисли, покрылись серой щетиной. В глазах появилось выражение затравленности и какого-то ожидания.

— В какую контору?! — видимо уловив состояние шофера и оттого еще больше разозлясь, рявкнул Филиппов. — В Толмачево гони, к аэровокзалу! Вон! Вон из вашего паршивого Новосибирска, — продолжал клокотать управляющий, когда они уже тронулись с места, — захолустье проклятое, медвежий угол. Как с людьми обращаются?! Какой-то там Пентюхов, — цедил сквозь зубы Степан Григорьевич, намеренно искажая фамилию следователя, — прыщ в синей куртке с красными перышками — захотел, понимаешь ли, и — шварк человека на нары. Ну погоди, соколик, мы тебе перышки-то пообрежем! — управляющий мельком взглянул на сосредоточенно держащегося за баранку Еремина — не слишком ли он при шофере-то... Но, вероятно, плюнув на всякую осторожность, грязно выругался.

— Чего тормозишь? Гони! — снова повысил Степан Григорьевич голос, заметив, что водитель сбавил скорость перед светофором. — Гони на красный, на белый, на серый — черт бы вас всех здесь подрал! Гони, я тебе сказал! — почти выкрикнул он. — Попробуй мне только не успеть к самолету — душу вытрясу, мать твою так!

«Волга» резко рванула на красный свет и, набирая скорость, понеслась вдоль заснеженной, продуваемой ледяным ветром обской набережной.

— Мне тоже досталось, — стараясь как-то угодить разгневанному управляющему, — попробовал подыграть Еремин. — Таскали, допрашивали.

— Ему досталось, — раздраженно фыркнул Филиппов. — Мало вам всем тут досталось! Надо бы больше, чтобы порядочных людей за собой не тянули. Жми давай, жми на всю катушку — скоро регистрация на рейс начнется.

Однако на дневной рейс они не успели. Стремительный турбореактивный лайнер поднялся в небо без Филиппова. Красный от злобы и даже вспотевший, несмотря на легкий морозец, управляющий на чем свет стоит разносил терпеливо сносящего оскорбления шофера. Хотя винить Еремина в общем-то не приходилось. Билетов до Москвы все равно не было.

— Вы хоть на следующий рейс попробуйте билет достать, — слабо защищался водитель, кивая на большую очередь в кассу.

— Я достану, я тебе достану, я вам всем тут достану! — Возмущению Филиппова не было предела. Но если бы он знал, что на борту только что взлетевшего самолета находится Пантюхов с полным чемоданом папок по делу Боровца, ему было бы совсем худо.

Глава 30

Решение лететь в столицу он принял ночью. Но принять решение — одно, а осуществить его — совсем другое. Когда он спозаранку стал снимать с верхней полки стеллажа большой кожаный чемодан, Нина Евгеньевна обеспокоенно всплеснула руками:

— Ты что, в командировку уезжаешь?!

— Да... в командировку, — отводя взгляд, пощелкал чемоданными замками Леонид Тимофеевич.

— А зачем большой чемодан? — не отставала жена.

— Надо, Нина, — Пантюхов погладил жену по волосам, — надо! Работа у меня такая — не все могу объяснить. Гриша Ветров в Москве, и мне туда надо... срочно!

— Надо, так надо, — неожиданно быстро согласилась Нина. — Только я прошу тебя, Леня: при любых обстоятельствах держи себя в руках! Там, в Москве. Обещаешь?

Леонид Тимофеевич обнял жену за плечи и крепко поцеловал на прощание.

— Обещаю, Нина. Ты — мой самый дорогой человечек. Ты и Машка. И я всегда об этом помню.

Майора Доронина Пантюхов застал в его служебном кабинете. Тот тоже пришел ни свет ни заря. Леониду Тимофеевичу в первые секунды даже показалось, что майор похудел за ночь. Усталые, заострившиеся черты внезапно постаревшего лица. Застегнутый на все пуговицы хорошо отглаженный китель... Сейчас майору можно было дать все шестьдесят.

— Чего это ты с чемоданом? — поднялся навстречу капитану Доронин.

— Папки в нем повезу!

— Какие, куда? — притворился непонимающим Доронин.

— По делу Боровца, в Москву, — односложно пояснил капитан.

— В Моск-ву-у... — наигранно изумился Доронин. — Эко тебя понесло с утра пораньше.

— Вы же сами понимаете — другого выхода нет! — не принял шутки Пантюхов. — Раз областной прокурор в санкции на арест Филиппова отказал, где еще, если не в Москве, ее можно получить? — Леонид Тимофеевич с вызовом взглянул на майора.

— Сие, конечно, правильно... — избегая смотреть подчиненному в глаза, принялся перебирать бумаги на столе Доронин. — Ну а куда конкретно желаете обратиться: в российскую прокуратуру или в союзную? — майор уложил бумаги в аккуратненькую стопочку и теперь уже сам вопросительно посмотрел на Пантюхова.

— Думаю — в российскую, — пытаясь прочесть недосказанное в небольших, слегка выцветших карих глазах майора, смутился следователь. Он вообще ожидал другой реакции начальника. Готовился отстаивать необходимость самой поездки в столицу, а тут...

Может, это своеобразный подход Доронина к категорическому отказу?

— Неверно рассуждаете, уважаемый, — будто угадывая мысли Пантюхова, насупился Доронин. — В прокуратуре РСФСР, Леонид Тимофеевич, тебе могут запросто дать обратный ход, — неожиданно перешел майор на доверительное «ты». — Думаешь, областной прокуратуре трудно созвониться с российской? Ошибаешься, брат. Крепко ошибаешься! Послушай теперь меня — старого волка, многократно другими, — он многозначительно поднял глаза к потолку, — куда более сильными, волками кусанного.

В тесноватом кабинете Доронина ненадолго установилась наполненная в этот серый рассветный час какой-то смутной тревогой тишина. Только настенные часы продолжали тикать на стене за спиной капитана.

— Значит, ты твердо решил ехать? — прервал минутное молчание майор.

— Решил!

— А что скажет на это подполковник Ярцев, знаешь?

— Догадываюсь, — вздохнул Леонид Тимофеевич. — Хорошо еще, если скажет, а не побьет.

— То-то, — оценивающе протянул майор. — Но уж если решил, — он поплотнее прикрыл входную дверь и, к чему-то прислушиваясь, потянул следователя к окну. — Уж если решил, — Доронин понизил голос, — скажу: решение твое верное! Крайне опасное — играть с Москвой — не приведи бог, но единственно верное, если бороться до конца.

Он умолк, услышав за дверью чьи-то шаги.

— Впрочем, есть и другое, — продолжил он, как только шаги затихли в отдалении, — предпочитаемое, кстати, довольно многими. Не столь рискованное: не высовываться. — Доронин смолк, вглядываясь в лицо подчиненного.

— Мне это не подходит! — отрезал Пантюхов.

— Тогда, — Михаил Афанасьевич постучал полусогнутым пальцем по подоконнику. — Тогда остается одно — выходить прямиком на прокуратуру Союза.

— Значит, туда и поеду, — Пантюхова уже начал раздражать этот разговор — ведь дело выглядело абсолютно ясным, чего же тянуть.

— Поеду, поеду... — передразнил его Михаил Афанасьевич. — Ты же не можешь явиться в прокуратуру СССР как частное лицо. Тебе командировочку надо выписать. А кто это сделает? Ярцев? Ярцев не сделает.

Капитан поморщился, как от зубной боли.

— Так что же мне сидеть вот так и ждать у моря погоды?! И потом...

— Погоди, — остановил его Михаил Афанасьевич. — Я знаю, кто нам может помочь. Заместитель комиссара Борис Александрович Соколов. Это мужик крепкий. Его и заместителем министра не испугаешь. Но смотри, — он легонько хлопнул капитана по плечу. — Выход на Соколова навсегда сделает Ярцева твоим врагом!

— Пошли, — двинулся было к выходу Пантюхов. — Я в любимцах у Ярцева сроду не был.

— Значит — решили, — придержал его Михаил Афанасьевич. — Но необходимо соблюсти субординацию. Сначала зайдем к Ярцеву.

Как и предполагали, подполковник Ярцев встретил их в штыки.

— Командировку? В Москву? Чтобы арестовать Филиппова? Да вы, я вижу, с ума сошли, — при первых же словах Пантюхова, излагавшего свои соображения, Геннадий Николаевич разгневался не на шутку. — Запрещаю! Вы меня слышите, Пантюхов? — тонкие губы его мелко затряслись. — Запрещаю! Выкиньте эту дурь из головы, — подполковник грохнул кулачком по покрытому зеленым сукном столу.

— Виктор Львович! — кричал он через минуту в телефонную трубку. — Этим деятелям Пантюхову и Доронину, оказывается, наша прокуратура не указ. К генеральному собрались, к Руденко! Вот я и говорю... — он переложил трубку в другую руку и гневно глянул на стоящих перед ним сотрудников, — вот я и говорю, что дособираются. Понятно, понятно — я им так и ответил — никаких командировок по поводу ареста.

— Слышали?! — рявкнул Ярцев, повесив трубку. — Никаких командировок и никаких арестов. Кругом, шагом марш!

— Вот теперь — к Соколову, — покраснев от волнения, распорядился Доронин, когда они вышли от Ярцева.

Человека, к которому они шли, в управлении внутренних дел знали все. Одни считали его сухим педантом. Другие полагали необыкновенно умным, крайне внимательным к нуждам подчиненных начальником. Но и те и другие были едины в мнении: Борис Александрович предельно честный человек.

К нему можно было обратиться с любым, даже самым щекотливым вопросом. Он никогда не уходил от решения. Даже когда, казалось бы, имелись все основания ответить: с этим обращайтесь к комиссару, Соколов выслушивал и, если уж действительно требовалось решение генерала, выходил на него сам.

В органы Борис Александрович пришел в самом конце сорок третьего, после госпиталя. Очередное ранение под Сталинградом окончательно вывело из строя двадцатидвухлетнего командира гаубичного орудия. Семьдесят два осколка от разорвавшегося неподалеку вражеского снаряда насчитали врачи в правой ноге. Командир боевого орудия стал инвалидом третьей группы.

Как-то шел, прихрамывая, по коридору госпиталя и увидел объявление: лица, имеющие среднее образование, могут быть приняты на трехмесячные юридические курсы. «Пойдем, Сашка! — стал убеждать он соседа по палате. — В город будем ходить, с девушками познакомимся». И пошли.

После окончания курсов молодого следователя направили в Покровский район Чкаловской области. В тамошней прокуратуре всего и было-то три должности: прокурор, его помощник и следователь.

Поначалу Борис растерялся. Опыта никакого, а дела несут и несут. Чего там только не было: и угоны скота, и магазинные кражи. Попадались и хозяйственные дела.

Первое время Борис донимал вопросами прокурора. Потом стал ходить в суд и по ночам (другого времени не имелось) читать пожелтевшие от давности, покрытые серой архивной пылью папки с делами минувших лет. Такая «учеба» скоро дала плоды. Ну и люди, что рядом работали, помогали: советом, участием, просто добрым словом.

Только стал осваиваться — вскрылись раны на покалеченной ноге. Пришлось снова ложиться в госпиталь. В Сибирь Борис Александрович попал в сорок пятом году, в Черепановский район Новосибирской области. В сорок седьмом Борис Александрович стал старшим следователем областной прокуратуры. Через три года его отправили на Всесоюзный съезд лучших следователей, где заместитель генерального прокурора СССР Мокичев лично наградил посланца Сибири «Настольной книгой следователя». В 1963 году, когда была изменена подследственность (окончательно ликвидировано существовавшее тогда так называемое дознание), многие дела, которыми раньше занималась прокуратура, перешли в ведение милиции. Понадобилось укреплять милицейские кадры. И Соколова перевели из заместителей областного прокурора в заместители начальника УВД. Так и стал Борис Александрович милиционером. И теперь уже на долгие годы.

Пантюхову и Доронину повезло — секретарша пропустила их к Соколову, не задерживая. Борис Александрович что-то внимательно изучал, стоя у настенной карты области. При виде вошедших он задернул шторки карты и направился к столу.

— Что у вас? — продолжая думать о чем-то своем, машинально спросил он Доронина.

— Да вот, Борис Александрович... — медленно начал майор, поворачиваясь к Пантюхову.

— Прошу разрешить командировку в Москву! В прокуратуру Союза, — не дожидаясь, когда его спросят, выступил вперед Леонид Тимофеевич.

— Одну минуту, — Соколов поднял трубку резко зазвонившего прямого телефона. — Хорошо. Вечером я буду на бюро. Ну, теперь слушаю, — Борис Александрович опустил трубку на рычаг.

Уже сидя в мягком кресле авиалайнера, Леонид Тимофеевич вспоминал этот разговор, и душа его радовалась. Соколов не только одобрил командировку, но и сам пообещал вылететь следом. «Есть у меня кой-какие дела в столице. Заодно и вам в случае необходимости помогу», — закончил он беседу. Это была первая радость после той тяжелой, проведенной в самых мрачных раздумьях бессонной ночи Пантюхова. Нет. Его не прикрыли спасительным начальническим щитом. Не пообещали страховки. Но предоставили возможность драться. А это стоило многого.

Тем более, что драка уже началась. Но Пантюхов об этом пока не знал.

Глава 31

Елизавета Максимовна Филиппова, поняв во время обыска на квартире, что с мужем случилось неладное, не стала ждать. На рабочем столе мужа, под стеклом, имелся номер домашнего телефона заместителя министра Хмельнова, и Елизавета Максимовна позвонила.

Дрожащие пальцы плохо слушались. Несколько раз Елизавета Максимовна набирала не те цифры.

Наконец в трубке раздался знакомый густоватый басок.

— Виталий Борисович? — все еще глотая слезы, выговорила Филиппова. — Виталий Борисович, это Елизавета Максимовна! Жена Степана Григорьевича. Вы уж извините, пожалуйста. Беда у нас. Над мужем, Степой, милиция в Новосибирске издевается! — она всхлипнула.

— Почему в Новосибирске? — не понял Хмельнов.

— Да вызвали его туда, как свидетеля по делу начальника новосибирского спецмонтажного управления, а сами сегодня нагрянули к нам с обыском. И Степы все нет, — Филиппова зарыдала. — Я вас очень прошу — помогите. Степа — он ведь только и живет-то своей работой, — Филиппова прекратила причитать, чтобы расслышать ответ. — Спасибо. Большое вам спасибо! Я так растерялась. Поймите меня правильно. Извините за беспокойство.

Утром Филиппова дала телеграмму сыну: «С отцом очень плохо. Срочно приезжай». Но этим не исчерпывались все принятые Елизаветой Максимовной меры по спасению супруга. Круг влиятельнейших знакомых был велик, и она не собиралась упускать ни малейшей возможности.

Прошло совсем мало времени с момента обыска на квартире Филиппова, а Ветров и Карташов стали чувствовать: что-то изменилось. Ощущалось явное давление на следствие. Первый сигнал о начале ответной атаки поступил на вторые сутки их пребывания в столице, незадолго до конца рабочего дня.

С утра Григорий Павлович и Карташов в сопровождении сотрудника столичного управления по борьбе с хищениями социалистической собственности съездили на подмосковную дачу Филиппова для проведения обыска. Соответствующие санкции на обыски в квартире, на даче и на работе управляющего союзным трестом они получили еще в Новосибирске от областного прокурора. Дача выглядела внушительно.

— Это ж надо, такие хоромы отгрохать! — притопывая ногами от холода, подивился старший лейтенант Ветров.

Трехконфорочная газовая плита, которую они разыскивали, оказалась там, где ей и положено быть, — в оклеенной цветными обоями опрятной кухоньке.

— Муж приобретал, а где — я не знаю, — нехотя пояснила Елизавета Максимовна, подписывая вслед за понятыми протокол, к которому прилагалась и опись всего дачного имущества.

Это был последний до приезда Пантюхова обыск, проведенный без особых помех.

В союзном тресте, располагавшемся на улице Горького, дела пошли сложнее. Секретарша долгое время не соглашалась открыть им служебный кабинет Филиппова.

— Ну и что, что ордер есть! — выпятив нижнюю губу, упрямо твердила она. — Приедет Степан Григорьевич, тогда и приходите. Там же у него важные документы. Как я могу?

А через полчаса после того, как Ветров с Карташовым, захватив в понятые все ту же секретаршу и вахтера, все же прорвались в апартаменты Филиппова, на его столе зазвонил зеленый телефон министерской связи.

— С кем я разговариваю?! — услышал резкий, как удар бича, вопрос взявший трубку Ветров. Григорий Павлович назвал себя.

— Заместитель министра Хмельнов. По какому праву производите обыск?! — Похоже, на другом конце провода назревала буря. — Плевать мне на ваши ордеpa, — не дослушав ответа, продолжал бушевать Хмельнов. — Немедленно прекратите беззаконие! Вы слышите — немедленно!

Григорий Павлович заметил, как ядовито улыбается секретарша. Похоже, она не бездействовала, пока они ходили за вахтером.

— На вашего управляющего в Новосибирске подготовлено постановление об аресте! — старший лейтенант не мог уже больше разговаривать нормальным тоном. — И сегодня оно должно вступить в силу.

Говоря это, Ветров припомнил слова провожавшего его Пантюхова: арест Филиппова абсолютно необходим, и я предприму все возможное для получения прокурорской санкции.

— Такое постановление никогда не вступит в силу! Не наживайте себе неприятностей, вы не в Сибири, — в трубке послышались отрывистые короткие гудки.

Все понявший Карташов торопливо заканчивал составление протокола. Собственно, то, что их больше всего заинтересовало, они уже нашли: три объемистых папки рассматриваемых в тресте рацпредложений. Особенно привлекла внимание желтая кожаная папка. В ней находились некоторые рацпредложения новосибирского спецмонтажного управления. Среди авторов этой папки упоминался Боровец. В сейфе обнаружили девятьсот семнадцать рублей. В основном — четвертными купюрами. Но папки... Это было самое важное.

И Карташов и Ветров уже имели опыт работы с документами в спецмонтажном управлении. Они хорошо представляли, что бризовские бумаги должны храниться в бюро по рационализации и изобретательству или в соответствующем отделе, но уж никак не в кабинете руководителя организации. Конечно, по долгу службы Филиппов мог затребовать документы для себя. Но чтобы понадобились папки за несколько лет подряд... Причем, даже уезжая, управляющий не посчитал нужным вернуть их на место. Такое вряд ли можно объяснить простым стечением обстоятельств.

Ветров напомнил Карташову, чтобы он обязательно указал в описи обнаруженного в кабинете эти самые папки, но изъятие их в тот же момент показалось Григорию Павловичу преждевременным. Какая, в принципе, разница — лежат они здесь или в БРИЗе. Главное — в тресте. А тут еще звонок заместителя министра.

Уже через несколько дней старшему лейтенанту пришлось пожалеть о своей непредусмотрительности.

Из треста Ветров с Карташовым возвращались в подавленном состоянии. Грубое вмешательство Хмельнова в их работу оставило горький осадок на душе.

— А что, если нам его самого допросить? — обратился Григорий Павлович к понуро молчавшему Владимиру, когда они уже шли к главному следственному управлению.

— Да разве позволят?! — махнул рукой Владимир. — Чтобы заместитель министра перед нами отчитывался?.. — Он поднял недоверчивые глаза на Ветрова. — И не надейся зря.

— Нет, не зря, — начал заводиться старший лейтенант. — Он же проходит по следственным материалам! Телевизор-то, краденный у государства, ему преподнесли. И есть подозрение, что случай этот не единичен. А ты говоришь — зря!

Ветров спорил с Карташовым, а фактически убеждал самого себя. Когда в далеком уже теперь 1959-м сельский райком комсомола направил его — двадцатитрехлетнего парня — на работу в органы, многое ему в милицейской работе представлялось иначе, чем теперь. И хотя к тому времени Гриша успел уже поработать, имел определенный жизненный опыт, напутственные слова секретаря райкома воспринял, как пионер клятву на торжественной линейке.

«Направляем на самый ответственный участок, — твердым голосом, в упор глядя на Ветрова, чеканил секретарь. — Передовая линия! Почти тот же фронт. Туда выбираются наиболее достойные, кристально честные и принципиальные товарищи. Других в органах не держат. Надеемся, что не подведешь и совесть свою комсомольскую ни при каких обстоятельствах по мелочам не разменяешь».

Крепко запомнилось Грише это напутствие. Но, как показало будущее, красивые, сказанные в парадной обстановке, слова — одно, а реальная действительность, к сожалению, часто — другое. Насчет передовой линии и почти фронта все оказалось правдой. И опасностей, и забот у милиционеров хватает через край. А вот с поголовной кристальной принципиальностью и честностью в рядах сотрудников органов внутренних дел вышел перебор. Увы, попадались здесь и карьеристы, и ловкачи, и просто люди с неустойчивой жизненной позицией. Они, естественно, никогда не составляли большинства; но вред делу охраны правопорядка наносили немалый. В прямой зависимости от занимаемого ими положения на служебной лестнице.

Выражения типа «не раздувать дело», «спрятать под сукно» постепенно перестали шокировать Ветрова. Это не означало, что он смирился, но подтверждало факт: парадные выступления по праздникам и рабочие будни, как говорят в Одессе, — две большие разницы.

— Вот сейчас доложим в Главном следственном управлении про звонок Хмельнова и потребуем разрешения на допрос, — подбадривал больше себя, чем напарника, Ветров. Карташов молчал.

Хотя рабочий день закончился, генерал-майор Петр Ефимович Воронов оказался на месте. На рабочем столе в его маленьком кабинете громко трезвонил телефон специальной связи. Генерал кому-то отвечал, на что-то жаловался.

— Ну как дела, сибиряки? — кивнул он заглянувшим в дверь следователям. — Докладывайте! Как вам ребята из УБХСС помогают? — не дождавшись ответа, снова спросил он.

— Помогать-то помогают, — откликнулся Григорий Павлович. — Только сейчас нам, кроме вас, вряд ли кто поможет.

— Что так? — Петр Ефимович осторожно погладил лысоватую макушку, обрамленную реденькими седоватыми волосами.

Ветров подробно, в деталях, доложил про звонок заместителя министра Хмельнова и еще раз напомнил Воронову о роли этого человека в деле Боровца.

— Допросить, значит, жаждете, — крякнул генерал. — Мы, мол, из Сибири — ни медведя, ни министра не боимся. Подать нам его сюда! Лихо, братцы, лихо!

— Но у нас же на руках факты, товарищ генерал! — вспыхнул Григорий Павлович.

— Какие факты? — хмыкнул Воронов. — Телевизор за полтыщи и тот под вопросом. Жидковатая улика для такого уровня.

— А как же Ленин? — чуть не задохнулся от волнения Григорий Павлович. — Он ведь, когда стал свидетелем дорожного происшествия, выговор сделал кому следует за то, что его не посмели допросить.

— Ну знаешь ли! — генерал снизу вверх хитровато взглянул на Ветрова. — Такой, как Ленин, и был-то единственный человек за всю историю. Сравнил тоже! И вообще, друзья, — его покрытое мелкими оспинками лицо приняло благодушное выражение, — не раздувайте вы кадило из ничего. Не высасывайте проблемы из пальца. Доведите хотя бы до ума то, что у вас стопроцентно на сегодняшний день подтверждается. Понимаете — стопроцентно. А министры... бог с ними. Пусть они пока поработают.

Глава 32

В невеселом настроении застал своих подчиненных прилетевший в столицу в среду после полудня Пантюхов.

— Значит, благодетели Филиппова уже засуетились, — подытожил он рассказ Ветрова о последних событиях. — Добро! Они нам в лоб, а мы им в ответ — по ребрам. Когда у нас прибывает вечерний рейс из Новосибирска?

Уточнив время прибытия управляющего союзным трестом в Москву, Леонид Тимофеевич не стал терять ни минуты. Чемоданы с папками дела Боровца и магнитофонными записями допросов начальника спецмонтажного управления и Филиппова он передал для изучения сотруднику Главного следственного управления, которому генерал Воронов поручил просмотреть все материалы. А сам вместе с Ветровым, Карташовым и приданным им в помощь московским лейтенантом стал готовиться к встрече Степана Григорьевича.

До прибытия самолета из Новосибирска еще оставалось время, и они успели допросить личного шофера управляющего Костетова. Практически он был чуть ли не единственным человеком, который мог видеть, как передавал Боровец взятки Филиппову.

Мог видеть, а мог и не видеть. В таких делах, как правило, свидетелей не зовут. Но по показаниям начальника спецмонтажного управления выходило, что шофер несколько раз присутствовал при передаче. Один раз, когда Боровец остановил их машину по дороге из треста домой (Филиппов тогда находился в отпуске). И во второй раз во время поездки Филиппова и Боровца по южному участку газопроводной трассы. После обеда в тбилисском ресторане «Иверия».

В обоих случаях, судя по его показаниям, Боровец передавал деньги управляющему прямо возле машин на глазах Костетова.

Пантюхов не слишком надеялся, что шофер вспомнит такие «детали». За Костетовым и еще кое-что имелось: получение денежных переводов от спецмонтажного управления в виде так называемых премий, доставка на дом привезенного из Новосибирска телевизора заместителю министра Хмельнову. Да мало ли что еще мог сообщить о своем хозяине личный шофер.

Хозяина застали дома. Открыв дверь, Костетов — крепкий, среднего роста, лет сорока с небольшим мужчина — долго вертел в руках и разглядывал ордер на обыск. Из-за его плеча с ужасом глядела на сотрудников и понятых беленькая пухленькая женщина, вероятно, жена.

Когда сотрудники милиции предложили Валентину Петровичу еще до начала обыска, добровольно, выдать имеющиеся у него незаконно присвоенные деньги или какие-либо другие ценности — жена, охнув, закрыла лицо ладонями. Костетов только пожал плечами.

В левом кармане осеннего пальто, висевшего в шифоньере, обнаружили двести рублей наличными, а в нижнем ящике платяного шкафа под простынями нашли совершенно чистые, завернутые в бумагу бланки приходных кассовых ордеров со всеми необходимыми трестовскими печатями. Костетов принялся оправдываться.

— Запамятовал, знаете ли, ей-богу, запамятовал, — постукивал он себя по покрытой мелкими, черными как смоль кудряшками, голове. — Были ведь у меня там действительно деньги и ордера эти. Только... почему они ворованные? Это неправда.

Дальше их с женой допрашивали уже порознь.

Как и предполагал Пантюхов, шофер ничего не сказал о взятках. Встречали Боровца по дороге из треста? Верно — встречали. И в ресторане в Тбилиси обедали. Но чтобы Василий Иванович деньги Степану Григорьевичу передавал — такого не помню, — не слишком твердо, но упрямо повторял шофер.

Зато получение «премиальных» переводов от спецмонтажного управления Валентин Петрович признал абсолютно безоговорочно.

— Боровец высылал, а я не отказывался. Правда, жене про эти деньги не говорил.

Подтвердил он и доставку телевизора на дом Хмельнову.

— Василий Иванович привез из Новосибирска, а мы со Степаном Григорьевичем прямо на квартиру Виталию Борисовичу доставили. Товарищ Хмельнов очень радовался, что изображение хорошее: «Не зря, — говорит, — на нем Знак качества поставлен!»

И что еще было немаловажным для Пантюхова — Костетов засвидетельствовал получение Филипповым трехконфорочной газовой плиты от спецмонтажного управления.

— Получили мы ее на товарной станции Казанского вокзала, — охотно пояснил он. — Подъехали втроем. Я, управляющий и его сын Юрий. Степан Григорьевич расписался в соответствующих документах. Погрузили в багажник. Он не закрылся, веревкой пришлось подвязать. И прямиком на дачу переправили.

Про бланки приходных ордеров Валентин Петрович ответил туманно: нашел, дескать, на лестничной площадке в тресте. Подобрал на всякий случай — авось пригодятся.

Леонид Тимофеевич беседовал с шофером, а в соседней комнате давала показания его жена Наталья Ивановна.

— Я на электроламповом заводе работаю. Рабочей, — со страхом глядя на Ветрова, сбивчиво разъясняла она. — Сегодня мне в ночную. Муж получает в месяц, в среднем, сто сорок рублей. Ни про какие премии он мне не говорил и никогда их не приносил. Разве только... — Наталья Ивановна отложила в сторону баллончик с таблетками валидола. — Да нет — это, наверное, ерунда, — махнула она рукой.

— Что именно? — полюбопытствовал старший лейтенант.

— Ну иногда, — неуверенно начала супруга Костетова, — муж приносил домой мясо и другие продукты. А денег на них у меня не брал. Но я думала, что он просто мог подработать на своей машине. — Ее мягкие бледно-голубые глаза словно стекленели, когда она сталкивалась взглядом со следователем. Перепись их нехитрого имущества и наложение на него ареста сразили ее совершенно.

Отправив Карташова на почту для изъятия бланков телеграфных переводов, по которым шофер Филиппова получал деньги со спецмонтажного управления, Пантюхов, Ветров и лейтенант-москвич поехали в Домодедово встречать управляющего.

— Об одном переживаю, — прикрывая глаза рукой от слепящего света фар встречных машин, повернулся капитан к Ветрову, — пока буду санкцию на арест Филиппова пробивать, он проинструктирует жену на десять ходов вперед: что говорить в этом, а что в другом случае. И ничего не поделаешь. Не имею права его немедленно изолировать, — хлопнул он кожаной перчаткой по мягкому сиденью.

— Не успеет, — озабоченно глянул на светящийся в полутьме салона циферблат наручных часов Ветров. — Я пытался с ней связаться вчера, кое-что дополнительно выяснить. Звонил, даже заезжал домой. В дверях нашел записку: «Юра, ключ у соседей». Юра — это сын. Он сейчас в армии. Соседка сказала, что Филипповой звонила сестра из Латвии. Сердечный приступ у матери. Ну и Филиппова, хотя мы и брали у нее подписку о невыезде, срочно выехала в Даугавпилс. Так что пока, Леонид Тимофеевич, опасаться нечего. Правда... — старший лейтенант вдруг замолк.

— Что, правда?

— Соседка еще сказала, что Филиппова вызвала сына телеграммой. Он звонил и сообщил, что отпустят его не раньше, чем через два дня. Филиппова оставила соседке ключ и велела передать сыну, в случае его появления, что, если матери станет лучше, двадцатого вечером она постарается вернуться.

— Так... — протянул Пантюхов. — Значит, у нас в запасе сутки. — Пантюхов чиркнул было зажигалкой, но тут же погасил вспыхнувшее было пламя. — Скверно! Очень скверно, мои дорогие.

Некоторое время в салоне стояла тишина, нарушаемая лишь негромкой музыкой.

— Ну что ж, — прервал затянувшуюся паузу Пантюхов. — Будем поступать сообразно обстоятельствам. Выбора у нас нет. Хорошо хоть сутки имеются. И то хлеб при нашей бедности.

«Сутки, — хмыкнул про себя Ветров. — Да что за сутки в союзной прокуратуре выбьешь! И вообще, выбьешь ли там что-либо, даже за десять». Но вслух высказать свои сомнения старший лейтенант не решился.

В аэропорт они добрались вовремя. Новосибирский рейс запаздывал. Оставив машину возле аэровокзала, Леонид Тимофеевич прошел в зал к справочному бюро. Здесь обо всех изменениях в расписании он узнает в первую очередь. И не привлекая к себе внимания.

«Прибывает самолет Ту-134, рейсом из Новосибирска», — объявил, наконец, диктор. Значит, пора. Пантюхов направился к выходу на перрон.

Степан Григорьевич сходил по трапу последним. Церемонно раскланявшись на прощанье с симпатичной стюардессой, он поднял повыше воротник пальто, заслонившись от пронзительного ветра.

Приложив руку к глазам, управляющий, вероятно, пытался отыскать взглядом в белесоватой, заполненной кружащимися снежинками, пелене свою служебную машину. Кто-то тронул его за рукав. От неожиданности управляющий вздрогнул.

— Карета подана — прошу. — Филиппов потерял дар речи. Пантюхов указывал на подогнанную почти к трапу самолета темно-вишневую «Волгу».

— В... в... вы здесь! — с трудом оправился от шока Степан Григорьевич. — Но я же свободен. Меня прокурор освободил.

— Успокойтесь, — взял управляющего под руку Леонид Тимофеевич. — Вы же видите — я без наручников. Всего лишь небольшая формальность.

В машине Степан Григорьевич пришел в себя.

— Учтите — мы не в Сибири! — выкрикивал он в лицо Пантюхова. — Ваши штучки здесь не пройдут. Вблизи Кремля отступление от закона не останется безнаказанным! — Степан Григорьевич сделал многозначительную паузу.

— Мы уже успели это почувствовать, — в тон Филиппову вставил Пантюхов. — Товарищ Хмельнов проявляет большую озабоченность вашей судьбой. Вы ведь об этом хотели сказать?

Управляющий собрался было ответить, но лишь беззвучно пошевелил губами.

На допросе управляющий не сказал ничего нового. По-прежнему отрицал получение взяток.

— И газовую плиту я приобрел в садоводческом кооперативе, — распаляясь все больше и больше, твердил он свое.

— Вы же грамотный человек, — урезонивал его Леонид Тимофеевич. — Ваша жена говорит, что ей не известно, где вы достали плиту, а личный шофер утверждает, что плита поступила из спецмонтажного управления, как вы считаете — можем мы верить вашим показаниям?

— Я не могу отвечать за шофера, я отвечаю за себя, — прикрывая свое смущение громким кашлем, упорствовал Филиппов. — К тому же, я простудился в дороге. Скверно себя чувствую и прошу дать мне отдохнуть.

Леонид Тимофеевич подал управляющему протокол для подписи.

На следующий день в Москву прибыл полковник Соколов. Он принял самое деятельное участие в том, чтобы Главное следственное управление дало добро на выход Пантюхова в союзную прокуратуру. Мнения в Главном следственном управлении по этому поводу разделились. Майор Фомин, которому генерал Воронов поручил изучить все материалы по делу Боровца и дать свое заключение, был склонен поддерживать Пантюхова. Но генерал не одобрял идею ареста управляющего.

— Он же ничего, кроме паршивых меховых костюмов, практически не признал! А вы к генеральному прокурору прорываетесь. За две спецовки управляющего союзным трестом хотите в каталажку упрятать! Не жирно ли, братцы? Если с такой меркой подходить к людям, можно нанести серьезный урон нашим лучшим руководящим кадрам. Нельзя забывать, что речь идет о руководителе союзного масштаба.

— Но, товарищ генерал! — поморщился Фомин. — Мы же не только бумаги просмотрели. Мы и магнитофонные записи прослушали. Не чисто тут.

— Сегодня вечером приезжает жена управляющего, — глядя через плечо генерала, тяжело выдохнул Пантюхов. — Завтра — вызванный из армии сын. А Филиппов дома! И каждый лишний час его общения с ними, да и не только с ними, погубит не один месяц нашей работы!

— Прямо-таки месяцы работы пропадут? — в раздумье скрестил на животе коротковатые руки Петр Ефимович. — Страсти-то какие!

— Я полностью поддерживаю Пантюхова! — вмешался полковник Соколов. — Он более полугода работает над этим делом, и ему виднее то, что трудно сразу ухватить со стороны. А медлить, действительно, опасно.

Заступничество Бориса Александровича возымело свое действие. Нехотя и не сразу, но генерал сдался.

— Поймите и вы меня, братцы, — изрек он напоследок. — Я ведь в здешней конторе не самый главный — тоже под началом хожу. Ну да уж если так приспичило, — он еще раз взглянул на нахохлившегося Пантюхова, — пусть ваш Пинкертон идет в союзную. Но свое мнение об аресте Филиппова я оставляю при себе.

— Значит, так, — выйдя от генерала, заторопился Леонид Тимофеевич. — Ты, Гриша, бери Карташова и займитесь сегодня сотрудниками треста! Опросите тех, кто может представлять для нас интерес. Кого успеете. И, если получится, побеседуйте с товарищем из министерства.

— С каким? — насторожился Ветров. — Хмельнов с нами разговаривать не будет.

— Да нет, вы не поняли, — возразил Пантюхов. — Хмельнова надо бить из дальнобойных орудий. Возьмем пока фигуру попроще. Помните начальника отдела диспетчерского управления министерства Ларионова?

— Того самого, которому Боровец полтысячи через Филиппова передавал, да управляющий, будто бы, их прикарманил? — вспомнил Ветров.

— Точно! — подтвердил Леонид Тимофеевич. — Переговорите с ним — был ли, не был такой случай. И вот еще что, — Пантюхов потер лоб, стараясь, видимо, не упустить из виду чего-то важного. — Если допросы выявят что-нибудь новое, звоните Филиппову, вызывайте на допрос. Нельзя сейчас надолго оставлять его без присмотра. А я прямиком в прокуратуру, пока Воронов не передумал. Всё поняли? — переспросил капитан Ветрова.

— Так точно! — откликнулся тот.

— Тогда — вперед и по коням.

— Одну секунду, товарищ Пантюхов, — окликнул начавшего было спускаться по лестнице Леонида Тимофеевича только что вышедший от генерала Соколов.

— Бумагу в союзную прокуратуру с ходатайством о рассмотрении вашего вопроса я вам уже подписал, — Борис Александрович тронул капитана за локоть, и они пошли рядом. — Если нужно, я готов прямо сейчас отправиться туда с вами! Но... — Соколов взялся рукой за перила, — мне кажется, что сегодня они только-только смогут хотя бы прикидочно ознакомиться с наиболее важными материалами дела.

— Конечно, товарищ полковник! — согласно кивнул Пантюхов. — Ведь и здесь, в следственном управлении, тоже сперва документы изучали, — глядя на Соколова, Леонид Тимофеевич догадывался, что разговор с генералом наедине был не из легких.

«А я остаюсь при своем мнении!» — генерал подчеркнул это не зря. Таких, идущих вразрез с его собственным, «своих мнений» за спиной Пантюхова набралось уже достаточно. «Свое мнение» подполковника Ярцева, «свое мнение» областной прокуратуры, теперь вот — генеральское «свое мнение». И суть у всех них одна: похоронить дело. Не трогать верхушки могучих сосен. Слегка, для отвода глаз, попинать корневища. Припугнуть для острастки (чтоб наперед был умнее) проштрафившегося Боровца. Да и покончить с миром: и воры наказаны, и честь соблюдена.

«Вам что, людей для арестов в Сибири не хватает, за москвичей взялись?» — последнее, что успел услышать Пантюхов, когда закрывал за собой дверь генеральского кабинета. Можно представить, как продолжался разговор Воронова и Соколова с глазу на глаз. Вон у Бориса Александровича даже розовые пятна на скулах. Но не отступается.

— Сегодня, товарищ полковник, вам идти со мной в прокуратуру СССР не стоит, — продолжил свою мысль Пантюхов. — А вот когда речь пойдет о непосредственном подписании санкции на арест Филиппова, тогда, пожалуй...

— Ну смотри, — слегка обнял капитана за плечи Борис Александрович. — Как понадоблюсь, сообщи.

Глава 33

В союзной прокуратуре, как и предполагал Пантюхов, все началось с предварительного изучения дела. Сотрудник следственного отдела прокуратуры Николай Игнатьевич Новоселов отправился вместе с ним в Главное следственное управление и там с помощью капитана ознакомился со всем, с чем было можно ознакомиться за столь короткий срок.

«Да я действительно несколько раз получал от начальника спецмонтажного управления различные денежные суммы, — довольно отчетливо слышался из динамика несколько напряженный голос управляющего союзным трестом. — Но только не такие крупные, как он назвал. В общей сложности не более тысячи рублей», — уточнял Филиппов.

Новоселов слушал внимательно.

— А после, значит, от всего отказался? — поинтересовался он у Пантюхова.

— Наотрез, — открыл ему нужную страницу показаний Филиппова Пантюхов.

— Да... — Николай Игнатьевич машинально перевернул еще несколько страниц. — Похоже, прохвост тот еще.

— Вот и я говорю! — оживился Леонид Тимофеевич. — Рассказываю, доказываю, показываю, где только могу, а мне не могут поверить.

— Не могут или не хотят? — не очень громко произнес Новоселов. — Есть небольшая разница.

— Что вы сказали? — переспросил, не расслышав, Пантюхов.

— Я говорю, в наши годы — мы ведь с вами примерно одного возраста — некоторые вещи уже нельзя понимать буквально. Кое о чем можно и догадываться, — теребя рукой жесткий подбородок, пояснил Новоселов.

Пантюхову не понравилась тень безнадежности, мелькнувшая при этом на его прочерченном двумя глубокими носогубными складками лице.

— И каков же ваш вывод? — Леонид Тимофеевич выключил уже не нужный магнитофон.

— Вывод один — буду докладывать высокому начальству! А уж что решат — предсказать не берусь. — Николай Игнатьевич с сожалением развел руками. — Нынче уже совсем поздно, а завтра жду вас в прокуратуре. Основные материалы прихватите с собой. — Новоселов ненадолго о чем-то задумался. — Вопрос не из легких. Все зависит от точки зрения. А она у всех разная, как вы знаете. И так и сяк повернуть можно. И доводы соответствующие найти. Но — будем надеяться! — Николай Игнатьевич поднялся. — Ищущий да обрящет.

— Я еще кое-кого с собой прихвачу, — насупился Пантюхов.

— Попробуйте, Леонид Тимофеевич, — Новоселов взялся за ручку двери. — Только сдается мне, — он как-то грустно посмотрел на капитана, — в этом бою огонь вам придется брать на себя.

Разговор с помощниками немного оживил Пантюхова.

— Интересная картина получается, — докладывал Ветров. — Говорят, Боровец в последние годы до того обнаглел, что дверь в кабинет управляющего, что называется, пинком открывал. Многие заседания техсовета треста сам проводил, когда был в Москве. Филиппов только величаво восседал во главе стола. Решения принимал Боровец: какому управлению какую технику дать и сколько — сам определял. Не впрямую конечно. С витиеватыми оговорками — он-де только советует, как лучше. Но противников своих взглядов, что называется, в упор не видел. А вот на тех заседаниях технического совета, где рассматривались рацпредложения Василия Ивановича, он не всегда изволил присутствовать. И без того был уверен в успешном исходе.

— Кто конкретно это показывает? — перебил капитан.

— Старший инженер треста по рационализации Анисимов, например. Помните рацпредложение Боровца и главного инженера Удальцова о замене ручной прокладки кабеля связи через арыки и каналы на механизированную в районе Хивы?

— За которое они чуть не по две тысячи вознаграждения отхватили? — кивнул Пантюхов.

— Вот-вот! Так Анисимов говорит, что члены техсовета дважды отклоняли его. Известные всем механизмы — те же бульдозеры, применяются по своему же прямому назначению — для разработки дна оросительных каналов. Мехспособом укладывается кабель и все засыпается опять же бульдозером. А по проекту разработка грунта в каналах предусмотрена экскаватором и кабель кладется вручную. Тот еще проект. Будто специально для таких вот «рационализаторов» придуман. В общем, новаторы звезд с неба не хватали и техсовет оценил их «изобретение» по достоинству. Как сказал Анисимов — большинство членов совета решительно проголосовало против. Но слово взял Филиппов. Заявил, что спецмонтажное управление в результате реализации предложения получило большую экономию и нельзя, мол, обидеть виновников торжества. «Рекомендую считать ценным вкладом в производство», — голосом Филиппова отчеканил Ветров. — Ну подчиненные помялись, помялись — вышли из зала, не голосуя. А запись-то в протоколе осталась — «считать одобренным». Анисимов же под диктовку Филиппова и написал.

— С кем еще переговорили?

— С заместителем начальника отдела снабжения треста. С главным диспетчером треста Миловидовой, с начальником техотдела. С кем еще успеешь за неполный день. Миловидова, кстати, была членом приемочной комиссии саратовского участка кабельной связи. Того самого участка, где Филиппов с Боровцом были, когда предполагалось Ларионову полтысячи для поправки личных дел вручить. Этот самый Ларионов и вывел нас на Миловидову. Пусть она, говорит, вам расскажет, какие Боровец им банкеты купеческие закатывал!

— Ну а про полтысячи, предлагаемой лично ему, Ларионов-то подтвердил? — цепко продолжал держаться за следственную цепочку Пантюхов.

— Подтвердил и даже подивился наглости Филиппова, очевидно, присвоившего эти деньги.

Леонид Тимофеевич взглянул на часы. Давно пора было уже отправляться в гостиницу на ночлег, но какой тут сон.

— А с чего же это Ларионов про банкеты-то намекал? Их ведь, надо полагать, в его честь устраивали. Как-никак — представитель министерства.

— Да он непьющий, — улыбнулся Ветров. — Раздражали его эти застолья. К тому же, на Филиппова изрядно зол. Вот и выкладывает нам, вроде бы, все начистоту. А риск для него небольшой. Ну подписал акт приемки не шибко качественного участка кабельной связи. Так не он один принимал — целая комиссия. К тому же, в акте указаны недоделки и Боровец обязался их исправить.

— Про Филиппова-то не забыл? — Леонид Тимофеевич устало откинулся на спинку стула.

— Забыть-то не забыл, — нахмурился Ветров. — Только время сейчас работает на Филиппова. — Он на секунду смолк, как бы обдумывая дальнейший рассказ. — Еле дозвонился до Степана Григорьевича уже под конец дня. Трубку жена сняла. Болеет, говорит, управляющий. Простуда у него. Кое-как убедил к телефону его позвать. Минуты две он мне в трубку кашлял. Потом заявил, что находится на больничном. Предписан строгий постельный режим, потому — никаких встреч. Ему, мол, здоровье дороже.

— Может, и впрямь занемог человек? — Пантюхов осторожно помассировал пальцами затылок — начинало ломить голову, а ему сейчас, как никогда, нужно быть в форме.

— Вполне мог бы допустить такое, — Ветров аккуратно закрыл папку с собранными за день протоколами. — Но... пока не мог дозвониться Филиппову на квартиру, решил навести справки у их соседки. Она раньше присутствовала в качестве понятой при обыске и у меня был ее номер.

Соседка сообщила, что недавно встретила Филиппова на лестничной клетке. Он очень спешил. Сказал, что на вокзал, мол, жену встречать. Внизу машина ждет.

— Брать его нужно, Леонид Тимофеевич! — добавил Ветров. — Как можно скорее брать, иначе — все следы порошей заметет.

— Завтра иду в прокуратуру Союза! — глухо отозвался Пантюхов. Ему неожиданно стало душно в этом маленьком чужом московском кабинетике.

— А если с союзной прокуратурой выйдет пустой номер? — вопрос Ветрова был Пантюхову как соль на рану. — Мне ребята еще перед отъездом сюда говорили: если с арестом Филиппова в Москве ничего не получится, плохо вам будет. Всей следственной группе.

Григорий Павлович говорил негромко. Но Пантюхову показалось, что он кричит. Разве так уж необоснованны его тревоги? Разве не такие мысли лезут в голову самому старшему следователю по особо важным?

— Да и здешние парни из УБХСС сильно сомневаются, что мы справимся с Филипповым, — продолжал старший лейтенант. — Мы, говорят, давненько за ним присматриваем. Чувствуем, что не чист на руку. А взять невозможно. Как угорь ускользает.

— Хватит, Гриша! — резко прервал его Пантюхов. — Что званий нам в случае провала у генерального не прибавится — и без тебя знаю. И ты знай и готовься в случае чего. На факты нужно смотреть реально. Но я иду в прокуратуру Союза не за провалом. Это ты тоже знай и учитывай! Многим бы хотелось, чтобы я туда не ходил. Но... — капитан оперся обеими руками о стол, — что сделаешь. Такой уж я уродился — несговорчивый.

— Я тоже хочу, — прямо глядя в глаза Пантюхову, раздельно произнес Ветров, — хочу, чтобы и вы знали. Каков бы ни был исход вопроса наверху, мы ни о чем не пожалеем. Ни я, ни Володя. Ни о чем.

— Ну и хорошо, — вздохнул Леонид Тимофеевич. — Зови Карташова — он там что-то у дежурного выясняет — и пошли в гостиницу. Спать! Завтра само покажет.

В пятницу с самого утра полковник Соколов и капитан Пантюхов прибыли в прокуратуру СССР. Располагалась она, как и Главное следственное управление, в старинном особняке.

Помощник генерального прокурора, к которому их провел Николай Игнатьевич, оказался высоким мужчиной лет пятидесяти. На нем был, к удивлению Пантюхова, не прокурорский китель, а модная коричневая курточка с клапанами и коричневые брюки.

— Вот, Игорь Семенович, товарищи, о которых я вам докладывал, — выступил чуть вперед Новоселов.

— Вижу, вижу, — хозяин тесного, как, впрочем, многие московские служебные помещения, кабинета слегка приподнялся из-за стола, на котором громоздились неровные стопки книг и папок. — Ну что же, — помощник генерального прокурора выпрямил спину. — Займемся вашим вопросом.

Взволнованному посещением столь высокого заведения Пантюхову очень понравилось, с каким вниманием Игорь Семенович выслушал Новоселова. Тут же в их присутствии сам просмотрел основные материалы. Послушал магнитофонную пленку, комментарии Леонида Тимофеевича.

— Зайдите через пару часов, — неожиданно жестко прервал помощник так хорошо, по мнению Пантюхова, начавшийся разговор. — Папки пока оставьте у меня, — ответил он на немой вопрос капитана. — И еще, — остановил он сибиряков уже у самых дверей, — пусть придет только следователь. — Игорь Семенович задержался оценивающим взглядом на Пантюхове. — Вы, товарищ полковник, больше не нужны. Все равно заместитель, — он уважительно кивнул куда-то в сторону, — примет только его.

Через два часа Леонид Тимофеевич снова оказался в знакомом кабинете.

— Куришь? — внезапно перешедший на «ты» помощник генерального придвинул ему початую пачку сигарет. — Кури, чтоб их всех разорвало... — он вычурно выругался.

— Кого? — переспросил заметно нервничающий Леонид Тимофеевич.

— Разорвало-то? — недобро усмехнулся Игорь Семенович. — Да всех этих проворовавшихся деятелей, вместе взятых, — он хлопнул ладонью по лежащей перед ним папке. — Значит, ареста управляющего союзным трестом требуешь? — Пантюхов заметил, как при этих словах побелел едва заметный розоватый шрамик на лбу помощника генерального прокурора. — А улик-то не очень чтоб шибко. Как полагаешь?

— Улик достаточно, — пытаясь сдерживать себя и от этого нервничая еще больше, выдавил Леонид Тимофеевич. — Но вот за то время, пока я по инстанциям хожу, Филиппов их наполовину обесценить может! Вчера к нему супруга из поездки вернулась. Сегодня должен сын из армии подоспеть. Уж он их подготовит, как надо. Будут отвечать словно по писаному.

— Мне вот тут генерал ваш звонил, — пыхнул сигаретным дымом Игорь Семенович. — Не понимаю, говорит, позиции Пантюхова. В Сибири ему, что ли, людей для арестов мало?

Капитан невольно внутренне сжался под тяжелым взглядом неподвижно замерших на нем белесоватых глаз собеседника.

— Так как, следователь? Неужели и в самом деле — не хватает людей в Сибири?

— Людей в Сибири хватает, — Леонид Тимофеевич положил свою сигарету в пепельницу. — Их хватило даже на то, чтобы в сорок первом Москву от фашистов прикрыть. — Пантюхов чувствовал, как загораются щеки.

— Да ты обидчивый, капитан, — примирительно перебил его Игорь Семенович. — Ну хорошо! — он расстегнул куртку. — Давай с тобой напрямую. Если по совести рассуждать — надо арестовать Филиппова немедленно. Рабочего, понимаешь, за пятьдесят рублей судим, а этот сам тысячу признавал, — Игорь Семенович сделал небольшую паузу. — Но и ты понимать должен, — взгляд помощника немного потеплел. — Помимо уголовного кодекса, есть еще директивные указания, инструкции разные. Много чего есть на белом свете. Поэтому не думай, — он стал говорить потише, — что нашей печатью ты от всех противников этого ареста как броней прикроешься. Прикрыть тебя смогут только абсолютно бесспорные доказательства вины Филиппова. А как их добывать, ты уж, наверное, почувствовал.

Леонид Тимофеевич молча кивнул.

— Так что, если убежден в нечестности управляющего на все сто и не боишься шишек набить — идем к заместителю! Если же есть хоть какой-то червячок сомнения, — взгляд помощника снова потяжелел, — еще есть возможность дать отбой.

— Я убежден не на сто, а на все триста процентов, — отодвигая стул, поднялся Пантюхов. Но Игорь Семенович все же успел заметить, как подрагивали пальцы капитана, когда он собирал со стола свои папки.

По дороге к кабинету заместителя генерального прокурора Пантюхов со своим спутником столкнулись с полным, заметно полысевшим человеком с большими звездами в прокурорских петлицах и орденскими планками на левой стороне форменного пиджака с красующейся над ними золотой звездочкой Героя.

— Здравствуйте, Роман Андреевич, — поздоровался помощник. Леонид Тимофеевич, обомлев, только и смог пробурчать что-то, лишь отдаленно напоминающее приветствие.

— Неужели сам Руденко?! — уже отойдя на несколько шагов, чуть не шепотом спросил капитан. — Тот самый, что на Нюрнбергском процессе?..

— Тот самый, — охотно подтвердил Игорь Семенович.

Заместитель генерального прокурора долго держал в руках санкцию на арест. Низкого роста, чернявый, одетый в гражданское, он никак не соотносился в представлении Пантюхова с той высокой должностью, какую занимал.

— Материалы тщательно посмотрели? Поддерживаете? — еще раз переспросил он Игоря Семеновича.

— Я вам уже доложил. Просмотрено то, что можно за такой срок. Подробно изучать дело надо несколько недель. И мы этим займемся. Но арест управляющего не терпит отлагательств. В этом нет никаких сомнений!

— Вы категорически настаиваете? — заместитель повернулся к Пантюхову.

— И я, и находящийся здесь полковник Соколов, — сбиваясь от возбуждения, заторопился ставший по стойке смирно капитан.

— Не надо мне ваших полковников! — несколько отстранился от него заместитель. — Вы, следователь, — он упер в грудь капитана указательный палец, — лично вы считаете, что без этого нельзя обойтись? Готовы нести всю полноту ответственности?!

— Готов, — Пантюхов сжал в кулаки разом вспотевшие ладони. — Я готов.

— А вот ваша областная прокуратура оказалась не готова, — заместитель генерального прокурора еще чуть помедлил. — Ну да бог с ними, — он с силой скрепил свой росчерк на санкции гербовой печатью.

— Действуйте! — заместитель протянул заверенный документ Пантюхову.

«Прокуратура Союза Советских Социалистических Республик» — Леонид Тимофеевич дважды перечитал опоясывавшую кольцом государственный герб надпись.

Теперь дело было за ним.

Пока капитан обходил все инстанции для получения нужной бумаги, Филиппов, уже успевший порядком обработать жену, с нетерпением поджидал сына. Степан Григорьевич метался по квартире в ожидании звонка в дверь, но сын все не появлялся.

Юрий не очень спешил к отцу. Сойдя с электрички, он прежде всего отправился к Ирен, которую удалось заблаговременно предупредить о своем прибытии по телефону. Полтора часа любви в ее уютном гнездышке несколько встряхнули его. После жестких казарменных коек широкая тахта была необыкновенно хороша. Но куда более хороша была ее хозяйка.

Дома Юрий застал почти взбешенного отца.

— Время. Ты посмотри, сколько времени! — кричал Степан Григорьевич. — Сколько тебя можно ждать?!

— Но я же теперь не сам себе хозяин, папа, — вяло оправдывался сын.

Высокий, статный Юрий в военной шинели выглядел по-настоящему возмужавшим мужчиной. И только, пожалуй, несколько нагловатое выражение обветренного, с крупными по-отцовски чертами лица выдавало в нем прежнего оболтуса.

— А что стряслось-то, что за пожар такой? — поинтересовался он, повесив шинель на вешалку. — И время, кстати, всего два часа дня. Я ведь сообщил матери, что вряд ли раньше выберусь.

— Пожар, — Степан Григорьевич опустился на диван в гостиной и указал Юрию на кресло против себя. — Тут такое, что без огня сгореть можно! Милиция за мной с собаками гонится. — Степан Григорьевич застегнул пуговицы теплой вязаной куртки. — От самого Новосибирска гончими травят. И здесь, даже на больничном, — он кивнул на лежащий на столе синий листок бюллетеня, — покоя не дают.

— Они что, вовсе с ума спятили?! — изумился развалившийся в кресле Юрий.

— Боровец меня оклеветал, Юра, — Степан Григорьевич понуро ссутулился. — Многотысячные взятки мне приписывает ради собственного спасения, иуда!

— Мало ли что кому придет в голову, надо же доказать! — беспечно отреагировал сын.

— Это, конечно, верно, — со вздохом согласился Филиппов. — Да не все так просто, как тебе кажется. В сибирских застенках из человека в случае необходимости могут выбить любые доказательства. Поверь, у меня есть основания так говорить.

— Неужели тебя?! — у Юрия расширились глаза.

— Да нет же, нет! Пока еще нет — до этого не дошло, — остановил сына Степан Григорьевич. — Но тамошний следователь спит и видит меня арестованным. Прокуратура сдерживает его людоедские страсти, однако на всякий случай нам нужно кое-что обсудить.

— А где мама? — только теперь заметил отсутствие матери Юрий.

— Сейчас придет, в магазин пошла! — раздраженно ответил Степан Григорьевич. — Слушай меня внимательно, — Филиппов понизил голос. — Если тебя будут спрашивать обо мне в милиции, запомни...

Им не удалось поговорить с сыном и полчаса, как раздался резкий телефонный звонок.

— Степан Григорьевич? — расслышал Филиппов в трубке искаженный расстоянием, но все же до отвращения знакомый голос. — Это следователь Пантюхов беспокоит. Вы уж извините, я знаю, что вы на больничном, но, — трубка ненадолго замолчала, — я сегодня улетаю (у управляющего отлегло от сердца). Одна небольшая формальность. Как говорится, не в службу, а в дружбу — уделите мне пару часов. Не беспокойтесь, — предупредил возможные возражения Филиппова Пантюхов. — Вас увезут и привезут на теплой, комфортабельной машине. Так что сквозняков в городском транспорте опасаться не стоит. Договорились?

— Чтобы поскорее от вас отвязаться, я готов и на это! — Филиппов со злостью швырнул трубку на рычажки.

— Вроде, снимает осаду, — с надеждой повернулся он к сыну.

— Кто снимает?

— Да сволочь эта новосибирская — капитан Пантюхов. Побеседовать перед отъездом желает. Ну что ж, побеседуем! Так на чем мы с тобой остановились?

Юрий не успел ответить. На этот раз звонили в дверь.

— Иди, открой, наверное, мать пришла, — попросил сына Филиппов. Но это оказалась не мать.

— Вас Леонид Тимофеевич известил? — обратился к Филиппову старший лейтенант Ветров. — Машина ждет у подъезда.

Какое-то чутье подсказало Юрию, что отца увозят не на простой допрос. Слишком беспокойными показались ему глаза сотрудника, разговаривавшего со Степаном Григорьевичем. Да и второй, выглядывавший из-за его плеча милиционер, тоже производил тревожное впечатление: он так пристально наблюдал, как одевается отец, что, казалось, произведи при этом Степан Григорьевич одно неловкое движение, и у него на руках тотчас же окажутся наручники.

Когда охваченный недобрым предчувствием Юрий попросился сопровождать отца хотя бы до кабинета следователя, ему вежливо, но очень твердо отказали. Этот отказ еще больше взвинтил его. Темно-вишневая милицейская «Волга» еще не преодолела и ста метров, а он уже останавливал такси.

— Гони вон за той «волжанкой», — решительно приказал шоферу Юрий. — Сумеешь не упустить — в двойном плачу! — Военная форма Юрия и его командирские интонации произвели нужный эффект. Таксист поддал газу. Он хорошо знал Москву. Но не хуже знал ее и сидящий за рулем вишневой «Волги» милицейский шофер. Поколесив по довольно запутанным московским закоулкам, он сумел оторваться от преследования.

Эта гонка не осталась незамеченной. Филиппов начал беспокойно крутить головой.

— Куда вы меня все-таки везете? — обратился Филиппов к сидевшему слева от него Ветрову.

— Я же вам объяснял, — вас вызвал к себе следователь, — односложно ответил Григорий Павлович.

— Каким-то странным путем мы едем.

— Может быть, — равнодушно отозвался старший лейтенант. — Я ведь не здешний. Москву плохо знаю.

Возле Главного следственного управления «Волга» притормозила.

— Здравствуйте, Степан Григорьевич, — почти радостно приветствовал управляющего севший к ним в машину Пантюхов. Он поджидал их прямо на улице. «Волга» снова тронулась с места.

— Куда меня везут? — еще более обеспокоенным тоном осведомился Филиппов у следователя.

— Здесь недалеко, — туманно отреагировал Пантюхов. — Нам нужно с вами спокойно поговорить, — Леонид Тимофеевич заметил, как начал нервно дергаться воспаленный правый глаз управляющего.

Большие тюремные ворота возникли перед ними неожиданно. Вместо сплошного забора тюрьма была обнесена с фасадной стороны изгородью.

— Что вы делаете?! — в ужасе закричал Филиппов, когда раскрылись приведенные в действие автоматическим механизмом тюремные ворота. — Это же Бутырки! Там ворье, уголовники!

В мрачноватом с обшарпанными стенами помещении приемного изолятора ему стало дурно. Он плохо разбирал текст предъявленной ему прокурорской санкции.

— На основании постановления заместителя генерального прокурора Советского Союза... — слова следователя били по перепонкам.

— Кто арестован?! — управляющий начал понемногу приходить в себя. — Ах, вы хамье сибирское, скоты! Вы еще узнаете, кто такой Филиппов. У меня половина Центрального Комитета — знакомые. Да по моей жалобе вас в порошок сотрут!

Леонид Тимофеевич не торопился прерывать Филиппова. Надо же дать выпустить пар человеку.

— Ну хорошо, — вставил он, когда Степан Григорьевич выдохся. — Вы пожалуетесь своим знакомым, — он краешком глаза заметил, как застыл при этих словах управляющий. — Мне докажут, что я не прав. И тогда я перед вами извинюсь. Может, на коленях прощенья просить буду. А в данный момент, — Леонид Тимофеевич поправил верхнюю пуговицу на мундире, — в данный момент вы арестованы и я вам объявляю об этом. Понятых, — капитан повернулся к заранее приглашенным и присутствовавшим при всей этой сцене пожилой женщине и высокому молодому человеку, — прошу расписаться в протоколе. Если желаете дать какие-либо показания прямо сейчас — пожалуйста. Нет — мы можем подождать. — Пантюхов вопросительно посмотрел на управляющего.

— Свиньи, натуральные свиньи и хамы — больше я вам ничего не скажу! Взять человека, сидящего на больничном, — он скорбно уставился в пол, — неслыханно!

— Дело ваше, — развел руками Леонид Тимофеевич. — Оставляем вас на попечение здешней администрации, — кивнул он на входящего в приемник майора внутренней службы МВД. — Врач и лазарет здесь имеются — для настоящих больных, — капитан особенно выделил голосом два последних слова. — Только уж, пожалуйста, — Пантюхов слегка прищурился, — Степан Григорьевич, вы хоть хозяев-то этого заведения не костерите. Они ведь ваши, московские. А насчет больничного, — капитан достал сложенный вдвое листок, — вот пожалуйста — «...может быть этапирован в тюрьму», — это ваш лечащий врач написала и печатью у главного заверила. Считает, ничего страшного, легкая простуда.

Филиппов молча повернулся спиною к следователю.

— Не захотел давать никаких показаний? — удивился помощник генерального прокурора, когда Пантюхов ближе к вечеру доложил ему о результатах ареста Филиппова. — В молчанку, выходит, играть собирается с нами управляющий союзным трестом. Знаете что, товарищ Пантюхов, — Игорь Семенович пригладил свои густые вьющиеся волосы, — поеду-ка я завтра на свидание с управляющим вместе с вами. Думаю, что уж мне-то он хоть в чем-то да должен признаться.

Но Игорь Семенович ошибся. Филиппов не собирался давать показаний.

— Вон отсюда! — заорал он на помощника генерального прокурора, едва только Пантюхов успел его представить и сообщить о цели их визита. — Допросить меня собирается! — управляющий не сводил с помощника ненавидящего взгляда. — Допрашивают воров и жуликов, а с приличными людьми беседуют. И не здесь, — Филиппов покосился на ржавую оконную решетку. — Убирайтесь немедленно оба... блюстители!

Опешивший от такого приема Игорь Семенович с изумлением смотрел на управляющего. Чтобы руководитель союзного треста мог вести себя подобным образом — это попросту не укладывалось в голове.

— Ну что же, — немного опомнившись, возвысил голос помощник генерального. — Теперь и я вижу, что подозревают вас, вероятно, не напрасно. А после столь хамской выходки мне с вами попросту не о чем больше разговаривать!

И повернувшись к Пантюхову, уже совсем другим, холодно приказным тоном добавил:

— Товарищ следователь, продолжайте работу.

Еще какое-то время после ухода Игоря Семеновича Пантюхов пытался призвать управляющего к благоразумию. Но видя, что все его усилия тщетны, оставил свои намерения.

Отказ Филиппова давать показания не особенно смутил капитана. Гораздо важнее было другое: преступник наконец-то находится в надежной изоляции и представитель союзной прокуратуры смог воочию убедиться, что за птица этот управляющий. А теперь пусть те, кому надо, в прокуратуре СССР смотрят, изучают дело Боровца самым подробнейшим образом. Сопоставляют, анализируют факты в самых различных ракурсах.

Пантюхова сейчас это уже не слишком заботило. Пока делом Боровца занимается союзная прокуратура, он опросит трестовских сотрудников, жену и сына Филиппова. И, кстати, проверит еще одну ниточку. Ту самую, которая связана с неожиданной и столь скоропалительной поездкой супруги Филиппова к своей, якобы внезапно занемогшей, матери в Латвию. Что-то тут не то. Не нравилась Пантюхову эта латвийская отлучка Филипповой. Сильно не нравилась. Но времени на молниеносную проверку столь странного хода пока не было.

Глава 34

В течение десяти дней после ареста Филиппова группа Пантюхова работала с максимальным напряжением сил. Были допрошены сотрудники треста, которых не успели до этого времени допросить Ветров и Карташов. Несколько раз Пантюхов вызывал на допрос жену Филиппова. Съездил в Солнечногорск и взял показания у проходящего там военную службу сына Филиппова. Были вызваны и допрошены начальники некоторых управлений, входящих в состав союзного треста. Леонид Тимофеевич разыскал и допросил бывшего парторга спецмонтажного треста, изгнанного управляющим за строптивость.

Общая картина допросов складывалась не в пользу Филиппова. Она полностью подтвердила сложившееся у Ветрова и Карташова впечатление о руководителе треста.

Начальник третьего спецмонтажного управления треста рассказал, например, как создавались Филипповым льготные условия для управления Боровца:

— Понимаете, — наклоняясь через стол все ближе к следователю и поблескивая своими выразительными, восточного типа, глазами, пытался подоходчивей объяснить Пантюхову суть дела Роман Иоскерович. — В пример всем Боровца на собраниях ставил! Деловой, мол, золотой человек. Ордена достойный. А как деловым не будет, когда у наших с ним управлений одинаковые объемы работ, но ему выделяют сорок тракторов, а мне двадцать четыре! А трактора для нас всё: и качество работ, и производительность. И потом, слушай, дорогой, — мое управление под Москвой. Кому нужно южные трассы вроде Астара — Карадаг или Хушури — Батуми отдать? Ясное дело — мне! И дали уже, и прораба туда своего выслал — замеры производить. Вдруг гоп-стоп, отбирают эти ветки и передают Боровцу, — Роман Иоскерович, пытаясь расстегнуть овчинный полушубок, так рванул полу, что отскочила и запрыгала по паркету верхняя пуговица. — Я к Филиппову. Что такое? Почему сибирякам южные районы подкидываете?! Он так на меня посмотрел, — начальник третьего управления откинул назад голову, — и заявляет: «Боровец с этой работой справится, а ты — нет!» Почему же так, товарищ следователь? Где же мы тогда лучше справимся — под Иркутском, что ли?

Этот же начальник управления показал, что в его управлении за рацпредложения выплачивается не более четырех-пяти сотен рублей в год.

— У Боровца, однако, по нескольку тысяч, — обидчиво подчеркнул он.

— Изобретают, видно, получше, — подогрел его Пантюхов.

— Если так хорошо изобретают, почему трест ни разу не доводил информацию об их рацпредложениях до других управлений? Я вам официально заявляю — ни разу! — парировал Роман Иоскерович. — Выходит, нет у сибиряков больших открытий для обмена опытом.

Приобретать дорогие подарки для высокого начальства за чужой счет, похоже, вошло у управляющего в систему. В этом Леонид Тимофеевич убедился после разговора с начальником пусконаладочного управления Вострецовым.

— Вызвал меня Филиппов в декабре шестьдесят седьмого и говорит: «Надо к дню рождения главного инженера Главка купить японский диктофон», — не спеша, без понуканий, по первому же наводящему вопросу следователя принялся вспоминать начальник пусконаладочного. — Я ему: мол, денег нет. А он — «приобрети как-нибудь, я с тобой после рассчитаюсь». Ну что делать? — Вострецов испытующе взглянул на Пантюхова. — Взял у себя в управлении триста пятьдесят рублей в подотчет, время-то поджимает! Поехал со своим водителем в комиссионку на улице Чайковского и там купил диктофон японского производства за триста рублей. Привез в трест. Филиппов велел передать подарок его личному шоферу Костетову. — Начальник пусконаладочного подождал, пока Пантюхов допишет очередную строчку протокола. — Я и передал. — Вострецов погладил ладошкой левую слегка обезображенную следами давнего ожога щеку, — в магазинной упаковке вместе с копией товарного чека. А себе взял товарный ярлык.

— Деньги управляющий вернул? — Леонид Тимофеевич замер с поднятой ручкой.

— Ни копейки! — со скрытой обидой произнес начальник пусконаладочного. — Дважды, правда, Степан Григорьевич говорил, что, мол, я тебе там должен за диктофон, но после и говорить перестал, — Вострецов помялся. — Самому упоминать неудобно было. Сходил было к парторгу треста: так, дескать, и так, как бы вернуть свои кровные. А он мне: поговори сам с Филипповым. Я не стал. Да и к парторгу-то ходил потому, что жена запилила. С меня же бухгалтерия три сотни высчитала!

— Это был единственный случай, когда управляющий трестом обращался к вам с подобной просьбой? — уже собираясь заканчивать допрос, поинтересовался капитан.

— Да нет, — круглое пятно давнего ожога на левой щеке Вострецова стало совсем темным. — Право, не знаю, стоит ли об этом вспоминать, — как-то нерешительно протянул он.

— Вспоминать стоит обо всем!

— Ну... в шестьдесят восьмом юбилей заместителя министра Хмельнова был, — Леонид Тимофеевич удвоил внимание. — Филиппов спросил меня, как специалиста по радиотехнике, какой сейчас телевизор самый лучший. Я сказал: «Рубин-110» или «Темп-7». А он мне:

— Хорошо бы Хмельнову такой подарить! — Вострецов снова принялся тереть щеку.

— Хорошо-то, хорошо, — отвечаю. — Да где денег набраться — за диктофон японский едва с бухгалтерией рассчитался! Управляющий промолчал, но я-то намек понял — хочет, чтобы снова за мой счет! Нет уж, думаю, дудки. Второй раз не проскочит!

Главный диспетчер треста Миловидова, участвовавшая в приемке кабельной линии связи под Саратовом (к ней Пантюхов обратился по совету допрашивавшего председателя приемочной саратовской комиссии Ветрова), тоже поведала небезынтересные подробности.

— Про банкеты во время приемки спрашиваете? — игриво жмурясь, закинула ногу на ногу Хризантема Георгиевна. — А можно я закурю? — Пантюхов щелкнул автоматической зажигалкой.

— Эх, товарищ милиционер, — затянувшись, Хризантема Георгиевна положила сигарету со следами губной помады на край пепельницы, — а кто их сейчас не делает, банкеты-то? Ну были и коньяк, и шампанское. Сдвинули несколько столов в саратовском ресторане «Волга». Мне Боровец, извиняюсь, под вечер даже танец живота предлагал исполнить. Осуждаете? — Миловидова будто специально разыгрывала Пантюхова. — Только учтите, я не танцевала и все это происходило в воскресенье. Понимаете, в воскресенье, в свободное от работы время! Я женщина разведенная, свободная, — она поправила юбку, будто невзначай оголив гладкое круглое колено, — имею полное право.

— Кто рассчитывался за всё? — угрюмо переспросил Леонид Тимофеевич.

— Во всяком случае не я, — съязвила Хризантема Георгиевна, — когда вокруг столько мужчин. По-моему, Боровец, — осеклась она на полуслове, почувствовав, что капитан не принял ее игривый тон.

Чуть позднее, прижатая к стене имеющимися в распоряжении следователя фактами, она сообщила, что данное застолье во время саратовской приемки было далеко не единственным.

— Вы так со мной разговариваете, — Хризантема Григорьевна обиженно надула пухлые, ярко накрашенные губы, — будто на тех банкетах только я и была! Там же и председатель комиссии товарищ Ларионов из министерства присутствовал, и местные кураторы Потапенко и Дубов. Наш управляющий, наконец. И потом, что вы ухватились за саратовские банкеты? Это мелочь грошовая по сравнению с тем, какие застолья закатывал Боровец здесь, в Москве! В той же «Праге», когда с годовыми отчетами приезжал. Вот уж где действительно — пробки в потолок. Так на этих вечеринках половина трестовского начальства веселилась. А то меня, понимаешь, одну трясут: Саратов, Саратов. Думаете, если женщина одинокая, так на нее все свалить можно.

— Принятая саратовской комиссией кабельная трасса, по сути, не эксплуатировалась. Она капитально ремонтировалась с первых же дней после приемки, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Пантюхов.

— Но при чем тут банкеты?.. — Миловидова не закончила фразу.

— И в самом деле, при чем?! — закрыл папку с подписанным протоколом Леонид Тимофеевич.

Его несколько смущали такие откровенные признания. Из подчиненных Филиппова почти ничего не приходилось вытягивать, они сами выкладывали. Сотрудники новосибирского спецмонтажного управления предпочитали умалчивать, недоговаривать, выжидать, А здесь — всё наоборот. После долгих раздумий капитан пришел к выводу, что поток разоблачений управляющего союзным трестом мог иметь только одно объяснение: слишком много накопилось обид. Ведь взаимоотношения Боровца и Филиппова ни для кого в тресте не были секретом. Степан Григорьевич до небес превозносил новосибирское спецуправление, а на сдаваемые им кабельные линии связи шли постоянные жалобы. За последние три года Филиппов снял с руководящих должностей двух из пяти начальников управлений, одному из которых оставалось всего полгода до пенсии. А Боровца представил к ордену Ленина. Хотя жалоб на его трассе поступало куда больше, чем у наказанных товарищей. Правда, со сроками плановой сдачи объектов у Василия Ивановича было абсолютное преимущество. Акты приемки порученных ему участков подписывались без малейших опозданий.

— Боровец игнорировал меня как своего непосредственного руководителя, — со скрытой обидой поведал капитану заместитель Филиппова Зандлер. — Чуть что не по нем — хлоп дверью и напрямую к Степану Григорьевичу! Даже по вопросам, находящимся целиком и полностью в моей компетенции, — благообразный, почтенного вида заместитель управляющего приподнял брови. — Держался со мной так, будто не я, а он работает в тресте. Мог нахамить, обругать.

Я жаловался Филиппову, — Зандлер, вынув платок, дрожащими пальцами принялся протирать очки в золоченой оправе. — Иногда Степан Григорьевич принимал меры, чаще — нет. Пробовал одернуть Боровца парторг, в итоге — распрощался с работой.

Сказанное заместителем управляющего лишний раз подтверждало догадку капитана о происхождении потока отрицательной информации на Филиппова: кому понравится подмена подлинного руководителя организации зарвавшимся выскочкой. Причем и выскочившим-то на передний план не из-за необыкновенных способностей, а при посредстве непонятно чем заслуженных неограниченных льгот.

— Когда вы видели Филиппова последний раз и о чем он с вами говорил? — Леонид Тимофеевич заметил, как вспыхнули и тут же угасли за линзами больших очков водянисто-темные, до сей поры почти неподвижные зрачки Зандлера.

— Двадцатого января, в четверг, — заместитель управляющего сверился с карманным календариком. — Я как раз только вернулся из командировки. Узнал, что трестом интересуется милиция. А в пятом часу ко мне в кабинет не вошел, а буквально вбежал Филиппов. Весь какой-то чумовой, взъерошенный.

«Эх, если бы мы могли арестовать его уже двадцатого! — прямо застонал про себя Пантюхов. — Не бегал бы он тогда по тресту сломя голову, не прятал концы».

— Спрашиваю, в чем дело, — продолжал рассказывать Абрам Исаакович. — «Боровец, кричит, меня кругом оболгал! Тысячи, у государства краденные, на меня сваливает. В придачу к золотым часам, газовой плите и телевизору!» Кричит, а сам все кругом озирается, будто гонится за ним кто. — Зандлер поправил на рукаве янтарную запонку, и Пантюхов невольно отметил, какие морщинистые руки у этого далеко еще не старого человека.

— Ну а после стал убеждать меня, что никаких денег от Боровца не брал. На телевизор давал деньги. И за плиту он, мол, заплатил. И спросил, что ему делать? — заместитель управляющего на мгновение умолк.

— А вы? — не выдержал капитан.

— А что я... — большие толстые очки заместителя скрадывали выражение его глаз, и все же капитану на миг показалось, что он улыбается. — Ответил, что нужно говорить правду. Но главное, — Зандлер чуть помедлил, — главное — не менять показаний!

Дали, все ж таки дали мы Филиппову возможность себя подстраховать! — негодовал Пантюхов после разговора с заместителем управляющего.

Вторичный допрос старшего инженера по рационализации треста Анисимова (первый раз его допрашивал Ветров еще до приезда в Москву Пантюхова), показал, что сделать управляющий трестом успел немало. Анисимов подтвердил, что новосибирские предложения проходили на техническом совете очень трудно. Зачастую при явном давлении Степана Григорьевича. А когда Пантюхов попросил его принести протоколы технического совета, то оказалось, что исчезла именно та папка, в которой была подшита большая часть рацпредложений, поступивших из новосибирского спецмонтажного управления, среди которых имелись и предложения, внесенные самим Боровцом.

— Толстая такая папка, желтая, кожаная. Не могу понять, куда она подевалась? — недоуменно разводил руками Анисимов.

Присутствовавший при допросе старший лейтенант Ветров вздрогнул, пронзенный внезапной догадкой.

— Скажите, а не брал ли ее у вас управляющий перед последней поездкой в Новосибирск?

— Точно! — обрадованно хлопнул себя ладошкой по лбу Анисимов. — Перед самым отъездом Степан Григорьевич зачем-то затребовал ее себе в кабинет вместе с двумя другими папками по рацпредложениям. Секретарша его за ними приходила.

Желтой папки в кабинете управляющего обнаружить не удалось. Собственно, еще увидев на дверях кабинета сломанную печать (а он сам опечатывал помещение после обыска), Ветров понял, что они вряд ли обнаружат интересующие их документы.

— Вот здесь же она лежала, — Григорий Павлович выдвинул верхний ящик письменного стола. — Между вот этих двух, — указал он Пантюхову на две оставшиеся в ящике папки. — Я сам вносил ее в опись при обыске кабинета.

— Что ж ты ее сразу не изъял?! — Леонид Тимофеевич изо всех сил старался не накричать на старшего лейтенанта.

— Так мы же, когда обыскивали, считали Филиппова арестованным. А после сами почти все время в тресте были, — потупился Ветров.

— Да... не терял времени Степан Григорьевич, — вконец огорчился капитан. — Интересно, какие еще сюрпризы нас поджидают!

Старшего лейтенанта Пантюхов в тот же день отправил в Латвию.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — невесело улыбаясь, пояснил он коллеге уже перед самой командировкой. — Прошляпил папку — реабилитируйся, Не знаю, зачем туда в авральном порядке ездила супруга Филиппова. Может, действительно, только из-за хворой матери. Но... — Пантюхов убрал руку с плеча Ветрова, — я ее вчера допрашивал. Латвии специально не касался, чтоб не спугнуть. А так, вскользь, едва задел — как, мол, здоровье родительницы. Так оказывается, мамаша в своем доме живет, вместе с дочерью, родной сестрой Филипповой. Приусадебный участок тоже, вероятно, немалый имеется. Специально настраивать не хочу, — Леонид Тимофеевич взял все еще державшегося с виновато-понурым видом Ветрова под локоть, — но проклевывается у меня одна мыслишка. В квартире управляющего ценностей не обнаружено. На даче — тоже. А ведь в лесу сейчас добро мало кто зарывает. Вероятность, конечно, практически нулевая. Однако — мало ли что? Вдруг да...

Старший лейтенант понимающе кивнул.

Степан Григорьевич все-таки нарушил обет молчания. Но... Взяток не признавал категорически, а по поводу присвоенных материальных ценностей юлил неимоверно. То брал меховой костюм у Боровца, то приобретал его в Казани за семьдесят четыре рубля. То сам покупал золотые часы, то их дарил ему Василий Иванович. Лишь одной версии он придерживался более-менее твердо: деньги за телевизор для заместителя министра Боровцу вернул, триста рублей, деньги давала жена. А сам Хмельнов оплатил ему полную стоимость подарка — все четыреста тридцать два рубля с копейками.

Супруга управляющего сообщила, что меховой костюм, золотые часы и даже газовую плиту (она признала, наконец, и этот факт) преподнес им Боровец. Пантюхову трудно было предположить, какие инструкции давал ей на этот счет Степан Григорьевич перед арестом. Но, судя по ее испуганному виду, предполагал, что она попросту ослушалась супруга, опасаясь ответственности за дачу ложных показаний.

По каждому признаваемому пункту она повторяла одно и то же: «Я говорила мужу, что надо за все рассчитаться, и он со мной соглашался».

А вот факт уплаты Филипповым трехсот рублей за телевизор подтверждала полностью.

— Деньги на строительство дачи снимала с книжки — около двух тысяч рублей. У сестры в Даугавпилсе занимала шестьсот рублей на мебель, — поясняла она дачные расходы.

И лишь на четвертом допросе Елизавета Максимовна отреклась от уплаты за телевизор:

— В отношении трехсот рублей, якобы переданных мною мужу за телевизор «Темп-7», я ранее на следствии давала неправильные показания, — краснея до корней волос, исповедовалась она Пантюхову, — я расскажу правду.

Нелегко она ей давалась, эта самая правда. Нервничая, она до крови расцарапала ногтями кожу на руке... Муж встретил ее в тот вечер у даугавпилского поезда на вокзале — она возвращалась от больной матери. Привез домой и заявил, что его «посадили в новосибирской милиции, а прокурор освободил». Просил сказать, что за телевизор для Хмельнова она ему давала триста рублей, если спросят на следствии.

— Поэтому я так говорила, — нервно сжимая руки, заканчивала Елизавета Максимовна. — Никаких трехсот рублей я ему не давала, и он не мог отдать их Василию Ивановичу. — Она подняла на капитана усталые глаза.

— Я очень извиняюсь, что говорила неправду. Все сказала по просьбе мужа. Я думала ему помочь.

Филиппова снова опустила голову.

— Ну а дача? — решил воспользоваться случаем капитан. — Вы же знаете, там не двумя тысячами дело обошлось. Такие хоромы и за десять не каждый выстроит!

— Ничего больше не могу добавить, — вконец смешалась Елизавета Максимовна. — Муж нанимал строителей, занимался отделкой и обстановкой. А с книжки я снимала две тысячи — это можно проверить.

Уличенный в очередной лжи Степан Григорьевич (Пантюхов предъявил ему показания супруги относительно уплаты за телевизор) долго не раскрывал рта.

— Покажите-ка мне еще раз протокол, — попросил он, наконец собравшись с духом, тупо, как загипнотизированный, всматривался в скупые, лаконичные строчки.

— И вторая ваша версия — тоже ложь, — Леонид Тимофеевич зябко передернул плечами. Было довольно прохладно. — Я видел вашего сына в Солнечногорске.

Степан Григорьевич вскинул на следователя холодно-настороженные глаза. В прошлый раз, уже перед самым уходом Пантюхова, он вдруг сказал ему, что деньги за плиту, меховой костюм и золотые часы Боровцу передал его сын Юрий.

— Сын вашей версии не подтвердил, — Пантюхов протянул Филиппову протокол допроса. — «Ничего, никому не платил. Плиту получали на товарной станции Казанского вокзала. Часы и меховой костюм от Василия Ивановича» — это слова Филиппова Юрия Степановича, — пожалуйста, можете удостовериться.

Управляющий нехотя взял протокол.

«Плита была прислана на имя папы. Откуда, я не знаю. Видимо, из новосибирского спецмонтажного управления. Кто конкретно высылал, не помню».

«Эх, Юрка, Юрка», — у Степана Григорьевича запершило в горле.

— В прошлый раз я давал неверные показания, — едва вымолвил Филиппов.

Не особенно надеясь на искренность управляющего, Пантюхов потребовал, чтобы он ставил свою подпись не в конце листа, а буквально после каждого своего зафиксированного на бумаге ответа.

Глава 35

Пока Филиппов выдавливал из себя очередной вариант «правды-матки», в Даугавпилсе, на родине супруги управляющего, разворачивались довольно интересные события.

Крытый красной черепицей большой каменный дом на улице Пушкина Ветров и сопровождающий его местный участковый лейтенант милиции отыскали довольно быстро. Хозяйка, опрятная старушка, встретила их на пороге. Она прекрасно говорила по-русски, хотя, как позже выяснилось, почти всю жизнь прожила в Латвии.

— А я гляжу, что за гости ко мне с утра в субботу пожаловали, — с трудом скрывая бросающуюся в глаза обеспокоенность, обнажила она в вымученной улыбке поредевшие зубы.

— Да гости-то какие, Доминика Романовна, — смущенно порозовел молоденький участковый, — что не только сами в дом идут, но еще и соседей приглашают, — он и в самом деле пригласил двух сидящих поблизости на очищенной от снега деревянной лавочке таких же, как и сама хозяйка, согнутых годами старушек.

Во время обыска Доминика Романовна дважды принималась глотать сердечные капли. Ни на ее половине, ни в той части дома, которую занимала родная сестра Елизаветы Максимовны, обнаружить ничего не удалось. Осмотрели каждую щелку, простучали все до одной половицы, но ничего похожего на тайник не было и в помине. Оставался обширный, покрытый свежим снежным пушком сад Доминики Романовны, но измотавшийся до предела во время обыска шестикомнатного особняка Григорий Павлович даже боялся о нем подумать. Сначала побеседуем по душам — решил он.

На допросе хозяйка срывающимся от волнения голосом рассказала, что живет в Даугавпилсе почти всю сознательную жизнь. Дом достался мужу по наследству. Сам супруг трагически погиб в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

— Я одна воспитала семерых дочерей, — Доминика Романовна не удержалась от слез. — Спрашиваете, не преподносили ли мне Лиза или ее муж дорогих подарков? Преподносили, — она открыла средний ящик стоящего в углу тяжелого, покрытого стершимся лаком комода. — Отрез вот на платье за двенадцать рублей. Килограмм московских конфет, — Доминика Романовна вынула целлофановый кулек с «Раковой шейкой». — Печенья столько же.

— Может, дочь вам деньгами помогала? — прервал ее Ветров.

— Помогала, верно, помогала — по десять рублей раз в два месяца, — вздохнула хозяйка. — Пенсия-то у меня, сынок, аж двадцать один рубль.

Сестра Елизаветы Максимовны тоже не показала ничего существенного: Лиза не только не делала дорогих подарков, а наоборот, занимала шестьсот рублей на дачу. И потом выплачивала этот долг частями в течение нескольких лет.

Сделав вид, что ему необходимо выйти, Ветров направился в сад, к деревянному туалету, примостившемуся в дальнем углу участка.

Идя по утоптанной узкой тропинке, он чуть ли не физически ощущал спиной тревожный взгляд вышедшей показать ему дорогу старушки.

Резко обернувшись, Ветров заметил, что Доминика Романовна смотрит не на него. Чем черт не шутит, а вдруг да и... — Григорий Павлович рискнул попробовать.

— Дайте-ка, пожалуйста, лопату, — попросил он хозяйку.

— Это зачем еще? — вскинулась Доминика Романовна. Веник выпал из ее ослабевших пальцев.

— Разомнемся немного, погреемся. Заодно и вам поможем от лишнего снега избавиться, — усмехнулся старший лейтенант.

Для начала он действительно покидал снег совсем в другом углу. Хозяйка уже начала успокаиваться. Но когда Григорий Павлович, как бы прокладывая новую дорожку, стал приближаться к росшей недалеко от туалета яблоне, Доминика Романовна решительно запротивилась:

— Там нельзя! Попортите посадки.

Ветров начал рыть возле яблони. Замерзшая почва поддавалась плохо. Но на определенном пятачке земля была явно помягче.

Хозяйка, потрясая ссохшимися кулачками, громко бранилась, но участковый сдерживал ее страсти.

Наконец штыковка (ее пришлось просить у соседей) наткнулась на что-то твердое. Григорий Павлович попросил понятых подойти поближе. Осторожно обкопав со всех сторон твердый предмет и очистив его от глины, он извлек на поверхность небольшой оцинкованный ящичек.

Понимавший толк в слесарном деле участковый быстро справился с несложным замком. В ящичке, завернутые в полиэтиленовую пленку, оказались ровные столбики золотых монет. Рядом с ними, также завернутые в полиэтилен, лежали несколько довольно крупных бриллиантов.

— Что вы скажете? — обратился Ветров к Доминике Романовне.

— Знать ничего не знаю и ведать не ведаю! — открестилась старушка.

— При нынешнем положении вашего зятя это далеко не лучший для вас ответ, — сделал упор на предпоследнем слове старший лейтенант.

Доминика Романовна, поглядывая на соседок-понятых, в нерешительности покрутила узловатыми пальцами концы своего простенького выцветшего темно-красного платка, прикрывавшего плечи.

— Когда еще летом Степан Григорьевич приезжал к нам в гости, — несмело, словно прикидывая все за и против, начала она, — видела я его как-то ночью возле этой яблони. Старухам, знаете ли, все не спится, а у моей комнаты как раз окно туда выходит. Курил он вроде там, чего-то возился.

Доминика Романовна заметила, как навострили уши соседки.

— Ну я окликнула его, а он цигарку-то сразу потушил и ко мне. «Извините, мол, бессонница. Подышать немного захотелось». Вот и весь сказ, — хозяйка вызывающе глянула на понятых. — Только думается мне, — потверже закончила она, — не знает Степан Григорьевич ничего про этот ящичек. Он у нас большой начальник и к тому же партейный! Откуда у него золото? На кой ему с такими делами связываться. Опять же, на дачу Лиза шестьсот рублей у сестры занимала.

При проведении экспертизы ни на самом ящичке, ни на одной из монет или бриллиантов отпечатки пальцев Филиппова обнаружить не удалось. Сам он от найденных драгоценностей, понятно, наотрез отказался.

И все же ящичек сыграл свою роль. В союзной прокуратуре изучили, наконец, дело во всех деталях. И, учитывая дополнительные показания столичных свидетелей, дали окончательное добро на продление ареста управляющего и этапирование его в Новосибирск.

Вдосталь наработавшийся в Москве Леонид Тимофеевич был рад такому разрешению. Тем более, что в последнее время он все явственнее стал ощущать, что вокруг его следственной группы все плотнее и плотнее сжимается кольцо явных и скрытых противников ареста Филиппова.

— Ну и знатную, видать, ты птицу в клетку посадил, — похлопал Пантюхова по плечу майор из следственного управления, в чьем кабинете Леониду Тимофеевичу иногда приходилось вести допросы свидетелей по делу Боровца. — У меня уже скоро, наверное, телефон от бесконечных звонков по твою душу треснет. Я, брат, замучился объяснять, что ты не только в моем кабинете работаешь — есть у нас и другие комнаты. И кто только не жаждет добраться до тебя! Доцент какой-то из Военной Академии, полковник запаса с кафедры юридического института. Один деятель даже из Совета Министров названивает. И все одно и то же: как переговорить со следователем, арестовавшим товарища Филиппова? Тут, мол, явное недоразумение. Надо, дескать, разъяснить вашему сотруднику. Указать на промах: такого человека укатал в кутузку. И такие важные голоса, — майор распрямил сутуловатые плечи, — представляются этакими тузами. Который из юридического, все на законность жмет.

Это был не первый для Пантюхова сигнал. Звонившие попадали и на Карташова. Позднее вышли, вероятно, на генерала Воронова.

Неспроста Петр Ефимович на днях намекнул ему, что, кроме ареста, существует ведь еще и подписка о невыезде с места жительства. И в случае с управляющим союзным трестом о ней стоило бы поразмыслить.

Полковник запаса из юридического института, попавший на лейтенанта Карташова, довольно недвусмысленно пригрозил последнему возможными неприятностями.

В общем, Леонид Тимофеевич покидал столицу без большого сожаления. Союзная прокуратура продлила срок содержания Боровца под стражей, «благословила» этапирование Филиппова в Новосибирск. А о большем капитан сейчас и мечтать не мог. Все остальное зависело от него. И все остальное предстояло завершать в родных стенах.

Довольно любопытные детали к портрету Филиппова добавил бывший парторг треста Яков Алексеевич Елагин. Он подтвердил все ранее написанное им в органы и сообщил новые факты. Оказывается, он присутствовал в позапрошлом году на собрании партактива спецмонтажного управления в Новосибирске. Выступавшие там сотрудники (сам Боровец отсутствовал по случаю командировки) возмущенно требовали упразднить входящий в состав спецмонтажного управления отдельный красноярский участок, поскольку на нем уже давненько не велось никаких существенных работ. «Зачем мы должны кормить красноярских дармоедов, премии им отчислять?!» — бросали в лицо трестовскому парторгу рабочие.

— А вы знаете, что мне на это Филиппов в Москве ответил? — Елагин скорбно улыбнулся: — «Об этом не может быть и речи! У Боровца в Красноярске квартира и он постоянно контролирует тот участок. А большие работы там еще впереди». Про то, что Боровца Степан Григорьевич представляет к ордену Ленина, я узнал от посторонних лиц. Посоветоваться по данному поводу с парторгом Филиппов не счел нужным, — Елагин пожал плечами. — Ну а за критические замечания, высказанные мной в его адрес, управляющий выразил мне недоверие на партийном бюро. Добился освобождения от обязанностей секретаря парторганизации (хотя я не имел ни одного взыскания) и, в конечном итоге, выставил за ворота.

— Надеюсь, ваша принципиальность не изменит вам в родных пенатах, — крепко сжимая руку следователя, пожелал на прощание Пантюхову помощник генерального прокурора. — Думается, у вас хватит решительности и настойчивости закончить следствие таким образом, чтобы не пришлось краснеть в суде. Не зря же мы позволили вам изолировать Филиппова.

«Так-то это так, — размышлял Пантюхов, выходя из союзной прокуратуры. — Но ведь управляющий тоже действовал не в одиночку. И его кто-то поддерживал, смотря сквозь пальцы на то, что творится в тресте». Но все попытки выяснить что-нибудь об этом начисто пресекались.

Леониду Тимофеевичу пришел на память последний разговор с генералом Вороновым. Капитан подробно перечислил Петру Ефимовичу все грехи управляющего. Ознакомил его с материалами, указывающими на причастность к делу Боровца заместителя министра Хмельнова.

Генерал слушал, посмеивался, сочувствовал. А когда Пантюхов заявил, что без допроса заместителя министра ему не удастся внести ясность в соответствующие следственные эпизоды, то получил недвусмысленный отказ.

— Вы добивались ареста Филиппова, — пощипывая свое поросшее пушком оттопыренное ухо, довольно неприязненно заметил Воронов, — шибко добивались. Теперь вам, оказывается, этого мало — заместителя министра подавай, — Петр Ефимович с нескрываемым раздражением смотрел на капитана. — А кто будет следующим? За кем очередь? Нет уж, мой дорогой, опытный следователь и без карцера дело размотает, если есть что разматывать. А бестолковый... — он отвел глаза, — ему хоть все камеры позабей — умнее не станет.

И видя, что капитан готов сорваться, примиряюще добавил:

— Хмельнова допросят. Допросят те, кому полагается. Генерал-лейтенант Егоров, например. Я с ним уже говорил. А вам перешлют материалы, — Воронов прижмурился, — если в них будет что-либо ценное.

«Никто его никогда не допросит, — отложилось у Пантюхова после этого разговора. — Никто и никогда! Остается рассчитывать только на себя да на своих помощников». С тем и отправились они с ребятами в Новосибирск.

Глава 36

Как, в общем-то, и ожидал Леонид Тимофеевич, в родных стенах его встретили не лавровыми венками.

— На коне небось себя чувствуешь, — желчно подковырнул капитана при первой же встрече подполковник Ярцев. — Как же — настоял на своем! Поверх голов прошел, а правды добился. Хоть в Москве, да арестовал управляющего. — Глубоко запавшие, немигающие глаза подполковника обдавали Пантюхова ледяным холодом. — Помнишь, что я тебе перед отъездом говорил? — Ярцев подошел к нему поближе. — Союзная прокуратура высоко и далеко, а работать предстоит с нами, грешными: со мной и тем же Гинзбургом. Ну что ж, — он вздохнул, — посмотрим, как быстро ты теперь закончишь это дело! Не обессудь, но за растяжку сроков пощады от меня не жди. Тут тебе и генеральный прокурор не поможет.

А со сроками получался полный швах. Этапированный в Новосибирск Филиппов на самых первых же порах устроил следователю подлость.

Солнечным февральским днем его ввели в знакомый уже кабинет. Небритый, какой-то весь помятый, управляющий тусклым взглядом окинул небезызвестную ему тройку следователей.

— Сидите себе, исусики, — хрипло выдавил он, — сами сидите и меня рядышком посадили.

— Не смотри на меня так! — неожиданно зарычал Степан Григорьевич на Пантюхова. — Не смотри, гад, эсэсовец, сволочь! — В горле его что-то забулькало. Прикрывая лицо руками, он еще раз со страданием выкрикнул: — Не смотри! — И, упав навзничь, принялся кататься по полу.

Еще до прибытия врача и до всего того, что в конечном итоге из этого эпизода получилось, Пантюхов понял: Филиппов решил пойти на крайние меры. Что бы там ни определил медик — это явная и длительная отсрочка для управляющего.

Предчувствие не обмануло капитана. Врач не нашел у Филиппова никаких особенных отклонений. Но в течение последних допросов управляющий твердил Пантюхову только одно: «Вы напоминаете мне обер-лейтенанта СС, пытавшего меня во время войны, не могу ни о чем с вами говорить». Затем родилось длинное, на семи страницах, заявление управляющего областному прокурору.

Он неплохо пожил на свете, Степан Григорьевич Филиппов. И закончить свои дни в тюремной камере уж никак не собирался. Коммунист с тридцатилетним стажем. Руководитель союзного треста. Многие видели его выступающим с высокой трибуны, сидящим в президиуме. Вряд ли кто из числа его знакомых мог представить Степана Григорьевича за решеткой.

В представленной руководством характеристике Степана Григорьевича (подаваемой на него в качестве кандидата в управляющие), помимо служебных достоинств, отмечалась и большая политико-воспитательная работа, проводимая среди сотрудников членом партбюро треста товарищем Филипповым. Талантом агитатора, вожака его бог не обидел. В сорок первом, когда выходили из окружения, получилось так, что в решающий момент прорыва в их роте убило политрука. Момент был отчаянный, гитлеровцы зажали роту в пулеметные клещи. Счет шел на секунды. И сержант Филиппов, тогда еще совсем молодой коммунист, поднял людей в последнюю атаку.

Сержанта не забыли. К Сталинградской битве он стал уже замполитом стрелкового батальона. Попав в апреле сорок третьего на офицерские курсы «Выстрел», в батальон уже так и не вернулся. Его оставили на курсах в качестве преподавателя и вскоре он возглавил офицерскую партийную организацию. Умение красиво и убедительно говорить пригодилось. Со временем (по достижении определенных постов) пришло и умение красиво и непринужденно брать взятки. Он не считал это грабежом. Кругом брали. А Филиппов не привык плестись в хвосте. Более того, будучи человеком образованным, он не замедлил обосновать свои действия кое-каким незамысловатым философским фундаментом.

Как-то, подвыпив с Боровцом в уютном ресторанчике, Степан Григорьевич даже побеседовал с начальником спецмонтажного управления на эту тему.

— Ты вот сейчас, как выйдем к машине, мне денег дашь, — не спуская прямого жесткого взгляда с поерзывающего на стуле Василия Ивановича, неожиданно для собеседника начал Филиппов. — Думаешь, поди, что я тебя обираю.

— Ну что вы! — заслонился пухлыми ладошками Боровец.

— Думаешь, каналья, думаешь, — Филиппов отхлебнул из фужера сухого вина. — А ты не думай! Я войну прошел. Людей на смерть водил. Ты тоже воевал, но это другое, — Степан Григорьевич, сделав брезгливую гримасу, посыпал шашлык красным перцем. — Я командовал. Вел ребят за собой, многих вел погибать. А это, брат, нервы! Еще какие нервы. Гибли-то молодые, здоровые. Полные сил. Гибли по моему призыву! — глубокая треугольная впадинка на его волевом подбородке обозначилась еще резче. — Потом карабкался по служебной лестнице наверх. Знаешь, каких зубров приходилось расталкивать. Там дохляков нет. Все с клыками, с заслугами, да с партбилетами. В природе ведь как — кто сильнее, тот и живет лучше. Хочешь победить, оттачивай зубы!

Так что твои бумажки, — Филиппов щелкнул пальцами, — копеечная компенсация за пролитый пот с кровью. Ты компенсируешь мне, кто-то компенсирует тебе! А я подкидываю лакомый кусок тем, — Степан Григорьевич поднял осоловевшие глаза к потолку, — верхним тиграм. Ну а потом кое-что возвращается в обратном, так сказать, порядке. Тот же кабель тебе вне очереди. Те же трактора — сверх лимита. Сытые тигры добреют. Усваиваешь политграмоту?

— Давно усвоил, — с готовностью откликнулся улыбающийся Боровец.

— Мы ведь с тобой не сопливые инженеришки. Тому восемь часов стул отдавил — и порядок. После — хоть трава не расти. У нас другой ритм, другая и философия, — закончил Степан Григорьевич, вставая.

Об аресте он не думал никогда. Считал, что его лестничная площадка намного выше той, по которой ходят и распоряжаются товарищи в синей форме. Случалось, возникал неприятный шум. Но, как правило, затихал на самых нижних ступеньках.

Пантюхов заскочил на запретную лестничную площадку. Как ему это удалось — господь ведает. Видать, прыгал через три ступени. Обошел какие-то правила. Кого-то не послушался. Да и сторожевые псы, видать, маху дали.

Ну что ж, раз он против правил, и мы не лыком шиты. Степан Григорьевич сел за письмо. Кое-что он уже предпринял. Мычал и сопротивлялся, когда его первый раз подвели к КПЗ. Покатался у следователя на полу, когда привезли в Новосибирск. Несколько раз сравнил на допросах капитана с эсэсовским обер-лейтенантом. Теперь можно было пускать в ход и главное оружие: заявление на имя областного прокурора.

Степан Григорьевич крепко сжал пальцами короткий карандаш.

«Тов. Ярцеву.

Прошу Вас лично изучить вопрос и представить свои соображения». Под этой резолюцией на переданной Пантюхову копии письма Филиппова прокурору стояла выгнутая полудугой подпись Гинзбурга.

Леонид Тимофеевич уже второй раз принимался читать перепечатанную на машинке копию и никак не мог одолеть ее до конца. Это была гнусная и мастерски подстроенная клевета.

— Ну, что, товарищ народный следователь, доигрались с огнем! Довели человека до психушки! — холодно меряя Леонида Тимофеевича с головы до ног угрожающе-осуждающим взглядом, заявил вчера капитану помощник прокурора. И еще суровее добавил: — Мы этого дела так не оставим. Если медицинская экспертиза подтвердит невменяемость управляющего союзным трестом — вопрос о ваших методах ведения допросов, да и вообще следствия, будет решаться в другом месте.

— Говорил я тебе, не лезь в Москву! — чуть позже, передавая капитану копию филипповского письма, подлил масла в огонь Ярцев. — Помяни мое слово — придет момент, когда ты проклянешь собственную настырность. Освобождай! Освобождай Филиппова под подписку, пока не поздно.

Пантюхов вглядывался в прыгающие перед глазами строчки письма.

«Прокурору Новосибирской области от подследственного Филиппова Степана Григорьевича, обвиняемого в получении от бывшего начальника спецмонтажного управления Боровца денег в размере семи тысяч рублей, газовой плиты, мехового костюма, телевизора и золотых часов. Эти обвинения от начала до конца ложные и от них отказываюсь, — так начиналась эта грубая игра. — Я, Филиппов Степан Григорьевич, управляющий трестом «Союзспецмонтаж», был вызван из Москвы в г. Новосибирск старшим следователем Пантюховым по делу бывшего начальника спецмонтажного управления Боровца, который был арестован в мае тысяча девятьсот семьдесят первого года.

При встрече с Пантюховым меня будто током ударило. Пот холодный выступил, дрожь по телу пробежала, почувствовал себя очень нехорошо, в лице Пантюхова увидел обер-лейтенанта СС, который 30 лет тому назад допрашивал, бил и пытал меня и кричал: признавайся, признавайся! И смотрел своими холодными глазами, полные ненависти, презрения и отвращения, они были страшные.

Управляющий не расставлял точек, забывал про кавычки, кое-где путал падежи: у него была цель. Чем дальше читал Пантюхов эту «исповедь», тем яснее понимал ее.

И все это тогда выдержал, — бил Филиппов на слезу. — Сейчас нервы сдали. Я дрожал, точно била лихорадка, смотрел на Пантюхова с отвращением, ненавистью и с чувством страха. В таком состоянии начался допрос.

— Врешь ты все, подлец, — до боли стиснул зубы капитан. — Ты же нам анекдоты рассказывал. Карамельками угощал.

Мы вам не верим, а верим Боровцу, и если не будете признаваться, то будете сидеть в подвале, пока не признаетесь, что у Боровца брали деньги и вещи, — продолжал Степан Григорьевич.

Я ответил, что от Боровца ничего не брал. Затем пришел начальник следственного отдела.

Сижу на допросе и думаю: «Куда попал? То ли к немцам или к своим?» На Пантюхова не могу смотреть, особенно в глаза, которые так похожи на глаза обер-лейтенанта СС. И он говорит: «Признавайтесь, признавайтесь.

— Ах, Степан Григорьевич, Степан Григорьевич!

Все эти старые и новые переживания страшно переплелись друг с другом и самообладание начало покидать меня, и глаза его, как глаза обер-лейтенанта стали, как под гипнозом заставлять меня соглашаться с обвинениями Пантюхова, т. е. с ложными показаниями Боровца, что газовую плиту, меховой костюм, телевизор, золотые часы получил, но деньги от Боровца не брал. Тогда мы вынуждены вас арестовать до тех пор, пока не будете признаваться. Отвели в камеру и опять неприятности, она оказалась почти такой, в которой пытали меня. Те же деревянные койки, которые раньше поднимались к стенке и закреплялись на ней.

Машинистка не исправляла ошибок. Не выделяла местами (как и автор письма) прямую речь. Копия должна быть точной...

Филиппов, умело расставив акценты, использовал против следователя эпизод своего кратковременного пленения немцами в январе тысяча девятьсот сорок второго года. Он рассказывал об этом случае Пантюхову еще в Москве. Но упоминал, вроде, так — к слову.

— Под селом Молводцы Калининской области, возвращаясь из разведки, был захвачен фашистами в плен. Мучили десять дней. Потом удалось бежать. В особом отделе мне поверили, поскольку я был политработником. А в разведку напросился сам, временно заменяя убывшего в медсанчасть командира разведвзвода, — вот что вкратце говорил в Бутырках Филиппов Пантюхову по этому поводу. А теперь воспоминания стали более подробными.

Находясь в новосибирской КПЗ арестованным, несмотря на то, что прошло 30 лет, все пережитое стало явью. Вспомнил, как немцы раздели меня донага, подвесили за руки под потолок, ноги привязали к койке, а на другой конец ее давили два фрица, таким образом меня растягивали в разные стороны. Когда от страшной боли терял сознание, по команде обер-лейтенанта «Вира» конец койки приподнимали и он говорил: «Растянули тебя, теперь будем стягивать» и обливали меня ледяной водой. И по команде «Майна» и с криком: «Признавайся, признавайся, а то разорву тебя на мелкие куски» и пытка продолжалась. Эти истязания длились десять дней, на одиннадцатый день немцы оставили меня на поправку, после чего обер-лейтенант обещал меня повесить. К вечеру самочувствие улучшилось, старушка, которая жила в этом доме, сказала, что немцы ослабили охрану и можно убежать через погреб и огород...»

Неужели этот крик души, неподдельная взволнованность, грамматические ошибки, разорванность речи — плод хладнокровно продуманного навета на следователя?! — изумлялся Пантюхов.

В новосибирской КПЗ находиться не мог, она напоминала все страшное — пережитое в ней. Мне ночами мерещилось, что вот-вот придет обер-лейтенант со своими садистами и будет пытать. И каждый стук, шорох приводил меня в смятение. Я бросался в разные стороны, ложился на пол, вскакивал и снова метался, говорил вслух: «За что со мной так. Сам себя оговорил». Виноват во всем Пантюхов, который так похож на обер-лейтенанта.

Хорошо хоть только похож на эсэсовца, а не пытал, как он. Мог бы и такое припаять, — зажал голову руками капитан.

От боли и всех переживаний рыдал — рыдал до истерики. Глаза обер-лейтенанта преследовали меня в каждом углу, на потолке, на стенах. Я их чувствовал, осязал их, стал бояться, это было невыносимо. Был на грани потери сознания и мог совершить страшное.

Пантюхов с ужасом вдруг ощутил, что волна невольного, смешанного с недоумением сожаления и сочувствия буквально переполняет его. А что же тогда чувствовали другие, те, кто читал эти показания, не зная всей правды?

После каждого допроса, придя в камеру, сразу прихожу в себя. «Что я наделал. Сам на себя наговорил. Идиот!.. С отчаянием кусал себе пальцы, бил по своей дурной голове и тут же в письменном виде отказывался от своих ложных показаний.

У прокурора Новосибирской области получение материальных ценностей Филиппов признал, оказывается, под впечатлением воспоминания о глазах Пантюхова. Жену и сына дома настраивал двадцатого и двадцать первого января тоже под этим впечатлением.

Спустя 30 лет, как тяжело наказали меня последствия Великой Отечественной войны. Чистое проклятье! Надо же было через 30 лет в Новосибирске встретить Пантюхова, так похожего на этого выродка обер-лейтенанта, который тогда не смог меня доконать. Но спустя 30 лет, своим зловещим призраком, довел меня до невменяемого состояния и доконал при помощи Пантюхова. Я оказался от этих последствий Отечественной войны невинной жертвой... В результате этого меня арестовали, выгнали с работы, опозорили перед многотысячным коллективом Министерства, в котором проработал всю свою жизнь, разрушили мою семью, которая стала прокаженной. И главное, я не смогу жить не членом КПСС, из которой выгнали меня. Я был членом КПСС 30 лет, как жестоко!

— Да, он просто артист! — не удержался от восклицания Пантюхов.

Вы поймите, что со мною произошло, обязательно поймите, потому что Вы — участник Великой Отечественной войны и прокурор», — взывал к голосу сердца управляющий. — «Невольно вспоминаются слова, написанные золотыми буквами: «Никто не забыт, ничто не забыто!» Я ничего у Боровца не брал. Психический удар в виде сходства Пантюхова с эсесовским офицером довел меня до сильного нервного потрясения. Сделал из меня невменяемого человека. А таких отпускала на свободу даже царская охранка».

Так заканчивалось это письмо. Пройдет не такой уж долгий срок и перед Пантюховым будет лежать совсем другое, обращенное уже не к областному прокурору, а лично к нему заявление управляющего. Заявление трусливого, всеми силами пытающегося уйти от заслуженного возмездия лжеца, уличенного тщательно проведенным медицинским освидетельствованием. Этот срок (вместе с подготовительным периодом и проведением медицинского обследования в стационарных условиях) в общей сложности не превысит и двух месяцев. Но это еще предстояло пережить. И вовсе не заявление Филиппова прокурору было в том повинно. Отнюдь. Те, кто его читал, не могли не увидеть сквозившей в нем фальши. Особенно люди, близко знакомые с материалами следствия. Заявление стало хорошим аргументом для тех, кто явно или скрытно противился аресту управляющего союзным трестом, фактически оно послужило спусковым крючком.

Глава 37

Поначалу Пантюхову стали звонить из Москвы. Тот самый деятель из Совмина, о котором еще в столице говорил ему майор из Главного следственного управления, достал следователя и здесь. Он, естественно, не мог знать о заявлении управляющего. Но, вероятно, и без того полагал, что в тюрьме никому не сладко. И спешил поскорее вызволить приятеля.

— Вас беспокоят из хозяйственного управления Совета Министров СССР, Федоров Виктор Сергеевич. Я по поводу ареста Филиппова хотел переговорить, — вкрадчивый голос совминовского хозяйственника просто лился из трубки. — Здесь явная несуразица. Это такой человек! — Виктор Сергеевич не жалел превосходных эпитетов. — Его просто подвели. Подвели подчиненные. Вы приезжайте в Москву, — приглашал Федоров капитана. — Будете нашим почетным гостем. Устроим в лучшей гостинице. Скажем, в «Минске». Номера люкс, верх удобства. Покажем вам настоящую столицу! Заодно и мнение компетентных людей о Степане Григорьевиче послушаете. А его самого, бога ради, не держите в тюрьме. Ему там не место.

Леонид Тимофеевич вежливо отвечал, что он учтет все сказанное. От поездки в столицу открещивался.

Когда звонки стали чуть ли не ежедневными, терпение Пантюхова лопнуло.

— Я вас убедительно прошу не мешать мне работать, иначе буду жаловаться вашему руководству! — почти прокричал он далекому заступнику. В ответ тот поинтересовался, кто командует самим капитаном, и записал телефон Ярцева.

Видимо, переговоры Федорова с подполковником протекали более успешно. Во всяком случае, тот вдруг отправился в командировку в Москву. А после его возвращения, пройдя все соответствующие инстанции, на стол Пантюхову легло коллективное послание столичных радетелей Филиппова. Адресовано оно было начальнику управления внутренних дел Новосибирской области. Доцент кафедры политэкономии Военной Академии, доцент Всесоюзного заочного юридического института, все тот же совминовский хозяйственник Федоров били в набат: «Мы, нижеподписавшиеся коммунисты, узнали, что хорошо нам известный управляющий трестом «Союзспецмонтаж» находится в предварительном заключении». Далее извещалось, что «тов. Филиппов честный, принципиальный, морально и политически выдержанный человек». Что высказываемые им мировоззренческие и политические взгляды всегда совпадали с генеральной линией Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства. С интересами Родины.

«Не может быть сомнения в его добросовестном отношении к своим служебным обязанностям: свидетельством этому является его выдвижение на ответственный пост управляющего союзным трестом, — уверяли авторы. — Не исключено, — допускали они, — что в своей служебной деятельности тов. Филиппов мог иметь серьезные промахи, способствовавшие возможности преступных действий со стороны подчиненных ему лиц. («Боровца топят, — мелькнуло у Пантюхова. — Приносят в жертву барана.») Однако мы не допускаем преднамеренности с его стороны в этом. И, тем более, не допускаем даже мысли о возможности сознательного соучастия его в преступлении. Считаем, что Филиппов Степан Григорьевич не может быть социально опасным человеком для нашего общества и просим освободить его под денежный залог».

Над каждой отпечатанной фамилией поручателя стояла роспись. А через тире помещались, занимавшие по две, а то и по три строки, их громкие титулы с указанием московского адреса.

Стояли последние февральские денечки. В Новосибирск пришла, ворвалась весна. На залитых ярким весенним солнцем рекламных киноафишах, вывешенных на боковой стене здания областной прокуратуры, весело чирикали отогревшиеся воробьи.

Выйдя из прокуратуры (его вызывал для очередной пропесочки Гинзбург), Пантюхов невольно задержался взглядом на киноафише: шел новый широкоформатный фильм «Освобождение». Он любил военные фильмы. С огромным удовольствием сходил бы и на этот, но... ему сейчас не до фильма, не до скачущих по согреваемой солнцем земле воробьев и, честно говоря, вообще не до весны. На душе было пасмурно и слякотно, одно слово — осень.

Филиппов находился на медицинском обследовании, а его защитники тем временем продолжали вести на следователя массированную атаку. Вернувшись из Москвы, Ярцев несколько раз заговаривал с Пантюховым об освобождении Филиппова. Намекал на затягивание сроков расследования. Потом последовал вызов от Гинзбурга в прокуратуру. А впереди еще намечалось общее собрание сотрудников следственного отдела, на котором Ярцев обещал поднять и его вопрос.

В прокуратуре капитану удалось отбиться пришедшим в голову весьма основательным доводом:

— Вы требуете освобождения управляющего, — заявил он вконец разгорячившемуся Виктору Львовичу, — но ведь не вы давали санкцию на его арест! Давала союзная прокуратура. Пусть она и отменит свое решение, — плоское лицо Гинзбурга перекосила гримаса раздражения.

Да, в прокуратуре удалось отбиться. А вот собрание стало для него чрезвычайным экзаменом на прочность. Состоялось оно вскоре после женского праздника. В Красном уголке собрался весь следственный отдел. Первым выступил заместитель по политической части с небольшим, запланированным в системе политучебы личного состава, докладом.

Замполит говорил об идейности советского человека вообще, а следователя — в особенности.

— Советский человек, воспитанный коммунистической партией, — человек нового социалистического склада, — явно цитировал замполит недавно напечатанную в «Правде» большую редакционную статью, — это самоотверженный труженик, мужественный и стойкий борец за коммунизм, — он поправил сбившийся набок галстук и откашлялся. — Именно идейная убежденность советских людей лежит в основе их высоких политических и моральных качеств. Именно с этих позиций следователь должен...

После замполита слово взял Ярцев. Подполковник охарактеризовал положение дел в отделе. Указал на недостатки в работе отдельных следователей. Кого-то похвалил, некоторых поправил. Затем перешел к вопросу о социалистическом соревновании.

Скорбно опустив голову, он с неподдельной горечью в голосе доложил собравшимся, что отдел в соревновании занимает, увы, далеко не ведущее место.

— Наши сотрудники, — в начавшем крепчать голосе подполковника зазвучали металлические нотки, — прилагают очень большие усилия, чтобы не плестись в хвосте. И если бы не отдельные товарищи, — подполковник пристально взглянул на Пантюхова, — вполне возможно, положение было бы совершенно иным.

Леонид Тимофеевич почувствовал в желудке липкий холодный ком.

— Это же только подумать, — Ярцев полистал свою зеленую записную книжку, — скоро будет почти год, как капитан Пантюхов занимается делом Боровца! А конца, дорогие товарищи, так и не видно. Более того, руководствуясь малопонятными, весьма странными целями, Пантюхов практически умышленно раздувает все новые и новые эпизоды.

Аудитория настороженно притихла. О конфликте капитана с начальником знали многие.

— Он не желает принимать во внимание ни советы руководства, ни мнение по этому делу прокуратуры! — остроскулое узкое лицо Ярцева стало совсем желтым. — Знает только одно — набивать камеры следственного изолятора новыми подопечными. Не особенно утруждая себя серьезным основанием для арестов.

— Вы прямо скажите, что хотите освободить управляющего Филиппова! — начиная терять самообладание, поднялся с места Пантюхов.

— Да, хочу! — Ярцев возвысил голос. — Я, в конце концов, ваш начальник. Вы еще пешком под стол ходили, когда я своих первых преступников ловил. У меня два ранения. Держать в тюрьме руководителя крупнейшего союзного треста, довести его до психоза, имея на руках вместо неопровержимых доказательств жалкое их подобие!

— Почему же они в союзной прокуратуре не показались жалкими? — Пантюхов судорожно вцепился в спинку стоящего перед ним стула.

— Вы... ты... — Ярцев не стеснялся в выражениях. — Я тебя научу субординации! Будешь заниматься одними алиментщиками, если на серьезные дела не способен!

Даже избегавшие смотреть на своего рассерженного начальника коллеги Пантюхова заулыбались при этих словах.

— Он и там хищения найдет, товарищ подполковник, — пытаясь как-то разрядить обстановку, вмешался в перепалку Доронин.

— Вот там пусть ищет, там разрешаю, — сделав вид, что принял шутку, несколько утихомирился Ярцев. — А то — союзная прокуратура. Генеральный прокурор. Тоже мне, герой выискался! Не таких обламывали. Вот напишут медики, что Филиппов на самом деле рехнулся — узнает тогда, почем фунт лиха! По-другому запоет, да поздно уже будет, — закончил он.

Когда оскорбляют человека с глазу на глаз, обида не становится легче. Но унижение на людях оскорбительно вдвойне. Леонид Тимофеевич еще долгое время после собрания краснел от негодования, вспоминая, как стыдливо отворачивал от него в сторону лицо замполит во время начальнического разноса. Он, безусловно, не мог не понимать, что Ярцев творит неправое дело. Какая уж тут идейная убежденность следователя, когда на него оказывают подобное давление! Однако замполит молчал. Как молчали и многие знавшие его не первый год по совместной работе коллеги.

Дрожащей от волнения рукой Леонид Тимофеевич сделал на полях письма московских заступников Филиппова две пометки:

«Ярцев заставлял меня освободить Филиппова под подписку. Очень сильно поругались с ним. Вплоть до оскорблений в мой адрес».

«Ярцев мне сказал: будешь вести только дела по алиментщикам. Ты способен только на это! Хорошо, Доронин им всем сказал: «Он и там найдет хищения». Как обидно слышать такие слова от руководителя. Просто нелепость и унижение».

Ниже проставил дату 12 марта 1972 года.

К концу марта Филиппов прошел полное медицинское обследование. Врачи указали в заключении на симуляцию психического заболевания и признали Степана Григорьевича абсолютно здоровым. Ссылки управляющего на невменяемость во время допросов оказались грубой ложью.

Филиппов, едва успев вернуться в камеру, написал следователю очередное заявление, в котором утверждал, что жаловался вовсе не на невменяемость, а на некую «ненормальность» своего состояния. А врачи ничего не поняли.

«Во время допросов в Новосибирске я был здоров, в полном сознании и разуме, — ничтоже сумняшеся опрокидывал он свои прежние доводы. — Я не был сумасшедшим и на это никому не жаловался. Но этот страх и боязнь перед Вами заставляли меня заискивать перед Вами, не возражать Вам, во всем соглашаться с Вами и как можно быстрее уйти от Вас, идя на любые уступки.

Лихо выкручивался Степан Григорьевич! Куда как лихо! Если в начале медицинского обследования он всячески ублажал обслуживающий его медицинский персонал, льстил главному врачу, говоря: «...Ну если уж такая умная и симпатичная женщина взялась за дело, то я могу быть спокоен, справедливость восторжествует». (Эти сведения были приведены в представленном медиками акте.) То теперь его взгляды полярно изменились.

Хочется рассказать о «большой» работе, проделанной со мной медицинской экспертизой, — жаловался он теперь уже следователю на врачей. — На первой встрече психиатр записал мою автобиографию, на второй встрече уточнила ее и задала первый вопрос: «Почему вы давали прокурору показания, что деньги не брали, а вещи брали?» На третьей встрече она задала второй и третий вопрос: «Почему вы написали жене письмо? Почему его так подробно написали?»

Филиппов и в самом деле пытался тайно переслать супруге письмо, где тщательно инструктировал ее, какие нужно давать показания.

На четвертой и последней встрече врач задала пятый вопрос: «Вы говорите, что на допросе были в невменяемом состоянии. Ну, а если бы следователь сказал, что вы убили человека?» «Сказал бы, что убил...» «...За месяц моего пребывания с сумасшедшими, психиатр задала только пять вопросов», — негодовал Степан Григорьевич. — ...Разве можно по содержанию этих вопросов и их количеству определить мое состояние. Конечно, нет. Я в своем прошлом заявлении прокурору оговорился. Я был на допросах не в невменяемом, а в ненормальном состоянии.

Но зачем экспертизе заниматься лишней работой, — выводил Филиппов на «чистую воду» психиатров, — у них нет источников, доказывающих неправоту моего заявления областному прокурору, кроме магнитофонной записи моих допросов, но это не доказательство, раз я был в ненормальном состоянии. Однако кроме пяти заданных вопросов и пяти уколов психиатр со мной больше никакой работы не проводила. Они почему-то не хотят понять истину. Выводы экспертизы ложные, они построены на моих же ложных показаниях».

Медицина положила симулянта на обе лопатки, но Пантюхов даже не успел как следует порадоваться этой победе. Заступники Филиппова не собирались складывать оружие. В самом начале апреля Леонида Тимофеевича пригласил к себе подполковник Ярцев.

— Загляните-ка ко мне. Дело есть, — буркнул он, приотворив на секунду дверь его кабинета.

— Тут к нам жена управляющего приезжает, — Ярцев кивнул вошедшему капитану и указал на стул возле своего стола, — дашь ей свидание с мужем, — подполковник все же отвел взгляд.

— Да вы что, Геннадий Николаевич! — Пантюхов вскочил. — Смеетесь надо мной, что ли. Он же и так ей в письме вон какие инструкции заготовил. А мало ли что может произойти во время свидания. Можно ведь не только словами — глазами в нужном месте сигнал подать. Я против. Категорически против!

— А я — за, — начал закипать подполковник, — категорически — за! И не только я, кстати, — он раздраженно сунул капитану телеграфный бланк: «Москва 35 27/6 1545 = Новосибирск УВД Ярцеву= Случае приезда обращения жены обвиняемого Филиппова разрешите ей свидание с мужем=

9/2 — 2110 Воронов —»

— Генерал, как видишь, не разделяет твоих опасений, — Ярцев ухмыльнулся. — И потом, Леонид Тимофеевич, — подполковник внезапно перешел на доверительный тон, — скажи-ка мне откровенно с глазу на глаз: неужели ты серьезно считаешь Филиппова сознательным мошенником? Ты же мужик политически грамотный, знаешь, небось, что говорят о причинах преступности в СССР наши корифеи от юриспруденции. Те же профессора Солодов и Васильев, например. Вот пожалуйста, — он достал из лежавшей перед ним папки затрепанную, небезызвестную капитану статью: «Нарушения правопорядка, антиобщественные явления противоречат классовой сущности социалистического государства, — подполковник разгладил сильно помятую вырезку. — Люди, совершающие преступления в нашей стране, — это носители отсталой, обывательской, мещанской психологии, уходящей своими корнями в буржуазный индивидуализм, — Ярцев прервал чтение и глотнул из стакана остывший чай. — Кроме того, некоторые преступления — суть прямые проявления враждебной деятельности агентуры капиталистических государств».

— Чувствуешь, капитан, — носители отсталой мещанской психологии, уходящей корнями в буржуазное прошлое. Так надо понимать советского взяточника. А Филиппов? — Ярцев махнул рукой. — Ну какая у него отсталая психология? Откуда? Всю войну на политработе. Не мыслит себя без партии. Какой же он мещанин! Не зря за него и люди хлопочут, — подполковник пытливо посмотрел на следователя. — Да какие люди!

— Филиппов вор! Не может без партии — значит, ему воровать с партийным билетом удобнее. А свидание с женой — подножка. Подножка следствию и удар по мне! Хорошо бы, если последний.

— При таком понимании вопроса — навряд ли, — сунул телеграфный бланк в папку Ярцев. — Можете идти и примите к сведению указание насчет свидания. И думайте, капитан, думайте — там ли вы ищете настоящих воров.

Глава 38

Пантюхов думал. Думал о том, почему с момента постановки вопроса об аресте Филиппова ему так трудно стало вести дело. Почему после его возвращения из московской командировки начали по частям растаскивать его следственную группу. Работы невпроворот, а Ветрова и Курганова все чаще отзывают по другим делам. Думал и не находил ответа.

Не мало еще времени утекло, прежде чем он и помогавшие ему ребята (а Курганов и Ветров изыскивали любую, пусть даже самую малейшую, возможность, чтобы не оставлять его одного) смогли наконец передать дело Боровца в суд. Но они все-таки добили его — это адски трудное дело! Правда, последнее разрешение на продление сроков содержания подследственных под стражей пришлось получать уже в Верховном Совете СССР. Но они сумели отстоять эту необходимость.

Преступники защищались изо всех сил. Не теряли времени даром и их родственники. Правда, не всякая защита имела успех. Хотя в искренности некоторых ходатаев не приходилось сомневаться, выигрывали чаще как раз сомнительные. Мать хотевшего «сладко кушать» Коридзе, за полтысячную взятку подписавшего липовую форму на устройство никем не устраиваемой песчаной подушки под укладываемый в траншею кабель, обратилась прямиком к Брежневу.

Письмо совершило естественный в таких случаях кругооборот и попало к Пантюхову с резолюцией, наложенной в самой высокой инстанции.

«Дорогой Леонид Ильич, вы сами отец и должны понять материнское сердце, — с последней надеждой обращалась мать Рудика Илларионовича к Генеральному секретарю. — Рудик рос добрым, послушным ребенком. Он никому в своей жизни не причинил зла. Сын — моя единственная опора в старости. В настоящий момент я пенсионерка. Временами часто и подолгу болею. Каждый день пребывания моего сына в тюрьме подтачивает и без того слабое сердце старухи. У меня есть и еще дети, но они живут далеко. А Рудик всегда был рядом. Поверьте, он никогда больше не совершит проступка, в котором его обвиняет новосибирский следователь! Доверьтесь матери — дайте ему возможность вернуться к нормальной жизни. И я клянусь вам, наше общество от этого только выиграет».

Этот отрывок из письма убитой горем женщины по-настоящему тронул Пантюхова. Но, увы, он, видимо, мало кого разжалобил в суде. Коридзе получил четыре года лишения свободы, в то время как некоторые куда более матерые взяточники сумели отделаться, что называется, легким испугом.

Филиппов, с которым капитан несмотря ни на что продолжал методично работать, признал-таки свою вину. Правда, далеко не в полном объеме, но все-таки признал! Произошло это после одного крупного разговора со следователем в самый разгар сибирского лета.

— Я все время думаю, когда вы начнете. По-моему, уже пора.

— Что пора? — не понял Пантюхов.

— Не стройте из себя простачка! — вспылил Степан Григорьевич. — Я знаю, как у вас это делается. Немало наслышан. Думаете, я не понимаю? Не можете же вы ждать до бесконечности. Нужен результат.

— Вы о чем? — Краска гнева бросилась в лицо Пантюхова.

— У моего близкого знакомого во времена культа два старших брата погибли. А начиналось все здесь — в застенках новосибирского ГПУ или как там оно тогда называлось, — Филиппов уже почти кричал. — Им тоже предлагали сознаться! — Он так и впился горящими от возбуждения глазами в порозовевшее от негодования лицо капитана. — В подвале одного дома. Здесь недалеко — за вашим Оперным театром. Их пытали, тоже стремясь выяснить истину, — он постучал дрожащим указательным пальцем по столу. — Я во время служебных наездов сюда на сто метров к тому зданию подходить не мог — все крики истязаемых мерещились. Один из братьев не выдержал, все на себя принял и его махом расстреляли. А второй здоровый был, как бык, — голова Филиппова тряслась все сильнее. — Три года Колымы получил, так все равно оттуда уже не вернулся, — Степан Григорьевич широко раскрытым ртом жадно глотал воздух. Внезапно плечи его опустились и весь он как-то безвольно обмяк. — Видимо, и меня ждет подобная процедура, — прикрыв глаза, усталым голосом выговорил он. — А мне уже все равно! Только скорее бы. А то экспертизы какие-то медицинские. К чему? Все ведь и так ясно. Нужно покаяние. А как его в здешних краях выбивают, я уже давненько осведомлен. Я понимаю.

— Ну, положим, тогда выбивали показания не только в здешних краях, — Пантюхов чувствовал, что и его начинает лихорадить. Намеки управляющего задели его до глубины души. — Не стоит кивать на сибирские застенки. В том доме за Оперным, о котором вы говорите, в свое время был начальником некто Каковский. Ветераны местных органов безопасности помнят этого человека. — Пантюхов хотел было остановиться, но уже не мог себя сдержать. — Еще до тридцать седьмого его забрали в Москву на повышение, а после убийства Кирова направили в Ленинград — принимать участие в расследовании преступления.

Не доезжая до Ленинграда, на одной из промежуточных станций салон-вагон, в котором он ехал, внезапно отцепили от поезда, а хозяина арестовали. Допрашивали в московском НКВД!

Пантюхов заметил, что управляющий союзным трестом как-то притих.

— Заключенному, сидевшему в соседней с Каковским камере, повезло. Он вышел на свободу, но вышел совершенно седым. Поседел от душераздирающих криков пытаемого по ночам соседа.

А вы еще говорите о каком-то сибирском гестапо!

— Ваш рассказ надо понимать как прелюдию? — на лбу управляющего выступил холодный пот.

— Это ответ на ваши подозрения, которые вы пытаетесь обосновать нашей якобы провинциальной дремучестью. Здесь, мол, все можно. Этому вашему смакованию и спекуляции трагическими моментами нашей истории я предпочитаю открытый разговор с указанием любых имен и фамилий! Это — лучшая гарантия от повтора нарушений законности.

Заговорила ли в управляющем совесть или он просто отчаялся, убедившись в тщетности своих попыток сбить с толку следователя, однако он начал кое-что признавать. До семи тысяч дело не дошло, но одну он снова взял на себя.

К концу августа дело было закончено. Сорок толстых (по двести пятьдесят страниц) папок следовало переправить в суд. В последний раз вся следственная тройка с участием майора Доронина и лейтенанта Карташова собралась в кабинете Пантюхова. Разложив папки по трем столам, они не спеша перелистывали сброшюрованные в тома протоколы. Пятнадцать месяцев длилось необычайно трудное следствие. Десять тысяч страниц заняли показания обвиняемых и свидетелей.

Перед следователями прошли сотни (а если быть уж совсем точными — четыреста одиннадцать) человек, попавших в поле их зрения. Двадцать четыре из них должны предстать перед судом.

Следователи просматривали пухлые стопки томов, и каждому вспоминалось свое.

Лейтенант Карташов, например, отметил про себя, что среди обвиняемых нет старшего бухгалтера отдельного красноярского спецучастка Мелковой. Той самой, которая недоумевала, кто же заверил их печатью поддельную справку в райсобес для оформления липовой пенсии жены Боровца. Как и предполагал лейтенант, бухгалтер оказалась не так чиста, как утверждала. Содержавшиеся под стражей прорабы (тот же Еликов и Бережной), неизвестно как сумевшие сговориться, пытались переслать ей записку, в которой обещали взять на себя числившиеся якобы за ней несколько сот рублей взамен ее молчания. Раскрутить этот эпизод до конца не удалось. Мелкова заявила, что, видимо, имеются в виду деньги за какой-то не по правилам списанный стальной трос, и быстренько внесла в кассу участка нужную сумму. Уличили ее и в подделке протоколов собрания их местного комитета, в манипуляциях путевками. Но до большого все же не дошло — она осталась свидетельницей.

Майор Доронин с сожалением вздохнул, не найдя в списке обвиняемых заместителя главбуха спецмонтажного управления Морозовой. Она неоднократно добивалась разрешения на свидание с Боровцом, и сердцем старого сыщика он чувствовал, что при ее-то должности она немало должна была способствовать успеху многочисленных рискованных финансовых операций начальника спецмонтажного управления. Но, увы, все основные, хотя бы косвенно указывающие на определенное нарушение закона бухгалтерские документы проходили за подписью главного бухгалтера Зауэра. В свое время тот, как и Морозова, отвечал на вопросы следователя односложно: таково было распоряжение Боровца. Василий Иванович, как правило, их показания подтверждал, и порочный круг замыкался. Если уж кого и пришлось бы в конце концов привлечь к ответственности, то, вероятнее всего, — Зауэра. Но главбух мертв, а с покойников какие взятки.

Капитана Курганова занимала фигура главного инженера спецмонтажного управления Удальцова — председателя БРИЗа, «прогремевшего» своими «выдающимися» рацпредложениями учреждения. Он вошел в список обвиняемых. Но взять под стражу его не удалось. А ведь Анатолий Родионович не чета попавшим на нары прорабам. Те — рядовые исполнители. Удальцов был мозговым центром. Не понимать абсурдности вносимых «новшеств» он не мог. На основании решения технической экспертизы, доказавшей несоответствие вносимых предложений статусу рационализаторских, Удальцов был обвинен в хищении государственных средств. На его долю (вместе с другими соучастниками) выпало около восьми тысяч рублей. Но прямых показаний, что председатель БРИЗа брал взятки, не было. Правомочность собственных рацпредложений Удальцов отстаивал, ссылаясь на трест как контролирующую организацию. Признавал за собой лишь (возможно!) халатное отношение к своим обязанностям. И поскольку специалистом он был весьма опытным, припереть его к стенке оказалось нелегко. Боровец о какой-либо дележке прибылей с ним и речи не заводил. В результате Анатолий Родионович оставался на свободе и беспрепятственно улаживал свои дела. К моменту суда он, кстати, уволился из опороченного управления.

Примостившись с краешка большого стола (свое место он уступил Доронину), Пантюхов открыл первую страницу обвинительного заключения. На ней были наклеены фотографии. На верхней — круглая, ухмыляющаяся физиономия Боровца. На нижней маленькой — затравленный тщедушный прораб Еликов. На левой массивный (снятый вполоборота) недавно почти наголо бритый череп крупного пожилого мужчины. На белой планке набрано: Филиппов С. Г. и ниже — дата рождения— 1916. Анфас обвиняемый смотрелся тоже невесело. Свинцовое выражение напряженных глаз под густыми лохматыми бровями. Но было в этом нерадостном взгляде какое-то отличие от затравленности нижнего и от ухмылки верхнего соседа. Леонид Тимофеевич не сразу смог определить, в чем же отличие. И вдруг понял: при всей тяжести и сосредоточенности взгляда в нем было скрытое торжество.

Капитан опустил руку с обвинительным заключением. Вспомнился последний разговор с управляющим. Все уже, вроде, было сказано, записано, подшито. Они расставались до суда.

— Не обессудьте, Леонид Тимофеевич, позвольте несколько слов под занавес, — неожиданно прервал затянувшуюся паузу Филиппов.

Пантюхов приглашающе развел руками.

— Вот добились вы от меня закорючки в протоколе: сказал почти все, что нужно. Теперь, вроде, слово за правосудием, — управляющий взялся левой рукой за угловатый подбородок. — А КПД? Вы хоть раз за все это время задумались о коэффициенте полезного действия вашей работы?

— К чему вы клоните?

— А здесь и клонить нечего, Леонид Тимофеевич, — откликнулся управляющий. — Коэффициент полезного действия открыт не мною. Он определяет степень эффективности рабочего механизма. Ваш в данном случае, как мне представляется, будет почти нулевым.

Вот когда промелькнуло в глазах Филиппова плохо скрытое выражение превосходства!

— Против кого вы идете, провинциальный (не обижайтесь за прямоту) старший следователь? Против системы! Так это же бесполезно. Вам ведь трудно было меня арестовать? — управляющий так и не дождался ответного кивка капитана. — Не скрывайте, совсем нелегко. Еще труднее оказалось дотянуть до суда. А почему? Да потому, что я преступник только в вашем гипертрофированном воображении. Да-да! — Жестом руки он остановил готового встать Пантюхова. — Будь это не так — не было бы никаких препятствий для следствия. Я раб железных обстоятельств, лишенный альтернативы. Это Боровец еще мог решать: стоит ли брать и давать. А я уже нет! У меня фактически не было возможности выбора. Еще один щекотливый момент (опять же извиняюсь за бестактность). Вы так увлеченно расспрашивали меня о телевизоре, подаренном заместителю министра. Но вы до сих пор не предъявили мне его показаний на этот счет. Их у вас попросту нет! Значит, Хмельнов вором быть не может. Здесь система отреагировала еще оперативнее — до зама вас, грубо выражаясь, вовсе не допустили. Вот вам и КПД! Со мной еще бабушка надвое сказала, что суд решит. А с Хмельновым уже и сейчас все ясно.

Пантюхов чувствовал, как сильно закололо под левой лопаткой. Шум запульсировавшей в висках крови становился почти осязаемым.

— Нельзя бесконечно поднимать планку, — заканчивал свою мысль управляющий. — Черта с надписью «Боровец» была предельной. Остальные отметки, увы, не укладываются в казенные формулы уголовного кодекса. Наверху имеет хождение только кодекс служебной чести. И клянусь вам, я его свято чту!

— Для меня существует только один кодекс, — Пантюхов все же встал. — И я думаю, вы ошибаетесь относительно допускаемых пределов. Не берусь до суда предсказывать вашу судьбу — будущее покажет. Но одно могу уже сейчас обещать вам твердо — протокол допроса Хмельнова в судебном заседании будет фигурировать!

Филиппов промолчал.

Глава 39

Пантюхов сделал все от него возможное, чтобы протокол допроса заместителя министра действительно появился в деле. Но, как по секрету сказал ему майор Доронин, ожидать его появления они могли только в суде, если суд сделает запрос в соответствующие инстанции.

Вместе с Михаилом Афанасьевичем они подготовили в исполком обширное представление о причинах, способствовавших хищениям государственной собственности в спецмонтажном управлении, и выдвинули ряд предложений по их устранению. В качестве одной из профилактических мер Леонид Тимофеевич указывал на крайнюю необходимость отделения ревизоров от контролируемого ими ведомства. Это была его давняя мечта. Сделать контролеров независимыми от подобных Филиппову начальников трестов. Увеличить штат финансовых контролеров, повысить им жалование. Дать возможность проводить длительные (хотя бы по месяцу, а не по неделе!) ревизии на местах — вот о чем написал капитан в представлении.

Но было и то, о чем он не мог написать на бумаге. Скрыто-торжествующий взгляд Филиппова. Та железная уверенность в своей правоте, причины, ее породившие, — вот что надо прежде всего выжигать каленым железом! Иначе никакие ревизоры не помогут. Но как об этом скажешь вслух? Как сказать, чтобы услышали?

Глава 40

Сорок толстых томов дела ушли в суд.

Открытое судебное заседание состоялось лишь в начале февраля 1973 года. Столь длительная отсрочка играла на руку обвиняемым: ожидался указ об амнистии в связи с пятидесятилетием образования СССР. Он вышел в конце декабря 1972 года.

Суд длился восемь дней. И каждый день Пантюхов (несмотря на неимоверную занятость он все же умудрялся выкраивать хоть пару часов) занимал свое место в среднем ряду судебного зала.

Двадцать четыре обвиняемых поочередно заполняли отгороженную деревянным забором скамейку.

Восемь дней они просили, требовали, молили о прощении. Кто как мог. Но лучше получалось, к сожалению, у наиболее виноватых.

Обескураженный, красный, как рак, Коридзе открыто признал свою вину. Попросил о снисхождении. Гораздо дольше и куда с большим чувством убеждал судей куратор из управления магистральных газопроводов Дубов. Даже после тюремных нар Михаил Федорович выглядел довольно респектабельно. За ним и его сотоварищем по приемке кабельной связи Потапенко числилось в общей сложности раз в десять побольше, чем за Коридзе. Тем проникновеннее и чувствительней читал по заранее приготовленной ученической тетрадке свое обращение Дубов: «Его обвинили в присвоении вознаграждений за рацпредложения, о которых он толком ничего не мог пояснить? Роковое стечение обстоятельств! Так уж сошлось. Он действительно был соавтором осуществленных переходов через реки Урал и Цна. И никакие эти предложения не фиктивные. Он решал государственную задачу. Наступала осень. Близились холода. Правда, не соблюл формы, тут виноват».

— Привлечением в качестве обвиняемого мое имя опозорено перед всеми работниками нашей отрасли, — Дубов на секунду оторвал крепко посаженную голову от тетрадного листка. — А я с пятьдесят девятого по семидесятый год работал начальником трех крупнейших управлений газопроводов! За свой промах я уже понес несколько тяжелых наказаний: я исключен из кандидатов в члены КПСС, — Дубов смахнул рукой невидимую слезу. — Не знаю — смогу ли когда-нибудь стать коммунистом. Примет ли меня партия в свои ряды. Этот позор, — он метнул красноречивый взгляд в переполненный зал, — равноценен гражданской казни!

Пантюхов заметил, как вздрогнул при этих словах сидевший справа от своего коллеги Потапенко.

— Наконец, уже не один месяц я изолирован от общества. От своих детей, — Михаил Федорович помолчал, — кара, которой предложил меня подвергнуть представитель государственного обвинения, потрясающе жестока! — В зале заволновались. — Мне сорок три года. Лишение свободы на восемь лет зачеркивает меня как человека, как личность. Практически уничтожает как специалиста. Лишает меня навсегда возможности быть полезным обществу. Лишает моих детей моего отцовского внимания и заботы! — Михаил Федорович вытер платком скопившуюся в уголках губ пену...

«Куда тут Коридзе, — подумалось Пантюхову. — Вон женщины в передних рядах чуть ли не плачут от сочувствия. Представляй они получше, как Михаил Федорович «решал государственную задачу»: не ударив палец о палец, положил в карман несколько тысяч — поубавились бы слезы».

Филиппов остался верен себе до конца. Все показания он полностью изменил. Признал одну краску и олифу, присланные из Новосибирска. Причем добавил, что за них уплатил. От всего остального начисто отказался. Отреклась от своих прежних показаний и прибывшая на процесс супруга управляющего.

— Чем же объяснить ваши признания во время предварительного следствия? — поинтересовался у Степана Григорьевича много всякого повидавший на своем веку председательствующий.

— Да тем, что я был тогда в тяжелом состоянии, — Филиппов старался не смотреть на судью. — Мне следователь показался офицером гитлеровской армии, допрашивавшим меня в плену.

Не ударил в грязь лицом и бывший председатель БРИЗа спецмонтажного управления Удальцов.

— Мне пытаются вменить в вину статью девяносто два часть три — хищение государственных средств на сумму до восьми тысяч рублей, — Анатолий Родионович перевел взгляд с государственного обвинителя на Пантюхова. — Хотят повесить на меня проходившие через БРИЗ якобы фиктивные предложения, — он скорбно вздохнул. — Я скажу лишь одно, — их принимала целая комиссия и принимала за рационализаторские! Свою косвенную вину я сознаю только в том, что доверился Боровцу в отношении устройства в марте семьдесят первого года намороженной дороги в Ухте на Мадманских болотах. Ее, как оказалось, никто не делал. Но кто мог предполагать, что лжецом окажется руководитель управления?!

Заседатели слушали Удальцова очень внимательно. Тот, что постарше, даже одобрительно кивнул головой. «Поверят! Как пить дать — поверят, что перед ними агнец божий, а не злоумышленник», — мучился капитан.

Случилось так, что обоих Боровцов — и младшего и старшего — заслушивали подряд. Петр Иванович, возвышавшийся на полголовы над старшеньким, не испытывая судьбу, прикинулся барашком: ничего, мол, лично он у Васи не просил. Что брат самолично дал, то и взял по дурости. Но все уже до копейки вернул и документик об этом имеется. Помилосердствуйте, граждане, Христа ради.

Медленно, словно нехотя, поднялся со своего места старший Боровец. Зал затаил дыхание. Глухо, неторопливо вел Василий Иванович свою речь. Каждое слово продумано и взвешено. Он не отказывался от своих показаний. Как можно! Только небольшой, не всякому непосвященному бросающийся в глаза уклон от основной линии. Не взятки давал: к чему они, когда управление который год передовое. Он просто иногда (по воле рока или подворачивающегося случая) похищал совместно с собратьями по несчастью (кивок на соседей) государственные средства. При этом, конечно, признавались далеко не все фиктивные рацпредложения (всех-то много!), а лишь малая часть их да приписки за счет мертвых душ, от которых уж никак нельзя было отвертеться.

— В отношении дачи взяток, — бывший начальник спецмонтажного управления повернулся боком к смотревшему на него с раскрытым ртом брату, — в обвинительном заключении сказано, что я их давал заказчикам в целях беспрепятственной сдачи построенных объектов в эксплуатацию. Граждане судьи! — голос зазвучал чище. — Прошу вас обратить внимание на этот вопрос! Потому что, кроме общего заявления о беспрепятственной сдаче объектов, нигде, ни в одном эпизоде не сказано, какие недостатки вскрыла какая-либо комиссия, какие выгоды получил я. Это неспроста! Просто следствие не располагало ни одним фактом, что заказчик где-то что-то мне простил, а я что-то не доделал.

Грубо работал бывший начальник спецмонтажного управления. Да, в обвинительном заключении были лишь общие формулировки — это ведь не роман на восемьсот страниц. Но в сорока томах уголовного дела имелись акты с перечислением недоделок, отмеченных приемочными комиссиями.

— В обвинительном заключении сказано, что Дубов и Потапенко незаконно, несмотря на явный брак, подписали акт приемки на участке Александров — Гай — Индеборгский, — страховал кураторов, а заодно и себя, Василий Иванович. — Да они и обязаны были подписать, потому что все было сделано!

Он подробно, сверяясь с бумажкой, перечислил по годам и даже по кварталам, какие места занимало его управление в социалистическом соревновании и сколько раз ему присуждалось переходящее Красное знамя. Отметил в цифрах полученную за рассматриваемый период экономию.

— Таковы факты, — Боровец отер рукавом вспотевший лоб. — Виновен ли я в содеянном? — Пантюхов даже приподнялся, пытаясь уловить малейшие оттенки а выражении столь знакомого ему округлого лица.

— Да! Виновен в том, что я лично и с другими лицами принимал участие в хищении государственных средств. Но я не виноват в даче взяток как таковых! Взятки не давались: не за что их было давать. Сговора о даче взяток не было. И экономических выгод ни я, ни управление не имели. Во всем, что я сделал, я глубоко раскаиваюсь. У меня было достаточно времени, — он встретился с напряженным взглядом Пантюхова и поднял голову выше, — все глубоко проанализировать, чтобы никогда в жизни ничего подобного не повторить и осознать свою вину. Я прошу суд, — Василий Иванович чуть ли не поклонился заседателям, — когда вы будете выносить мне меру наказания, учитывать не только то плохое, что я сделал, но и принять во внимание и мои положительные стороны! А их было тоже немало.

— Вот это дает! — заметили сзади капитана. — Классно защищается.

— Я не прошу о всепрощении, — Боровец-старший приложил пухлые руки к груди. — Но я прошу о гуманной мере наказания, отбыв которую, я мог бы приносить пользу своим трудом обществу. — Он на секунду умолк. — Вместе со свободным обществом.

Если бы мне задали вопрос: «Что такое счастье?» — начальник спецмонтажного управления с тоской глянул в сторону залепленных мокрым снегом, выходящих на улицу окон, — то я бы ответил примерно так: счастлив человек тот, который с удовольствием утром торопится на работу. А вечером с удовольствием торопится к семье.

В третьем ряду запричитала жена Боровца.

— Вот я и прошу, — Василий Иванович осуждающе покосился на супругу, — если найдете возможным, не лишать меня надолго.

Когда суд удалился в совещательную комнату, Пантюхов вышел в коридор.

— Ну что за мертвые души деньги присваивал — это понятно, — услышал капитан рядом с собой разговор двух вышедших вслед за ним женщин. — А вот про рацпредложения не все ясно, — обращалась к полной невысокой подруге стройная кокетливая блондинка, — хотя я на всех заседаниях была. У меня муж свидетелем проходит. В заключении экспертов сказано, — блондинка наморщила лобик, — известными механизмами по их прямому назначению, так это уже, дескать, не рационализаторство. Но, простите меня, — план-то нужно было выполнять! Земснарядов у них не было. Использовали то, что было у них под рукой. Главное, что дело сделали и смекалку проявили! А теперь их к ответу.

— За эту смекалку они получают заработную плату! — Пантюхов не мог не вмешаться. — И немалые премии за досрочный ввод объектов. Но оформлять ее в виде бог знает какого изобретения, заведомо зная, что это не так, и класть в карман государственные деньги — преступление!

— Наверное... — блондинка осеклась. — Видимо, я не все понимаю. Вам, конечно, лучше знать, — она потянула подругу в сторонку.

«Да, — продолжал возмущаться про себя капитан. — Чего-то недопоняла публика. Что-то покажется сомнительным присяжным. Или сверху повелят усомниться. Глядишь, и получится тот самый КПД, о котором предупреждал управляющий. Сколько нервов я вбухал для получения протокола допроса Хмельнова! А чем кончилось? Уже в суд из высших компетентных сфер пришла официальная телеграмма, что такой-то допрошен и данные на него не подтвердились. Вот так-то! Неужели же все даром?! — он прислушался к долетавшим до него отовсюду отрывкам бесед ожидавших конца перерыва людей. — Нет, многие возмущаются, да еще как».

— В шахту бы их всех загнать! Чтоб неповадно было народ обворовывать, — кипятился солидный мужчина с незажженной сигаретой во рту. — Я записку из зала передавал судье — с задних рядов кто-то прислал. Пока момент удобный передать выжидал, прочитал. Как же там сказано?.. — мужчина взъерошил густую шевелюру. — «Вы судите братьев Боровцов — ярых украинских экстремистов и националистов. Я сижу здесь восьмой день и вижу, как стараются адвокаты выставить их ангелочками. Не поддавайтесь на провокацию». — Точно не заметил, но смысл такой.

— Да при чем тут националисты! — ругнулся худощавый пожилой собеседник. — Таких ворюг сейчас знаешь сколько по стране развелось. У меня родственник в этом управлении работает. Он и посоветовал прийти сюда послушать. Этот Боровец и его начальник — наши типичные, самые распространенные воры с партбилетами в карманах. Но ругать их, — мужчина несколько сник, — можно только здесь. Попробуй в кабинете или на общем собрании — насмерть загрызут! А ты — националисты. Про тех-то всем ясно — бандиты. А эти кто?

— Наши производственные лидеры, — ехидно откликнулся стоявший сбоку от пожилого симпатичный модно одетый парень.

— То-то, — угрюмо заключил пожилой. — Пока таких лидеров не изведем — ни хрена толку не будет. — Он смачно сплюнул. — Побольше этаких-то судов! Чтоб люди видели, кто да что. А то тихо все, ровно. И в газетах, и по телевизору. Одни честные труженики. Разве пьяница да дебошир какой-нибудь попадется. Или уж, на худой конец, самый что ни на есть мелкий чиновник, ниже которого вроде и спихивать не на кого. Из крупных — только директор магазина или завбазой.

«Нет, — повеселел Пантюхов. — Мы еще поборемся! Даже ради этого, пусть не во всем верного, людского спора стоило прошибить головой стену. Мы же, по сути, лишь небольшой, и конечно — не всесильный, авангард в драке с этой заразой. А сзади — народ, он разберется. Надо только дать ему возможность увидеть. И поверить».

Областной суд приговорил: старшего инженера управления магистральных трасс Коридзе Рудика Илларионовича — к четырем годам лишения свободы. Старшего прораба новосибирского спецмонтажного управления Еликова Дмитрия Георгиевича — к четырем годам лишения свободы. Начальника отдела управления магистральных трасс Дубова Михаила Федоровича — к двум годам лишения свободы. Заместителя начальника отдела управления магистральных трасс Потапенко Михаила Федоровича — к двум годам лишения свободы. Заведующего рембазой новосибирского спецмонтажного управления Чувашова Александра Анатольевича — к трем годам лишения свободы (условно). Начальника ПТО новосибирского спецмонтажного управления Буянова Дмитрия Алексеевича — к двум годам лишения свободы (условно). Бывшего главного инженера новосибирского спецмонтажного управления Удальцова Анатолия Родионовича — по статье сто семьдесят два УК РСФСР подвергнуть исправительно-трудовым работам сроком на один год. С вычетом двадцати процентов из заработной платы в доход государства. Но... на основании параграфа третьего Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в связи с пятидесятилетием образования СССР», статьи пять и четыре, пункт четыре УПК РСФСР — Удальцова от отбывания наказания освободить. Мастера производственно-технического училища Боровца Петра Ивановича — к трем годам лишения свободы (условно). Начальника новосибирского спецмонтажного управления Боровца Василия Ивановича — к десяти годам лишения свободы, с конфискацией имущества и со ссылкой в исправительно-трудовую колонию усиленного режима. Управляющего трестом «Союзспецмонтаж» Филиппова Степана Григорьевича — к восьми годам лишения свободы. С конфискацией имущества и со ссылкой в исправительно-трудовую колонию усиленного режима.

После рассмотрения кассационных жалоб осужденных Верховный суд СССР постановил:

1. Приговор Новосибирского областного суда в отношении Коридзе, Еликова, Чувашова, Еремина, Буянова, Боровца П. И. — оставить без изменения.

2. Приговор в отношении Дубова, Потапенко и Удальцова отменить, а дело прекратить за недоказанностью преступления.

3. Приговор в отношении Боровца В. И. изменить, переквалифицировав его преступления. И назначить ему меру наказания — семь лет лишения свободы.

4. Приговор в отношении Филиппова С. Г. изменить, переквалифицировав его преступления. И назначить ему меру наказания — пять лет лишения свободы.

* * *

Спустя три года и девять месяцев после утверждения Верховным судом приговора Боровец был уже на воле. На год раньше освободился Филиппов.

Эпоха безвременья набирала силу...

Новосибирск, 1985-1988 гг.

Примечания

1

Бюро рационализации и изобретательства.

Content

Алтухов Сергей Григорьевич Приговор окончательный!

Сергей Алтухов Приговор окончательный! Повесть на документальной основе

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания