Таких не берут в космонавты. Часть 1

Глава 1

— Василий, вставай! Мама и папа уже ушли! Ты снова не услышал будильник!

Смутно знакомый женский голос звучал будто бы рядом со мной. Звонкий.

«По-русски говорит», — подумал я.

Открыл глаза. И тут же зажмурился от яркого света. Прикрыл глаза руками: в том числе и левой рукой — той самой рукой, которую парализовало в прошлом июле после второго инсульта. Я увидел над собой тёмное пятно на фоне белого потолка.

Моргнул — убрал с глаз пелену. Пятно превратилось в женское лицо. Симпатичное. Острые скулы, курносый нос, слегка раскосые карие глаза. Заплетённые в две косы русые волосы. Похожая на крохотную вмятину ямочка на подбородке.

«Иришка Лукина», — вспомнил я имя этой девчонки. Точнее, я вспомнил имя своей двоюродной сестры, на которую походила эта новая русскоговорящая сиделка. Именно такой (юной, с двумя тощими косичками) я и запомнил Лукину.

— Василий, — выдохнула сиделка, — вставай, иди умываться. Я уже разогрела завтрак.

Девица (выглядела она лет на шестнадцать-семнадцать) пару секунд с интересом разглядывала моё лицо. Словно лежавший на койке наполовину парализованный семидесятилетний мужчина показался ей интересным зрелищем.

— Проснулся? Молодец.

Голова сиделки исчезла — я увидел над собой незнакомый потолок (вовсе не тот, который раньше был в моей палате). Почувствовал слабый запах дешёвых женских духов и с детства знакомый аромат жареной на растительном масле картошки.

Чуть приподнял голову (ощутил лёгкое головокружение), увидел неплотно прикрытое оранжевой шторой окно, не похожее на окно в моей палате. За окном разглядел украшенные шапками снега ветви дерева и затянутое серыми облаками небо.

Повернул голову — увидел стены, оклеенные тонкими светло-бежевыми обоями (из-под которых местами проступали газетные заголовки). Обнаружил, что лежу на старинной металлической кровати (пружины подо мной скрипнули).

Комнатушка мне показалась крохотной: раз в пять, а то и в семь меньше моей прошлой палаты в гейдельбергской клинике. Я напряг память. Но так и не сообразил, куда, зачем и почему меня перевели. Подумал: «Хорошо, что очнулся не в морге».

Я вспомнил, что вчера перед сном у меня побаливала голова. Будто перед очередным инсультом. При помощи Эммы (виртуального помощника) я озвучил свои жалобы улыбчивой сиделке. Мне сделали укол… Что случилось потом?

Я снова пошевелил левой рукой. Она послушно ожила, будто и не пролежала без движения полтора года, появилась у меня перед глазами. Я повертел кистью, поднёс к своему лицу обе руки — заслонил ими яркий прямоугольник окна.

Вскинул от удивления брови. Потому что хорошо рассмотрел свои руки. Разглядел на них гладкую кожу, желтоватые мозоли на костяшках, длинные тонкие пальцы, большие розоватые закруглённые ногтевые пластины.

Отметил, что руки слушались моих команд идеально (даже левая!). Но выглядели они странно (обе). Словно в клинике Гейдельберга мне омолодили предплечья и кисти рук как минимум на шесть десятков лет.

Мысленно спросил:

«Эмма, что случилось? Где я нахожусь?»

«Здравствуйте, господин Шульц, — отозвалась Эмма. — Рада вас снова слышать. К моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Напоминаю, господин Шульц, что я всего лишь виртуальный помощник. Я обеспечиваю вам доступ в глобальную систему компьютерных сетей и доступ к терминалу диспетчерской клиники города Гейдельберг. Но я не взаимодействую с окружающим вас, господин Шульц, миром. У меня нет доступа к камерам наблюдения».

Приятный бархатистый голос Эммы прозвучал у меня в голове: привычно, буднично. Беседы с Эммой уже девять месяцев были моим главным развлечением с тех пор, как мне в голову вживили чип для работы с интернетом.

Я улыбнулся. Снова взглянул на свои руки.

«Я тоже рад тебя услышать, Эмма. Особенно сейчас. Потому что нахожусь в растерянности из-за внезапной смены обстановки. Пока не понимаю, что произошло. Кстати, почему мы сегодня говорим по-русски? Это новая установка врачей?»

«Я ответила вам на том языке, на котором вы задали мне вопрос, господин Шульц. Если желаете, перейдём в сегодняшнем общении на немецкий язык. Мне сменить голосовой режим, господин Шульц? Подтвердите запрос».

«Нет, не нужно. Давненько я не разговаривал на русском. Да и обстановка вокруг меня сейчас… совсем, как в детстве. Пока не понимаю смысл новой терапии. Но она явно помогает. Я свободно действую обеими руками! Впервые за полтора года».

«Это очень хорошо, господин Шульц, — с показной радостью в голосе ответила Эмма. — Я рада за вас. Мне сделать вызов на терминал клиники? Отправить запрос в почту вашему лечащему врачу? Или вывести на экран свежий выпуск новостей?»

Я повертел головой.

Пробежался глазами по обоям (те выглядели неновыми, будто их нарочно затёрли и «состарили», для придания обстановке комнаты нужной атмосферы). Нашёл взглядом на стене полки с книгами (старыми, советских времён, с надписями на русском языке).

Снова взглянул на штору, на окно и на металлическое изножье кровати.

«Погоди, Эмма, — сказал я. — Не вижу здесь монитор. Куда они его спрятали?»

«К моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует».

«Это я уже понял».

Я вздохнул.

Снова просканировал комнату взглядом.

Кровать, чуть покосившийся шкаф за изголовьем кровати, полки с книгами, условно белый потолок и оклеенные обоями стены — больше я ничего не нашёл: ни медицинского оборудования, ни монитора или телевизора, ни кондиционера.

«Эмма, включи монитор, — попросил я. — Может, тогда я его найду? По звуку».

«Что показать вам, господин Шульц?»

«Всё равно… Новости включи. „Deutsche Welle“, в прямом эфире».

«Сделаю, господин Шульц».

Я затаил дыхание, прислушался.

Услышал чириканье птиц за окном. Различил позвякивание посуды, будто бы доносившееся из соседней комнаты. Почувствовал, как спокойно стучало в груди сердце.

«Эмма, я жду».

«Господин Шульц, я включила новостную сводку, — отозвалась Эмма. — „Deutsche Welle“, как вы и просили».

Я снова сосредоточил внимание на слухе — различил всё тоже пение птиц и шорохи в соседней комнате.

«Не слышу, — сказал я. — И не вижу. Меня оставили без монитора? С какой стати?»

Дёрнул головой — мои волосы потёрлись о наволочку.

«Эмма, отправь сигнал медперсоналу. Экстренный. Пусть объяснят мне, наконец, что происходит».

«Готово, господин Шульц. Я сбросила вызов на пульт диспетчера клиники».

«Спасибо, Эмма».

Я зевнул. Отметил, что мне увеличили дозу обезболивающего. Потому что сегодня у меня ничего не болело (подзабыто ощущение). При этом сознание не туманилось, рассуждал я вполне здраво и не заторможено.

Работники клиники откликнулись на мой вызов оперативно: уже через минуту я услышал шаги и будто бы поскрипывания деревянного паркета или половиц (память опознала их: я часто слышал такие звуки в детстве).

— Василий! Ты почему лежишь⁈ Мы с тобой в школу опоздаем!

Я невольно улыбнулся: голос новой сиделки снова напомнил мне о моей двоюродной сестре Иришке Лукиной. Как походило на Иришкино лицо и лицо сиделки. Я снова увидел его на фоне потолка и чуть заметно покачивавшихся штор.

Сиделка подпёрла бока кулаками (я не вспомнил, делала ли так же моя двоюродная сестра: в последний раз видел её больше шестидесяти лет назад). Девица явно злилась. Она тряхнула непокрытой головой — косы хлестнули по её плечам.

— Василий, вставай! — потребовала сиделка. — Сегодня классный час. Я веду политинформацию.

Я взглянул на странный наряд девицы: видавший виды цветастый халат, будто доставшийся ей в наследство от прабабки. Но фигура сиделки в нём выглядела неплохо. Я снова отметил, что девице явно не исполнилось восемнадцать лет.

«Подозрительно знакомо она выглядит, — мысленно произнёс я. — Не моя ли это родственница? Эмма, поищи в интернете информацию об Ирине Викторовне Лукиной сорок девятого или сорок восьмого года рождения. Меня интересует, есть ли у неё внучки и правнучки».

«Сделала, — оповестила меня Эмма. — Господин Шульц, я вывела на экран все сайты, где упоминалась Ирина Викторовна Лукина. Ирина Викторовна Лукина тысяча девятьсот сорок девятого года рождения…»

«Стоп! — скомандовал я. — На какой экран, Эмма⁈ Где ты видишь в этой комнате экраны?»

«Господин Шульц, напоминаю вам, что я всего лишь виртуальный помощник…»

«Стоп. Я помню, Эмма. Озвучь мне информацию, максимально подходящую под ответ на мой запрос».

Я увидел, как сиделка всплеснула руками.

— Ах, так⁈ — сказала она. — Ты издеваешься надо мной? Ладно!

Девица резко развернулась и скрылась из поля моего зрения. Я слышал удалявшиеся шорохи её шагов. Почувствовал, как заурчало у меня в животе — так мой желудок среагировал на витавший в комнате аромат жареного картофеля.

«Господин Шульц, я нашла упоминания о тринадцати Иринах Лукиных тысяча девятьсот сорок девятого года рождения и о девяти Иринах Лукиных тысяча девятьсот сорок восьмого года…»

«Город Кировозаводск, — подсказал я. — Она там родилась».

«Упоминание города Кировозаводска есть только в одном случае…»

«Прекрасно. Озвучь».

«Ирина Викторовна Лукина. Родилась двадцать пятого декабря тысяча девятьсот сорок восьмого года в СССР, в городе Кировозаводск. Умерла первого мая две тысячи пятнадцатого года в Российской Федерации, в городе Нижний Новгород…»

«Умерла? — повторил я. — Не знал об этом. Впрочем… кто бы мне об этом сообщил? Давай дальше, Эмма. Без ненужных подробностей. Сколько у неё было детей? Что там с внуками… точнее, с внучками и с правнучками? Только кратенько».

«Конечно, господин Шульц. У этой Ирины Лукиной было два сына. От двух разных мужей. Внучек и правнучек нет. И не было. Сейчас живы пятеро её внуков и восемь правнуков. Младшему из них исполнилось…»

«Стоп. Ни одной девочки?»

«Ни одной, господин Шульц. Согласно информации, опубликованной в глобальной системе компьютерных сетей».

«Странно, — сказал я. — Бывают же такие совпадения».

Я снова услышал шаги. Повернул голову в тот самый момент, когда рядом с кроватью вновь появилась наряженная в пёстрый халат молоденькая сиделка. Заметил взмах её руки и блеск гранёного стакана.

Почувствовал, как мне на грудь обрушился обжигающий поток холода.

Воскликнул:

— Scheiße!!!

Взмахнул руками и сел на кровати (сам, без посторонней помощи!). Ощутил, как холодная вода потекла по животу в трусы. Тут же сдвинулся в сторону: подальше от мокрого пятна на простыне.

Пошевелил обеими ногами (!).

Заорал:

— Ты что творишь, дура⁈

— Сам дурак! — огрызнулась сиделка. — Я тебе не мамочка! По часу тебя будить не намерена! И в школу из-за тебя опаздывать не собираюсь! Подумаешь… избалованный московский мальчик! Я тебе не нянька! Понял меня⁈

Сиделка топнула ногой, резко развернулась и ринулась к выходу из комнаты. В дверном проёме она задержалась.

Оглянулась на меня и заявила:

— Завтрак на столе. Скоро остынет. Будешь есть холодную картошку и запивать её холодным чаем. Если не поторопишься. Заново я ничего греть не собираюсь. Сколько угодно жалуйся моим родителям! Понял меня⁈

Девица ушла — я проводил её растерянным взглядом. Почти не уловил смысл её слов. Потому что всё ещё пребывал в шоке от случившегося: я сидел на кровати. Причём… сел самостоятельно — впервые за полтора года.

Я отбросил в сторону одеяло, посмотрел на свои ноги. Моргнул — картина перед глазами не изменилась. Вместо привычных тощих стариковских ног с острыми коленями я видел сейчас мускулистые ляжки с глажкой кожей.

«Эмма, что происходит?» — спросил я.

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос», — прозвучал у меня в голове голос виртуальной помощницы.

Я прикоснулся к своей ноге: к левой ноге, которую не чувствовал с прошлого июля (после инсульта). Ущипнул её. Ощутил боль — вполне реальную, неприятную.

«Эмма, скажи мне: как отличить сон от реальности?»

«Доказанного способа не существует, — сказала Эмма. — Но я перечислю вам, господин Шульц, некоторые советы, которые встречаются в интернете чаше других. Вы готовы?»

«Давай. Выкладывай».

Я посмотрел на ноги. Мышцы на них не выглядели атрофированными — напротив, они показались мне хорошо развитыми (как у бегуна). Увидел на пальцах ног них аккуратные розоватые ногти, не покрытые похожими на мозоли желтоватыми наростами.

«Чаще всего советуют, — сказала Эмма, — следить за временем».

«Это как?»

«Господин Шульц, посмотрите несколько раз на часы. Если вы всё время видите разное время — вы находитесь во сне».

Я повертел головой — часов на стенах поблизости от себя не заметил.

«Какие ещё есть варианты?»

«Попытайтесь не дышать. Закройте рот, зажмите нос. Задержите дыхание. Если почувствуете непреодолимое желание вдохнуть — вы находитесь в реальности».

Я тут же надул щёки, зажал нос между пальцев. Уже скоро ощутил то самое «непреодолимое желание», о котором говорила Эмма. Снова задышал.

Спросил:

«Что ещё?»

«Советуют понаблюдать за обстановкой, — сказала Эмма. — Следите за вывесками на магазинах. Если на вывеске написано „Хлеб“, то во сне эта надпись вскоре сменится на другую. На „Мясо“, к примеру».

Я осторожно спустил с кровати ноги, прикоснулся ступнями к лежавшей на полу ковровой дорожке. Не ощутил дрожи в коленях. Но всё же вцепился рукой в металлическое изголовье кровати. Встал на ноги.

Комната слегка изменилась, когда я взглянул на неё с другого ракурса. Я отметил, что она больше, чем мне показалось сначала. Потому что шкаф стоял не у стены, а делил комнату на две неравные части.

Обнаруженная мною вторая часть комнаты была меньше той, где я проснулся. Там тоже стояла металлическая антикварная кровать и ещё один стол. На стене я заметил прямоугольное ростовое зеркало.

Первый шаг я сделал неуверенно. Ноги не дрогнули — лишь пошатнулось металлическое изголовье кровати, за которое я держался. Я замер посреди узкого прохода между стеной и кроватью.

Убедился, что стою уверенно и лишь тогда выпустил опору. Отметил: пол подо мной не пошатнулся. Я сделал осторожный шаг в направлении меньшей части разделённой шкафом комнаты. Услышал скрип под ногами.

К зеркалу я подошёл уже уверенно: даже увереннее, чем ходил полтора года назад (до свалившего меня в больничную койку инсульта). Замер на месте, посмотрел на отражавшегося в зеркале хмурого парня, очень похожего на меня в юности.

В зеркале я выглядел высоким, с хорошей осанкой. Уже со следами бритья на щеках. Тёмно-карие (почти чёрные) миндалевидные глаза, небольшой прямой нос с горбинкой, плотно сжатые губы.

Заметил, что у моего отражения густые чёрные слегка вьющиеся волосы без залысин и без признаков седины. Пригладил причёску — парень в зеркале повторил мой жест. Я внимательно осмотрел в зеркальном отражении свою мускулатуру.

Вместо привычных складок на животе заметил хорошо различимые под тонкой кожей кубики пресса. Напряг мышцы, будто стоял сейчас на подмостках соревнования для культуристов. Взглянул на свои бицепсы и трицепсы.

Хмыкнул, качнул головой. Вспомнил, что в старших классах школы я считал себя едва ли ни советской копией древнегреческого Геракла. Да и в армии выделялся среди сослуживцев крепким телосложением.

Но в зеркале я сейчас разглядывал всего лишь неплохо сложенного худощавого юнца: стройного, с рельефной, но отнюдь не с богатырской мускулатурой. «Не Арнольд Шварценеггер, — подумал я. — Но и не задохлик».

«Эмма, какой сейчас год?» — спросил я.

Чуть подтянул трусы (полосатые, широкие, длиной до середины бедра) — рассматривал их не на себе, а на отражавшемся в зеркале молодом парне, очень похожем на меня шестнадцатилетнего.

«Сейчас семнадцатое января две тысячи двадцать шестого года», — ответила Эмма.

«Ты уверена в этом?»

«Конечно, господин Шульц. Я в этом уверена».

Уложенный «ёлочкой» паркет подо мной снова скрипнул (теперь я не сомневался, что скрипел именно паркет: увидел его около стены, где не было половика). Я медленно, но вполне уверенно направился к выходу из комнаты.

Вошёл в тот самый дверной проём, за которым скрылась моя новая сиделка. Увидел напротив вход в ещё одну узкую комнату. Свернул влево и очутился в комнате побольше, похожей на гостиную.

Заметил там старомодный диван, пианино, окружённый стульями стол, большой аквариум и сервант с заставленными посудой полками. Скользнул взглядом по висевшим на стенах в золочённых деревянных рамках портретам.

Смотревшие на меня с чёрно-белых фотопортретов люди выглядели знакомыми. Как и само расположение портретов, как и обстановка в комнате. Я взглянул на аквариум — в голове мелькнула странная фраза: «Барбусы снова сдохли».

Отметил, что нахожусь в частной квартире (или в точной её копии). Почувствовал застарелый запах табачного дыма (его не скрыл даже аромат жареного картофеля). Прошел мимо дивана через комнату, свернул вправо: на кухню.

Кухонька оказалась крохотной, не больше шести квадратных метров. Как я и ожидал. Я пробежался взглядом по кухонной мебели, по старинному холодильнику. Задержал взгляд на лице сидевшей за столом девицы.

Спросил:

— Какой сейчас год?

Глава 2

Девица подняла на меня глаза, удивлённо приподняла брови.

— Василий, ты ещё не оделся? — сказала она.

Указала рукой на часы, что висели на кухонной стене.

— Нам через пятнадцать минут выходить! — заявила сиделка. — А ты ещё в одних трусах!

Я повторил свой вопрос:

— Какой сейчас год?

Мне показалось, что во взгляде сидевшей за столом девица мелькнула растерянность.

Сиделка поставила кружку на стол. Задела взглядом мои трусы. Снова взглянула мне в лицо.

— В каком смысле? — спросила она.

— В прямом! — повысил я голос. — Год сейчас какой?

Заметил, что говорю нормально — никаких последствий инсульта.

— Шестьдесят шестой наступил…

— Тысяча девятьсот шестьдесят шестой?

— Ну… да. Тысяча девятьсот…

Сиделка вдруг сощурила глаза и спросила:

— Василий, это ты мне так намекаешь, что заболел? Теперь, небось, скажешь, что не пойдёшь в школу? Я правильно тебя поняла?

Она чуть склонила на бок голову, смотрела на меня снизу вверх.

— Забыл, что обещал моим родителям? — спросила девица. — Ты обещал, что не подведёшь их.

Я не ответил ей — вертел головой: осматривал кухню. Отметил, что все эти белые шкафчики и украшенная потёками белой краски раковина выглядели знакомыми. Как и рычание холодильника.

«Что за херня тут происходит?» — мысленно спросил я.

«Господин Шульц, слово херня в русском языке происходит от латинского слова hernias. Что переводится, как „разрыв“. Таким словом в медицине называют грыжу — аномальный выход ткани или органа…»

«Стоп. Помолчи. Херня — это херня».

Я обогнул стол, прошёл к окну. Сдвинул рукой в сторону пропахшую горелым нерафинированным растительным маслом штору. Посмотрел на улицу сквозь окно, украшенное прилипшими к стеклу снежинками.

Увидел серые облака на небе, присыпанную снегом крону ивы, выглядывавшие из сугробов верхушки кустов, украшенные сосульками провода (соединявшие вершины высоких деревянных столбов).

«Херня — это город Кировозаводск, где мы сейчас находимся, — сказал я. — Точно тебе говорю. Точнее, это не город, а настоящая грыжа, если мне не изменяет память. Что, чёрт возьми, происходит?»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос».

«Это был не вопрос».

Покачал головой.

— Lustig, — сказал я вслух, — sehr lustig. Забавно.

— Что ты там такого забавного увидел? — спросила девица.

Я прошёл мимо неё, проигнорировал её вопрос (лишь коснулся взглядом стоявшей на столе тарелки с жареным картофелем). Решительно пересёк гостиную, вернулся в разделённую на две части спальню. Подошёл к кровати, на которой недавно проснулся.

Память не подвела: я действительно нашёл под кроватью чемодан с обитыми металлом углами. Уложил чемодан на кровать поверх смятого одеяла. Щёлкнул замками, откинул обтянутую кожей коричневую крышку из фибры.

Вдохнул запах кожи и мужского одеколона. Увидел лежавший поверх аккуратно сложенной стопками одежды большой белый конверт без марок. Заглянул в него и тут же вытряхнул содержимое конверта на кровать.

Отодвинул бумаги в сторону, взял в руки тонкую тёмно-зелёную книжицу, украшенную диагональной фактурной сеткой, гербом Советского Союза и надписью «ПАСПОРТ». Открыл её, посмотрел на вклеенную в неё чёрно-белую фотографию.

С этой фотографии в советском паспорте старого образца на меня пристально смотрел тот самый черноволосый кареглазый парень, которого я совсем недавно рассматривал в зеркале.

Это был я. Но «я» — образца тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Десятиклассник.

Я прикоснулся к своему носу — нащупал на нём горбинку. В графе «Имя, отчество, фамилия» прочёл: «Пиняев Василий Богданович». Посмотрел на дату своего рождения: пятое апреля тысяча девятьсот сорок девятого года.

Отметил, что паспорт совсем новый, будто он получен лишь несколько месяцев назад. Из паспорта выпал корешок от железнодорожного билета. Я расправил его, поднёс к глазам — по привычке.

Надписи на корешке гласили: «Курский вокзал. Поезд №17. Москва-Кировозаводск. Вагон 9, место 2. Купейный. Для некурящих. Отправление в 16 час. 20 мин. 8 янв. 1966 Использованный билет №7526 пассажиру не возвращается».

— Einfach tief einatmen, — сказал я.

Повторил по-русски:

— Просто сделай глубокий вдох.

«В том самом шестьдесят шестом году родители отправили меня к тётке в Кировозаводск, — сообщил я Эмме. — В Кировозаводске я прожил две недели. В конце января я отсюда сбежал и вернулся в Москву. Что очень не порадовало моих родителей».

Я бросил корешок от билета в чемодан на аккуратно сложенные синие джинсы. Усмехнулся, вновь пробежался глазами по тексту, небрежно выведенному в паспорте от руки синими чернилами, и по своей старой фотографии.

Снова ощупал своё лицо, повторил вслух:

— Пиняев. Пока ещё не Базилиус Шульц. Вася Пиняев.

— Василий, поторопись! — сказала заглянувшая в комнату девица. — Мы в школу опоздаем! Умывайся скорее! Пошевеливайся уже! Что с тобой сегодня случилось? Я к тебе в няньки не нанималась! Понял меня?

Я взглянул на девицу и мысленно произнёс:

«Эта сиделка не просто похожа на мою двоюродную сестру. Это и есть Иришка Лукина образца тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Такой я её и видел, когда гостил у неё в Кировозаводске. Помню даже этот её дурацкий халат».

* * *

«Вариант с розыгрышем я даже не рассматриваю, — мысленно проговаривал я, рассматривая в грязном зеркале своё отражение и орудуя зубной щёткой. — У меня есть три предположения. Первое: я сплю. В этот вариант верится всё меньше. Второе предположение: меня поместили в виртуальную реальность. Это предположение мне видится наиболее правдоподобным — с учётом того, что сохранил связь с тобой, Эмма. Третий вариант наиболее фантастический: я вернулся в прошлое, причём в своё собственное молодое тело».

Пропитанный застоялым запахом табака санузел в квартире Лукиных был совмещённым, как в дешёвом гостиничном номере. Рядом с будто бы воскресшим из моих детских воспоминаний унитазом стояла большая и громоздкая ванна. В прямоугольном зеркале над раковиной я рассматривал своё юное испачканное зубной пастой лицо.

Жидкое мыло я не нашёл — в мыльнице обнаружил розоватый обмылок, источавший лёгкий земляничный аромат. Вымыл руки под холодной водой (снова полюбовался на «молодые» пальцы). Витавшие в уборной не самые приятные запахи казались вполне реалистичными. Как и холодная вода, как и мятный вкус зубной пасты.

«Эмма, напомни мне, что такое реальность».

«Аристотель считал, что реальность — это то, что есть, это обретшее свою материю и форму сущее. Иными словами, господин Шульц, реальность по Аристотелю — это то, что можно увидеть, пощупать, изучить».

«Мир вокруг меня выглядит вполне реальным», — сказал я.

Добавила реалистичности окружающему миру и жареная картошка. Она уже остыла, но полностью не утратила ни вкус, ни аромат. На украшенной золотистой кромкой тарелке с голубой каймой, она выглядела вполне настоящей. Совсем по настоящему она ощущалась во рту и в животе, хотя я и проглотил её второпях под присмотром хмурой Иришки.

Мне всё больше чудилось, что я участвовал в странном спектакле. Но участвовал я в нём с удовольствием. Мысль о том, что я пойду сейчас в школу (причём, в советскую школу образца шестьдесят шестого года) казалась мне более чем странной (скорее, нелепой). Но в то же время мне не терпелось выбраться за пределы стен этой тесной квартиры.

В шкафу я нашёл свою одежду: брюки с широкими штанинами, голубую рубашку и серый пиджак. Вспомнил, что именно в таком наряде я две недели посещал кировозаводскую школу (много лет тому назад). Менял тогда лишь бельё и рубашки. Но ни разу не вынимал из чемодана привезённые из Москвы галстуки — теперь я исправил это недоразумение.

Затянул на шее узел, полюбовался на себя в зеркало. Подумал, что в юности я был настоящим красавцем — к семидесяти пяти годам от той красоты остались лишь воспоминания. Я снова пробежался взглядом по комнате. Анахронизмов не увидел: ни валявшихся обычно в самых неожиданных местах зарядок от смартфонов, ни даже полиэтиленовых пакетов.

«Если это виртуальная реальность, — сказал я, — то VR-разработчики поработали над ней мастерски. Похоже, они использовали для создания дизайна этой комнаты мои собственные воспоминания. Только как? Всё выглядит очень натурально. Эмма, напомни, чтобы я поблагодарил создателей этой программы».

«Конечно, господин Шульц».

Я сунул под мышку коричневый кожаный портфель (даже не заглянул в него) и вышел в прихожую, где уже топталась наряженная в серо-коричневое клетчатое пальто Иришка. Лукина недовольно зыркнула на меня, но вдруг застыла: увидела мой ярко-красный с золотистыми полосками галстук. Она взмахнула ресницами, усмехнулась.

— Ты так и пойдёшь в школу? — спросила Иришка. — С этим?

Указала на галстук пальцем.

Я улыбнулся и ответил:

— Пусть завидуют.

* * *

Я зачерпнул из сугроба горсть снега, слепил комок и прижал его к щеке. Резко выдохнул — из моего рта вылетел пар. Снег в руках таял, превращался в воду. Я взглянул на шагавшую слева от меня Иришку Лукину (уже и в мыслях не называл её «сиделкой»). Заметил, что около её лица тоже клубился пар. Видел, как сверкали снежинки на воротнике Иришкиного пальто, и как блестели Иришкины глаза. Слышал звонкий голос Лукиной, когда та здоровалась едва ли не со всеми, кого мы повстречали во дворе дома.

«В вариант со сном уже не верю, — сказал я. — Понаблюдаю, конечно, за вывесками и за стрелками на часах, как ты говорила. Но всё вокруг выглядит уж слишком реальным для сна. Таких реалистичных снов я за семь десятков лет жизни ни разу не видел. Даже когда был в медикаментозной коме. Не сомневался бы, что очутился в прошлом, если бы не разговоры с тобой. Потому что разговариваю с тобой при помощи вживлённого в голову чипа. А в этом моём шестнадцатилетнем теле этого чипа быть не может».

Лукина со мной на улице не разговаривала. Лишь изредка посматривала на меня, будто проверяла — не сбежал ли я. Под подошвами моих ботинок хрустел снег. Я то и дело поправлял налезавшую на брови меховую шапку. Чувствовал, что пальто слегка жало в плечах, будто я из него уже вырос (вспомнил, что новое пальто я купил уже после армии). Я выбросил подтаявший комок снега. Вытер о пальто влажную ладонь. Кончик носа и щёки покалывал мороз — давненько я не испытывал подобных ощущений.

«Со снами я почти разобрался. Как мне кажется. Теперь расскажи мне, в чём отличия обычной реальности от виртуальной. Ведь можно же их как-то отличить? Что пишут об этом в интернете? Только никаких сайтов на экране, Эмма. Сама проанализируй и озвучь ответы».

«Отличить виртуальную реальность от настоящей можно, сравнив ощущения от взаимодействия в настоящей и виртуальной средах, — сказала Эмма. — Господин Шульц, обратите внимания на работу рецепторов и на мышечную нагрузку. Используйте подсознание: прислушайтесь к полученному в прошлом опыту».

«Опыт мне подсказывает, что по этой дороге я уже ходил. Примерно шестьдесят лет назад. На протяжении двух недель. Тогда было так же холодно. Всё вокруг выглядело таким же лишённым красок: только белый и чёрный цвета вокруг, соединённые оттенками серого».

Я увидел впереди укатанную горку, по которой скатывались дети пионерского возраста (сидя на портфелях). Не заметил, чтобы эти пионеры мёрзли — они выглядели весёлыми и счастливыми. Я подумал, что с удовольствием тоже последовал бы их примеру. Но меня удержали от этого поступка недовольный взгляд моей спутницы и понимание того, что я уже давно не пионер. «Не пионер, но комсомолец», — подумал я. Вспомнил, что из конверта я вместе с паспортом доставал и свой комсомольский билет.

Здание школы я узнал без посторонних подсказок. Оно выглядело таким же невзрачным, каким я его и запомнил. Над крышей школы кружили птицы (голуби, а не вороны, как мне показалось сначала). К школе по многочисленным дорожкам и тропинкам спешили наряженные в мрачную зимнюю одежду дети. Я снова задумался над тем, с какой стати пошёл вместе с Лукиной. Почему не остался в тёплой квартире и не потратил время на внимательное изучение новой реальности (будь она настоящей или виртуальной).

Пришёл к выводу, что на прогулку меня выгнало любопытство. Плюс к этому, мне за полтора года надоел вид потолка и стен (пусть я и смотрело на другие стены, не оклеенные дешёвыми обоями). К тому же, меня заинтересовало, а действительно ли я очутился в своём прошлом (не важно, реальном или виртуальном). Пока я кроме смутно знакомой обстановки вокруг и своей двоюродной сестры ничего знакомого не увидел. Не вспомнил, чтобы в прошлый раз Иришка поливала меня водой. А жареная картошка в тарелке — не показатель.

* * *

В школе на меня обрушились звуки детских голосов. К чёрным, белым и серым цветам здесь добавились многочисленные алые пятна пионерских галстуков. Замечал я и красные комсомольские значки на одежде старшеклассников (у себя на лацкане пиджака я обнаружил такой же). С сопровождавшей меня Иришкой то и дело здоровались школьники — кивали они и мне, но эти их кивки выглядели неуверенными и будто бы смущёнными.

Верхнюю одежду мы оставили в гардеробе (там все прочие ароматы заглушал запах хлорки). В школьном вестибюле я разглядывал многочисленные стенды на стенах с заголовками «Информация». Замечал стоявшие на широких подоконниках цветочные горшки с комнатными растениями (не вспомнил, видел ли я их раньше). Почти не смотрел на лица детей — больше разглядывал их одежду. Шагал рядом с Иришкой Лукиной по скрипучему паркету-ёлочке мимо невзрачных дверей классных кабинетов.

«В этой школе я учился две недели, — сказал я, будто бы ответил на не озвученный вопрос Эммы. — Тогда я почти ни с кем не общался. Мне здесь не нравилось. Я только и думал о том, что скоро отсюда сбегу. Почти ни с кем не разговаривал. Немного общался лишь с сестрой и с Черепом. Признаю: вёл себя не очень приветливо, посматривал на окружающих свысока. Ведь я же был жителем столицы. Да и к тому же, всё ещё чувствовал себя звездой. В общем, не удивительно, что от меня все шарахаются».

Иришка резко свернула вправо: к открытой нараспашку двери кабинета. Я не сразу среагировал на её манёвр — вошёл в класс следом за двоюродной сестрой. Первым делом взглянул на исписанную белым мелом и украшенную меловыми разводами ученическую доску. Невольно улыбнулся. Потому что подумал о том, что учитель (или учительница) будет недовольна этими художествами. Будто в ответ на мои мысли к доске подошла светловолосая девица и принялась протирать её влажной тряпкой.

«Если это всё же виртуальная реальность, то её точно сделали на основе моих воспоминаний, — сказал я. — Или же разработчиков консультировал выходец из СССР примерно моего возраста. Выглядит всё очень реалистично. Признаю. Не подкопаешься. Будто я действительно очутился в прошлом. Все эти фотографии на стенах, эти дурацкие деревянные парты и деревянные лавки, от которых в ногах постоянно оставались занозы — всё это я помню. Не подозревал, что технологии шагнули так далеко».

Я снова заметил, что десятиклассники радостно приветствовали мою сестру и будто бы смущённо здоровались со мной. Но здоровались со мной далеко не все. Некоторые парни рассматривали меня оценивающе, будто бы со скрытым вызовом во взгляде. Девчонки посматривали на меня с явным интересом и с любопытством (но тут же отворачивались, встретившись со мной взглядами). Следом за Лукиной я неторопливо прошёл между рядами старинных деревянных парт.

Иришки поставила свой чемодан на третью парту в среднем ряду. Я прошёл чуть дальше: к четвёртой. Память подсказала, что именно на этом месте я просидел две недели, пока учился в сорок восьмой кировозаводской школе. Я даже удивился, что вспомнил такую подробность через шестьдесят лет. Рассматривал лица школьников. Имён своих нынешних одноклассников я в памяти не нашёл. Но лица узнавал: без сомнения я этих парней и девиц в нелепых нарядах уже видел раньше.

А вот имя светловолосого розовощёкого паренька, сидевшего за четвертой партой, я вспомнил.

Алексей Черепанов. Или, как его называли одноклассники, Череп.

Черепанов поднял на меня глаза, улыбнулся. Он протянул мне руку.

— Здравствуй, Василий, — сказал Череп.

Я пожал Черепанову руку — его пальцы были холодными, словно парень только что играл в снежки.

Череп вздохнул (как мне показалось, печально), нахмурил белёсые брови и спросил:

— Ты читал во вчерашней «Правде»?

Звуки его голоса утонули в пронзительном дребезжании школьного звонка.

Глава 3

— Здравствуйте, ребята, — прозвучал спокойный, но громкий женский голос, едва только смолк звонок.

В классе сразу же забурлило движение: ученики поднимались с мест и становились около своих парт лицом к двери.

— Здравствуйте, Лидия Николаевна! — хором сказали ученики десятого «Б» класса.

Стоявшая на фоне доски высокая худая учительница махнула рукой и скомандовала:

— Садитесь.

Школьники устало опустились на деревянные лавки.

В моей памяти всплыло слово «классуха» — словно мозг отправил мне подсказку. Я вспомнил, что эта учительница с окрашенными хной волосами и с бледным лицом была классной руководительницей десятого «Б». Фамилию «классухи» я не вспомнил. Зато припомнил, что она преподавала у старшеклассников немецкий язык (школьники из других классов величали её «немкой»).

Заметил, как классная руководительница стрельнула взглядом в ещё сохранявшую влажные разводы, но уже чистую доску. Она кивнула головой и прошла к своему столу. Отметил, что строгое серое платье хорошо смотрелось на стройной фигуре учительницы. Прикинул, что «классухе» примерно тридцать пять лет. Подумал: учительницу слегка старили серые мешки, что темнели у неё под глазами.

Классная руководительница уселась за стол, открыла классный журнал. Подняла взгляд — оглядела притихший класс.

— Кого нет? — спросила она.

— Все здесь, — ответила тонким голосом сидевшая перед ней за первой партой девица (обладательница толстой косы из светло-русых волос).

Учительница отыскала моё лицо взглядом, посмотрела мне в глаза и снова кивнула.

— Прекрасно, — сказала она.

Взяла в руки авторучку.

— Начнём с политинформации, — сообщила она.

Указала авторучкой на сидевшую передо мной Лукину и сказала:

— Пожалуйста, Иришка. Приступай.

Лукина резво вскочила на ноги, взяла с парты газету.

Я заметил, с каким жадным интересом взглянул на её укутанную в платье фигуру мой сосед по парте.

Только сейчас я почувствовал, что от разглядывавшего Иришкины ягодицы Черепанова несло табачным дымом.

— Сегодня семнадцатое января, — торжественно объявила Лукина. — Понедельник.

Она зашуршала газетой.

Я вдохнул растворённые в воздухе класса крупинки мела, взглянул на портреты серьёзных мужчин, что висели на стенах кабинета. Увидел на стене украшенную красными флажками карту Германской Демократической Республики. Отметил, что на окнах нет штор. Обернулся — заметил на стеллаже у дальней стены подпиравший книги белый гипсовый бюст Владимира Ленина.

— Пятнадцатого декабря, — громко сказала Иришка, — в Доме правительства Монгольской Народной Республики состоялось подписание Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Союзом Советских Социалистических Республик и Монгольской народной Республикой. Договор подписали по уполномочию Президиума Верховного Совета СССР глава советской партийно-правительственной делегации Первый секретарь ЦК КПСС…

— Какой ещё договор⁈ — воскликнул сидевший слева от меня Черепанов. — Причём тут договор? О чём вы говорите? Вы разве не слышали, что академик Королёв умер? Об этом вчера в «Правде» написали!

Я отвлёкся от разглядывания кабинета. Взглянул на раскрасневшееся от возмущения лицо Черепанова. Подумал о том, что уже слышал эту выданную Алексеем гневную тираду — шестьдесят лет назад.

Лукина обернулась, взглянула на Черепа сверху вниз. Она нахмурилась. Потрясла газетой.

— Я знаю, Черепанов, — ответила она. — Я расскажу об этом. Вот у меня та самая газета.

— А что случилось? — прозвучал у меня за спиной вопрос.

— Кто такой этот Королёв? — сказал сидевший за второй партой около окна парень в очках.

Черепанов не сводил глаз с Иришкиного лица.

— Большой учёный, — объявил он. — Королёв это тот, кто строил наши космические ракеты. В «Правде» об этом так и написали. Написали, что под его руководством Человек впервые совершил полёт в Космос. Неужели вы не читали?

Черепанов взглянул на лица одноклассников, повернулся к Иришке и потребовал:

— Про Королёва скажи, Лукина. Потом уже… про Монголию.

— Ребята, тише! — сказала Лидия Николаевна. — Не мешайте Иришке.

Лукина дёрнула плечами, поджала губы.

— Ладно, — произнесла она. — Расскажу.

Зашуршала страницами газеты.

Повернулась к сидевшему с красным лицом Черепанову спиной и прочла вслух:

— Четырнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в Москве на шестидесятом году жизни скоропостижно скончался крупнейший советский учёный, член президиума Академии наук СССР, коммунист, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, академик Сергей Павлович Королёв. В лице С. П. Королёва наша страна потеряла…

«Эмма, я помню этот день, — сказал я. — Примерно вот так всё и было. Череп не дал Иришке рассказать о Монголии. Лукина на него разозлилась. Но быстро остыла. Кажется, Черепанов мечтал стать космонавтом и бредил космосом. Череп мне потом признался, что очень расстроился, когда узнал о смерти Королёва. Хотя и он тогда не представлял, какая на самом деле трагедия произошла. Помню: о Королёве мы тогда ничего не знали. До появления в газетах этого некролога. Что с Королёвым случилось? От чего он умер?»

«По официальной версии, — ответила Эмма, — товарищу Королёву была произведена операция удаления опухоли с экстирпацией прямой и части сигмовидной кишки. Смерть товарища Королёва наступила от сердечной недостаточности (острая ишемия миокарда)».

«А есть и неофициальные версии его смерти?»

— … Королёв был крупнейшим конструктором ракетно-космических систем, — зачитывала Иришка, — на которых впервые в мире осуществлены запуски искусственных спутников Земли, доставлен советский вымпел на Луну, совершён облёт и фотографирование обратной стороны Луны…

«В интернете встречаются версии врачебной ошибки, — сказала Эмма, — троцкистского заговора и вмешательства иностранных шпионов. Но ни одна из этих версий не доказана».

«Ясно, что ничего не ясно. Я только сейчас сообразил, что мы тогда, в шестьдесят шестом, о Королёве ничего толком и не знали. Сейчас, похоже, только Черепанов догадался, кого именно потеряла страна».

— … Королёв имел огромный авторитет и пользовался большим уважением у всех, кто работал с ним, — читала Иришка. — Плодотворная деятельность Сергея Павловича Королёва во имя нашей Родины заслужила признательность советского народа и была отмечена высокими правительственными наградами…

Я почувствовал, как Череп толкнул мою руку локтем. Увидел: сосед по парте подвинул в мою сторону тонкую ученическую тетрадь. Череп указал на тетрадь взглядом.

— Посмотри, — шепнул Черепанов.

Я взглянул на тетрадь. Почувствовал, что на моём лице появилась усмешка.

«Эмма, а ведь я знаю, что увижу там, внутри. Потому что уже открывал эту тетрадь шестьдесят лет назад. Я бы уже не сомневался, что угодил в прошлое, если бы не слышал твой голос у меня в голове. Скажи что-нибудь».

«Что именно вы хотите от меня услышать, господин Шульц?» — произнесла у меня в голове виртуальная помощница.

«Спасибо, Эмма. Знаешь, что в этой тетради?»

«Нет, господин Шульц».

«Там портрет Юрия Гагарина. Такой же, какой был на обложках книг генерал-лейтенанта Васильчикова „Взлёты и падения советской космонавтики“. Я переводил её лет двадцать назад на английский и на немецкий язык. Черепанов срисовал Гагарина с обложки журнала „Огонёк“ за шестьдесят первый год. Алексей сам мне тогда об этом рассказал».

Я открыл тетрадь. И тут же кивнул, словно признал собственную правоту. Как я того и ожидал, с первой страницы Лёшиной тетради на меня смотрел Первый космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин. Юрий Гагарин на этом выполненном простым карандашом портрете улыбался, на его погоне красовалась одинокая майорская звезда.

— Как тебе? — шёпотом спросил Черепанов. — Я сам нарисовал. Вчера.

— Здорово, — шепнул я.

Показал Алексею поднятый вверх большой палец.

— … За выдающиеся заслуги перед Родиной он был дважды удостоен звания Героя Социалистического Труда, — вещала Лукина, — звания лауреата Ленинской премии, награждён орденами и медалями Советского Союза…

«Помню тот день, когда Гагарин полетел в космос, — мысленно сказал я Эмме. — Была среда, самая обыкновенная и поначалу ничем не примечательная. Я был в школе. У нас был урок математики. Затем его вдруг прервали. Нас неожиданно вывели на линейку и сообщили о полёте Юрия Алексеевича Гагарина в космос. Это была сенсация. Помню, как все радовались. Наш, советский человек первым в мире побывал в космосе! Эмма, это был один из самых радостных дней в моём детстве».

Я взглянул на улыбающееся лицо Гагарина и добавил:

«Это был последний радостный день детства. Меньше чем через месяц после него у меня в мае на концерте сломался голос. И моя жизнь стремительно полетела в тартарары. Я тебе об этом уже рассказывал. В две тысячи пятнадцатом году я нашёл в интернете запись того концерта. Случайно. Не знал, что она существовала. Услышал, как я тогда фальшивил. Видел, как на концерте с моего лица сошла улыбка. Она долго на него не возвращалась. В том же году я прочитал о себе статью в Википедии».

«Господин Шульц, я могу отыскать для вас эту статью», — сказала Эмма.

«Не нужно. Эмма. Я прекрасно её помню. До сих пор не забыл, с каким садистским удовольствием в ней рассказывали о случившейся со мной трагедии. „Падение с Олимпа славы стало для Васи Пиняева тяжёлым испытанием“. Написали, что в двенадцать лет у меня „сломался“ голос — „вполне обычное явление для подростка, и большая беда для солиста детского хора“. Сообщили, что я „в одночасье рухнул на землю с высот славы“, что я почувствовал себя тогда „обычным и заурядным“ ребёнком».

Я вздохнул, добавил:

«Закончились концертные выступления и рукоплескания публики. Мне аукнулись пропуски занятий в школе, и прохладные отношения с одноклассниками. Мои оценки по общеобразовательным предметам уже не 'подпитывались» всесоюзной славой. А одноклассники больше не смотрели на меня, как на «гордость» класса. Эмма, я прогуливал школьные занятия, «дерзил» учителям. Из «гениального» ребёнка я превратился в отстающего по многим предметам ученика, в «ребёнка, замкнувшегося на собственной трагедии».

Я не отводил взгляда от глаз Первого космонавта Земли.

«Это были ужасные времена, Эмма. Для меня, ужасные. Все те события привели меня сюда, в этот класс. Шестьдесят лет назад. Тогда я вот так же сидел за этой партой, слушал голос Иришки Лукиной. Рассматривал портрет Юрия Гагарина на тетрадном листе. Отвечал одноклассникам, что я действительно тот самый Вася Пиняев, голос которого объявляет по утрам передачу „Пионерская зорька“. Вася Пиняев, который дарил цветы Хрущёву. Вот только я здесь не задержался. Вернулся в Москву, как только мои родители уехали в ГДР».

Я покачал головой. Будто ответил на молчаливый вопрос Юрия Гагарина, смотревшего на меня со страницы тетради.

«Эмма, а ведь сейчас в этой реальности шестьдесят шестой год. Гагарин ещё жив. Ему в этом году исполнится тридцать два года. Совсем ещё молодой. Когда он погибнет? В шестьдесят восьмом?»

«Лётчик-космонавт СССР Герой Советского Союза Юрий Алексеевич Гагарин погиб двадцать седьмого марта тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года возле села Новосёлово Киржачского района Владимирской области».

«Точно, — сказал я. — Гагарин разбился во время тренировочного полёта на самолете. Точнее, разобьётся. Через два года».

— … Память об академике Сергее Павловиче Королёве, — сказала Иришка, — верном сыне Коммунистической партии, беззаветно служившем своей Родине, навсегда сохранится в нашем народе.

— Спасибо, Иришка, — сказала Лидия Николаевна. — Теперь вкратце, своими словами перескажи содержание того договора, о котором ты нам сообщила до вмешательства Черепанова. И продолжим классный час.

* * *

Рассказ Иришки о договоре между СССР и Монголией я слушал вполуха. Сосредоточился в это время на способах отличить виртуальную реальность он обычной. Ощупывал парту — чувствовал подушечками пальцев каждый выступ на ней, каждую вмятину. Невольно морщил нос от запаха сигаретного дыма, которым пропиталась одежда сидевшего рядом со мной за партой Черепанова. В жестах и мимике окружавших меня в классе школьников я не замечал ничего необычного. Разглядывал одежду старшеклассников, их причёски и комсомольские значки — отыскивал во всём этом анахронизмы.

К словам классной руководительницы я не прислушивался. Но всё же слышал, что Лидия Николаевна втолковывала ученикам десятого «Б» о необходимости «подналечь на учёбу» во втором полугодии. Стращала десятиклассников тем, что в этом году в школах СССР будет двойной выпуск: школу окончат одновременно и десятые, и одиннадцатые классы (которых со следующего года уже не будет). Говорила, что желающих поступить в высшие учебные заведения этим летом будет вдвое больше, чем обычно. Память услужливо подсказала мне, что подобные речи я уже слышал… шестьдесят лет назад.

Лекцию «классухи» прервал школьный звонок. Лидия Николаевна повелительным жестом удержала оживших школьников на местах. Сообщила им, что следующим уроком будет немецкий язык — поэтому мы останемся на урок в этом же классе. Учительница объявила перерыв, первая покинула кабинет. Я предчувствовал, что Черепанов сейчас обрушит на меня поток своей обычной болтовни. Поэтому выбрался из-за стола в тот же миг, когда Череп приоткрыл рот для рассказа. Я не почувствовал желания с ним сейчас общаться. Да и примерно представлял, о чём именно Алексей мне расскажет.

В школьном коридоре у меня перед глазами вновь замелькали алые пионерские галстуки. Я рассматривал одетых в школьную форму старого образца пионеров, слушал их звонкие голоса. Неторопливо шёл мимо дверей кабинетов к вестибюлю, где на стенах видели информационные стенды. Отметил, что в вестибюле школы заметно холоднее, чем в классе. На полу около гардероба я заметил лужицы воды (растаявший снег) — от них тянулись цепочки мокрых следов. Я взглянул на циферблат настенных часов, запомнил положение стрелок — пообещал себе, что проверю его через пару минут.

Повторил вопрос, который уже задавал сегодня своей виртуальной помощнице:

«Эмма, какой сейчас год? Назови мне точную дату».

«Господин Шульц, сейчас семнадцатое января две тысячи двадцать шестого года», — ответил в моей голове приятный женский голос Эммы.

«Ты уверена в этом? Что семнадцатое января — в это я верю. Но на две тысячи двадцать шестой год всё вот это не похоже».

Я развёл руками, заметил в большом ростовом зеркале на стене своё махнувшее руками отражение (в зеркале отразился не семидесятишестилетний мужчина, а шестнадцатилетний юнец).

«Господин Шульц, сейчас семнадцатое января две тысячи двадцать шестого года», — повторила виртуальная помощница.

«Похоже, Эмма, что мы с тобой сейчас находимся в разных временных отрезках, — сказал я. — Это очень странно. Но не менее странно и то, что я вижу вот здесь, вокруг себя. Вся эта школа странна уже тем, что выглядит настоящей. Эмма, она полностью соответствует моим воспоминаниям о днях, которые я провёл здесь в январе шестьдесят шестого года».

Я остановился посреди вестибюля, огляделся. Нашёл взглядом приоткрытую дверь в гардероб, где оставляли верхнюю одежду старшеклассники. Посмотрел на столпившихся рядом с зеркалами пионерок.

«Вон тот коридор ведёт к учительской и к кабинету директора, — мысленно проговорил я. — Если пройдёшь по нему ещё дальше, окажешься в столовой. Вот за тем поворотом есть ступеньки. Это я точно знаю. Спустишься по ним и через два десятка шагов упрёшься в дверь спортзала. Рядом со спортзалом находится кабинет медработника. Не помню, как он сейчас называется. А вон за той приоткрытой дверью — актовый зал. Там есть сцена и несколько рядов соединённых друг с другом кресел, как в кинотеатре. На сцене стоит пианино. Коричневое, похожее на то, которое я сегодня видел в квартире Лукиных. Проверим?»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос», — сказала Эмма.

«Не занудствуй, — потребовал я, — просто скажи: проверим».

«Конечно, господин Шульц. Проверим».

Я прошёл к приоткрытой двери, заглянул в актовый зал. Почувствовал всё тот же запах хлорки, который недавно унюхал и в школьном гардеробе. Но уловил и едва ощутимый запашок табачного дыма. Свет в актовый зал проникал из припорошенных снегом окон. Его было достаточно для того, чтобы я убедился: память меня не подвела (хоть я и входил в актовый зал этой кировозаводской школы лишь однажды). Мой взгляд упёрся в обитые потёртой тканью спинки соединённых в длинные ряды кресел. Я поднял глаза — увидел сцену: тесную, но всё же пробудившую во мне детские воспоминания. Сердце в моей груди забилось чаще.

Я шагнул в зал. Посмотрел на висевшую над сценой красную растяжку. Прочёл на ней: «Да здравствует великое, непобедимое знамя Маркса-Энгельса-Ленина! Да здравствует Ленинизм!»

«Эмма, примерно на такой сцене я впервые выступил перед публикой, — сказал я. — Только случилось это в Москве. Мне тогда было семь лет. Я спел песню „Весёлый ветер“: музыка Дунаевского, слова Лебедева-Кумача. До сих пор помню, как мне рукоплескал зал. Люди вставали со своих мест и хлопали в ладоши. Смотрели мне в лицо, улыбались. Незабываемые впечатления. Приятные. Что интересно: я почти не волновался на том выступлении. Я вообще на концертах не волновался. Впрочем, я тебе об этом уже говорил. Я радовался, что пел, и что меня слушали. Волнение впервые появилось уже на том концерте, когда у меня сломался голос».

Я прошёл между рядами кресел. Рассматривал висевшие на стенах портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина. Заметил очертания ещё одного портрета на стене: он явно провисел там не один год, но сейчас его место отмечал лишь светлый прямоугольник не выгоревшей на свету краски. Я поднялся по ступеням (ступени реагировали на мои шаги тихим скрипом). Ступил на доски сцены. Невольно обернулся и взглянул с возвышения на пустовавшие сейчас кресла зрительного зала. Вздохнул и подошёл к пианино, прижатому к стене в левой части сцены. Поднял клап (клавиатурную крышку).

Одну за другой нажал клавиши четвёртой октавы. Прислушался к звучанию нот. Поморщил нос.

«Ужасное звучание, — мысленно сказал я. — Этот инструмент просто умоляет о настройке».

Услышал звонкий женский голос.

— Эй! Что ты там делаешь⁈

Я повернул голову, увидел стоявшую между рядами зрительного зала девицу-старшеклассницу (светловолосую, со стрижкой «каре»).

Девица указала на меня рукой и спросила:

— Кто ты такой⁈

— Кто я такой?

Я усмехнулся, уселся на стул перед пианино, размял пальцы.

Посмотрел на девицу и пообещал:

— Сейчас я расскажу тебе, кто я такой.

Поднёс руки к клавишам пианино.

Почувствовал, что сердце в моей груди вновь билось ровно и спокойно.

Глава 4

Мои пальцы пробежались по клавишам — я отыграл вступление.

Повернулся к замершей около сцены девчонке.

— Когда горят огнём витрины, — пропел я, — на старых улицах Москвы, нетрудно встретить этого мужчину небесной красоты…

Мои пальцы ловко порхали по клавишам, не допускали ошибок. А вот пианино нещадно фальшивило. Оно будто сопротивлялось моим попыткам наиграть знакомую мелодию.

Мой голос звучал уверенно — я пел без напряга, в удовольствие.

— … Спросите у любого на Тверском бульваре…

Заметил, что я с лёгкостью вытягивал ноты. Голос не пускал петуха и не срывался.

Я вспомнил о том, что обе мои жены всегда нахваливали моё пение. Но я понимал: они мне льстили. Моё пение ещё недавно годилось лишь для вечерних посиделок у камина.

Сейчас я пел действительно здорово.

— … Кто лучше всех играет Пресли на гитаре…

Заметил, что в зал вошли пионерки, наряженные в школьную форму.

Они с удивлением смотрели на меня, улыбались, слушали моё пение.

— … На это каждый ответит, каждый ответит…

Я выдержал секундную паузу.

Перевёл взгляд с девчонки в первом ряду на замерших у входа пионерок.

— … Конечно, Вася, — пропел я, — Вася. Вася. Ну, кто его не знает? Е-е…

Пианино охотно откликалось на мои прикосновения к клавишам.

Я изначально планировал, что ограничусь лишь первым куплетом песни. Но увидел зашедшего в актовый зал Лёшу Черепанова. Взглянул на его удивлённое лицо…

— … Пройдите в театр «Современник», — продолжил я, — на вечеринку в Дом кино…

Черепанов быстро добрался до первого ряда кресел. Он ухмыльнулся, словно услышал шутку.

— … А это кто сидит с красивой дамой? — я с лёгкостью перешёл на баритон. — Ну, конечно, он…

Увидел, что в зале уже собралось семь человек — все они улыбались, не спускали с меня глаз.

Пианино слегка вибрировало, будто с нетерпение дожидалось продолжения песни.

— … Конечно, Вася…- пропел я. — Вася… Вася Пиняев из Москвы!

Финал композиции я отыграл не оригинальный — сымпровизировал. Получилось неплохо: даже мне понравилось. Подумал о том, что моя вторая жена от этой импровизации тоже была бы в восторге. Пианино умолкло. Мои руки замерли в воздухе над клавишами. Со стороны зрительного зала донеслись звуки аплодисментов. Одна из пионерок крикнула: «Браво!». Я усмехнулся, потому что девчонка угадала название коллектива — настоящего автора исполненной мною песни. Я помахал публике рукой, изобразил символический поклон. Вновь опустил взгляд на Черепа, чья голова замерла чуть выше уровня сцены.

«Эмма, что не так у меня с голосом? — сказал я. — По-моему, мой голос в полном порядке. И даже более чем в порядке. Превосходный лирический тенор. Баритон тоже был неплох. Уж я-то в голосах разбираюсь. Я точно угодил не в прошлое, а в виртуальную реальность. Потому что в „том“ прошлом мой голос так и не восстановился».

— Здорово поёшь, — сказал Черепанов.

— Спасибо, — ответил я.

Посмотрел на свои пальцы, словно проверил, действительно их только по пять на каждой руке.

Краем глаза заметил, как Черепанов сощурился.

— Иришка говорила, что ты голос потерял, — сообщил Алексей.

— Потерял.

— Но сейчас ты спел клёво!

— Потерял, но снова нашёл, — ответил я.

— Это точно, — сказал Черепанов. — Нашёл.

Он кивнул головой и заявил:

— Ты здорово поёшь, Василий! Точно тебе говорю! Как настоящий артист. Я такого пения вживую ещё никогда не слышал. А спой ещё что-нибудь. Какие ты ещё песни знаешь?

Я посмотрел на замерших у входа пионерок — они будто бы позабыли, что вот-вот начнётся урок. Увидел, широко открытые глаза стоявшей рядом с Черепановым старшеклассницы. Перевёл взгляд на Черепа.

— Какая тема тебя интересует? — спросил я.

— Космос, конечно! — воскликнул Алексей.

Я на пару секунд задумался. Усмехнулся. Кивнул.

Сообщил:

— Есть у меня песня на эту тему.

Я повернулся к пианино. С удовольствием наблюдал за тем, как мои пальцы пробежались по клавишам — они будто жили своей жизнью. Музыкальная композиция группы «Манго-манго» жила поначалу только в моём воображении.

Теперь музыка зазвучала и в актовом зале сорок восьмой кировозаводской школы.

Я бросил взгляд на Черепанова и пропел:

— Один мой товарищ любил прыгнуть с вышки…

Мелодию я узнал, пусть и заметил в ней фальшивые ноты. Но эти погрешности в звучании музыки меня сейчас совершенно не волновали. Потому что меня гораздо больше волновало звучание моего нынешнего голоса.

Голос звучал превосходно.

— … Не тем ударился о воду дурачок!

Моя правая рука на мгновение замерла над клавишами.

Я улыбнулся и спел:

— Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты…

Видел, что Черепанов слушал меня, широко распахнув глаза. Заметил, что глуповато улыбались стоявшие около входа в актовый зал пионерки. Старшеклассница с причёской «каре» нахмурила брови, закусила губу.

Я перешёл ко второму куплету:

— Другой мой товарищ — любитель рыбалки…

Подумал о том, что давно не получал такого удовольствия от собственного пения — наверное, с детства, когда выступал на больших и малых сценах. Невольно вспомнил, как пел в Государственном Кремлёвском дворце.

Там мне рукоплескали так же охотно, как и в актовых залах школ.

— … Не тем ударился о воду дурачок!

Я снова замер с поднятой рукой.

Увидел: Черепанов и стоявшая рядом с ним девица улыбались.

— Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты…

Мне почудилось, что школьный звонок задребезжал прямо у меня над головой. Я прервал выступление, потому что заметил: Черепанов и его соседка по зрительному залу вздрогнули. Пионерки испуганно вскрикнули и устремились к выходу из зала. Старшеклассница разочаровано вздохнула, посмотрела мне в лицо (словно мысленно сделала его фото себе на память). Она развернулась и поспешила к двери, покачивая бёдрами. Черепанов дернулся следом за ней, но замер. Вновь повернулся ко мне. Он будто бы сожалением посмотрел на клавиши пианино (над которыми в воздухе замерли мои руки).

— Это… Василий, — сказал он, — урок начался. Ты идёшь? Классуха не любит, когда опаздывают.

Я прикрыл клавиши клапом. На секунду задумался. Кивнул.

— Уже иду, — сказал я.

Мысленно произнёс:

«Эмма, жаль, что ты не слышала моё пение! Это было здорово. Можешь мне поверить: я в таких вещах разбираюсь».

«Господин Шульц, я с удовольствием дам оценку вашему пению. Как только вы загрузите аудтофайл в интернет».

«Знать бы, как это сделать, — ответил я. — Поразмышляю на досуге над этой проблемой».

* * *

«Эмма, я понял, почему пошёл сегодня вместе с Иришкой Лукиной в школу. Это сработала моя привычка делать всё правильно, как принято, как положено. Она у меня появилась уже во время жизни в Германии. Как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься. По этой же причине я сейчас бегу в класс на урок».

Я шел по опустевшему школьному коридору — рядом со мной шагал невысокий Черепанов (он был примерно на пятнадцать-двадцать сантиметров ниже меня). Я видел, что Алексей спешил и явно переживал из-за опоздания. Но меня он не обгонял — шёл со мной плечом к плечу, словно не желал заступать мне дорогу.

«Хотя, казалось бы, — сказал я, — зачем мне эта учеба в школе? Тем более в виртуальной реальности. Я же не в игру тут играю. Скорее всего, я сейчас нахожусь в коме. Лежу в Гейдельбергской клинике, в отделении интенсивной терапии. Моё тело опутано проводами и подключёно к медицинскому оборудованию. Ведь так?»

«К моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Напоминаю, господин Шульц, что я всего лишь…»

«Стоп. Я помню, кто ты, Эмма. Ты просто голос из интернета. Сто раз уже это от тебя слышал. Не повторяй мне об этом постоянно. Ладно? Дай хоть воображу, что ты живой человек, мой друг. Иначе я сейчас стану сам с собой разговаривать. Если ещё это не делаю. Ведь существует вероятность, что твой голос я просто вообразил».

«Господин Шульц, мой голос вы слышите благодаря вживлённому в вашу голову чипу…»

«Какому чипу?»

Я прикоснулся к своему затылку — отметил, что мне не мешало бы подстричься.

«Чип компании…» — начала было Эмма.

Но я её прервал:

«Стоп. Эмма, я помню про чип. Ты забыла, что мне прочли едва ли не трёхчасовую лекцию по его происхождению, правилам эксплуатации и перспективам его использования. Перед его установкой. Я собственноручно подписал договор с его производителями и дал разрешение на операцию. Вот только сейчас я не чувствую этот чип в своей голове. Эмма, твой приятный голос никак не состыкуется с тем, что я вижу вокруг себя».

Я сдержал улыбку — чтобы её не увидел Черепанов.

«Теперь я уже не понимаю, что проще. Признать окружающий меня мир лишь компьютерной имитацией? Или смириться с тем, что я сошёл с ума, потому что слышу в голове чужой голос, которого там просто не может быть? В шестьдесят шестом году чипы для беспроводной связи мозга с компьютером еще не существовали. Тем более, с компьютером, который находится на отдалении в шестьдесят лет от сегодняшнего дня».

Мы подошли к двери класса. Черепанов нерешительно постучал по ней и заглянул в кабинет. Он тут же посторонился, пропуская в класс меня. Я перешагнул через порог — почувствовал на себе взгляды десятиклассников. Посмотрела на меня и классная руководительница. Лидия Николаевна при моём появлении замолчала, чуть склонила на бок голову.

— Пиняев, Черепанов, почему опаздываете? — спросила учительница.

Стоявший рядом со мной Череп невнятно промычал — я не разобрал ни слова из его ответа.

Не поняла его ответ и учительница немецкого языка, потому что она перевела вопросительный взгляд на меня.

— Что случилось, Василий? — спросила она.

— Всё в полном порядке, Лидия Николаевна, — ответил я. — Даже более чем в порядке. Сегодня прекрасный день. Вы замечательно выглядите. А Юрию Гагарину в этом году исполнится всего лишь тридцать два года.

— Причём здесь Юрий Гагарин?

— Не причём, Лидия Николаевна. Не возражаете, если мы пройдём к своим местам?

— Ты прекрасно говоришь по-немецки, Василий, — сказала учительница. — Не знала, что у тебя такой приличный разговорный уровень знания языка. На прошлом уроке я этого не заметила.

Только после этих её слов я сообразил, что мы с учительницей обменивались фразами не на русском языке. Она заговорила при нашем появлении по-немецки — я тут же перешёл на этот язык, сам того не заметив. Черепанов снова промычал фразу, состоявшую из слов непонятного наречия. Взглянул на меня виновато — будто извинился за то, что не поддержал меня в общении с учительницей.

— Василий, ты обучался языку вне школы? — спросила Лидия Николаевна.

— Мои родители работают в Министерстве иностранных дел СССР, — сообщил я. — Со дня на день поедут на работу в наше посольство в ГДР. Со знанием немецкого языка у нас в семье всё в полном порядке.

— Это я вижу, Василий. Ты меня приятно удивил.

Я заметил, что ученики десятого «Б» класса переводили взгляды с моего лица на лицо учительницы немецкого языка. Сообразил, что они вряд ли понимали даже половину произнесённых нами фраз.

— Черепанов, Пиняев, присаживайтесь.

Лидия Николаевна указала рукой в направлении нашей парты. Череп либо понял её слова, либо догадался об их смысле, заметив жест учительницы. Он поспешно направился к своему месту. Я тоже сделал два шага в том направлении.

— Василий, раз уж ты так прекрасно владеешь немецким языком, — сказала учительница, — то почему у тебя возникли трудности с сочинением? Письменной речью ты владеешь не так свободно, как устной?

Я замер на месте, будто классная руководительница придержала меня за плечо.

Переспросил:

— Сочинение?

Заметил, что Лидия Николаевна иронично улыбнулась.

И тут же отвлёкся на голос Черепанова.

— Ребята, смотрите! — воскликнул уже добравшийся до своей парты Черепанов. — Там пожар! Смотрите! Сарай горит!

Черепанов вскинул руку, направил указательный палец на окно.

Десятиклассники синхронно повернули лица в сторону Черепанова. Взглянула на Алексея и классная руководительница. Затем все, кто был сейчас в классе, посмотрели в том направлении, куда показывал палец Черепанова.

— Там пожар!

— Горит!

— Обалдеть!

— Мамочки!

«Эмма, я помню этот случай!»

Ученики десятого «Б» класса вскочили со своих мест и ринулись к окнам. Подошла к окну и Лидия Николаевна. За своими партами остались лишь две девчонки: они будто не сообразили, что происходило. Я развернулся и выбежал в коридор.

Отметил набегу: в школьном коридоре тихо. Порадовался, что на пути мне не встретились пионеры, дружно изображавшие во время перемен броуновское движение. До висевшего на стене около дверей туалетов пожарного стенда я домчался за считанные секунды.

Стенд задрожал и загудел, когда я сорвал с него тяжеленный лом (загудело ведро, постучал о доски багор). Я вцепился в лом, как в эстафетную палочку. Услышал грозный крик дежурившей в вестибюле пожилой технички — устремился в обратном направлении.

На моё возвращение в класс поначалу никто не обратил внимания. Школьники толпились около окон; они тыкали пальцами в стёкла, обменивались громкими репликами. Смотрела на улицу и учительница — она была неподвижна, словно окаменела.

— Weg vom Fenster! — рявкнул я.

Рванул к окну, что находилось рядом с первой и второй партой.

Тут же выдал перевод своих слов:

— Отойдите от окна!

Фразу по-русски я выкрикнул в уши стоявших около окна девиц. Школьницы взвизгнули и пугливо отпрянули в стороны, врезались спинами в одноклассников. Они широко распахнули глаза (от изумления и испуга) при виде лома в моих руках.

Я потратил три секунды на то, чтобы открыть четыре шпингалета. Схватил окно за ручку и резко распахнул створку. Услышал дребезжание стёкол, звук рвущейся бумаги. Увидел, как из щелей между стеной и оконной рамой посыпалась вата.

В помещение через распахнутое окно хлынул с улицы пропитанный запахом дыма морозный воздух.

— Пиняев! — прозвучал справа от меня голос классной руководительницы. — Что ты делаешь⁈

Кричала она по-русски.

Я не повернул на звук голову — взглянул на столб дыма, поднимавшийся над серым деревянным сараем, который стоял в двух десятках метров от школы. Просунул наружу лом, залез на оконную раму (та застонала под весом моего тела).

Прыгнул в сугроб.

Услышал за спиной гул восторженных голосов.

— Василий! — крикнула мне в след учительница. — Ты куда?

Голос Лидии Николаевны прозвучал у меня за спиной. Я брёл в направлении дымившегося сарая, утопая по колени в снегу и с трудом переставляя ноги. Я не использовал лом в качестве опорной трости — держал его двумя руками, прижимал к груди.

Запах гари становился всё сильнее. Порывы ледяного ветра метали мне в лицо колючие снежинки, заталкивали их за воротник рубашки. По моей спине пробежалась волна холода. Ботинки наполнились снегом — носки пропитались влагой.

Я выбрался на дорогу. Потопал ногами: стряхнул с них снег. Почувствовал, что мои щиколотки онемели (в них будто бы вкололи наркоз). Мурашки пробежались по позвоночнику и по ногам (от мокрых ботинок они стремительно взобрались до самых ягодиц).

— Scheiße, — пробормотал я.

Склонил вперёд голову и ринулся к воротам дымящегося сарая. Издали услышал треск — будто бы трещали дрова в печи. Заметил: сквозь бесчисленные щели из сарая валил дым (тёмный и вонючий, словно в сарае горела и плавилась пластмасса).

Я разглядел висевший на створках ворот сарая навесной замок. Тот самый замок, который и рассчитывал там увидеть. Я сжал в руках лом — почувствовал, что тот стал холодным (он будто превратился в лёд, едва ли не обжигал мне пальцы).

— Дерьмо, — произнёс я теперь уже по-русски.

Заметил, что дужки замков блестели: не ото льда, а от влаги — это растаял ещё недавно лежавший на них снег. Я подбежал к воротам. Рядом с ними стало заметно теплее. Вдохнул пропитанный дымом воздух — тут же закашлял.

Размазал рукой по лицу выступившие на глазах слёзы. Задержал дыхание, стиснул зубы. Потратил ровно три секунды на борьбу с замком. Грубая сила и лом не подвели — замок упал на утоптанный снег около ворот сарая.

Я отбросил в сторону теперь уже ненужный лом. Он пробил сугроб и звякнул то ли об асфальт, то ли о прятавшийся под снегом камень. Я зажмурил глаза и потянул на себя деревянные створки — почувствовал, как в лицо мне дохнуло жаром.

Заслонил рукой лицо от клубов тёмно-серого дыма. Сквозь растопыренные пальцы заглянул в сарай. Теперь я увидел не только дым, но и языки пламени. Они плясали справа от меня: на прижатых друг к другу деревянных стеллажах.

В левой части сарая я огня не заметил. Но я вообще там мало что рассмотрел. Потому что внутри сарая всё утопало в густом дыму. Я увидел там лишь окутанные дымом очертания предметов — да и то: только тех, что стояли вблизи от входа.

— Scheiße! — выдохнул я.

Шагнул в сарай и прокричал:

— Пацан, ты где⁈

Глава 5

Я замер у порога сарая, прислушался. Услышал, как весело потрескивали украшенные языками пламени деревянные стеллажи, и как поскрипывал створками распахнутых ворот ветер. Я взглянул на пляску языков огня на деревянной стене позади стеллажей. Заметил, как огонь протянул свои щупальца в мою сторону: к створкам ворот. Почувствовал, как в лицо мне дохнуло жаром.

Увидел, что клубы дыма нашли себе путь на улицу: они бесшумно устремились ко мне, густым шлейфом протянулись у меня над головой. Я отметил, что к моим замёрзшим лодыжкам вернулась чувствительность. Заслонился рукой от пока ещё лениво плясавшего в сарае огня. Вновь сощурил глаза. Посмотрел не на пламя — всмотрелся в затянутое дымом пространство внутри сарая.

«Эмма, как думаешь, в виртуальном мире гореть так же больно, как и в реальном?»

«Господин Шульц, я нашла пятьдесят два ответа на ваш запрос. Однако они частично противоречат друг другу…»

Эмма ещё говорила у меня в голове, а я уже шагал по деревянному полу между окутанными дымом стеллажами. Шёл осторожно. Не дышал. Чувствовал жжение в глазах, словно натёр их луковым соком. Заметил, что по моим щекам катились капли влаги (будто я слезами боролся с пожаром). Впереди меня огня не было — это я не увидел, а почувствовал: жар теперь дышал мне в спину.

Свет в сарай проникал через узкие, похожие на бойницы окошки, сделанные едва ли не под самой крышей. У входа в сарай этот свет полностью растворялся в дыму. Но теперь мне почудилось, что дыма впереди стало меньше. Он либо там не скапливался, либо ушёл оттуда в сторону распахнутых ворот. Видимость стала лучше. Я видел уже не только замершие у моего лица клубы дыма, но и шкафы.

«…Важная информация для тех, кто намерен испытать погружение в виртуальную реальность…» — говорила Эмма.

Мальчишку я обнаружил в дальнем углу сарая: заметил впереди светлое пятно волос и яркое пятно пионерского галстука. Увидел сидевшего у стены парня — тот не шевелился, замер с поникшей головой. На меня мальчишка не посмотрел (мне почудилось, что он уснул). Я отбросил рукой в сторону попавшийся мне на пути деревянный стул с высокой спинкой, ускорил шаг.

Очутился рядом с пионером — тут же поднял его с пола. Почти не почувствовал вес детского тела. Руки ребёнка безвольно повисли, голова прижалась к моему плечу. Я резко развернулся — едва не споткнулся о лежавший у меня на пути стул. Вдохнул пропитанный дымом воздух — тут же зашёлся в кашле. Мальчишку я не выронил, хотя и хорошенько встряхнул его. Рванул к выходу.

«…Нахождение в виртуальной реальности, — говорила Эмма, — противопоказано людям с серьёзными заболеваниями вестибулярного аппарата и нервной системы…»

Сквозь дым и пелену из слёз я увидел впереди яркое пятно дверного проёма. Закашлял, потряс головой. Прижал пионера к своей груди. Уронил на него слёзы. Жар с каждым шагом становился сильнее. Я слышал слева от себя потрескивание горевшей древесины. Видел впереди языки пламени. Но они не преградили мне путь: они пока ещё доедали расставленные справа от входа в сарай стеллажи.

Я выбежал из сарая — отошёл на десяток шагов от его порога. Лишь тогда меня остановил ветер: он метнул мне в лицо колючий снег, стёр с моих щёк капли влаги. Я снова содрогнулся от кашля. Почувствовал, как вздрогнул в моих руках ребёнок — он тоже закашлял, разбрасывая на мой пиджак слюну. Я услышал голоса. Оглянулся — заметил бегущих к нам от угла школы людей.

«…Людям с признаками эпилепсии, — перечисляла Эмма, — беременным женщинам…»

Я повернул голову в сторону сарая, сплюнул на снег горькую слюну.

Скомандовал:

«Эмма, стоп! Я не беременная женщина. Но если это всё же виртуальная реальность, то она излишне реалистична. Точно тебе говорю. От такой реалистичности проблемы с нервной системой у меня скоро будут. Разработчики явно перестарались. Минус им в карму. Было бы смешно, если бы в этом виртуальном мире я задохнулся по-настоящему».

* * *

Найденного в сарае пионера я передал из рук в руки широкоплечему усатому мужчине в спортивном костюме. Парень уже взахлёб рыдал, приправляя свои рыдания грудным кашлем. Усач растеряно взглянул на свою ношу. И тут же сорвался с места, пустился вприпрыжку к углу школы (к медикам), отправленный туда моей зычной командой (отданной на смеси русского и немецкого языков).

Явившиеся следом за усачом женщины, приоткрыв рот, взглянули на горящий сарай. Они полезли ко мне с расспросами. Но я рыкнул на них: потребовал, чтобы «тётки» вызвали для надышавшегося дымом мальчишки скорую помощь. Не позволил учителям подойти к сараю. Узнал, что они уже вызвали пожарных. Сунул в руки явившейся вместе с учителями техничке припорошенный снегом лом.

Снегом стёр с ладоней следы от угольной крошки. Махнул в ответ на расспросы женщин рукой. Побрёл по недавно протоптанной мною же дорожке к окнам школы, из которых на меня глазели не только ученики десятого «Б» класса — у окон своих классов собрались и другие школьники. Я отметил, что пожар и сегодня нарушил учебный процесс (так же, как это случилось в прошлый раз).

В классную комнату я вернулся через всё ещё открытое окно. Забраться туда с улицы (из сугроба) оказалось не так просто (особенно в набитой снегом и словно потяжелевшей обуви). Мне помогли десятиклассники: они втянули меня внутрь школы за руки. Я ввалился в класс головой вперёд — меня подхватили руки школьников, они помешали мне клюнуть в паркетный пол носом.

Я всё же принял вертикальное положение. Скривил губы: почувствовал, как таял забившийся в мои ботинки снег. Отряхнул брюки и лишь после этого поднял глаза. Увидел перед собой бледное от испуга лицо двоюродной сестры. Лукина внимательно рассматривала меня, будто отыскивала взглядом на моей одежде следы крови. Я улыбнулся Иришке. И снова содрогнулся от кашля.

— Вася, где твой комсомольский значок? — спросили Иришка.

Я прикоснулся рукой к лацкану пиджака — значок там не обнаружил.

Пробормотал:

— Scheiße.

Услышал голос учительницы:

— Василий, ты как себя чувствуешь?

— Нормально, Лидия Николаевна. Немного надышался дымом. Ерунда.

Я стёр руками выступившие на глазах слёзы.

Уселся на лавку около парты, стянул с себя ботинки, вытряхнул из них на пол снег.

— Ребята, вы это видели⁈ — воскликнул стоявший по левую руку от моей двоюродной сестры Черепанов. — Василий вынес из горящего сарая пацана! Это был Колька Осинкин из пятого «А», я его знаю! Ребята, вы понимаете, что сейчас случилось⁈ Невероятно! Наш с вами одноклассник Вася Пиняев только что спас жизнь человеку!

Лёше ответил гул голосов.

Этот же гул обрушился на меня с похвалами и с поздравлениями:

— Молодчина, Вася!

— Ты настоящий герой, Василий!

— Наш человек!

— Девочки, а он симпатичный…

Одноклассники забрасывали меня вопросами, на которые им ответил Лёша Черепанов, взявший на себя роль моего пресс-секретаря. Он предположил, что я обронил комсомольский значок в сарае, пока нёс в руках парня. Черепанов пояснил десятиклассникам и классной руководительнице причину моего недавнего рывка через окно к горящему зданию.

— Василий побежал тушить пожар, чего тут непонятного? — сказал он. — Да только поздно уже было. Я сразу так и подумал. Потому и не пошёл с Васей. Вы же видели, какой был дым? Я сразу понял: там без пожарного гидранта не справиться. Кто же знал, что в том сарае Колька окажется? Этот мелкий дурачок вечно влезает в разные неприятности…

«Эмма, в прошлый раз останки парня нашли в сарае пожарные. Мы узнали об этом только на следующий день после пожара. Сгоревший в школьном сарае мальчишка был тогда самой популярной темой школьных разговоров вплоть до самого моего отъезда. Пожалуй, только этот случай мне и запомнился за всё время учёбы в Кировозаводске».

Урок немецкого языка не продолжился. К приезду пожарных над крышей сарая уже взлетали языки пламени. Ветер то и дело доносил до окон школы подкрашенные копотью снежинки. Ученики десятого «Б» класса стояли около окон и следили за тушением пожара. Я поглядывал на действия пожарных вместе с одноклассниками (как и в «прошлый раз»).

«Вот только в прошлый раз у меня были сухие ноги, — сказал я Эмме. — От моей одежды не воняло гарью. Я не испачкал пиджак. Не потерял в сарае свой комсомольский значок. И не испортил галстук».

Я посмотрел на свой «модный» галстук, где после прогулки по сараю появились две пропалины.

Покачал головой и заявил:

«Всё, Эмма. Галстуку капут».

* * *

Под конец урока немецкого языка я решил, что на сегодня для меня занятия в школе окончены. Сообщил об этом двоюродной сестре. Поставил в известность о своём решении и классную руководительницу (скорее, потому что привык поступать «правильно», а не из реальной необходимости).

Лидия Николаевна поддержала моё решение. Она пообещала, что предупредит прочих учителей, на уроки которых я должен был сегодня явиться. Более того: классная руководительница отправила вместе со мной и Иришку Лукину — чтобы та присмотрела за мной (ведь я «надышался дымом»).

* * *

Иришка явно порадовалась решению «классухи».

На улице она схватила меня под руку. Словно и правда боялась, что я вдруг упаду без чувств. Мы с ней шагали по заснеженной дороге — теперь уже действительно вместе, а не просто рядом.

— Папа сказал, что тебя в Москве исключили из школы, — сообщила Иришка.

Она хитро сощурила глаза. Я увидел на её щеках ямочки.

Иришка смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

Я пожал плечами.

— Не исключили. Но грозились исключить.

— Папа сказал: ты стал «неуправляемым», когда перестал петь на концертах. Папа считает, что у тебя завышенное отношение к себе. И искажённое восприятие действительности.

— Звёздная болезнь, — подсказал я.

— Ну да.

Лукина качнула головой — с её шапки осыпались снежинки.

— Моего старшего брата мама тоже называла «неуправляемым», — сказал Иришка, — до того, как он поступил в университет. А теперь он для неё едва ли не идеальный. Теперь для мамы я стала плохой и неуправляемой.

Лукина хмыкнула и добавила:

— Теперь мама ставит мне брата в пример. Как будто уже забыла о собственных словах.

Иришка указала на меня варежкой.

— Рада, что теперь не я самая плохая в семье, — заявила она. — Хорошо, что ты приехал.

— Ich freue mich auch, — сказал я.

Тут же перевёл:

— Я тоже рад.

Лукина дёрнула плечом. Она всё ещё не спускала глаз с моего лица.

— Наверное, это очень грустно, когда становишься никому не нужным, — сказала Иришка. — Будто старая мебель. Вчера о тебе говорила вся страна, а сегодня твоё имя уже забыли.

Она тут же спросила:

— Вася, ты всё ещё переживаешь? Из-за того, что тебя больше не зовут на выступления. Мама говорила, что ты даже перед Хрущёвым в Кремле пел. Когда был ребёнком. Лет пять назад.

— Переживал, — ответил я. — Раньше.

Добавил:

— Это было давным-давно. Теперь я успокоился.

— А ты не такой зануда, каким показался мне вначале, — сказала Иришка.

Она дёрнула меня за руку и заявила:

— Мне кажется, что мы с тобой подружимся.

* * *

Вслед за Иришкой я вошёл в тёмную тесную прихожую. Вдохнул застарелый запах табачного дыма. При тусклом свете лампы взглянул на уложенный ёлочкой паркет и на бежевые обои на стенах. Полюбовался разложенными на полке шляпами.

— Василий, сразу снимай с себя всю одежду, — сказала Иришка. — Я её простирну. От тебя сейчас ужасно пахнет. Словно ты вернулся не из школы, а с пикника.

Я не спорил с двоюродной сестрой — тут же в прихожей разделся до трусов. Вынул завалявшиеся в карманах брюк вещи, вручил свою одежду Иришке. Лукина сообщила, что «замочит» одежду после того, как я помоюсь.

В ванной комнате я вспомнил подзабытые с детства правила пользования газовой «горелкой». Вышел из уборной чистым, источающим земляничный аромат. Прикрыл наготу полотенцем, продефилировал в свою комнату.

Вернулся в гостиную наряженный в чистую одежду. Прислушался к громыханию тазов в уборной. Постоял около аквариума — понаблюдал за суетой крохотных рыбок. Подошёл к пианино, поднял клавиатурную крышку.

Правой рукой отыграл первую часть пьесы «Собачий вальс». Отметил, что пианино звучало недурно: гораздо лучше, чем стоявшее на сцене в актовом зале школы. Я уселся на винтовой табурет, подрегулировал его высоту.

«Эмма, надеюсь, в школе мне не померещилось, что у меня вновь появился голос. И я не угробил его в том сарае, когда надышался дымом».

Я отыграл вступление — сообразил, что именно сейчас исполнил, когда услышал мелодию.

Усмехнулся и пропел:

— Bésame, bésame mucho…

Вытягивал звуки легко и без фальши.

— Como si fuera esta noche la última vez…

«Поцелуй меня, поцелуй меня много раз, — перевела с испанского языка мои слова Эмма. — Как будто сегодня в последний раз…»

Меня словно окатили холодной водой. Я замолчал, заставил умолкнуть пианино.

Мысленно скомандовал:

«Эмма, стоп. Спасибо, конечно. Но я знаю перевод этой песни. Да и на испанском языке я прекрасно говорю. Помалкивай, пожалуйста, когда я пою. Договорились?»

«Конечно, господин Шульц. Договорились».

«Вот и прекрасно. Спасибо, Эмма».

В комнату заглянула Иришка. Я отметил, что дома моя двоюродная сестра сменила платье на короткий синий халат. Лукина недоверчиво улыбнулась, подошла к пианино: медленно, точно подкрадывалась.

— Василий, это ведь ты сейчас пел? — спросила Иришка.

Она положила руку на корпус пианино, сверху вниз посмотрела мне в лицо.

Я ответил:

— Разумеется, сестрёнка.

Лукина дёрнула головой — ударила себя косичками по плечам.

— Спой что-нибудь ещё, — попросила она.

Я кивнул, занёс над клавишами пианино руки.

«Эмма, в каком году показали в СССР фильм „Девчата“?»

«Премьера фильма „Девчата“ состоялась в Центральном доме кино в Москве седьмого марта тысяча девятьсот шестьдесят второго года, накануне Международного женского дня».

«Прекрасно».

Я пробежался подушечками пальцев по клавишам — те охотно откликнулись на мои прикосновения. Поднял голову, посмотрел на двоюродную сестру. Заметил, как Иришка снова улыбнулась (она явно узнала мелодию).

— Старый клён, старый клён, — пропел я, — старый клён стучит в стекло…

Я не смотрел на свои пальцы: не сомневался, что они справятся со своей задачей без моего присмотра. Рассматривал лицо своей двоюродной сестры. Заметил, что Иришкины глаза походили на глаза моего младшего сына.

— Отчего, отчего…

Мой баритон звучал легко и уверенно. Я заметил: сейчас при пении совершенно не волновался. Пел спокойно, с удовольствием, как в детстве. Наслаждался звучанием музыки и собственного голоса.

— … От того, что ты идёшь…

Я смотрел на Иришкино лицо — вспоминал, как вот так же рассматривал лица сидевших в зрительном зале людей. Тогда я по взглядам и по улыбкам слушателей понимал, что пою превосходно. Понял я это и сейчас.

— … Снегопад, снегопад…

Моей второй жене нравилось, когда я пел — даже тогда, когда она из-за болезни уже позабыла, кто я такой. Я часто усаживался рядом с её кроватью и наигрывал ей на гитаре мелодии из нашей юности: те, которые я слушал ещё во время жизни в Советском Союзе.

Я исполнял для неё мировую классику: Элвиса, битлов, «The Rolling Stones». Пел и эту песню из её любимого кинофильма «Девчата». Вот только она во время моего пения никогда не смотрела на меня с таким же восторгом и удивлением, как это делала сейчас Иришка.

— … Оттого, что ты мне просто улыбнулся…

Именно из-за отсутствия восторга и обожания на лицах моих слушателей я после службы в Советской армии навсегда вычеркнул пение со сцены из своих жизненных планов. Вычеркнул его вынужденно. Потому что новый «гениальный» голос я «тогда» так и не обрёл.

Я повернул голову и посмотрел на блестевшие за окном сугробы. Зима вдруг показалась мне не столь уж мрачной и холодной. А мысли о пребывании в Кировозаводске сейчас уже не навевали тоску и не тяготили меня, как при моём прошлом проживании здесь.

— … Погляди, погляди…

Сердце в моей груди размеренно отбивало ритм. Пальцы уверенно опускались на холодные клавиши пианино. Голос не срывался, без труда вытягивал высокие ноты. Я прислушивался к нему. Радовался его звучанию, словно возвращению старого друга.

Сообразил, что уже и не помнил, когда я в прошлый раз чувствовал себя таким счастливым. Усомнился, что после похорон сыновей (тогда, в девяносто четвёртом) такое со мной вообще случалось. Я повернул лицо к Иришке, увидел в её глазах влажный блеск.

Пропел финальные слова:

— … Оттого, что кто-то любит гармониста.

Я по всем правилам завершил музыкальную композицию. Выждал, пока музыка стихла. Убрал руки с клавиш, замер с идеально ровной спиной (будто всё ещё чувствовал себя сидящим на сцене перед переполненным зрительным залом).

Взглянул на Иришку и спросил:

— Как тебе мой новый голос, сестрёнка?

Лукина вздрогнула — будто я своим вопросом вывел её из транса.

Она шумно вздохнула. Дёрнула головой — тряхнула косичками.

— Вася, я не понимаю, почему ты ругал свой голос? — спросила она. — Да, он уже не такой, как раньше. В детстве ты пел по-другому. Но так и что? Это же было давным-давно!

Лукина пожала плечами.

— Василий, ты уже не ребёнок. Теперь ты взрослый мужчина. Было бы странно, если бы ты всё ещё пел дискантом. Сейчас у тебя вполне приличный лирический баритон. Вот, смотри…

Иришка показала мне свою руку и сообщила:

— У меня от твоего пения мурашки по коже бегали!

Она улыбнулась.

— Девчонки будут рыдать и смеяться от звуков твоего взрослого голоса, — заявила она. — Вася, ты разорвёшь им сердца в клочья! Моё сердце до сих пор колотится, как сумасшедшее.

Иришка прикоснулась рукой к своей груди. Она тут же сложила вместе ладони, подняла их на уровень своего лица.

Заглянула мне в глаза и попросила:

— Васенька, спой что-нибудь ещё. Пожалуйста!

Глава 6

— Вася, а какие ещё песни ты знаешь? — спросила Иришка.

Весь мой утренний концерт Лукина отстояла на ногах (придерживалась рукой о пианино). Она словно и не чувствовала усталости.

«Эмма, когда состоялась премьера фильма „Я шагаю по Москве“? Назови только дату».

«Одиннадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года».

Я отыграл вступление, спросил:

— Узнала?

— Конечно! — ответила Лукина.

Иришка указала на меня пальцем и сообщила:

— Я шагаю по Москве!

— Точно, — сказал я.

Снова дотронулся до клавиш пианино и запел:

— Бывает всё на свете хорошо…

* * *

Я завершил своё выступление (персональное — для Иришки Лукиной) перед обедом. Причём, о еде вспомнил я, а не моя двоюродная сестра. Иришка всплеснула руками и умчалась на кухню. Я опустил подуставшие руки и встал со стула.

«Эмма, очень надеюсь, что я всё же действительно вернулся в прошлое. Или рассчитываю на то, что пребывание в этой виртуальной реальности для меня никогда не закончится. Мне наплевать на отсутствие здесь современных гаджетов и на обрывки газет вместо туалетной бумаги — всё это ничего не значащие мелочи. Эмма, ты не представляешь, как здорово снова почувствовать себя молодым и здоровым! Бодрость, энергия. Нигде не болит. А ещё у меня теперь есть голос. Нет, Голос. Именно так: с большой буквы».

«Господин Шульц, возможно, под Голосом вы подразумевали понятие „большая октава“ в музыкальной нотации, наименование ступеней в которой записываются с заглавной буквы…»

«Эмма, стоп. Я знаю, что такое „большая октава“. Мой нынешний Голос не имеет с ней ничего общего».

Иришка накормила меня супом. В обед моя двоюродная сестра вела себя за столом совсем не так, как утром. Она уже не смотрела на меня волком. Без устали нахваливала моё сегодняшнее пение и «мои» песни.

Я слушал её звонкий задорный щебет и думал о том, что вкус белого хлеба и горохового супа не кажутся мне виртуальными. Как не казались виртуальными и запахи еды. Не выглядела виртуальной и сидевшая напротив меня за столом Иришка.

После обеда я за пианино не вернулся. Иришка осталась на кухне мыть посуду, а я отправился в комнату, которую делил вместе с двоюродной сестрой. По ходу я взглянул на кровать, но не улёгся на неё (словно испугался, что вдруг очнусь на больничной койке).

Подошёл к окну, сквозь припорошенное снежинками стекло посмотрел на заваленный сугробами двор. Даже через плотно прикрытую форточку я слышал звучавшее за окном чириканье птиц. Наблюдал за тем, как суетились синицы в висевшей на ветвях клёна кормушке.

«Эмма, я никогда не видел этот двор без сугробов. В прошлый раз я уехал отсюда двадцать второго января, в тот день стеной валил снег. Как думаешь, на этот раз я пробуду здесь дольше?»

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Уточните запрос. Напоминаю, господин Шульц, что я всего лишь виртуальный помощник…»

«Стоп, Эмма. Я тебя понял».

* * *

Вторую половину дня я провёл в своей комнате. Изучил содержимое чемодана, перебрал лежавшие на полках в шкафу вещи. Нашел в своих закромах толстую пачку советских денег (в основном, десятирублёвые банкноты образца шестьдесят первого года). Припомнил, что эти деньги мне вручил в Москве отец — папа тогда сказал, чтобы я растянул эту сумму до конца учебного года.

Я часто поглядывал на окно, будто надеялся: там вот-вот наступит весна. Любопытство призывало немедленно изучить этот мир, куда я переместился из своей больничной палаты в Гейдельберге. Оно влекло меня на улицу. Я часто прислушивался: слышал тихие завывания ветра за окном (которые призывали одуматься) и громыхания тазов в уборной (там вручную стирала мою одежду Иришка).

Рассматривал стоявшие на полках книги, когда в комнату зашла Лукина. Она прошла на мою половину комнаты, уселась на мою кровать. Я смутно припомнил, что раньше на этой кровати спал Иришкин брат, который летом перебрался в Москву: поступил в институт. Иришка тут же посоветовала мне прочесть стоявшую здесь же, на полке, «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова.

Она энергично прорекламировала роман — я ответил ей, что уже читал и «Туманность», и «Час Быка».

— Что ещё за «Час Быка»? — поинтересовалась Лукина.

«Эмма, когда впервые опубликовали книгу Ефремова „Час Быка“?»

«Первое книжное издание романа было в тысяча девятьсот семидесятом году».

Я махнул рукой.

Заявил:

— «Туманность Андромеды» мне понравилась больше.

Тут же спросил:

— Ты читала книги Александра Беляева?

— Конечно! Обожаю роман «Человек-амфибия»! И «Звезда КЭЦ» мне тоже понравилась…

Я болтал с Иришкой о книгах, о кино, о космосе и о музыке. С удивлением заметил, что общение с двоюродной сестрой десятиклассницей меня нисколько не тяготило (несмотря на то, что я всё ещё считал себя семидесятишестилетним мужчиной, а не шестнадцатилетним юнцом). Снова отметил несомненное сходство в обликах моей двоюродной сестры и моего младшего сына.

Вспомнил, что «в прошлый раз» мы с Иришкой Лукиной «не сошлись характерами»: на протяжении двух недель моего прошлого пребывания в Кировозаводске мы с двоюродной сестрой просто терпели присутствие друг друга. Утреннего поливания холодной водой тогда не случилось. Но не было и вот таких долгих и без сомнения приятных разговоров.

Мы с сестрой ещё беседовали, когда вернулись с работы Иришкины родители. Сперва мы услышали, как захлопнулась входная дверь. Потом в гостиной прозвучал голос Иришкиного отца. Виктор Семёнович во всеуслышание заявил, что «барбусы снова сдохли». От этой его фразы я невольно насторожился, словно заподозрил некий подвох. Увидел, как Иришка вздохнула и покачала головой.

Вечером я снова устроил концерт — на этот раз для всего семейства Лукиных. Моё выступление анонсировала Иришка. Она не скупилась на похвалы — Виктор Семёнович и Вера Петровна выслушали восторги дочери, взглянули на меня. Виктор Семёнович всё же отошёл от аквариума, в котором почти полчаса рыбачил сачком с металлической ручкой (вылавливал тушки барбусов).

Он указал на пианино не прикуренной трубкой (курить он бросил месяц назад, но с трубкой не расставался).

— Василий, сыграй, что ли, — неуверенно предложил он.

— Васенька, спой, пожалуйста! — воскликнула Иришка.

Этим своим возгласом она привлекла к себе изумлённые взгляды родителей.

Под прицелом трёх пар глаз (это, если не считать аквариумных рыбок), я подошёл к пианино, уселся на стул. Поднял клап, размял пальцы.

«Эмма, скажи… Нет. Не надо».

— Ария московского гостя, — объявил я. — Исполняется… московским гостем.

Опустил пальцы на клавиши — пианино тут же ожило, выдало на суд слушателей начало музыкальной композиции из пока ещё не отснятого фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром».

— Если у вас нету дома, пожары ему не страшны…

* * *

Ужинал я в компании семейства Лукиных. Хотя по прошлой жизни в этой квартире я помнил, что обычно мы ужинали попарно: сначала ели мы с Иришкой, затем ужинали Иришкины родители — большие компании на тесной кухне не помещались. Сегодня вечером мы уселись в гостиной. Иришка и Вера Петровна накрыли на стол (я отметил, что Иришка — точная копия своей мамы, только на два десятка лет помладше). Виктор Семёнович включил телевизор (КВН-49 с маленьким чёрно-белым экраном).

На экран телевизора мы посматривали только первые пару минут ужина. Затем обсудили моё пение: Лукины в один голос заявили, что пел я сегодня превосходно. Виктор Семёнович поинтересовался, не подумывал ли я о возвращении на сцену. Я ответил ему, что пока не определился с ответом на этот вопрос. Беседовали мы поначалу неактивно, словно прощупывали настроение друг друга. Но вскоре разговоры пошли бодрее. За чаем Иришкин отец свернул на свою любимую тему: заговорил об аквариумных рыбках.

— … Ещё вчера вечером было всё нормально, — сообщил он. — Барбусы мотались туда-сюда, гоняли других рыб. Утром с ними тоже было всё в полном порядке. Ну… может, они не были уже такими активными, как вчера. А теперь опять: оба всплыли брюхами кверху. Вася, не поверишь: такое у меня случилось уже в третий раз. Не живут у меня долго барбусы. Ума не приложу, что их не устраивает.

Виктор Семёнович развёл руками — стряхнул на скатерть с ладони хлебные крошки.

Я взглянул на аквариум, где лениво плавали стайки гуппи и меченосцев, а на дне лежали усатые сомики (точного названия которых я не вспомнил).

— Витя, я очень надеюсь, что ты больше не притащишь домой этих рыб, — сказала Вера Петровна. — Ты из-за них нервничаешь. Того и гляди, снова курить начнёшь.

— Да, папа, может, хватит уже убивать бедных барбусов? — спросила Иришка.

Виктор Семёнович нахмурил брови, взял со стола пустую курительную трубку, сунул в рот загубник.

«Эмма, — сказал я. — Расскажи мне, почему дохнут в аквариумах барбусы».

«Конечно, господин Шульц. Барбусы, или усачи — это рыбы семейства Карповые…»

Я допил из чашки чай, откинулся на спинку стула.

Посмотрел на нервно покусывавшего трубку Иришкиного отца и сообщил:

— Виктор Семёнович, мне известно, что барбусы очень чувствительны к плохой воде. В особенности, к высокому содержанию в воде нитратов. Я слышал, что содержание нитратов в аквариумной воде повышается из-за перекармливания рыб. Избыток корма приводит к увеличению отходов, и, как следствие, к увеличению содержания в воде нитратов.

Лукин вынул изо рта трубку, задумчиво потёр подбородок.

Я продолжил:

— Содержание нитратов зависит ещё и от частоты смены воды. Но я уверен, что воду в аквариуме вы меняете часто. Но вы не думали, что для такого большого количества рыб у вашего аквариума слишком маленький объём? Посчитайте: для одного барбуса требуется минимум два литра воды. Для скалярии десять литров. А для гуппи, неона или меченосца по два литра на особь.

Виктор Семёнович взглянул на свой аквариум, громко хмыкнул.

Он посмотрел на жену и заявил:

— Вера, я давно тебе говорил, что мне нужен аквариум побольше!

— Витя, тебе нужно рыб поменьше, — ответила Вера Петровна.

Виктор Семёнович словно не услышал её ответ: он повернул в мою сторону лицо, указал на меня трубкой.

— Ты умный и эрудированный парень, Виктор, — сказал он. — Странно, что раньше я этого не замечал. Нам с тобой нужно чаще беседовать. Определённо.

* * *

После ужина Иришка отправилась на кухню мыть посуду. Вера Петровна надела очки (они её будто бы состарили на пару лет), вооружилась иголкой и ниткой — уселась штопать мужу носки. Виктор Семёнович расположился в гостиной за столом — чиркал карандашом в блокноте: подсчитывал оптимальный объём аквариума.

Я вернулся в свою комнату.

Заметил, что за окном стемнело. Не включил в комнате свет — подошёл к окну, разглядывал сквозь стекло освещённый одиноким фонарём двор.

Сообщил:

«Эмма, я помню этот случай с барбусами. В прошлый раз они тоже сдохли. Школьный сарай сегодня сгорел — так же, как и тогда. Эмма, я всё больше склоняюсь к мысли, что вернулся в прошлое. Уж очень знакомо всё вокруг меня сейчас выглядит. И этот портрет Гагарина в тетради Лёши Черепанова — мелочь, но знакомая».

Я скрестил на груди руки. Поднял взгляд на тёмное небо, где заметил светлое пятно — это пряталась за облаками луна.

«Эмма, в гейдельбергской клинике я провёл полтора года. За это время наука наверняка шагнула вперёд. Но я сомневаюсь, что учёные придумали такую виртуальную реальность, которая создавалась бы разумом и воспоминаниями погружённого в неё человека. Если только я не стал частью некого эксперимента».

Я хмыкнул, качнул головой.

«Сомневаюсь только, что немцы отважились бы на такой эксперимент, не взяв с меня предварительно пару десятков согласий и не подсунув мне на подпись толстую кипу всевозможных документов. Как это было перед установкой в мою голову того чипа. Эмма, поищи-ка в интернете: не упоминали ли там о похожих экспериментах».

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос», — произнёс у меня в голове голос виртуальной помощницы.

«Эмма, найди мне любые упоминания в сети об экспериментах, в которых фигурируют впавшие в кому люди и виртуальная реальность».

Уже через секунду Эмма ответила:

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует».

«Так я и предполагал. Спасибо, Эмма».

* * *

В кровать я улёгся с мыслью, что вряд ли скоро усну. Думал, что пролежу до утра, поглядывая на чёрный прямоугольник окна и прислушиваясь к доносившемуся из-за шкафа Иришкиному сопению. Мне казалось, что за проведённые в гейдельбергской клинике месяцы я выспался на годы вперёд. Прикинул, какие запросы сделаю ночью Эмме для поиска в интернете. Мысленно подбирал для них точные формулировки, чтобы не выслушивать бесконечные «повторите запрос» и «запрошенная вами информация отсутствует».

Проснулся от громкого дребезжания будильника, стоявшего на тумбе около Иришкиной кровати. Услышал, как недовольно застонала разбуженная будильником Лукина. Зажмурился от света торшера, вспыхнувшего рядом с кроватью моей двоюродной сестры. Окинул взглядом погружённую в полумрак комнату — убедился, что открыл глаза не в больничной палате. Увидел всё те же полки с книгами, прикрытое шторой окно и письменный стол, около которого на стуле со вчерашнего дня стоял мой школьный портфель.

Заявил:

«Эмма, вариант со сном теперь точно отпадает. Потому что за семьдесят шесть лет своей жизни я ни разу не видел сон во сне. А сегодня ночью мне приснилось, что я пел на сцене в Москве. На той самой сцене, где у меня впервые сорвался голос. Причём, в том сне я чётко осознавал, что сплю. Но всё равно мне этот сон не понравился. Я вспомнил тот свой детский испуг. Это было неприятно. Я рад, что проснулся. И вдвойне рад тому, что проснулся здесь, в этой комнате, а не в больничной палате. С добрым утром, Эмма!»

«С добрым утром, господин Шульц!»

* * *

Ещё вчера я выяснил, что Иришкины родители просыпались почти на час раньше нас. Они отправлялись на работу, когда мы с Иришкой только-только шли умываться. Сегодня спросонья я услышал их голоса, доносившиеся из гостиной — звучали они бодро, хоть и безрадостно. В мою часть комнаты заглянула Иришка. Она увидела, что я уже уселся на кровать. Сообщила, что первая займёт уборную. Я рассеяно кивнул ей в ответ. Слез с кровати, подтянул трусы. Босиком прошлёпал за шкаф, взглянул на своё отражение в зеркале — убедился, что постарел за ночь не больше, чем на сутки.

— Ещё один день… — пробормотал я. — Это хорошо. Это значит, что возможен и третий, и четвёртый.

Зевнул, пригладил на голове волосы и вернулся в свою часть комнаты. Потёр пальцем ссадины на костяшках правой руки. Смутно припомнил, что поранил руки ещё в Москве: подрался с незнакомыми парнями в парке Горького. Я наклонился и без особого труда дотянулся ладонями до покрытого пёстрой ковровой дорожкой пола — мои колени при этом даже не дрогнули. Я тут же принял упор лёжа (упёрся в пол кулаками) и пятьдесят раз отжался (не вспотел и не запыхался при этом). Сердце в груди билось ровно и спокойно, будто оно и не почувствовало нагрузку. Я улыбнулся, кивнул.

— Gut, — сказал я. — Das ist sehr gut. Просто прекрасно.

* * *

Сегодняшнее утро отчасти повторило вчерашнее: та же мятная зубная паста, земляничный запах мыла, жареная картошка и чай на завтрак. Вот только сегодня чай был горячим, а картофель тёплым. Иришка во время завтрака не хмурилась, а весело щебетала.

Моя вчерашняя школьная форма (брюки, рубашка и пиджак) всё ещё сохла на верёвке над ванной. Поэтому я сменил наряд. Натянул на себя джинсы, бежевую рубашку и чёрно-белый полосатый джемпер. Взглянул на своё отражение в зеркале.

Отметил, что такое сочетание цветов в школьной одежде моя вторая жена наверняка бы раскритиковала. Галстук я сегодня не одел (хотя нашёл у себя в чемодане ещё парочку — таких же кричаще-ярких, как и вчерашний). Начистил ваксой ботинки.

Поход до школы тоже лишь частично походил на вчерашний. Школьники во дворе здоровались не только с моей сестрой, но и со мной. Мы встретили всё тех же катавшихся на портфелях с горки мальчишек. Вот только Иришка сегодня держала меня под руку.

Мороз по-прежнему болезненно щипал мои щёки и нос. А вот мрачные цвета на улицах Кировозаводска меня уже не смущали. Как не рябило у меня сегодня в глазах и от мелькания ярких пятен пионерских галстуков, когда мы с Иришкой вошли в школу.

Из школьного гардероба мы с Лукиной вышли всё так же вместе, пусть и не под руку. Иришка сообщила мне, что первым уроком у нас сегодня будет математика. Сказала: математичка устроит нашему классу обещанную ещё в пятницу «проверочную работу».

Я задумался, сохранились ли у меня с прошлых школьных времён знания по математике. Всё что точно понял — таблицу умножения я пока ещё помнил. Засмотрелся на замершую около лестницы на второй этаж молодую учительницу (лет тридцати, симпатичную).

Почувствовал, как сестра дёрнула меня за руку.

— Вася, смотри, — сказала Иришка.

Она кивком указала на парней, что шагали нам навстречу. В одном из них я распознал Лёшу Черепанова — другого (высокого и черноволосого) не узнал, словно увидел его впервые. Заметил, что мой сосед по парте выглядел печальным — его спутник ухмылялся.

Следом за Черепом и его спутником, будто тени, следовали два кудрявых русоволосых парня, похожих друг на друга, как однояйцовые близнецы. Отличались они друг от друга только цветом одежды: на одном я увидел синий свитер, а на другом серый.

Черноволосый парень придерживал Черепа сзади за воротник рубашки, словно вёл нашкодившего котёнка. Он что-то говорил Черепанову, но крики пионеров заглушали его слова. Парни (все четверо) резко свернули с нашего пути в сторону туалетов.

— Это Гена Тюляев из одиннадцатого «Б», — сообщила Иришка. — Похоже, сейчас он снова накостыляет нашему Черепанову. Дураки. Что они нашли в этой задаваке Светке Клубничкиной?

Глава 7

Мы с Иришкой прошли мимо лестницы, рядом с которой всё ещё стояла симпатичная учительница. Дошли до того места, с которого свернули в сторону школьных туалетов Черепанов и его спутники. Ни Черепа, ни черноволосого парня я там не увидел. Около двери в мужской туалет стоял только кудрявый парень в синем свитере.

Он стоял, скрестив на груди руки. Грозно посматривал по сторонам, будто изображал охранника. Я увидел, как к двери туалета подошли два пионера — кудрявый преградил им дорогу, грозно рыкнул мальчишкам, что туалет сейчас «занят». Пионеры печально вздохнули и удалились в сторону прохода в соседний корпус.

Я остановился — Иришка снова дёрнула меня за руку.

— Василий, не связывайся, — сказала она.

Кудрявый парнишка в синем свитере услышал её слова — горделиво расправил плечи и выпятил челюсть, впился в моё лицо взглядом. Я вспомнил, что уже видел такие высокомерные взгляды: когда меня обрили наголо для службы в рядах Советской армии. Кудрявый смотрел на меня исподлобья, словно грозный старослужащий на новобранца.

Я посмотрел на двоюродную сестру, высвободил свою руку из её пальцев.

Сказал:

— Иришка, иди в класс.

— Василий!..

— Иди, в класс, — повторил я.

Взглянул сестре в глаза.

— Вася, не надо… — сказала Иришка.

— Портфель мой захвати, — попросил я.

Вручил двоюродной сестре портфель.

— Вася…

— Всё будет хорошо, — заверил я. — С парнями пообщаюсь, и тоже пойду на урок. Вместе с Черепановым.

Иришка покачала головой.

— Мальчишки! — выдохнула она.

Стрельнула недовольным взглядом в лицо кучерявого владельца синего свитера. Снова вздохнула, поджала губы. Горделиво вскинула подбородок, с двумя портфелями в руках зашагала в сторону кабинета математики. Кучерявый посмотрел на меня (так же надменно, как он смотрел на пионеров), ухмыльнулся. Я тоже усмехнулся, взглянув ему в глаза. Направился к двери туалета.

— Сказано же тебе: туда нельзя! — воскликнул кучерявый.

Он преградил мне дорогу. Я отметил, что мы с ним примерно одного роста и схожего телосложения. Почувствовал источаемые парнем запахи табачного дыма и пота. Шагнул в сторону, чтобы обойти кучерявого по дуге. Но тот среагировал на моё движение — парень резко вскинул руку и схватил меня за одежду: смял мне на груди джемпер.

— Сказано тебе!..

Я накрыл ладонью левой руки смявшее мне одежду запястье кучерявого парня.

Спросил:

— Hast ne Meise? Ты ничего не попутал, пацан?

Отцепил от джемпера большой палец своего противника, использовал его в качестве рычага. Резко повёл запястье противника в сторону — взял руку парня на излом.

Кучерявый вскрикнул: скорее, не от боли, а от неожиданности.

— Пусти! — потребовал он визгливым фальцетом.

Я повёл свою руку влево — парень покорно проследовал в указанном мною направлении, освободил мне путь в уборную.

— Молодец, — сказал я. — Так бы и раньше.

Приоткрыл дверь — в лицо мне дохнуло пропитанным хлоркой, табачным дымом и мочой холодным воздухом. Я подтолкнул нелепо выгнувшего спину кучерявого вперёд. Всё ещё удерживал в захвате его взятое на излом запястье. Провёл парня мимо раковин — услышал, как из кранов капала вода. Направил кучерявого в комнату с туалетными кабинами, где звучали мужские голоса.

При нашем появлении голоса стихли. Стоявшие около приоткрытого окна парни повернули лица в нашу сторону. Я взглянул на забившегося в угол Черепанова — тот хмурил брови, держал поднятыми на уровень груди руки, словно защищался. Его оппоненты замерли с едва прикуренными сигаретами в руках — на расстоянии пары шагов от Черепа.

— Пусти! — повторил кучерявый.

Я выпустил его руку — парень тут же прижал её к груди и занял позицию в шаге от своих приятелей. Его облачённая в серый свитер копия расправила плечи и грозно сверкнула глазами. Черноволосый парень с зачатками усов над верхней губой (которого Иришка назвала Геной Тюляевым из одиннадцатого «Б») вскинул тонкие ровные брови и указал на меня дымящейся сигаретой.

— Что тебе здесь надо? — спросил он.

Я не почувствовал в его словах угрозу — скорее, удивление и любопытство.

— Не что, а кто, — ответил я.

Указал рукой на Черепанова.

— Я пришёл вот за этим товарищем.

— Да ладно⁈ — сказал кучерявый, которого я мысленно окрестил «серым» (по цвету его свитера). — А больше тебе…

Гена Тюляев вскинул руку — его приятель замолчал. Тюляев поднёс к губам сигарету, затянулся дымом. Качнул головой — окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы. Мне показалось, что ситуация его забавляла, а моё внезапное поведение он не воспринял, как угрозу. Гена задержал взгляд на моих джинсах. Выдохнул дым через ноздри.

— Ты кто такой? — спросил Тюляев.

Он чуть сощурил глаза.

— Это же Вася Пиняев, — осветил ему Черепанов.

Геннадий дёрнул головой.

— Это тот, который охрипший Лоретти? — спросил он.

Чуть сощурил глаза.

— Тот, который Вася из Москвы, — сказал я.

Потёр кончиками пальцев подбородок — удерживал правую руку около головы.

Тюляев скривил в ухмылке губы — показал, что разгадал мою уловку. Демонстративно опустил руки. Кивнул, показал на мои брюки дымившимся кончиком сигареты.

— Клёвые штанцы, — сказал он. — Небось, из загранки привезли? Удобные?

— Неплохие, — ответил я.

Заметил, что кудрявые близнецы прожигали моё лицо гневными взглядами. Я видел, что они сжали кулаки и чуть сдвинулись в стороны (будто освободили место для манёвра).

Следил за ними. Но не спускал глаз и с их черноволосого приятеля, который в этой троице мне показался главным. Заметил, что Черепанов будто бы воспрянул духом: его щёки снова порозовели.

— Тоже такие штанцы куплю, — сообщил Тюляев. — Перед университетом. Раз они удобные.

Он ткнул сигаретой в сторону ближайшей ко мне туалетной кабины.

Сказал:

— Ты делай свои дела, парень. Не обращай на нас внимания. Не смущайся.

— Только штаны не испачкай, — сказал «серый».

Его «синяя» копия сплюнул на пол — в двух шагах от моих ботинок.

Гена Тюляев усмехнулся кивнул на Черепанова.

— Мы пообщаемся с твоим товарищем, — сказал он. — По-дружески. Ещё пару минут. И вы пойдёте на урок.

Тюляев демонстративно взглянул на свои наручные часы и сообщил:

— Время ещё есть. Не опоздаете.

— Сейчас проверочная будет! — сказал Черепанов. — Мы спешим.

Он шагнул из угла.

Но тут же замер, словно упёрся во взгляд Тюляева.

— Успеете, — сказал Гена.

Он выдохнул в стену поверх головы Черепанова табачный дым.

— Разумеется, успеем, — сказал я. — Потому что мы уже уходим.

Рукой поманил к себе Черепанова.

— Иди сюда, Алексей. Тебе пора на выход. Разве ты не знаешь, что дышать табачным дымом вредно? Пассивное курение увеличивает риск внезапной детской смерти. Вызывает астму, заболевания среднего уха, рак лёгких и ишемическую болезнь сердца.

— Ише… чего? — переспросил «серый».

— Курение убивает, — сказал я. — Так что курите, товарищи, не отвлекайтесь. А нам с Алексеем пора на урок.

Черепанов склонил вперёд голову и решительно зашагал ко мне. Тюляев прикоснулся к его плечу. Но Череп решительно сбросил с себя его руку и в пять шагов оказался у меня за спиной. Гена не двинулся за ним следом. Он хмыкнул, вдохнул порцию табачного дыма и с показным безразличием махнул рукой — разбросал по полу уборной табачный пепел.

— Ладно, Череп, позже с тобой поговорим, — сказал он.

Тут же добавил:

— И с тобой тоже, Вася из Москвы.

Я улыбнулся, провёл взглядом по лицам стоявших около открытого окна парней. Заметил, что с улицы на подоконник одна за другой падали снежинки. Я показал Тюляеву и его кудрявым приятелям открытую ладонь с растопыренными пальцами. Развернулся и пошёл следом за уже перешагнувшим порог уборной Черепановым — подальше от витавших в уборной неприятных запахов.

* * *

— Это… Василий, спасибо, — сказал Черепанов. — Надоели они мне. Всё никак не отцепятся.

Он шёл рядом со мной по школьному коридору. Алексей не отставал от меня, но и не обгонял — подстраивался под мой шаг. Мимо нас то и дело пробегали похожие на крикливых чаек пионеры. Стоявшие около дверей кабинетов (разбившись на группы по три-четыре человека) старшеклассники провожали нас любопытными взглядами: они посматривали на мой наряд (на джинсы, выглядевшие сейчас в сорок восьмой кировозаводской школе, словно одежда из другого мира).

— Кто они такие? — спросил я. — Что им от тебя было нужно?

Алексей махнул рукой.

— Это Тюля… Генка Тюляев и братья Ермолаевы из одиннадцатого «Б», — сказал он. — Наши артисты. Тюля меня снова к Клубничкиной приревновал. Будто он её муж или жених. Увидел меня рядом со Светкой. Кинулся ко мне, как ужаленный. Выделывался перед ней. Как на сцене. Тоже мне… смельчаки: втроём на одного.

Он презрительно фыркнул.

Взглянул мне в лицо и заявил:

— Врезал бы я ему. Только у него батя… знаешь, кто?

— Кто?

— Тюляев Юрий Михайлович. Начальник нашего отделения милиции.

Черепанов качнул головой.

— С Тюлей только свяжись…

Я посмотрел на Алексея сверху вниз (нос Черепанова находился сейчас на уровне моего плеча).

Спросил:

— Кто такая Клубничкина?

Черепанов улыбнулся.

— Светка Клубничкина. Из десятого «А».

Он дёрнул плечами и сообщил:

— Ты её видел. Вчера. В актовом зале. Светка рядом со мной стояла, когда ты пел. Помнишь?

— Светленькая? Со стрижкой «каре»?

— Ага. Это она, Клубничкина. Красивая.

Черепанов снова вздохнул.

— Вот, значит, почему ты вчера в актовом зале оказался, — сказал я.

— Ага, — сказал Череп. — Светку увидел. Ну, и… зашёл.

Мы с Черепановым вошли в класс — все наши одноклассники уже ждали там начала урока. Я заметил встревоженный взгляд Иришки — улыбнулся ей и подмигнул. Отметил, что кабинет математики пока мало чем отличался от кабинета немецкого языка, где я побывал вчера. Я увидел здесь такие же стеллажи, портреты серьёзных мужчин на стенах, классную доску (с которой дежурный неторопливо стирал мокрой тряпкой меловые разводы). Не заметил только карту ГДР — её место здесь заняла таблица умножения.

Ещё вчера при беседе с двоюродной сестрой я выяснил, что в сорок восьмой кировозаводской школе лишь с этого учебного года перешли к предметно-кабинетной системе обучения (она пришла на смену классно-кабинетной). Школьники пока ещё не привыкли к хождению из класса в класс — такое хождение по кабинетам нравилось не всем. А учителя ещё плохо представляли, как именно и чем оборудовать выделенные им для работы классные комнаты — процесс становления новой системы обучения только начался.

Наше появление заметили.

— Василий!

— Вася пришёл!

— Привет, Вася!

Сегодня одноклассники встретили меня радостными возгласами. Девчонки улыбались мне, кокетливо убирали пальчиками за уши пряди волос. Рассматривали меня из-под длинных ресниц. Парни шагали нам с Черепановым навстречу, пожимали мне и Алексею руки. Пару раз меня по-приятельски хлопнули по плечу. Я не меньше двух минут добирался от двери до своей парты. Подошёл к своему стоявшему на деревянной лавке портфелю — Иришка посмотрела на моё лицо, будто отыскивала на нём следы побоев.

— Всё нормально, — сказал я.

Лукина хмыкнула и отвернулась, отбросила за спину косички. Я занял своё место за партой, положил на столешницу тетрадь, учебник и заполненную чернилами авторучку. Усевшийся рядом со мной Черепанов вынул из своего портфеля тонкую ученическую тетрадь, открыл её. Я снова увидел карандашный портрет Первого космонавта Земли Юрия Гагарина — тот самый портрет, срисованный с обложки журнала «Огонёк». Черепанов лизнул пальцы, перевернул страницу. Сдвинул тетрадь в мою сторону.

— Смотри, — сказал он.

Я опустил взгляд на страницу — увидел там карандашный эскиз. Сразу же подумал о том, что в «прошлый раз» такой рисунок Черепанов мне точно не показывал. Хотя сюжетная композиция выглядела для меня знакомо: она походила на изображение скульптуры «Непокорённый человек» — часть мемориального комплекса «Хатынь». Я взглянул на лицо «непокорённого человека», отметил: оно явно походило на моё. А ребёнок в руках мужчины выглядел в точности, как тот пионер, которого я вчера вынес из сарая.

— Ну, как тебе? — спросил Черепанов.

— Здорово, — ответил я. — Лёша, да ты талант! Настоящий художник. Занимался в художественной школе?

Черепанов покачал головой.

— Не, в художку я не ходил, — сказал он. — Только в музыкалку. С первого класса. Вместе с твоей сестрой. До прошлого года там занимался. На пианино играл. Бросил. А рисовать я сам учился. Нравится мне это дело.

Алексей смущённо опустил глаза — румянец на его щеках стал гуще.

— Сейчас проверочная будет, — жалобно произнёс у меня за спиной женский голос. — А я вчера к ней почти не готовилась.

Будто в подтверждение этих слов прозвучал звонкий и протяжный школьный звонок.

* * *

Учительница математики отстукивала куском белого мела по классной доске — каллиграфическим почерком выводила на ней цифры и знаки. Я наблюдал за её действиями. Припоминал, что уже видел (много лет назад), как она записывала похожие примеры. Память мне не подсказала, справился ли я в прошлый раз с этой проверочной работой (а если справился, то какую оценку за неё получил). Математика в школьные годы не доставляла мне особых проблем — я без особого труда разбирался в её темах, если открывал учебник или слушал учительские объяснения на уроках.

Вот только я теперь проблема была: с того момента, когда я в прошлый раз решал написанные сейчас на доске примеры прошло больше полувека. Глупее я с тех времён не стал. Но вот школьные знания подрастерял. В памяти я не обнаружил даже обрывочных воспоминаний о том, как следовало эти примеры решать. Я смотрел сейчас на классную доску и чувствовал себя пятиклассником, очутившимся на занятии по высшей математике. Но времени даром не терял — прилежно переписывал на страницы тетради примеры, воскрешая навыки письма чернильной авторучкой.

«Эмма, — сказал я, — найди-ка мне решение примера. Диктую условия. Триста семнадцать в четвёртой степени умножить на…»

Я прервал запись, уставился на доску. Поискал в памяти название нарисованного там значка. Пробежался взглядом по примеру и осознал, что тот позабытый мною значок или причудливая скобка — это не последняя и не самая главная загвоздка. Сообразил, что не прочту для своей виртуальной помощницы те задания, которые выводила на классной доске учительница. Смотрел, как из-под руки учительницы сыпались на пол белые крошки мела. Подыскивал в уме подходящие названия для математических символов. Но на ум мне приходили лишь фразы «эта хреновина» и «дурацкая загогулина».

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос», — напомнила о себе Эмма.

«С удовольствием бы уточнил, Эмма. Если бы понял, как это сделать. Что-то мне подсказывает, что с этой проверочной работой у меня возникли незапланированные проблемы».

Я потёр подбородок. Посмотрел то на доску. Затем перевёл взгляд на страницу в своей тетради, где подсыхали выведенные синими чернилами строки.

Повторил:

«Триста семнадцать в четвёртой степени умножить на… такую… как бы это сказать…»

Вздохнул. Повернул голову — увидел, как Лёша Черепанов шустро выводил авторучкой цифры и значки на розовой промокашке. Чуть приподнял голову — заметил, как Иришка Лукина аккуратно записывала в тетрадь позабытые мной математические символы. Учительница завершила работу, уселась за стол. Я тоже дорисовал в тетрадь условия примеров для своего варианта. Посмотрел в окно, где на фоне светло-серого неба пролетали крупные пушистые снежинки. Улыбнулся — мне вдруг показалось глупым то обстоятельство, что я сейчас сидел за школьной партой и ломал голову над никому не нужными и не важными проблемами.

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос».

Я усмехнулся, покачал головой.

Учительница заметила мою гримасу.

— Пиняев, — сказала она, — вам что-то непонятно?

Молоденькая математичка вопросительно вскинула тонкие брови-ниточки — та самая симпатичная учительница, которую я сегодня заприметил около ведущей на второй этаж лестницы.

«Мне всё непонятно, — мысленно возмутился я. — Что за абракадабру ты там написала?»

Но вслух спокойно ответил:

— Всё нормально, Вероника Сергеевна. Решаю примеры.

Я посмотрел учительнице в глаза и улыбнулся.

Мне показалось, что математичка слегка смутилась: мочки её ушей порозовели.

— Тогда не отвлекайся, Василий, — сказала Вероника Сергеевна. — Решай.

Она запрокинула голову — продемонстрировала мне свою тонкую шею с гладкой белой кожей.

Взглянула на часы и сообщила:

— Полчаса осталось до конца урока. Задания сложные. Василий, отнесись к работе ответственно.

Я кивнул и ответил:

— Обязательно отнесусь, Вероника Сергеевна.

Я тоже посмотрел на циферблат настенных часов. Увидел, как длинная тонкая стрелка неумолимо отсчитывала секунды. Снова опустил глаза, взглянул на записанный в тетради пример.

«Умножить на…»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос».

«Scheiße! — сказал я. — Эмма, в моём возрасте позорно получить в школе двойку. Тебе так не кажется? Вот что мне стоило вчера перед сном хотя бы разок пролистнуть учебник математики?»

Глава 8

Наблюдал за циферблатом часов, висевших на стене кабинета математики — в очередной раз убедился, что не сплю. Потому что указанное на них время не менялось скачками. Оно таяло согласно количеству начерченных концом секундной стрелки окружностей. За первую четверть часа урока на странице моей тетради появились только срисованные с доски примеры. Записал я их красиво и аккуратно — быстро восстановил навыки пользования авторучкой. Теперь любовался этими записями. Видел, что после знаков «равно» в примерах моего варианта проверочной работы пока не появилась ни одна цифра, знак или математический символ.

«Сегодняшний урок математики в очередной раз доказал, что с возрастом люди становятся старыми, но далеко не всегда мудрыми», — сказал я.

Вздохнул, усмехнулся.

«Честно тебе признаюсь, Эмма: утром я считал себя едва ли не сверхчеловеком. Теперь чувствую себя безграмотным тупицей. Потому что вижу, с какой лёгкостью собравшиеся в этом классе детишки щёлкают примеры, которые я даже прочесть не смог. Они решают самостоятельно, не ищут ответы в интернете. Разве это не позор на мою ещё недавно седую голову? Как ты считаешь?»

«Господин Шульц, у человека с возрастом наблюдается снижение операционно-динамического подвижного интеллекта, отвечающего за логическое мышление и за способность решать новые задачи, независимо от предыдущего опыта. Однако возрастает предметно-содержательный интеллект, который представляет собой способность использовать накопленный опыт и усваивать навыки».

«Спасибо, Эмма. Успокоила. Замечу только, что в случае с математикой накопленный опыт мне не помог».

Я почувствовал, как сидевший за партой слева от меня Черепанов толкнул мою руку локтем. Я повернул голову и заметил, как Алексей сдвинул на столешнице в мою сторону исписанную числами и математическими символами промокашку. На этот раз накопленный за семьдесят шесть лет опыт мне всё же пригодился: я моментально сообразил, что написанные на промокашке решения примеров — ничто иное, как полностью решённая сегодняшняя проверочная работа (причём, мой вариант, а не вариант Черепанова). Я заглянул в Лёшину тетрадь и обнаружил, что он только-только переписывал туда с доски примеры своего варианта.

Невольно взглянул на часы — с начала урока прошло ровно двадцать минут.

— Спасибо, — прошептал я.

Череп кивнул.

Математичка тоже среагировала на мой шёпот.

Она вскинула голову и потребовала:

— Пиняев, Черепанов! Не разговаривайте. Работайте, ребята.

— Как скажете, Вероника Сергеевна, — ответил я. — Вы сегодня замечательно выглядите! Ваша красота отвлекает меня от выполнения проверочной работы. Стараюсь не смотреть на вас, но у меня это пока не получается.

Даже с четвёртой парты я заметил, что у математички снова покраснели мочки ушей.

Увидел улыбки на лицах десятиклассников.

— Спасибо за комплимент Пиняев, — ответила учительница. — Зря стараешься. На оценку твоей работы он не повлияет.

— Он влияет на моё настроение, Вероника Сергеевна. Оно у меня теперь просто превосходное!

Учительница притворно нахмурилась.

— Рада за тебя, Василий, — сказала она. — Работай. Не мешай товарищам.

Громким голосом объявила:

— Осталось чуть больше половины урока! Ребята, не отвлекайтесь.

Вероника Сергеевна опустила голову, посмотрела в лежавший открытым у неё на столе классный журнал — она будто спрятала от моего взгляда лицо (но не мочки ушей). Я воспользовался этим: придвинул к себе Лёшину промокашку, вложил её в свою тетрадь. Взглянул на Черепанова — тот со скоростью принтера заполнял страницу в своей тетради цифрами и значками (с позабытыми мною за шестьдесят жизни лет названиями). Я снова сверился с часами. Отметил, что учительница не обманула: прошло чуть меньше половины урока. Приступил к работе. Мне показалось, что переписывал я готовые примеры не так быстро, как Черепанов решал свой вариант.

Финальную точку в копировании проверочной работы по математике я поставил за десять минут до окончания урока. Взглянул на свои испачканные чернилами руки. Вспомнил, что следы чернил на пальцах — нормальное явление в школьные годы. Лёша Черепанов к тому времени уже чиркал на бумаге карандашом: рисовал бродившую по безатмосферной планете космонавтку (не космонавта — это я определил по характерным выпуклостям на облегавшем женскую фигуру скафандре). Я пару секунд смотрел, как Черепанов рисовал около ног покорительницы космоса вмятину в земле — не иначе как оставшийся после столкновения с микрометеоритом кратер.

«Эмма, я однажды встретил Черепанова, когда приезжал по работе в США. Помню: случилось это в две тысячи тринадцатом году. В тот день я беседовал в ресторане, в Нью-Йорке, с очередным вышедшим в тираж политиком из России, который мечтал издать свои мемуары на Западе. Политику порекомендовали меня его знакомые — их книги в моём переводе уже пылились на книжных полках Евросоюза и Соединённых Штатов Америки. Наши с ним общие знакомые заверили политика, что только Базилиус Шульц в полной мере поймёт и продемонстрирует западным читателям все тонкости и благородство 'настоящей русской души».

Я потёр подушечкой большого пальца чернильное пятно на своей ладони.

«Лёша Черепанов в тот день тоже демонстрировал иностранцам 'русскую душу». Но на свой манер: он музицировал в ресторане, исполнял там песни из репертуара Михаила Шуфутинского. Я Лёшу поначалу не узнал — он меня заприметил и подошёл ко мне, когда моя беседа с политиком из РФ завершилась устным договором и скрепляющим его рукопожатием. К тому времени Череп уже весил примерно сто тридцать килограмм (притом, что со времён учёбы в десятом классе он не подрос ни на сантиметр). Помню, как невысокий краснощёкий толстяк указал на меня тонким длинным пальцем и воскликнул: «Да это же Вася Пиняев из Москвы!»

Я усмехнулся — отреагировал на картинку, воскрешённую моей памятью.

«Эмма, представь себе: я его тоже вспомнил. Хотя мы с ним просидели в десятом классе за одной партой всего лишь две недели, и он с возрастом сильно изменился, постарел. С Черепановым в тот день мы беседовали до закрытия ресторана (за фортепиано Лёша в тот вечер не вернулся). Оказалось, что это был его ресторан. Лёша открыл его, когда в начале девяностых, как и я, эмигрировал из России. Черепанов остался таким же болтливым, каким я его и запомнил. Он рассказывал мне о Кировозаводске и о своей школе — называл её „нашей“. Приятная была встреча, пусть и неожиданная. Жаль, что судьба занесла его в Нью-Йорк, а не в Берлин, как меня».

Я снова посмотрел на Черепанова и шепнул:

— Лёха, какое у тебя отчество?

— Что? — переспросил Алексей.

— Отца твоего как зовут?

— Михаил.

Я кивнул и потребовал:

«Эмма, найди-ка мне информацию: какой ВУЗ окончил Алексей Михайлович Черепанов тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Учти при поиске, что в две тысячи тринадцатом году этот Черепанов был гражданином США, владельцем ресторана „Матрёшка“ в Нью-Йорке».

«Алексей Михайлович Черепанов окончил Кировозаводский механико-технологический техникум пищевой промышленности», — сообщила Эмма.

Я снова взглянул на розовощёкого Черепанова.

«Да ладно. Эмма, ты ничего не перепутала? Он примеры из проверочной работы, как семечки щёлкал. Черепанов поступил в кулинарный техникум?»

«Господин Шульц, я перепроверила результаты поиска. Ошибку в них не обнаружила. Я нашла три ресторана „Матрёшка“ в городе Нью-Йорк, существовавших в две тысячи тринадцатом году. Один из них по документам на сегодняшний день всё ещё принадлежит гражданину США Алексу Черепанофу. У этого владельца ресторана пять страниц в социальных сетях. В трёх из них отмечено, что Алекс Черепаноф окончил сорок восьмую среднюю общеобразовательную школу в городе Кировозаводск, СССР. И Кировозаводский механико-технологический техникум пищевой промышленности. Другой информации о его образовании на этих страницах нет».

«Вот это номер. Спасибо, Эмма. Теперь понятно, почему он занялся именно рестораторским бизнесом. Хотя и очень странно. Куда он подевал мечты о космосе? Или он их попросту перерос?»

«Господин Шульц, запрошенная вами информация отсутствует. Повторите, пожалуйста, вопрос».

«Понятно, что отсутствует, — сказал я. — О таких вещах люди в социальных сетях не пишут».

— Ребята, осталось две минуты, — объявила учительница. — Поторопитесь.

В дверь кабинета решительно постучали. Школьники дружно приподняли головы, повернули лица в сторону входа в класс. Дверь приоткрылась — из-за порога донёсся тихий женский голос: «Вероника Сергеевна, можно вас на минуточку?» Математичка встала из-за стола, прошла мимо доски с заданиями к двери. Вышла в коридор — я услышал её слова «Что случилось? У меня проверочная идёт», прежде, чем учительница прикрыла дверь. Я тут же вернул Черепанову его исписанную примерами промокашку; отдал Алексею и свою, относительно чистую. Череп сунул их в тетрадь с рисунками и снова кивнул в ответ на моё очередное «Спасибо».

Вернулась в класс Вероника Сергеевна.

Она взглянула на часы и объявила:

— Ребята, после урока не расходитесь. Сразу после звонка все вместе идите в спортзал. Там во время перемены состоится собрание учеников старших классов.

Громкая трель школьного звонка будто бы подчеркнула важность её просьбы.

Вероника Сергеевна выждала, пока дребезжание смолкло, и сообщила:

— Всё. Урок окончен. Сдавайте тетради.

* * *

— Небось, директриса снова нам расскажет, что в этом году будет много выпускников, — предсказал Черепанов. — Скажет, чтобы мы подналегли на учёбу, если надеемся на поступление в ВУЗ. Будто мы сами этого не понимаем. Классуха нам это с начала года твердит, как заведённая. Мои родители тоже об этом почти каждый день говорят.

Черепанов вышагивал по коридору слева от меня — за правую руку меня придерживала Иришка Лукина.

Школьные коридоры вновь заполнились звонкими детскими голосами.

— Вы уже определились с поступлением? — спросил я. — Где продолжите учёбу после школы?

— Я в наш университет пойду, — ответила Иришка. — Поступлю на педагогический факультет. Надеюсь.

— А я подам документы в Высшее авиационное училище лётчиков, — заявил Черепанов.

Мы с Иришкой синхронно повернули головы, взглянули на Лёшино лицо.

— Лётчиком будешь? — сказал я.

Черепанов тряхнул головой и сообщил:

— Космонавтом.

Я заметил, как улыбнулась Иришка.

— Лёша, в лётное училище только с хорошим здоровьем берут, — сказала Лукина. — Мне об этом брат говорил. Он тоже раньше лётчиком хотел стать. Но потом передумал. Этим летом он поступил в Московский институт радиоэлектроники и горной электромеханики.

— Всё нормально у меня со здоровьем, — сказал Черепанов. — Я с сентября почти каждое утро зарядку делаю! И рост у меня для космонавта в самый раз. Такой же, как у Юрия Гагарина: один метр и шестьдесят пять сантиметров.

* * *

На полпути к спортзалу наш класс встретила классная руководительница. Лидия Николаевна пересчитала нас; сообщила, что пока не в курсе того, зачем нас собирала директриса. Взволнованной она не выглядела — скорее, уставшей: мне показалось, что мешки под её глазами со вчерашнего дня стали темнее. Пионеры при нашем появлении пугливо шарахались к стенам. Около гардероба наш путь пересёкся с траекториями движения одиннадцатого «Б» и десятого «А» классов. Парни, шагавшие впереди нашей группы, остановились, пропустили оба класса вперёд. Двинулись дальше следом за десятым «А» — замыкали шествие старшеклассников.

К спортзалу наш класс подошёл последним, словно находился на низшей ступени в иерархии старших классов. Я отметил, что моих одноклассников это обстоятельство не смутило, словно было для них привычным. Мы вошли в спортзал. Лукина тут же выпустила мою руку, пошла рядом с подругами. Черепанов шагал рядом со мной. Я заметил, что его щёки вдруг стали темнее, будто от духоты или от смущения. Проследил за Лёшиным взглядом. Увидел зелёные глаза светловолосой девчонки — они пристально смотрели мне в лицо. Память подсказала, что это та самая девица, которая присутствовала вчера на моём концерте в актовом зале: Света Клубничкина.

Сегодня Клубничкина не хмурила брови — она улыбалась (демонстрировала мне ряды ровных крупных белых зубов). Причём, улыбалась Светлана именно мне; что явно не укрылось от внимания черноволосого Геннадия Тюляева, следившего за ней из нестройного ряда учеников одиннадцатого «Б» класса. Тюляев окинул меня изучающим взглядом, будто увидел впервые. Посмотрели на меня и стоявшие по левую руку от него кудрявые братья Ермолаевы. Я равнодушно пробежался взглядом по рядам одиннадцатиклассников. Отметил, что одиннадцатых классов в этом году в сорок восьмой школе выпускалось три — это в полтора раза больше, чем десятых.

Наш класс занял свободное пространство между десятым «А» и шведской стенкой. Классная руководительница прошлась перед нами, подравняла наши ряды. Я встал в первом ряду, около Черепанова. Слушал болтовню Черепа (тот рассказывал мне о прелестях учёбы в лётном училище). Рассматривал стоявших на другой стороне зала школьников (одиннадцатый «А» класс). Отметил, что девчонок и парней там было примерно одинаковое количество (у нас в классе число девиц вдвое превышало численность представителей мужского пола). Справа от меня в строй протиснулась Иришка. Она прикоснулась плечом к моему локтю, отбросила за спину косички.

— Девчонки сказали, что нас сюда из-за вчерашнего пожара пригнали, — шепнула Лукина.

Шепнула она громко — её услышал Черепанов.

— Снова расскажут нам правила пожарной безопасности? — спросил он.

Иришка дёрнула головой — стегнула меня по руке косичкой.

— Девчонки слышали, что ищут поджигателей сарая, — всё так же шёпотом сказала она. — Наверное, потребуют, чтоб те признались. Пригрозят последствиями. Или даже милицией.

Она кивнула.

У нас за спинами прозвучали громкие вздохи.

— Признаются они, как же, — пробормотал Черепанов. — Они же вчера чуть Кольку Осинкина не сожгли. Их за такое запросто из комсомола вышвырнут. И даже в тюрьму посадить могут.

«Эмма, — сказал я, — посмотри, что пишут в интернете о пожаре рядом с сорок восьмой кировозаводской школой. О том, который случился семнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Меня интересует причины того пожара».

«Господин Шульц, я не нашла никакой информации, по вашему запросу».

«Что, вообще ничего? Такого не может быть. Во время того пожара погиб ребёнок. Об этом должны были говорить. Если не официально, то хотя бы на уровне сплетен и слухов. В комментариях на форумах, например. Эмма, поищи хорошо».

«Господин Шульц, я не нашла никакой информации, по вашему запросу».

«Странно. Очень странно».

Я снова пробежался взглядом по лицам стоявших напротив меня школьников — заметил пару симпатичных девичьих мордашек. Краем уха слушал, как перешёптывались стоявшие рядом со мной Череп и Иришка. Лукина доказывала, что поджигателям лучше признаться в содеянном преступлении. Черепанов твердил, что виновников пожара не найдут — иначе бы по их души уже явились милиционеры. Я заметил, как в спортивный зал решительным шагом вошла наряженная в серую юбку до колен и в белую блузу высокая девица. Моё внимание привлекла её длинная (до поясницы) светло-русая коса. Девица замерла, огляделась. Зашагала к нашему классу.

Я невольно залюбовался ей походкой: обладательница длинной косы шла через спортзал, будто манекенщица по подиуму. Следов косметики я на её лице не рассмотрел. Но кожа на лице девицы выглядела идеально, будто после похода к косметологу. Залюбовался я и её стройной фигурой («ноги от ушей»). Взглянул в её большие голубые глаза (как у киношной Мальвины). Заметил, что едва ли не все стоявшие в зале парни скрестили на ней свои взгляды. Уставился на эту девицу Черепанов, смотрели на неё Тюляев и братья Ермолаевы. Даже девчонки притихли — впились в шагавшую от бедра обладательницу роскошной косы завистливыми взглядами.

Девица подошла к старосте нашего класса (я так и не узнал у Иришки фамилию и имя этой девчонки), спросила:

— Где Василий Пиняев?

У неё был красивый и редкий голос: бархатистое контральто.

Ученики десятого «Б» класса синхронно повернули головы в мою сторону. Взгляды одноклассников указали на моё лицо.

Девица не дождалась ответа, продефилировала в мою сторону. Остановилась на расстоянии вытянутой руки от меня, посмотрела в мои глаза. Мне показалось: стоявшие рядом со мной одноклассники затаили дыхание. Я и сам невольно застыл, рассматривая своё отражение в больших чёрных зрачках. Девица взмахнула длинными ресницами. Провела по мне взглядом: сперва от моих глаз до носков моих ботинок — затем её взгляд проделал обратный путь. Вот только до моего лица он не добрался — замер на уровне моей груди. Я увидел, как обладательница роскошной косы (и длинных ресниц), сурово нахмурила брови.

— Пиняев, — произнесла она, — почему на тебе нет комсомольского значка?

— Потерял.

Девица сняла со своей блузы значок и прицепила его мне на джемпер.

Сказала:

— В пятницу, в семь часов вечера. Двадцать второй кабинет. Приходи.

Глава 9

Девица не ждала мой ответ — она повернулась ко мне спиной и зашагала к стоявшим напротив нашего класса ученикам одиннадцатого «А» класса. Я наблюдал за тем, как покачивалась при ходьбе её русая коса. Увидел, как одиннадцатиклассники расступились — девица с косой заняла место в строю: рядом со старостой класса.

Она приосанилась, горделиво приподняла подбородок. Пробежалась глазами по рядам школьников. На моём лице она взгляд не задержала, будто я для неё больше не представлял интереса. Взглянула на вход в спортзал, точно в ожидании начала мероприятия.

Я поймал себя на том, что уже секунд десять пристально рассматривал эту девицу, нацепившую мне на грудь комсомольский значок, словно орден.

Повернулся к Черепанову, спросил:

— Что это за девчонка была?

Кивнул головой в сторону строя одиннадцатого «А» класса.

— Так это ж…

— Ленка Зосимова, — сказала Иришка. — Комсорг школы.

— Понятно, — сказал я. — На комсомольское собрание меня пригласила?

Лукина кивнула.

— Наверное. Они по пятницам обычно собираются. В двадцать втором кабинете.

— Я-то им зачем понадобился?

Черепанов толкнул меня локтем в бок.

— Директриса пришла, — сообщил он.

Я повернул голову, зацепился взглядом за шагавшую по залу невысокую женщину с седыми волосами, собранными на затылке в пучок. Женщина была одета в серую юбку и серый пиджак, на котором я заметил два ряда орденских планок.

Директриса. Клавдия Ивановна Кульженко. Я узнал её, хотя видел эту женщину в прошлый раз шестьдесят лет назад. При появлении директрисы в спортзале воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками шагов.

Директриса прошла в дальний от меня конец зала, остановилась между рядами одиннадцатого «Б» и одиннадцатого «В» классов. Повернулась спинок к шведской стенке.

Взгляды собравшихся тут учеников и классных руководителей скрестились на бледном, исчерченном морщинами лице директора школы.

Директриса поздоровалась с учениками — она не повысила голос, но я прекрасно расслышал каждое произнесённое ею слово.

Школьники ответили ей нестройным хором голосов: пожелали директрисе здравствовать.

— Товарищи, — сказала Клавдия Ивановна, — все вы знаете, что вчера случился пожар в одной из складских построек нашей школы. Работники школы оперативно среагировали на возгорание, оповестили о нём пожарную службу. Прибывшие на наш вызов пожарные быстро справились с тушением пожара, не позволили огню переместиться на другие строения. По предварительной версии специалистов, причиной вчерашнего пожара стало замыкание электропроводки…

По рядам школьником пронеслось шипение разочарованных вздохов.

— … Числившейся за нашей школой социалистической собственности нанесён ущерб, сумма которого в настоящий момент подсчитывается. Потеря школьного имущества, безусловно, стала неприятным обстоятельством. Но я уверена, что мы с вами восстановим его хотя бы частично. Сделаем это самостоятельно, своим трудом, чтобы не обременять наше государство, занятое работой по строительству коммунизма. Я не сомневаюсь: это нам по силам.

Директриса взглянула на лица учеников — школьники закивали головами.

— Соответствующие задания я уже раздала классным руководителям и педагогам-«трудовикам», — сообщила Клавдия Ивановна.

Она посмотрела в сторону шеренги одиннадцатого «А» класса, добавила:

— Я уверена, что и комсомол окажет нам посильную помощь.

Я заметил: комсорг школы (Лена Зосимова) согласно кивнула.

— Потеря материальных ценностей, — сказала директриса, — это неприятное, но поправимое обстоятельство. Как вы знаете, товарищи, главной ценностью для нашего социалистического государства являются не вещи, а его граждане. Именно человеческая жизнь в нашей стране является наивысшей ценностью. Вчерашний пожар мог обернуться для всех нас непоправимой трагедией. Этого не произошло лишь благодаря, я не побоюсь этого слова подвигу ученика нашей школы…

Клавдия Ивановна посмотрела в сторону десятого «Б» класса.

— … Василия Пиняева.

Мне почудилось, что я услышал многочисленные скрипы шейных позвонков — старшеклассники повернули лица в мою сторону.

Иришка легонько толкнула меня локтем.

Я заметил, что на меня сейчас смотрела и директриса.

— Вася, подойди ко мне, — сказала Клавдия Ивановна. — Пусть твои товарищи на тебя посмотрят.

Теперь меня толкнул и Черепанов (гораздо сильнее, чем это до него сделала моя двоюродная сестра).

— Вася, выходи, — шепнула Иришка.

Я шагнул вперёд, словно во время принятия присяги в армии. Развернулся на каблуках и пошёл к директрисе. Мне почудилось, что я снова очутился на вручении премии Штреленера, которую мне присудили за перевод на немецкий язык книги генерал-лейтенанта Васильчикова «Взлёты и падения советской космонавтики».

Вот только сейчас я не почувствовал зависти в обращённых на меня взглядах. Школьники разглядывали меня с любопытством. Многие из них сейчас видели меня впервые (пошла лишь вторая неделя моего пребывания в Кировозаводске). Я подошёл к директрисе — почувствовал источаемый ею лёгкий аромат ландышей.

— Становись рядом со мной, Вася, — сказала Клавдия Ивановна. — Повернись лицом к товарищам.

Она прикоснулась к моему плечу — я развернулся на сто восемьдесят градусов. Увидел горделивую улыбку на лице Иришки Лукиной, поднятый вверх большой палец на руке Черепанова. Заметил внимательный взгляд Светы Клубничкиной из десятого «А» класса и большие голубые глаза Лены Засимовой.

«Эмма, какая актриса исполнила роль Мальвины в советском двухсерийном фильме „Приключения Буратино“?»

«Татьяна Анатольевна Проценко, родилась восьмого апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года…»

«Стоп, Эмма. Спасибо. Не Засимова. А похожа».

— Ребята! — сказала директриса. — Во время вчерашнего пожара случился несчастный случай. Ученик пятого класса нашей школы по случайному стечению обстоятельств оказался заперт в той самой постройке, где случился пожар. Сразу скажу, что жизни мальчика сейчас уже ничто не угрожает. Хотя вчера он надышался дымом и сейчас находится на лечении во второй городской больнице. Но он остался жив только благодаря самоотверженным действиям Василия Пиняева.

Клавдия Ивановна снова положила руку мне на плечо.

— Василий вчера первый оказался около горящего здания. Он проявил героизм и находчивость. Вася воспользовался инвентарём находящегося на первом этаже второго корпуса нашей школы пожарного щита. Сбил замок со складских ворот. Ваш товарищ вошёл в заполненное дымом и объятое пламенем помещение. Пришёл на помощь младшему товарищу, жизни которого угрожала нешуточная опасность. Василий на руках вынес мальчика на улицу и передал его подоспевшим учителям.

Директриса выдержала паузу, пробежалась взглядом по лицам учеников. Посмотрела на стоявшую около стены женщину — наклоном головы подала той сигнал. Женщина тут же сошла с места, принесла директрисе бумагу формата А4.

Клавдия Ивановна подняла бумагу вверх, показала её школьникам.

— Педагогический коллектив нашей школы первым отреагировал на поступок Василия Пиняева, — объявила она. — От лица всей нашей школы я уполномочена вручить Васе благодарственную грамоту.

Она протянула мне бумагу и заявила:

— Василий, мы гордимся тобой! Ты настоящий гражданин нашей Великой Родины, Союза Советских Социалистических Республик, страны Свободы и Счастья, где человек человеку друг, товарищ и брат!

Директриса пожала мою руку.

— Ты молодец, Василий, — сказала она. — Возвращайся на своё место.

Клавдия Ивановна повернулась к стоявшим неровными рядами вдоль стен спортзала школьникам и скомандовала:

— Поаплодируем Василию, товарищи. Смелее!

Она первая хлопнула в ладоши — школьники и учителя тут же поддержали её предложение.

Я шёл по спортзалу — отметил, что аплодировали мне даже Гена Тюляев и братья Ермолаевы. Подошёл к своему месту в строю десятого «Б» класса, взглянул на счастливое лицо своей двоюродной сестры. Мне показалось, что в глазах Иришки блеснула влага.

Встал в строй.

— Молодец, Вася, — шепнул Черепанов.

Я почувствовал, как кто-то из стоявших у меня за спиной школьников похлопал меня по плечу.

Клавдия Ивановна подняла руку — аплодисменты мгновенно смолкли.

— Ребята, я уже поговорила с нашими шефами, — сказала директриса. — Они пообещали мне, что в начале марта снова проведут в нашей школе лекции по пожарной безопасности и действиях при пожаре. А пока я в очередной раз напоминаю вам, ребята, что нынешний учебный год особенный. В этом году выпускников школ в нашей стране будет значительно больше, чем обычно. Это значит, что проходные баллы для поступления в высшие учебные заведения возрастут…

* * *

— Дай, посмотрю на твою грамоту, — сказала Иришка, когда мы шли от спортзала к кабинету истории.

Я протянул сестре украшенную круглой синей печатью бумагу. Лукина взяла грамоту в руки осторожно, будто ценную реликвию. Пробежалась по ней взглядом, вздохнула.

— Купим для неё рамочку в культтоварах, — сказала она. — Повесим эту грамоту над твоей кроватью.

— Зачем? — спросил я.

Иришка удивлённо приподняла брови.

— Чтобы все её видели, — сказала она.

— Я бы тоже так сделал, — заявил Черепанов. — Надо было и мне вместе с тобой к тому сараю рвануть.

— Так почему же не рванул? — спросила Иришка.

Она усмехнулась.

Алексей вздохнул.

— Не сообразил, — признался он. — Кто ж знал, что там… Колька.

«Эмма, а ведь в прошлый раз, когда пацан погиб, нас в спортзале не собирали, — сказал я. — Во всяком случае, я туда точно не ходил и речь директрисы не слушал».

— Лёша, ты говорил, что знаком с этим пятиклассником, — сказал я.

— С Колькой?

— Да.

— Он в моём доме живёт. В первом подъезде.

— Может, ты знаешь его отчество? — спросил я.

Черепанов на пару секунд задумался и ответил:

— Так это… Варфоломеевич он. Николай Варфоломеевич Осинкин. Его отец работаем вместе с моей мамой.

Лёша показал на благодарственную грамоту и сказал:

— Я посмотрю?

— Да, пожалуйста, — ответил я.

Наблюдал за тем, как Черепанов аккуратно принял мою награду из рук шагавшей справа от меня Иришки.

«Эмма, найди-ка мне информацию о Николае Варфоломеевиче Осинкине. Который учился в сорок восьмой Кировозаводской школе. Сейчас этот Колька Осинкин учится в пятом классе — ему одиннадцать или двенадцать лет. Получается, что Осинкин пятьдесят четвёртого или пятьдесят пятого года рождения. В прошлый раз Осинкин погиб при пожаре. Теперь его жизни ничто не угрожает, если верить директрисе. Какая из версий будущего зафиксирована в интернете?»

«Господин Шульц, информация о пожаре…»

«Стоп. Эмма, я тебя сейчас не о пожаре спрашиваю. Поищи мне в интернете информацию о Николае Варфоломеевиче Осинкине».

«Николай Варфоломеевич Осинкин учился в сорок восьмой среднеобразовательной школе города Кировозаводск с тысяча девятьсот шестьдесят первого года по тысяча девятьсот семьдесят первый год…»

«По семьдесят первый? Эмма, ты уверена?»

«Господин Шульц, так Осинкин написал на своих страницах в социальных сетях. С тысяча девятьсот семьдесят первого года по тысяча девятьсот семьдесят седьмой год Николай Варфоломеевич Осинкин проходил обучение в Кировозаводском государственном университете имени Алексея Максимовича Горького. Работал инженером на Кировозаводском тракторном заводе. Сейчас он пенсионер. Проживает в городе Кировозаводск…»

«Сейчас? — переспросил я. — Это когда?»

«Господин Шульц, я озвучила вам информацию, актуальную на восемнадцатое января две тысячи двадцать шестого года. В последний раз Николай Варфоломеевич Осинкин заходил на свою страницу в социальной сети сегодня в семь часов тридцать две минуты по московскому времени».

«Хочешь сказать, что там, у тебя, этот Колька Осинкин дожил до пенсионного возраста?»

«Господин Шульц, я озвучила вам информацию, актуальную на восемнадцатое января две тысячи…»

«Стоп, Эмма. Я понял тебя. Но ничего не понял».

Черепанов вернул мне грамоту.

— Наверное, и от школьного комсомола тебя чем-нибудь наградят, — сказал он. — Может, тоже грамоту дадут. Не зря же Ленка Зосимова позвала тебя на пятничное собрание.

* * *

До начала урока литературы я всё же узнал имя старосты нашего класса. Познакомился я и с комсоргом десятого «Б» класса. Обе эти девицы встретили нас около кабинета литературы и продублировали приглашение комсорга школы на пятничное комсомольское собрание. Они заверили, что тоже туда придут. Пообещали, что «всячески» меня на собрании «поддержат».

Староста класса и комсорг были неразлучными подругами — со слов Лёши Черепанова (именно у него я выяснил имена этих девиц). Обе откликались на имя Надежда. Надежду Степанову (старосту) одноклассники за глаза называли Надя-маленькая — за невысокой рост. Её подругу комсорга (Надежду Веретенникову) — Надя-большая: она возвышалась над старостой почти на полголовы.

* * *

Едва мы с Черепановым уселись за парту, как прозвенел звонок.

Мы с Лёшей снова поднялись на ноги, замерли по разные стороны парты.

Сидевший за учительским столом похожий на студента старших курсов мужчина резво вскочил на ноги, пересёк класс и плотно прикрыл входную дверь. Он отряхнул с рукавов пиджака крошки мела, поправил на лице очки, продемонстрировал десятиклассникам свои крупные передние зубы. Мне он показался похожим на кролика из советского мультфильма о приключениях Винни-Пуха.

— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники! — звонким мальчишеским голосом произнёс он.

— Здравствуйте, Максим Григорьевич, — неактивно и вразнобой ответили школьники.

— Присаживайтесь, — разрешил учитель литературы.

Он подошёл к доске, повернулся к ней спиной — перекатился с пяток на носки (будто о чём-то задумался).

Снова взглянул через толстые линзы очков на класс и поинтересовался:

— Кто сегодня прогуливает урок?

— Все на местах, — ответила ему Надя-маленькая.

— Превосходно, — сказал Максим Григорьевич.

Он бросил задумчивый взгляд за окно (словно полюбовался на пролетавшие там пушистые снежинки) и улыбнулся.

— Сегодня прекрасный день, — заявил Максим Григорьевич, — для того, что бы поговорить о поэзии Владимира Владимировича Маяковского. Зима, снег, Маяковский — звучит, почти как стихи. Вот только я уже говорил о поэзии Владимира Маяковского на протяжении двух прошедших уроков. Поэтому сегодня я с удовольствием послушаю вас, товарищи будущие выпускники школы.

Он улыбнулся — его крупные белые зубы влажно блеснули. Максим Григорьевич снова перекатился с пяток на носки, подошёл к столу и плюхнулся на стул. Придвинул к себе классный журнал, поправил за ушами дужки очков.

Ко мне наклонился Черепанов и спросил:

— Вася, ты какое стихотворение выучил?

Я заметил, как сидевший около окна учитель литературы резко вскинул голову и взглянул в сторону моей парты. Он посмотрел сперва на Черепанова, затем на меня. Мне показалось, что он меня не сразу узнал.

Максим Григорьевич снова блеснул зубами.

— Вот и мне интересно, Вася, — сказал он. — Какое стихотворение Владимира Владимировича Маяковского ты для нас подготовил? В прошлый раз ты нас не поразил знанием поэзии Владимира Владимировича. Быть может, удивишь нас сейчас?

Он откинулся на спинку стула, расправил плечи. Посмотрел на меня — улыбнулся.

Я снова мысленно обозвал его «Кроликом».

Сидевшие за партой слева от меня парни шумно выдохнули и будто бы повеселели. Они поёрзали на лавке и тоже посмотрели на меня выжидающе — как и прочие мои одноклассники.

— Вставай, Василий, — сказал Кролик. — Смелее. Проходи к доске, чтобы товарищи тебя хорошо рассмотрели. Очень надеюсь, что ты порадуешь нас хотя бы сегодня. Признаться, я не помню, какие оценки за знания русской и советской литературы были у тебя в московской школе. Поэтому мы оценим твой талант рассказчика и критика непредвзято.

Я неохотно встал с лавки и на ходу скомандовал:

«Эмма, найди мне стих Маяковского, который подошёл бы для чтения в десятом классе средней общеобразовательной школы».

«Господин Шульц, я предложу вам: „Гимн обеду“, „А вы могли бы?“, „Подлиза“, „Послушайте“, „Стихи о разнице вкусов“, „Прощанье“, „Прозаседавшиеся“…»

— Какое произведение вы нам прочтёте, Василий? — спросил Кролик.

— «Прозаседавшиеся», — ответил я.

— Интересный выбор. Неожиданный.

Я остановился около школьной доски, где красовалась выведенная каллиграфическим почерком сегодняшняя дата. Повернулся лицом к классу — заметил тревогу во взгляде своей двоюродной сестры. Откашлялся.

— Мы ждём, Василий, — сказал Кролик.

Он повернулся ко мне в пол оборота, закинул ногу на ногу, скрестил на груди руки. Смотрел на меня, чуть запрокинув голову, иронично усмехался. В стёклах его очков отражались горевшие под потолком лампы.

— «Прозаседавшиеся», — повторил я. — Владимир Маяковский.

«Эмма, диктуй».

«Чуть ночь…»

— Чуть ночь превратится в рассвет, — повторил я вслед за виртуальной помощницей, — вижу каждый день я…

Глава 10

— … О, хотя бы ещё одно заседание, — провозгласил я, — относительно искоренения всех заседаний!

Эмма у меня в голове замолчала. Я тоже умолк. Отвёл взгляд от припорошенных снегом ветвей берёзы, что росла на улице неподалёку от окон кабинета литературы. Пробежался глазами по классу — увидел, как позёвывал Черепанов, как подпирала кулаком щёку Иришка Лукина, как с прилежно сложенными на столешнице руками сидела за партой Надя-маленькая. Посмотрел на Максима Григорьевича, замершего за столом с чуть прикрытыми веками.

Кашлянул — учитель убрал со своего лица мечтательную улыбку, поднял на меня взгляд.

— Неплохо, Василий, — произнёс Кролик, блеснул зубами. — Я бы даже сказал: отлично. Так и запишу в журнале, когда ты нам немного расскажешь о своём видении творчества Владимира Владимировича Маяковского. Василий, поделись с нами мыслями о выбранном тобою стихотворении. Что конкретно тебя в нём привлекло?

«Эмма…»

— О Маяковском? — переспросил я.

— Именно. О Владимире Владимировиче Маяковском.

«Господин Шульц, я нашла…»

— Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и всё у него не то, по-моему, — сказал я, — не то и мало понятно. Рассыпано всё, трудно читать.

Учитель литературы хмыкнул, поправил очки.

— А что касается стихотворения «Прозаседавшиеся», — сказал я.

«Эмма…»

«Господин Шульц…»

— Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области, — произнёс я. — Но давно я не испытывал такого удовольствия, с точки зрения политической и административной. В своём стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и издевается над коммунистами, что они всё заседают и перезаседают. Не знаю, как насчёт поэзии, а насчёт политики ручаюсь, что всё это совершенно правильно.

Максим Григорьевич встал со стула, но всё ещё смотрел на меня снизу вверх. Я отметил, что учитель не улыбался. Он стрельнул глазами в сторону внимательно наблюдавшими за нами школьниками.

— Василий, ты только что сказал, — произнёс он, — что Владимир Маяковский в своём стихотворении издевался над коммунистами…

— Это не я сказал, Максим Григорьевич. Эти слова о Владимире Маяковском и о стихотворении «Прозаседавшиеся» принадлежат Владимиру Ильичу Ленину…

«Эмма, ты уверена в этом?»

«Господин Шульц…»

— … Владимир Ильич произнёс их в речи «О международном и внутреннем положении Советской республики» на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда металлистов шестого марта тысяча девятьсот двадцать второго года.

Учитель литературы приподнял брови.

— Ах, Ленин!.. — сказал он.

Я кивнул и серьёзным тоном заявил:

— Суждениям Владимира Ильича я всецело доверяю.

— Нет, так-то… да…

Максим Григорьевич кивнул. Он вынул из кармана брюк белый носовой платок. Снял очки, бросил на меня близорукий взгляд. Протёр платком линзы и снова украсил очками своё лицо. Снова кивнул.

— Я полностью разделяю мнение Владимира Ильича, — сказал Кролик.

Он продемонстрировал мне свои передние зубы и заявил:

— Василий, но я всё же хочу услышать твоё мнение о том, что именно хотел выразить в своём стихотворении Владимир Владимирович Маяковский.

Я пожал плечами.

— Максим Григорьевич, — сказал я, — вы действительно верите, что современный советский шестнадцатилетний школьник поймёт, какие именно смыслы заложил в свои стихи страдавший от депрессии и похмелья тридцатилетний поэт, живший полвека назад?

— Хм!..

Учитель литературы потрогал дужку очков.

— Это тоже… чья-то цитата? — спросил он.

— Это я поинтересовался вашим мнением, Максим Григорьевич.

— Ясно.

Максим Григорьевич вздохнул.

— Ладно, Пиняев, — сказал он. — Вижу, что уровень подготовки московских школьников не уступает нашему. Это меня порадовало. Советую тебе, Василий, в будущем не только цитировать при ответах на уроке Владимира Ильича. Но и активнее высказывать своё мнение, которое мне и твоим школьным товарищам тоже интересно.

Учитель взглянул на часы.

— Присаживайся, Василий. Молодец. Время нашего урока не бесконечно. А я хотел бы услышать сегодня и других учеников. Всё же у нас выпускной класс, и скоро у многих из вас будут вступительные экзамены в высшие учебные заведения. Я уверен, что знание поэзии Маяковского на этих экзаменах вам пригодится.

Я кивнул и направился к своей парте.

— А оценка за стихотворение у него какая? — громко спросил с места Черепанов.

— Пятёрка, разумеется, — ответил Максим Григорьевич.

Он уселся за стол, сделал пометку в классном журнале. Поднял лицо, взглянул на притихших школьников.

Я вернулся за парту — увидел, что Кролик снова блеснул зубами.

— Черепанов! — громко сказал учитель. — Раз уж ты напомнил нам о себе, мы с удовольствием тебя послушаем. Выходи к доске, Алексей. Смелее! Какое стихотворение ты для нас подготовил? Надеюсь, ты покажешь нашему московскому гостю, что уровень подготовки наших учеников ничем не уступает столичному.

Я наблюдал за тем, как Лёша Черепанов неохотно выбирался из-за парты. Череп кряхтел и пыхтел, словно один из престарелых пациентов гейдельбергской клиники.

«Что не говори, Эмма, а интернет — это очень полезная штука».

«Господин Шульц, интернет — это…»

«Стоп, Эмма. Я знаю, что такое интернет. Спасибо за помощь».

* * *

На перемене после урока истории мне показалось, что я вернулся не шестьдесят шестой год, а примерно в шестидесятый. Пока шёл вместе с Черепановым к кабинету физики, я то и дело ловил на себе любопытные взгляды старшеклассников. Причём, школьники разглядывали теперь не только мои джинсы — они указывали приятелям на меня и говорили: «Смотри. Это же тот самый Вася, который вчера пацана из огня вынес».

Именно их слова и напомнили мне, что сейчас я находился не в московской школе, а в кировозаводской. Потому что в Москве я слышал иное: «Смотри. Это же Вася Пиняев, который поёт». Чуть позже: «Смотри. Это же тот пацан из хора, который потерял голос». К восторженным взглядам я в детстве привык быстро. А вот со снисходительными насмешками на лицах окружающих я так и не смирился: часто стирал их кулаками.

На уроке физики меня не озадачили ни проверочной работой, ни вызовом к доске. Пожилая учительница объясняла нам новую тему. Я слушал её, почти не вслушиваясь в её слова (они словно пролетали мимо моих ушей). Рассматривал лица и затылки своих нынешних одноклассников, размышлял о том, что информация о будущем всех этих школьников сейчас была доступна мне при посредничестве виртуальной помощницы.

«Эмма, озвучь мне, пожалуйста, ещё раз годы жизни Николая Варфоломеевича Осинкина».

«Конечно, господин Щульц. Николай Варфоломеевич Осинкин родился пятого декабря тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Дата смерти ни в одном из открытых источников не указана…»

«Ты утверждаешь, что он ещё жив? Я имею в виду: он жив в две тысячи двадцать шестом году?»

«В последний раз Николай Варфоломеевич Осинкин заходил на свою страницу в социальной сети сегодня в семь часов тридцать две минуты по московскому времени…»

«Эмма, уточни, что такое сегодня — в твоём варианте реальности».

«Господин Шульц, под словом „сегодня“ я подразумевала воскресенье восемнадцатое января две тысячи двадцать шестого года».

«Спасибо, Эмма, — сказал я. — Чего ему не спалось-то в воскресное утро? Ах, да. Он же пенсионер».

Я увидел, как сидевшая за третьей партой (перед Черепановым) Иришка тряхнула косичками. Заметил, как обернулась и стрельнула в меня взглядом комсорг Надя-большая. Посмотрел на изрисованную словами и картинками классную доску. Снова переключил внимание на учительницу физики, рисовавшую на доске мелом стрелки и буквы латинского алфавита. Вот только снова не уловил смысл её слов. Потому что всё ещё размышлял над сообщением Эммы.

Представлял, как где-то там, в далёком теперь будущем, постаревший Колька Осинкин читал утром сообщения от внуков на своей странице в соцсети.

«Эмма, — сказал я, — но ведь тогда получается: вчера я изменил будущее. Это в том случае, если я сейчас действительно нахожусь в собственном прошлом. Но есть и другой вариант: ты тоже являешься частью виртуального мира, а не моим связующим звеном с реальностью. Ведь в ином случае, происшествия в виртуальной реальности никак бы не повлияли на события в реальном мире».

«Господин Шульц, повторите, пожалуйста, вопрос», — сказала Эмма.

«Я пока ничего не спросил. Но сейчас спрошу. Эмма, а что в две тысячи двадцать шестом году пишут обо мне? Ведь если у меня теперь снова есть Голос, моё будущее наверняка изменилось. Сомневаюсь, что мои московские злоключения повторились. Что обо мне помнят в две тысячи двадцать шестом? Я известный певец? Всё же известен, как переводчик? Ну-ка, Эмма, удиви меня».

«Господин Шульц, повторите, пожалуйста, вопрос», — сказала Эмма.

«Эмма, какие последние новости, касавшиеся меня, просочились в интернет?»

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Напоминаю вам, господин Шульц, что я всего лишь…»

«Стоп. Что именно ты не нашла? Информацию обо мне? Или тебя смутила формулировка „последняя“? Переформулирую свой вопрос. Эмма, меня интересует любая информация обо мне, которая появилась в сети за… декабрь две тысячи двадцать пятого года».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует…»

«Стоп!»

Я дёрнулся — привлёк к себе внимание Черепанова, который прервал конспектирование рассказов учительницы. Алексей вопросительно приподнял брови — я покачал головой.

«Эмма, что опять не так? Что тебе не понятно в моём запросе?»

Я вкинул изрисованную чернилами руку и легонько хлопнул себя по лбу. Улыбнулся снова взглянувшему на меня Лёше Черепанову. Откинулся на спинку лавки.

«Эмма, я понял, в чём проблема. Ты ищешь информацию о Базилиусе Шульце, гражданине Федеративной Республики Германия. Так? Но ведь если будущее Осинкина изменилось, то и с моим будущим наверняка случилась похожая трансформация. Эмма, к чёрту эмигранта Базилиуса Шульца. Поищи в новостях за декабрь двадцать пятого года любую информацию о Василии Богдановиче Пиняеве сорок девятого года рождения».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует…»

«Стоп!»

Я нахмурился, скрестил на груди руки.

«Что за ерунда? Эмма, у тебя появилось чувство юмора? Ты надо мной издеваешься?»

«Напоминаю, господин Шульц, что я всего лишь виртуальный помощник. Я обеспечиваю вам доступ в глобальную систему компьютерных сетей и доступ к…»

«Стоп, Эмма. Помолчи. Думаю».

Я посмотрел за окно, где всё ещё валили с неба крупные хлопья снега. Вспомнил, что при нашей встрече в Нью-Йорке Черепанов назвал зиму с шестьдесят пятого на шестьдесят шестой год аномально холодной и снежной для Кировозаводска. Он говорил, что видел здесь столько снега лишь в год, когда мы вместе с ним учились в одном классе. Вспомнил, что Алесей рассказывал мне и о наших одноклассниках. Подробности его рассказов я не запомнил. Но в памяти сохранил слова Черепанова о том, что многие из них не дожили до дня нашей с Алексеем встречи в США.

«Эмма, ты намекаешь, что в этом твоём альтернативном две тысячи двадцать шестом году меня уже нет в живых? Получается… в том будущем я умер раньше? Эмма, назови мне дату последнего упоминания в интернете о переводчике Базилиусе Шульце или и Василии Богдановиче Пиняеве. Меня интересует полная дата: число, месяц, год. И да… поищи точную дату моей смерти».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует…»

— Scheiße!

Ученики десятого «Б» класса дружно взглянули в мою сторону.

Учительница тоже прервала записи на доске и отыскала меня взглядом.

— Вася, ты чего? — прошептал Черепанов.

— Прошу прощения, — сказал я. — Прикусил язык.

Учительница кивнула — ученики ответили на моё признание усмешками.

«Эмма, это уже не смешно. У тебя нет доступа к интернету? Ты теперь соединяешь меня только с терминалом больничной диспетчерской? Я же выразился предельно чётко: найди мне последнее упоминание обо мне в интернете. Хотя бы загляни на мою страницу в Фейсбуке. Она зарегистрирована на Базилиуса Шульца, переводчика из Берлина. Когда я заглядывал на неё в последний раз? Ты же сама заходила туда по моей просьбе. А если Шульца не существует, поищи страницу Пиняева».

«Господин Шульц, я нашла тридцать шесть тысяч двести семнадцать страниц в социальной сети Фейсбук, где пользователи указали фамилию Шульц. Но ни одна из них полностью не соответствует вашему запросу. Василий Богданович Пиняев тысяча девятьсот сорок девятого года рождения в социальных сетях не зарегистрирован».

«Ясно. Я понял: такое вполне возможно, если я взял псевдоним или сменил фамилию до появления интернета. Такое обстоятельство не удивительно и в моём стиле. Появился не Базилиус Шульц, а… не важно. Но ведь ты же сама мне находила в сети мои выступления в СССР. Этих файлов в интернете сотни, если не тысячи. В комментариях к большинству из них упоминали моё имя. Разве нет? Эмма, озвучь мне ту статью из Википедии, где меня назвали обычным и заурядным ребёнком».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Уточните, пожалуйста, запрос».

«Да куда уж точнее! Скажи мне, Эмма, чей голос с конца шестидесятых годов объявлял начало телепрограммы 'Пионерская зорька?»

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению…»

«Стоп. Найди любое упоминание о Василии Богдановиче Пиняеве из города Москва, который пел в детском хоре».

«Господин Шульц, к огромному моему сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Но я нашла сто сорок две тысячи пятьсот пять упоминаний словосочетания „Василий Пиняев“…»

«Стоп. А обо мне ты что-нибудь нашла? Я уже не прошу у тебя информацию из будущего. Понимаю, что через минуту могу исчезнуть из этой реальности. Но ведь всё, что было до сегодняшнего дня, уже не изменится. Хоть что-то же должно быть написано о моём прошлом в этом твоём странном интернете! Ведь раньше там обо мне писали едва ли не на каждом столбе!»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос».

«Чертовщина какая-то. Ладно, Эмма, расслабься. У меня от всех этих странностей голова разболелась».

* * *

Беседа с Эммой на уроке физики сказалась на моём настроении. Я понял это, когда Иришка Лукина поинтересовалась, хорошо ли я себя чувствовал. Я ответил двоюродной сестре, что уже второй день подряд чувствую себя превосходно, словно помолодел на шестьдесят лет. Черепанов и Лукина улыбнулись: приняли мой ответ за шутку. Я тоже улыбнулся, когда подумал о том, что расстроился напрасно.

На уроке истории, под монотонный бубнёж учительницы, я снова обратился к Эмме: завалил её вопросами о событиях из пока не наступившего будущего, о которых хорошо помнил. Спрашивал свою виртуальную помощницу и спортивных результатах, о фильмах и актёрах, о переводчиках, награждённых премией Штреленера. Ответы Эммы большей частью соответствовали моим воспоминаниям.

Вот только о награждении премией Штреленера переводчика Базилиуса Шульца она информацию снова не нашла.

Под конец учебного дня я сдался, махнул рукой и заявил:

«Ладно, Эмма. Разберусь с этой проблемой позже. Сейчас у меня есть заботы и поважнее. Я второй день нахожусь в прошлом… или в этой похожей на прошлое виртуальной реальности. Думаю, что будет и третий день, и четвёртый. Я либо проживу жизнь заново, либо проведу энное количество времени в этой реальности, почти ничем не отличающейся от моего прошлого».

У меня над головой прозвенел звонок — он сообщил, что учебный день закончился.

Я заметил радостные улыбки на лицах одноклассников.

«Эмма, в прошлый раз я прожил в Кировозаводске две недели. Сбежал отсюда в субботу двадцать второго января. В эту пятницу мои родители уедут в ГДР. В прошлый раз я специально выжидал, пока они покинут СССР, чтобы вернуться в Москву. В прошлый раз я так и не построил карьеру певца и музыканта. К слову, все мои прошлые потуги вернуть былую славу я „карьерой“ не считаю».

Я сложил в портфель свои школьные принадлежности, выбрался из-за парты.

«Но это было тогда. Я тот раз я не только выглядел юнцом, но и размышлял, как глупый юнец. К тому же, у меня не было Голоса. Теперь он у меня есть. Эмма, с учётом моих нынешних вокальных данных… и с учётом твоего существования в моей голове, будущее Василия Пиняева теперь видится мне не столь печальным и однозначным. Даже не смотря на то, что о нём умалчивает интернет».

— Вася, какие у тебя планы на вечер? — спросила Иришка.

Я взял со стола портфель, посмотрел на свою двоюродную сестру.

Ответил:

— Вот над своими дальнейшими планами я сейчас как раз и размышляю.

— Ты помнишь, что завтра у нас вторым уроком немецкий язык? — спросила Иришка.

— Допустим.

— Ты обещал Лидии Николаевне, что напишешь сочинение о своей жизни. На немецком языке.

Я задумался — в прошлый раз я никакие сочинения в Кировозаводске не писал.

* * *

Дома мы с Иришкой разбрелись по своим частям комнаты — уселись за написание домашних работ.

Я заглянул в дневник — увидел там то самое задание по немецкому языку, о котором в школе мне напомнила сестра. Задание гласило, что мне нужно было составить рассказ о своей прошлой жизни. Описать, каким я видел себя в будущем. В качестве вывода мне следовало сообщить, о своих самых заветных желаниях. Не о планах на будущее, не о мечтах — именно о желаниях.

Я усмехнулся, открыл тетрадь.

Пробормотал:

— Ладно. Сейчас я вам напишу. И о себе. И о будущем. И о своих желаниях.

«Меня зовут Василий Богданович Пиняев, — написал я по-немецки. — Я родился 5 апреля 1949 года в городе Москва, СССР. 17 января 2026 года в клинике города Гейдельберг, ФРГ, я умер…»

Глава 11

«…Мои родители много работали. Родить, они меня родили, но на моё воспитание время не выделили. Едва ли не с рождения моим воспитанием занималась бабушка, папина мать. Раньше она была известной балериной. Во время Великой Отечественной войны эшелон, где она ехала, разбомбили немцы. Бабушка получила ранение, от которого полностью не оправилась. Поэтому она распрощалась с балетом. Но искусством бабушка интересоваться не перестала. В этом же ключе она воспитывала и меня: я не учил таблицу умножения и не практиковался в устном счёте — уже с трёх лет я посещал занятия по хореографии и по вокалу, с пяти лет играл на фортепиано и на скрипке. Но 'выстрелил» именно вокал.

Бабушка услышала моё выступление на утреннике в детском саду, где я исполнил «Песню о родной стране» из кинофильма «Чук и Гек». Помню, с каким удовольствием я тогда пел: «И где бы ты ни был, всегда над тобой московское небо с кремлёвской звездой!» Бабушка мои старания оценила — занятий по вокалу в моей жизни стало в разы больше, они вытеснили из моей жизни страдания со скрипкой (чем тоже меня порадовали). Уже через неделю после того выступления в детском саду я познакомился с бабушкиным другом — руководителем хорового коллектива «Пионер», существовавшего при Гостелерадио СССР. Не прошло и двух лет с моего первого занятия с хором, как я впервые выступил в качестве солиста хора — мне тогда исполнилось семь лет.

Учёба в школе в те годы была лишь побочным явлением в моей жизни. Главным моим занятием было пение. Пение было моим любимым занятием, пусть я и сильно уставал во время репетиций. Когда я пел, я будто бы дышал полной грудью — во время перерывов между репетициями и выступлениями мне словно не хватало кислорода для дыхания. Я сбился со счёта, на скольких сценах и в скольких городах нашей страны я побывал. Везде меня встречали и провожали овациями. Мне дарили цветы, сувениры и конфеты. На торжественных приёмах в Кремле я приветствовал делегатов Съезда и иностранных гостей. Мне пожимал после выступления руку Первый секретарь ЦК КПСС, и я сам дарил ему цветы.

12 апреля 1961 года я радовался вместе со всей страной первому полёту человека в космос. Мне кажется, со дня моего дебютного сольного выступления в качестве солиста хора это событие было первым, на время заставившим меня позабыть о пении. Я помню, как по улицам шли толпы людей с самодельными транспарантами. Помню надписи на этих транспарантах (белых, словно пошитых из обычных простыней): «СЛАВА ПЕРВОМУ СОВЕТСКОМУ КОСМОНАВТУ!», «ФАНТАСТИЧНО!», «ЮРИЙ ГАГАРИН». Я смотрел по телевизору, как встречали Гагарина. Помню, как он шёл к встречающим его людям по расстеленной на земле ковровой дорожке; а на ботинке у него будто бы болтался развязанный шнурок — позже я узнал, что это была подтяжка от носка…

Полёт Юрия Гагарина в космос стал ярким финальным аккордом светлой полосы в моей жизни. Которая закончилась в мае 1961 года, когда у меня во время выступления впервые «сломался» голос. Я помню, как испытал во время того выступления сперва растерянность, а потом меня будто бы захлестнула волна ужаса и стыда. Потому что я впервые осознал, что пел не идеально. Помню, как взрослые меня успокаивали после концерта. Как бабушка придумывала оправдания моему фиаско. Но уже в тот день я почувствовал, что «всё кончено». Проблемы с голосом не исчезли — они нарастали, как снежный ком. Врачи твердили, что это «нормальное явление» в моём возрасте. Они огласили мне приговор: прекратить пение до того дня, как мне исполнится шестнадцать лет.

Изменения в своём новом статусе я почувствовал уже летом, когда побывал в пионерском лагере (родители отправили меня туда, как в ссылку). Именно в лагере я впервые подрался. Я первый бросился на своего обидчика с кулаками. Не проиграл в схватке подчистую лишь потому, что превратился тогда едва ли не в берсерка, не чувствовавшего боли. Но схлопотал первый фингал под глазом. Впервые разбил себе кулаки в кровь. Я хорошо помню, как бабушка охнула при виде моего лица, разукрашенного в сине-жёлто-зелёные цвета. А 19 августа 1961 года бабушка умерла — мне долго казалось, что её «подкосили» постигшие меня в том году неудачи. Хотя родители мне и твердили, что у бабушки давно уже были серьёзные проблемы с сердцем.

1 сентября 1961 года для меня началось то, что журналисты в своих статьях позже назвали: «Падение с Олимпа славы стало для Васи Пиняева тяжёлым испытанием». Я больно ударился при этом падении. Сейчас я удивлён, что вообще тогда не «слетел с катушек». В то время мне казалось, что едва ли не каждый ребёнок и педагог в моей московской школе радовались этому моему падению с Олимпа. Для большинства из них я превратился из «гордости школы» в двоечника и хулигана. Как оказалось, за время своей концертной деятельности я знатно запустил учёбу (по всем предметам, кроме музыки и иностранного языка). Только за сентябрь 1961 года я подрался не меньше десяти раз — синяки не сходили с моего лица.

Боевую раскраску на моём лице увидел вернувшийся из очередной командировки отец. Помню, как папа сидел в своём любимом кресле, курил сигарету и задумчиво рассматривал моё «разукрашенное» лицо. Потом отец затушил сигарету и ушел к себе в кабинет. Я слышал лишь обрывки его разговора: папа кому-то пообещал, что «он завтра придёт». Сразу догадался, что «он» — это я. Папа положил трубку, позвал меня к себе. Сообщил мне, что договорился со своим «хорошим знакомым», который двенадцать лет работал в Японии — тот научит меня «правильно» драться. Отец сказал, что раз уж я не справляюсь со своими проблемами без драк, то лучше уж буду в тех драках побеждать, чем радовать окружающих своим унылым видом.

Занятия у папиного «хорошего знакомого» мне понравились. Потому что уже в начале 1962 года я признал их несомненную пользу: тогда я впервые вышел из схватки с очередным обидчиком бесспорным победителем. В школе меня уже не считали «хлюпиком» и «музыкантишкой». Злорадные шепотки не смолкли. Но теперь они всё чаще звучали у меня за спиной. Надо мной всё реже потешались, глядя мне в лицо. А с начала учебного года в 1962 году о моём певческом прошлом школьники вспоминали всё реже — не в последнюю очередь по причине того, что многие видели мои схватки с обидчиками. Учёбе я теперь уделял гораздо больше внимания, чем в прошлые годы. На уроках немецкого языка так и вовсе стал лучшим учеником.

Я не оставлял попыток вернуться на сцену. Мне часто снилось, что я снова выступал перед публикой. Вот только нередко в этих снах я заново переживал тот самый день, когда мой голос «сломался». На тренировках у папиного «хорошего друга» я познакомился с детьми других работников МИДа. В старших классах мы вместе с ними частенько отправлялись на танцы или гуляли в парках (изредка мы там дрались с другими школьниками и даже со студентами). В школе я друзьями не обзавёлся. Да и посещал я школу — будто тянул лямку. Потасовок я в школе не устраивал — это после угрозы исключения из комсомола (тот случай «замял» мой отец). Но занятия прогуливал регулярно, из-за чего едва не вылетел из выпускного класса.

В конце 1965 года моим родителям сообщили, что они поедут на работу в ГДР. Отец мне сразу тогда заявил, что не возьмёт меня с собой. А перед Новым годом случился очередной эксцесс в школе (в нём замешана была смазливая девица из параллельного класса). Я вновь оказался под угрозой исключения: и из комсомола, и из школы. Со школьным комитетом комсомола вопрос решили звонком из вышестоящей инстанции. С директором школы поговорил мой папа. Он сообщил, что Родина доверила ему важную работу. А моё исключение из школы ставило выполнение этой работы под угрозу. Папа нашёл выход из ситуации: он пообещал, что с третьей четверти переведёт меня в другую школу и даже отправит в другой город.

Так я 17 января 1966 года оказался в Кировозаводске. На этом закончилось моё прошлое и началось будущее. В Кировозаводске, в семье у младшей сестры моей мамы, я прожил две недели. Выждал, пока родители уедут в ГДР. 30 января я вернулся в Москву. Но не вернулся в школу. Я продолжил вечерние приключения с приятелями. Искал возможность вернуться к творчеству. Играл на фортепиано и на гитаре, участвовал в полуподпольных концертах. Пристрастился к алкоголю. Вёл, что называется, «развратный образ жизни». Сам не понимаю, как не очутился в местах лишения свободы. Осенью 1967 года призыв на службу в рядах Советской армии выдернул меня едва ли не со дна той пропасти, куда я постепенно опускался.

После учебки мне повезло: меня распределили в Группу советских войск в Германии — поспособствовало такому распределению моё знание немецкого, английского и французского языков (на всех этих языках я едва ли не с рождения общался дома с родителями и с бабушкой). Числился я в составе 2-й гвардейской танковой армии. Но с танками дел не имел. В основном, состоял переводчиком при командирах. Вспомнили там и о моём певческом прошлом — свободное от основных обязанностей время я проводил на сцене Дома офицеров, где репетировал выступления в составе вокально-инструментального ансамбля. Вот только солистом того армейского ансамбля я не стал — довольствовался игрой на пианино и на гитаре.

За три года службы в армии я… наверное, повзрослел. Потому что сразу же после дембеля записался в вечернюю школу, где всё же окончил десятый класс. Мои приятели к тому времени уже оканчивали престижные ВУЗы. Я в институт так и не поступил. Снова попытался найти применение своим музыкальным талантам. Работал настройщиком музыкальных инструментов (в основном, фортепиано). Участвовал в ВИА, но ни один из коллективов с моим участием так и не достиг «заметного» успеха. В 1971 году я первый раз женился. Случилось это, что называется, «по залёту». В 1972 году у меня родился сын — в 1973 году я стал папашей уже второго мальчишки. Был ли я хорошим отцом? Скорее… не был. Но сыновей своих я очень любил.

В начале 1981-го года знакомый музыкант привёл ко мне своего приятеля — известного некогда на всю страну (но уже давно не мелькавшего на сценах и по телевизору) артиста. Они попросили, чтобы я поработал переводчиком: перевёл на английский язык мемуары артиста, которые отказались опубликовать в СССР. Делалось всё это в «страшной тайне», словно мы замышляли революцию. За перевод мне пообещали заплатить хорошие деньги — в те времена я перебивался с копейки на копейку. С переводом я справился быстро. За четверть от того же гонорара перевёл книгу ещё и на немецкий язык. От перевода на французский язык бывшая звезда советской эстрады отказался. Я получил деньги, отдал переводы и забыл о них… на время.

Но мне об этих переводах напомнили в начале 1987 года. Всё тот же приятель привёл ко мне новых клиентов. Как оказалось, переведённые мною книги «прогремели» на Западе. Этот успех заметили в СССР. Сбежавшая вслед за своими книгами в США «советская звезда» поделился со «знакомыми» координатами автора переводов. Благо, случилось это уже после старта в СССР политики «демократии» и «гласности». С того года я всё реже настраивал музыкальные инструменты и музицировал в составе никому не интересных музыкальных коллективов. Всё больше занимался переводами. Сперва переводил на иностранные языки. А после того, как иностранная литература массово хлынула на российский рынок — уже и на русский.

В начале девяностых годов я переводил романы иностранцев с той скоростью, с какой их зачитывала вслух моя жена (она читала не так быстро, как я печатал на пишущей машинке или на клавиатуре). На книжных развалах бывшего СССР продавались сотни наименований книг, переводчиком которых был указан я (один из моих полутора десятков псевдонимов). А в книжных магазинах Европы и США продавались мемуары бывших советских политиков, бывших партийных и комсомольских работников, бывших советских деятелей культуры — переводчиком которых значился Василий Пиняев. Я подумывал даже написать собственную книгу (о своём детстве, о музыке и о пении), но не находил для этого свободного времени.

17 сентября 1994 года в Москве убили моих детей. Оба моих мальчика умерли в один день. Машину, в которую они сели, расстреляли из автомата прямо во дворе дома, где они снимали квартиру. Я хорошо запомнил тот момент, когда увидел их изрешечённые пулями тела во время опознания. Но почти не помню, как готовился тогда к похоронам. В милиции моему горю не посочувствовали — следователь мне заявил, что будет только рад, если «все эти бандюки поубивают друг друга». В начале девяностых годов я окунулся в океан переводов, почти не следил за жизнью своих детей, которые мне казались взрослыми и самостоятельными. То обстоятельство, что мои сыновья состояли в одной из московских ОПГ, стало для меня неожиданностью.

На похороны моих мальчиков съехались их друзья и приятели — почти три десятка коротко стриженных спортивного вида мужчин на автомобилях с тонированными окнами. Они сказали мне слова соболезнования, засыпали могилы моих детей дорогими венками. От них я и узнал, что «организация» (в которой состояли мои сыновья) враждовала с другой «организацией» — делили «сферы влияния» в городе. Они назвали мне и имя человека, который «проплатил» убийство моих сыновей и ещё троих их «коллег». Пообещали, что обязательно отомстят за моих мальчиков «когда придёт время». Я ждал этого времени почти два месяца. Затем ждать перестал. Продал родительскую квартиру на проспекте Мира, оформил визу в Германию.

17 сентября 1995 года я пришёл в ресторан «Махаон», где с января этого же года стал завсегдатаем. Поздоровался с дежурившими на входе охранниками, привычно обменялся с ними шутками. Ответил на дежурную улыбку метрдотеля. Уселся за привычный столик — неподалёку от входа в кабинет для важных персон. Сделал обычный заказ, вёл себя так же, как и при предыдущих посещениях ресторана. Но лишь до тех пор, пока в «Махаон» не явился круглолицый человек, на встречу с которым я в этот день очень надеялся. Я помню, как он шагнул в зал, по-хозяйски осмотрелся. Меня он видел не впервые — внимания на моей персоне ни он, ни его охранники не задержали. Они даже не дрогнули, когда я сунул руки в портфель.

В тот день я принёс в ресторан два пистолета ТТ. В круглолицего человека и в его охранников я всадил по четыре пули. Потом подошёл к их телам и ещё трижды выстрелил убийце моих сыновей в голову. Охранники ресторана вбежали в зал, посмотрели мне в глаза и подняли руки. Я спокойно вышел на улицу, сел в припаркованный у ресторана автомобиль. Вечером мы с женой вылетели в Германию — к тому времени я уже прошёл первую ступень процедуры приёма поздних переселенцев (спасибо друзьям моих покойных родителей). Вторую ступень процедуры я проходил уже в Германии. Василий Богданович Пиняев исчез. По новым документам гражданина Федеративной Республики Германия я стал Базилиусом Шульцем.

В Германии я открыл литературное агентство. Всё так же занимался переводами — в основном, с русского и на русский язык. С проживавшим в Евросоюзе Базилиусом Шульцем не чурались сотрудничать даже знаменитые на весь мир советские политики, поработавшие в высших эшелонах власти СССР. В плане финансов, наращивания деловых связей и улучшения деловой репутации дела у меня шли превосходно. А вот личная жизнь дала трещину. Моя супруга в Европе заскучала — отправилась в Москву. Вскоре сообщила мне, что в Берлин не вернётся. Сказала, что Россия — это её дом. Поставила мне условие: либо я возвращаюсь в Москву, либо мы с ней расстаёмся. В начале 2005 года она подала документы на развод.

Во второй раз я женился в 2007 году. Вторая жена была моложе меня на два года. И умерла она на пять лет раньше. В 2011 году ей диагностировали болезнь Альцгеймера. Мы боролись с этим заболеванием десять лет. В последний год супруга меня не узнавала — последние полгода я почти неотлучно провёл около её кровати: рассказывал ей истории из своей жизни, играл ей на гитаре, пел ей песни. Она умерла рано утром 2 мая 2021 года. В тот же день у меня случился первый инсульт. С первой попытки болезнь меня не одолела. Но пятого июля 2024 года она сделала вторую попытку. Сходу она меня не добила. Парализовала левую часть моего тела, отняла речь. На долгих полтора года она уложила меня в койку гейдельбергской клиники.

Думаю, что 17 января 2026 года я умер. Почти уверен в этом.

Вот таким был мой жизненный путь: моё прошлое и моё будущее.

Прошлое я уже не верну. А вот будущее, как оказалось, ещё не наступило.

Чего я больше всего хочу теперь? О чём мечтаю? Как раз сегодня я это понял…'

* * *

Я на пару секунд отвлёкся от записей, посмотрел стену, где под обоями угадывались чёрные буквы газетных заголовков. Слышал, как в своей части комнаты тихо бубнила шуршавшая страницами учебника Иришка. Я снова склонился над тетрадью и написал…

* * *

«…Хочу, чтобы и через двадцать пять лет советские школьники всё ещё мечтали стать не бандитами и валютными проститутками, а врачами и космонавтами. Хочу, чтобы Юрий Алексеевич Гагарин дожил до следующего тысячелетия. Хочу, чтобы в советской колонии на Марсе зацвели яблони».

Глава 12

Я взглянул на исписанные моим пока ещё ровным и аккуратным почерком страницы — не закрыл тетрадь: выжидал, когда подсохнут чернила. Положил на столешницу авторучку. Потёр пальцем свежие чернильные пятна, которые появились на моих руках после написания сочинения. Прислушался к шуршанию страниц Иришкиного учебника. Посмотрел на стену, но словно не увидел её: перед моим мысленным взором, будто слайды, сменяли друг друга картины из моей прошлой жизни.

Я представил двор своего дома в пригороде Берлина, где утром поздней осенью я ходил по шуршащему ковру из опавших листьев. Вспоминал витрины книжных магазинов, в которых красовались переведённые мною книги. Представлял уютный зал берлинской кофейни, в котором мы с моей второй женой пили горячий капучино и ели свежие ароматные штрудели с яблочным повидлом и пончики с шоколадным кремом. Мой живот среагировал на мысли о штруделях тихим урчанием.

В дверь постучали — шуршание страниц на Иришкиной половине комнаты стихло.

— Иришка, Василий! — прозвучал приглушённый дверью голос Иришкиного отца. — Чай со мной пить будете?

Мы с сестрой, не сговариваясь, хором ответили:

— Будем!

* * *

Я отметил, что за кухонным окном уже почти стемнело. Видел, как штора на окне слегка покачивалась, хотя форточка была плотно прикрыта. В кухне пахло свежезаваренным чаем и мужским одеколоном — пропитавший квартиру запашок табачного дыма сейчас почти не ощущался.

Виктор Семёнович вынул изо рта курительную трубку, постучал не прикуренной трубкой по лежавшему на кухонном столе серому листу бумаги. Поднял на меня глаза.

— Вот, смотри, Василий, — сказал он. — Я тут на работе набросал чертёж нового аквариума. Прикинул его размеры.

Я сделал из чашки глоток несладкого горячего чая, взглянул на карандашный эскиз. Отметил, что выполнен он аккуратно, будто рисунок для дипломной работы.

— Места в комнате он займёт немногим больше моего нынешнего, — сказал Виктор Семёнович. — Но по объёму будет в три раза больше.

Последнюю фразу Иришкин отец произнёс едва слышно, бросил настороженный взгляд поверх плеча своей дочери на приоткрытую кухонную дверь.

Иришки так же тихо спросила:

— Папа, а маме ты об этом говорил?

Она указала рукой на рисунок.

Мне показалось, что Виктор Семёнович смутился.

Он дёрнул плечами и едва слышно ответил:

— Зачем? Это пока просто рисунок.

Иришкин отец взглянул на меня и сообщил:

— Я поговорил с мужиками на заводе. Каркас аквариума они мне сделают. Стёкла я достану. Соединю всё это эпоксидным клеем. У меня на работе этого клея полно: его только недавно к нам на завод привезли.

Виктор Семёнович взмахнул трубкой, победно улыбнулся.

— Без малого сто двадцать литров получится, — заявил он.

Снова стрельнул взглядом в сторону коридора.

— Вася, я тут прикинул… — сказал Иришкин отец. — Подсчитал с твоей подсказки положенный для моих нынешних рыбок литраж аквариума. Получилось, что тридцать литров у меня останутся бесхозными.

Виктор Семёнович посмотрел на дочь, затем перевёл взгляд на моё лицо.

— Я тут подумал, — сказал он, — чего им простаивать без толку? Для барбусов места хватит. Можно ещё одну скалярию добавить. И ещё… я давно уже подумывал о жемчужных гурами…

Иришкин отец мечтательно вздохнул и спросил:

— Василий, ты не помнишь, сколько нужно места для одного гурами?

«Эмма, — сказал я, — найди мне, пожалуйста, информацию о жемчужных гурами…»

* * *

Мы с Иришкой вернулись в свою комнату — после почти часового чаепития и обсуждения прожектов по созданию и заселению нового аквариума. Лукина взяла со стола учебник по истории и завалилась на кровать, поскрипела пружинами. Я вновь услышал шуршание страниц. Вернулся к своему письменному столу. Уселся на стул, посмотрел на уже подсохшие страницы тетради. Пробежался взглядом по тексту своего сочинения на немецком языке.

«Знаешь, Эмма, в эту субботу я не поеду в Москву. Так что моё новое будущее теперь точно пойдёт по иной колее. Тратить год на вечернюю школу я в этот раз не намерен. Тут осталось-то до получения аттестата всего лишь полгода. Потерплю. Да ещё и успеваемость подтяну. Золотая медаль мне, конечно, не светит. Но аттестат за десятый класс без троек — это вполне реально. С твоей-то помощью. А почему бы и нет? Пусть будет, раз уж я всё равно потрачу на его получение время».

В гостиной ожил телевизор — сквозь плотно прикрытую дверь я услышал его неразборчивое бормотание.

Я придвинул к себе тетрадь.

«Так что описанное мною сегодня будущее теперь не случится. Раз уж информации обо мне даже в твоём интернете теперь нет. Моё будущее ещё не написано, Эмма. В моём сочинении нет ни моего нынешнего Голоса, ни тебя. Но вы у меня есть. И это обстоятельство открывает для меня большие возможности. Как и то, что я теперь отягощён опытом семидесяти шести лет жизни и памятью о другом будущем. Которое, быть может, уже не случится, но его уже и не стереть из моих воспоминаний».

Я вырвал из тетради недавно исписанные мною страницы.

«Так что с этим сочинением я поспешил».

Разорвал страницы на мелкие кусочки. Бросил обрывки бумаги в стоявшую около стола корзину для мусора.

Снова взял авторучку и написал с новой строки:

«Ich heiße Wassilij Pinjajew…»

* * *

— … Ich möchte, daß Apfelbäume in der sowjetischen Kolonie auf dem Mars blühen, — дочитала Лидия Николаевна.

Она опустила руку, в которой держала мою тетрадь, отыскала меня взглядом. Мне показалось, что сегодня мешки под глазами учительницы выглядели светлее, чем вчера.

— Молодец, Василий, — сказала учительница немецкого языка. — Хорошее сочинение. Богатый лексикон. Великолепный уровень владения письменной немецкой речью. Свою пятёрку ты, бесспорно, заслужил. Даже две: вторую я тебе поставлю за то, что ты в своей работе порадовал нас откровенными признаниями. Мы это оценили. Ведь так, ребята?

Последний вопрос классная руководительница десятого «Б» адресовала всему классу. Она пробежалась взглядом по лицам учеников, словно ожидала ответ. Положила мою тетрадь на свой стол.

Немецкий язык в среду был вторым уроком. Но ученики десятого «Б» (на мой взгляд) всё ещё выглядели сонными. Словно все они, как и я, уснули сегодня лишь под утро: размышляли полночи о будущем.

— Василий свои две пятёрки честно заработал, — объявила Лидия Николаевна. — Кто ещё получит пятёрку? Кто мне перескажет содержание Васиного сочинения? Меня интересует перевод Васиного сочинения на русский язык. Кто попытается? Хотя бы вкратце, своими словами? Черепанов, быть может, ты попробуешь?

Я заметил, как вздрогнул после слов учительницы мой сосед по парте. Алексей вцепился руками в край столешницы, будто его намеревались силком отвести к доске.

— Лидия Николаевна! — сказал он. — Я бы с удовольствием… но я некоторые слова не понял. Мы такие слова точно не учили!

— Мы тебе поможем, Алексей. Что именно ты не понял?

Учительница улыбнулась — я услышал весёлую иронию в её голосе.

— Лидия Николаевна, я…

Черепанов замолчал, почесал затылок.

— Лидия Николаевна, я начало сочинения прослушал, — сказал он. — У меня голова сегодня болит. Поэтому я немного отвлёкся.

Он направил на классную руководительницу жалобный взгляд и спросил:

— Может, вы кого-то другого спросите?

— Если только этот другой сам захочет тебе помочь, — ответила Лидия Николаевна. — Ребята, кто поможет Лёше Черепанову с переводом Васиного сочинения?

Я увидел, как подняла руку сидевшая на первой парте Надя-маленькая.

Заметила поднятую руку и учительница.

Пусть и не сразу (будто ждала поднятия других рук), но она посмотрела на нашу старосту и произнесла:

— Пожалуйста, Надя. Слушаем тебя.

Надежда Степанова взглянула мне в лицо — тут же смущённо опустила глаза. Отвернулась.

— Лидия Николаевна, — сказала она, — я тоже поняла не все слова. Но общий смысл Васиного сочинения уловила. Пиняев рассказал, что родился в Москве, долго жил… кажется, на проспекте Мира. С трёх лет он занимался музыкой и пением. Потому что так хотела его бабушка. Его бабушка раньше была балериной. Это она отвела Василия в детский хор… я не запомнила его название.

Надя-маленькая бросила на меня вопросительный взгляд.

Я подсказал:

— Он назывался «Пионер».

— Спасибо, Вася.

Надежда вздохнула.

— Василий несколько лет занимался в этом хоре, пока ни стал там солистом. Он пошёл в школу. Пиняев много пел, и у него оставалось мало времени на учёбу. Василий вместе с хором много ездил по нашей стране, повидал много городов. Он очень уставал. Но очень любил петь. А ещё Пиняев в своём сочинении вспомнил о полёте Юрия Гагарина в космос. И про какой-то шнурок…

Староста вздохнула, пожала плечами.

— Лидия Николаевна, я не поняла, что это был за шнурок. Не вспомнила это слова.

Классная руководительница ободряюще улыбнулась.

— Ничего страшного, Надя. Sockenhalter. Подвязка для носков. Честно признаться, я сама впервые увидела это немецкое слово только в этом Васином сочинении. Man lernt, solange man lebt. Дословно это фраза переводится: ты учишься, пока живёшь. Это немецкий аналог нашей поговорки «век живи, век учись».

Учительница тряхнула головой, сказала:

— Пожалуйста, Надя, продолжай.

— Потом… Вася написал, что у него испортился голос. Пиняев очень из-за этого переживал. Даже дрался из-за этого в школе. В этой… в московской. Но потом он занялся спортом… каким-то. У него появилось больше времени на учёбу. Его родители скоро уедут работать в ГДР. А Вася приехал к нам, в Кировозаводск, к родственникам. Здесь он окончит десятый класс.

Надя Степанова замолчала, взглянула на учительницу.

Лидия Николаевна кивнула и сказала:

— Молодец, Надя. Продолжай.

— Василий написал, что после окончания школы он приложит все силы для того, чтобы наша страна развивалась и процветала. Он не написал, кем хочет работать. Только сказал, что будет трудиться во благо нашей Родины. Это одно из его желаний. Ещё он хочет, чтобы всегда был мир во всём мире. Лидия Николаевна, третье его желание я не поняла. Там что-то про яблони…

— Ich möchte, dass Apfelbäume in der sowjetischen Kolonie auf dem Mars blühen, — по памяти повторила моё третье желание Лидия Николаевна. — Это значит: я хочу, чтобы в советской колонии на Марсе цвели яблони.

Я заметил, что на лицах моих одноклассников появились улыбки.

— Клёвое желание, — сказал Черепанов. — Я тоже этого хочу. Чтобы яблони зацвели… на Марсе. На нашем, на советском Марсе!

* * *

Сразу же после звонка, известившего об окончании урока немецкого языка, Черепанов сказал:

— Вася, я думал: ты напишешь в сочинении, что хочешь снова петь на сцене.

— Так у него же голос пропал, — произнесла повернувшаяся лицом к нашей парте комсорг класса Надя-большая.

— Это у кого пропал голос? — спросила Иришка Лукина.

— У Пиняева, — поддержала свою подругу Надя-маленькая. — Он сам об этом в сочинении написал.

— Это ты неправильно его сочинение перевела! — заявила моя двоюродная сестра. — Вася же сказал: ему врачи запретили петь! До шестнадцати лет.

— А ему уже шестнадцать, — сказал Череп. — Он позавчера в актовом зале песню про космонавтов пел. Я слышал! Он клёво спел! Точно вам говорю. И песня была здоровская. Смешная. Я раньше такую не слышал.

— Вася у меня дома позавчера настоящий концерт устроил! — сообщила Иришка. — Голос у него замечательный! Другой, конечно. Не такой, какой был у него в детстве. Но ничуть не хуже. Даже лучше стал!

Я заметил, как улыбнулась явно прислушивавшаяся к нашему разговору классная руководительница. Она задержалась за столом. Листала классный журнал.

— Вася, спой нам что-нибудь, — попросила Надя-большая.

В широко открытых глазах Нади-маленькой я прочёл эту же просьбу. Ученики десятого «Б» класса неторопливо складывали в портфели учебные принадлежности, посматривали в мою сторону (будто тоже дожидались моего ответа).

— Девки, вы с ума сошли⁈ — сказал Черепанов. — Он что, прямо сейчас вам будет петь? Без музыки?

Надя большая вздохнула, заявила:

— Я бы и без музыки послушала.

Нади (большая и маленькая) переглянулись друг с другом.

Черепанов и Иришка посмотрели мне в лицо — будто считывали по его выражению мою реакцию на слова комсорга.

— Ребята, у вас скоро начнётся урок истории! — громко напомнила школьникам Лидия Николаевна. — Поторопитесь.

— Вася, а если после уроков? — сказала Надя-маленькая. — В актовом зале? Там пианино есть. Черепанов и Лукина уже слышали, как ты пел. Это не честно. Мы ведь тоже хотим! Пожалуйста!

Я пожал плечами и ответил:

— Ладно, спою. В актовом зале. После уроков.

* * *

После уроков десятый «Б» класс в полном составе отправился в актовый зал. Впереди всей этой группы шагали я, Ириша Лукина и Лёша Черепанов. В вестибюле школы нас встретила классная руководительница. Лидия Николаевна окинула взглядом наш коллектив — будто пересчитала нас по головам.

Спросила:

— Василий, не возражаешь, если я тоже послушаю твоё выступление?

— Пожалуйста, Лидия Николаевна, — ответил я. — Если хотите.

Классная руководительница качнула головой.

— Хочу, — сказала она.

Лёша Черепанов первым вошёл в актовый зал. Я увидел, что там уже горел свет. Услышал, как Алексея встретил грозный возглас.

— Чего припёрся, Черепушка⁈ — спросил мужской голос. — Вали отсюда!..

Владелец голоса (Геннадий Тюляев из одиннадцатого «Б» класса) резко замолчал, когда в зал вошли я и Иришка, а следом за нами порог актового зала переступила учительница немецкого языка Лидия Николаевна Некрасова (фамилию нашей классной руководительницы я вчера спросил у своей двоюродной сестры). Я увидел, что на креслах самого дальнего от сцены ряда сидели Тюляев и братья Ермолаевы. Они хмурили брови; смотрели, как в актовый зал один за другим входили ученики десятого «Б» класса.

Я уделил одиннодцатиклассникам лишь секунду своего внимания. Пошёл к сцене. По пути запрокинул голову, взглянул на знакомый баннер, что красовался над сценой: «Да здравствует великое, непобедимое знамя Маркса-Энгельса-Ленина! Да здравствует Ленинизм!» Вспомнил, что похожий плакат видел в одном из старых советских фильмов. Вот только там было записано четыре имени строителей коммунизма: вместе с Марксом, Энгельсом и Лениным на том плакате в старом фильме значился Сталин.

Уже проторенной дорогой я добрался до сцены, взобрался по ступеням. Следовавшие за мной Иришка и Черепанов на сцену не пошли — они уселись в первом ряду зрительного зала. Рядом с ними присели в кресло наша классная руководительница и обе Нади (староста и комсорг). Прочие ученики десятого «Б» разместились во втором, в третьем и в четвёртом рядах — места рядом с Надями никто не занял. Ермолаевы и Тюляев наблюдали за мной с другого конца зрительного зала — усмехались, тихо переговаривались.

Я подошёл к пианино, уселся на холодный стул. Поднял покрытую едва заметным слоем пыли клавиатурную крышку. Отыграл упражнение «Пальчики идут в гости» — размял пальцы и прислушался к звучанию инструмента. Вздохнул, разочарованно качнул головой. Мысленно пообещал сам себе, что обязательно настрою это пианино… чуть позже. Посмотрел на сидевших в первом ряду одноклассников и на классную руководительницу; улыбнулся и отыграл вступление, не сразу сообразив, что именно спою.

«Эмма, в каком году… Ладно. Без разницы».

Я подмигнул Иришке и запел:

— Светит незнакомая звезда…

Мелькнувший на мгновение испуг бесследно испарился: мой голос звучал по-прежнему безупречно. Акустика в зале была отвратительная. Но сейчас меня этот момент не расстроил. Я пел — теперь мне будто бы легче дышалось. Молоточки внутри пианино ударяли по струнам и извлекали ноты, которые переплетались в музыку (пусть и временами фальшивили). Похожая музыка звучала и у меня в душе (но там она была без фальши). Сердце вносило свою лепту в эту музыкальную композицию: оно отстукивало ритм.

— … Надежда, — пропел я, — мой компас земной…

Вспомнил, как эту же песню я исполнял под гитару для своей больной жены. Понимал тогда, что пел отвратительно. Но даже то моё пение моей жене нравилось. Она слушала меня, улыбалась. Эта песня раз за разом убирала с её лица испуг — тот испуг, что появлялся у моей супруги при виде меня. На закате своей жизни она меня не узнавала. Её страшило моё исчерченное морщинами лицо. Но успокаивало моё пение. Потому что даже тогда я вкладывал в пение всю свою душу — по выработанной с детства привычке.

— … Надо только выучиться ждать…

Мои пальцы порхали над клавишами — легко и свободно. Никакого воспаления сухожилий на большом пальце. Никакого онемения и боли в кистях и пальцах. Не чувствовал я и болей в ключицах, не беспокоил меня позвоночник. Моё нынешнее тело пока не знало симптомов возрастных болезней и проблем от каждодневной сидячей работы. Я наслаждался этим обстоятельством не меньше, чем собственным Голосом и музыкой. Улыбался — не потому что мне было сейчас весело, а потому что я чувствовал себя счастливым.

— … Чтоб только о доме в ней пелось.

Я замолчал — повернул лицо к сидевшим в актовом зале слушателям. Мне показалось, что те застыли, будто на фотографии. Заметил, как у девчонок (и у классной руководительницы в том числе) восторженно блестели глаза. Увидел улыбки на лицах одноклассников. Вспомнил, что похожую реакцию видел на лицах посетителей моих концертов и раньше: в детстве, ещё до полёта Гагарина в космос. Услышал первые, но громкие и решительные хлопки — раздались они не в первых рядах, а около дверей в вестибюль.

Мне аплодировала стоявшая около входа в актовый зал светловолосая девица: Света Клубничкина. Её аплодисменты тут же подхватили стоявшие радом с ней парни и девчонки (старшеклассники из одиннадцатых «А» и «Б» и из десятого «Б» класса). К ним будто бы неохотно добавили свои хлопки Тюляев и Ермолаевы. Лишь потом ожили мои одноклассники: они буквально обрушили на меня свои овации. Я заметил, с каким восторгом смотрели на меня сейчас девчонки из моего класса и моя классная руководительница.

— Вот как-то так, — сказал я, когда овации в зале смолкли.

— Здорово!

— Вася, ты замечательно поёшь!

— Что это была за песня?

— Василий, спой ещё что-нибудь! — донёсся от двери голос Светы Клубничкиной.

Иришка Лукина обернулась — с нескрываемым недовольством посмотрела на Свету и на стоявших рядом с ней школьников.

— Эти-то зачем сюда припёрлись? — сказала Иришка.

— Так у них здесь сегодня будет репетиция, — ответил Черепанов. — Они тут пьесу по вечерам про молодогвардейцев репетируют. К празднику. Спектакль будут показывать. На двадцать третье февраля.

«Спектакль на двадцать третье февраля, — повторил я. — Эмма, это же будет тот спектакль, о котором мне в Нью-Йорке в две тысячи тринадцатом году рассказывал Черепанов. Тот самый спектакль о молодогвардейцах, после которого прямо вот в этом самом актовом зале на глазах у толпы народа убьют женщину».

Глава 13

«Эмма, тогда в Нью-Йорке…»

— Вася, спой ещё песню! — крикнула Надя-маленькая.

— Хотя бы ещё одну! — поддержала просьбу подруги Надя-большая.

— Вася, спой нам про космос! — попросил Черепанов.

Я посмотрел на Лидию Николаевну, сидевшую в первом ряду зрительного зала около моей двоюродной сестры. Наша классная руководительница сейчас выглядела едва ли не такой же юной девчонкой, как и разместившиеся около неё десятиклассницы. Она смотрела на меня с немой просьбой во взгляде — в её глазах я прочёл ту же просьбу, которую сейчас выкрикивали школьники: «Вася, спой ещё что-нибудь». Я перевёл взгляд на клавиши пианино, на секунду задумался.

— Ладно, — сказал я. — Ещё одну.

Увидел, что явившиеся репетировать пьесу артисты уже расселись по креслам в дальних от сцены рядах — они выдерживали расстояние между своей группой и моими одноклассниками. Заметил, что Тюляев и Ермолаевы уселись рядом с Клубничкиной — Геннадий о чём-то нашёптывал Светлане на ухо, ухмылялся. Я мысленно отрапортовал: «Музыка Владимира Мигуля, слова Анатолия Поперечного». Мои пальцы уже прыгали по клавишам, отыгрывали бодрую мелодию.

Под звуки вступления в зал вошли новые гости: невысокая коротко стриженая блондинка лет двадцати пяти и темноволосый мужчина с густыми будёновскими усами, с фотоаппаратом и с устрашающего вида фотовспышкой в руках. Я вспомнил, как вот такими же вспышками меня ослепляли в детстве, когда фотографировали для заметок в газетах и для памятных фотоотчётов о концертах. Гости огляделись, заметили меня — обменялись репликами.

Я опустил взгляд на лица притихших десятиклассников и пропел:

— Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна…

На лице Лёши Черепанова расцвела счастливая улыбка.

— … Как сын грустит о матери…

Блондинки и усатый замолчали, смотрели в сторону сцены. Будто бы позабыл о своей соседке по зрительному залу и Тюляев: он откинулся на спинку кресла и чуть приподнял брови, точно от удивления. На лице Лидии Николаевны застыло беззаботное, совсем детское выражение. Мне показалось, что сидевшие плечо к плечу Нади (большая и маленькая) не дышали — словно заворожённые звуками моего Голоса. Иришка Лукина горделиво улыбалась.

— … И снится нам не рокот космодрома…

Я снова повернул лицо к зрительному залу. Отметил, что Лёша Черепанов смотрел на меня — в его глазах будто бы отражался свет далёких звёзд. Мне вспомнился карандашный рисунок в его тетради: тот, что был копией обложки журнала «Огонёк» за шестьдесят первый год. Я на мгновение представил, как сейчас бы рядом с Черепановым в первом ряду зрительного зала сидел Юрий Гагарин. Как Первый космонавт Земли улыбался бы, слушая песню о «траве у дома».

— … Путями не избитыми, — пропел я, — прошит метеоритами простор…

Я вспомнил, что тогда, в две тысячи тринадцатом году, Черепанов мне рассказывал и о Гагарине. Перед моим мысленным взором вновь предстало лицо того, растолстевшего и постаревшего Черепа, у которого вот так же, как сейчас у его юной версии, блестели от восторга глаза. Алексей мне тогда рассказывал, что видел Первого космонавта Земли с расстояния «каких-то» двух десятков метров. Тогда Череп говорил, что даже встретился с Юрием Гагариным взглядами — космонавт ему улыбнулся.

— … И снится нам не рокот космодрома…

Я уже был в ГДР, когда Гагарин разбился. Помню, что сперва нам об этом шепнули, словно по секрету. Я поначалу не поверил в это сообщение. Но вскоре командир показал нам доставленные из СССР газеты… с некрологами. Тогда по лицам моих сослуживцев (уже не детей) катились слёзы. Блестели глаза и у наших командиров. Я тоже шмыгал носом. Потом я увидел растерянность и в глазах немцев. Понял, что гибель Гагарина — это трагедия не всесоюзного, а мирового масштаба.

— … А снится нам трава, трава у дома, — пропел я финальные строки, — зелёная, зелёная трава.

Отыграл финальную часть музыкальной композиции; позволил музыке смолкнуть. В зале воцарилась тишина — я услышал, как на улице за пределами школы чирикали птицы. Подо мной на удивление громко скрипнул стул. Этот звук будто пробудил сидевших в зрительном зале людей. Я услышал шумные вздохи, заметил будто бы осветившие лица моих слушателей улыбки. По моей спине пробежал приятный холодок при мысли о том, что подобную реакцию гостей концерта я уже наблюдал много раз: в детстве.

Птичьи голоса растворились в звуках оваций. Я выслушал похвалы в свой адрес и в адрес авторов песни. Черепанов потребовал «ещё разок эту же песню», его просьбу поддержали голоса одноклассников. Но я покачал головой и опустил клап. Потому что заметил, как блондинка и усатый с фотоаппаратом (явившиеся в зал позже прочих моих слушателей) заговорили с сидевшими на задних рядах артистами — Света Клубничкина указала им пальцем на меня. Гости школы зашагали в мою сторону.

Они решительно поднялись на сцену (причём, блондинка шла впереди), подошли к пианино. Взглянули на меня сверху вниз. Я почувствовал цветочный запах женских духов.

«Эмма, а вот и пресса подоспела».

— Здравствуйте, Василий… — произнесла блондинка звонким детским голосом.

Она неуверенно улыбнулась и тут же уточнила:

— Молодой человек, ведь это же вы Василий Пиняев?

— Да, — ответил я. — Пиняев, Василий. Здравствуйте.

Встал со стула — теперь уже я смотрел на усатого и его спутницу сверху.

— Я Настя… Анастасия Рева, — сказала блондинка, — журналист из городской газеты «Комсомолец».

Блондинка протянула мне руку — мы с ней обменялись рукопожатиями. Её пальцы были холодными. Я отметил, что и щёки у журналистки сейчас выглядели румяными, будто она только-только пришла с мороза.

Пожал я руку и её усатому спутнику.

Тот крепко сжал мои пальцы и едва слышно буркнул:

— Николай.

Ученики десятого «Б» класса прислушивались к нашему разговору. Они смотрели на сцену, будто там сейчас показывали представление. Вполголоса обсуждали моё недавнее выступление (оно им явно понравилось, как и исполненные мною песни). Я услышал, как классная руководительница им сообщила, что продолжения концерта не будет; сказала, чтобы мои одноклассники расходились по домам. Десятиклассники её послушали, неохотно встали с кресел.

Но не все: Иришка Лукина и Лёша Черепанов остались на своих местах.

— Василий, — сказала журналистка, — что это была за песня, которую вы только что исполнили?

— Она называется «Трава у дома», — ответил я.

— Никогда такую не слышала.

Я пожал плечами.

— Теперь услышали.

— Да… — сказала Анастасия. — Василий, вы ведь тот самый Василий Пиняев, который пел про этого… про чибиса?

— В детстве я спел много разных песен. В том числе и «Песенку о чибисе».

Журналистка улыбнулась — открыто, радостно.

— Василий, — сказала она, — я часто слушала ваше пение по радио, когда училась в старших классах. Особенно мне нравилась эта «Песенка о чибисе». Не поверите: я специально отправилась однажды в библиотеку и нашла там в энциклопедии изображение чибиса. Представляла потом эту картинку, когда слушала вашу песню.

Анастасия прикоснулась к моему запястью кончиками холодных пальцев. Но тут же одёрнула руку, словно вдруг смутилась. Убрала со своего лица улыбку — изобразила серьёзную мину. Заглянула мне в глаза, будто бы виновато. Вздохнула.

— Василий, — сказала журналистка, — я хочу взять у вас интервью. Но не по поводу… я не буду ворошить ваше прошлое. Меня интересуют последние события. Нам в редакцию сообщили, что в понедельник в вашей школе случился пожар. В связи с этим…

Я наклонил голову, рассматривал глядевшую на меня сквозь длинные ресницы журналистку. Слушал, как она неуверенно подбирала слова, наполняла свою речь канцеляризмами. Будто так она придавала им значимость.

— … Фактически, Василий, вы совершили подвиг. На сегодняшний день…

Рева пересказывала мне события понедельника: пожар и спасение пятиклассника. Она словно уже написала о них статью для своей газеты, и теперь зачитывала её мне для того, чтобы я внёс свои правки в текст.

— … Всё вышеупомянутое, безусловно, является неоспоримым доказательством того, что нынешнее поколение подхватило эстафетную палочку из рук своих предков. Василий, вы своим поступком показали, что нынешние комсомольцы…

Я кивал, улыбался. Посматривал на усатого, возившегося с фотоаппаратом за спиной у журналистки. Видел, с каким нетерпением дожидались окончания моего интервью собравшиеся в актовом зале артисты. Тюляев и Ермолаевы то и дело громко покашливали — Анастасия Рева их намёков не замечала: она самозабвенно сыпала фразами, будто бы наслаждалась звучанием собственного громкого голоса. Я её не перебивал — вставлял реплики лишь в специально устроенных журналисткой для этой цели паузах.

Ещё в первые минуты нашего с ней разговора я сообразил, что журналистка уже составила собственное мнение о моём поступке. В её рассказе я предстал в образе героического комсомольца, готового по первому же зову Родины пожертвовать своей жизнью во благо своей социалистической страны, ради спасения людей и ради Великих идеалов коммунизма. Интервью длилось примерно полчаса. За это время Анастасия не сделала ни единой записи в своём новеньком блокноте, хотя и достала его из сумочки.

Напоследок сделал своё дело и усатый: он трижды ослепил меня фотовспышкой.

* * *

Сегодня Черепанов проводил нас почти до Иришкиного дома. Алексей по пути говорил без умолку. Перескакивал с темы музыки на тему космоса. Прикидывал, в какой день опубликуют в газете «Комсомолец» статью обо мне. Предположил, что та статья займёт в газете целую страницу, в центре которой непременно поместят мой чёрно-белый фотопортрет.

В Иришкин двор Черепанов не пошёл. На углу Иришконого дома Алексей вдруг удивлённо огляделся по сторонам (будто не сразу сообразил, где именно очутился). Он спешно попрощался с нами и торопливо зашагал в обратную сторону, помахивая портфелем. Мы с Лукиной проводили его взглядами, переглянулись. Иришки вздохнула и покачала головой.

— Что-то я от Черепанова сегодня устала, — сказала она.

Спросила:

— Вася, ты видел, как они все тебе сегодня аплодировали? Даже эта задавака Клубничкина. И класуха, и та журналистка. Даже Генка тебе хлопал. Особенно после той песни о космосе.

Иришка вздохнула, улыбнулась.

— Теперь они убедились, что я не врала, — сказала Лукина. — Убедились, что ты действительно хорошо поёшь. У нас в классе теперь есть своя знаменитость. Настоящая! А не такая, как… эта Клубничкина.

* * *

Иришка осталась на кухне мыть посуду.

Я прошёл в свою комнату.

Около кровати я не остановился, потому что вдоволь належался в койке за полтора года, проведенные в гейдельбергской клинике. Подошёл к окну, посмотрел на засыпанный снегом двор. Прислушался к завываниям ветра. Прогнал из головы мысли о сегодняшнем выступлении в школе и об интервью для городской газеты: решил, что уделю для самолюбования полчаса перед сном. Сосредоточился на уже вытроенных в голове планах на новое будущее.

«Эмма, найди мне информацию об убийстве, которое случилось в феврале шестьдесят шестого года в сорок восьмой кировозаводской школе. Точную дату того убийства тебе не говорю: понятия не имею, какого числа в школе показывали спектакль. Двадцать третье февраля сейчас не выходной день. Сейчас даже суббота не выходной день. Поэтому ориентируйся просто на февраль тысяча девятьсот шестьдесят шестого. Найди мне все упоминания того случая».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Уточните запрос».

«Да ладно. Что, ни одного упоминания?»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, запрос».

«Уточню. Попробую. Черепанов в Нью-Йорке сказал, что убийство произошло сразу после того, как я уехал из Кировозаводска. Сразу… это у него получилось относительное понятие. Ведь я уехал ещё в январе. Но если учесть, что к тому времени мы с ним не виделись почти пятьдесят лет… то да, почти сразу. Убийство случилось после спектакля и концерта в честь Дня Советской армии… Или как там сейчас называется этот праздник? Я имею в виду, как он назывался в шестьдесят шестом году?»

«Господин Шульц, двадцать третьего февраля в Советском Союзе с тысяча девятьсот сорок девятого года и вплоть до распада СССР этот день традиционно отмечался, как День советской армии и военно-морского флота».

«Вот к этому дню тот концерт… или спектакль и был приурочен. Я точно запомнил, что убийцей Черепанов назвал учителя физкультуры из сорок восьмой школы. Лёша сказал: физрук сразу же после спектакля, прямо в актовом зале, зарезал женщину. Вот и вся точная информация. Имя и фамилию той женщины Черепанов не назвал. Не говорил он и о причине убийства. Только упомянул, что случилось оно неожиданно для него. Физрука на месте не задержали: он сбежал. Нашли его позже: через несколько дней. Мёртвым».

Я потёр большим пальцем подбородок.

«Черепанов тогда сыпал эмоциями, а не фактами, — сказал я. — „Убийство, ужасно, я сам видел!“ Но он не говорил, ни почему физрук напал на ту женщину. Не описал даже само нападение. Я не представляю: ударил он её ножом в грудь или в спину. Помню только, что в сердце. Алексей сказал: физрука умертвили тем же способом. Учителя физкультуры нашли с пробитым сердцем. Черепанов преподнёс мне эту информацию, как месть убийце женщины со стороны советских граждан. Эмоционально. Но без конкретики».

Я смотрел, как ветер сметал шлейф из снежинок с ветвей дерева, которое росло неподалёку от окна квартиры Лукиных.

«Эмма, найди мне всю информацию, что есть в интернете о смерти учителя физкультуры из сорок восьмой кировозаводской школы. Ориентируйся примерно на те же даты: на февраль-март шестьдесят шестого года».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению…»

«Стоп. Вообще ничего?»

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению…»

«Стоп. Я понял. Снова пустота. Впрочем… ожидаемо. Если бы такое случилось лет на пятьдесят позже — информацией об этих события пестрил бы весь интернет. Но в шестидесятые годы соцсетей в привычном для меня понятии не существовало. Люди получали информацию в виде сплетен, черпали её из новостей по радио и по телевизору, читали статьи в газетах. Хотя в газетах об убийстве в школе тогда бы вряд ли написали. Ведь в Советском Союзе такого не случилось бы… по официальной версии».

Я дохнул на окно, нарисовал пальцем на стекле пятиконечную звезду.

«И всё же, — сказал я, — Эмма, поищи, нет ли в сети оцифрованных старых газет. Меня интересует кировозаводская газета „Комсомолец“. Номера за январь и за февраль шестьдесят шестого года».

«Господин Шульц, к моему огромному сожалению…»

«Стоп. Но ведь что-то же нашла?»

«Господин Шульц, есть отсканированные номера газет „Комсомольская правда“ за январь и за февраль тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Если вас интересует конкретный номер…»

«Не интересует. Спасибо, Эмма».

Рядом со звездой на стекле я нарисовал сердце.

«Что мы имеем? — сказал я. — На концерте, точную дату которого я не знаю, убьют женщину. Личность женщины неизвестна. Причина убийства неизвестна. Всё неизвестно, кроме того, что убийца физрук. Ситуация станет ещё запутаннее, если в сорок восьмой школе несколько физруков мужчин. Их количество я сейчас выясню у Иришки. Это единственное, что я выясню сегодня. А вот что мне делать с остальными „неизвестно“ — это тоже пока неизвестно. Как тебе нравятся такие „неизвестно“, Эмма?»

«Господин Шульц…»

«Стоп. Это был риторический вопрос».

Я вздохнул.

«А вот прочие вопросы не риторические. Казалось бы, какое мне дело до того убийства? В СССР ежедневно сотни людей умирают насильственной смертью. Но вот именно это убийство, Эмма, мне всю малину портит. Я уже запланировал, что после февральского концерта зрители запомнят моё выступление. Которое там наверняка будет. А не убийство женщины. Эмма, это убийство случится совсем не в тему. Разобраться с ним обязательно нужно. Или физруку ноги сломаю, чтобы он на том празднике не появился».

Я провёл пальцем по запотевшему оконному стеклу — проткнул нарисованное сердце нарисованной стрелой.

«Поэтому я вижу сейчас перед собой две задачи. Слушай и не говори, что не слышала, Эмма. Во-первых, я разберусь с этим дурацким убийством. Как? Пока не представляю. А вот зачем — это я тебе уже объяснил. Я и себе помогу, и женщину спасу. Тут, как не погляди, сплошная польза. Раз уж я начал эту новую жизнь со спасений, то почему её так же не продолжить? Тем более, что я пока и варианта другого не вижу. Вот так вот, Эмма. А во-вторых, мне нужно разобраться с математикой. Как я это сделаю? Хм…»

— Die Nacht ist die Mutter der Gedanken, — произнёс я. — Ночь рождает мысли. В общем… разберусь.

Я зевнул.

* * *

В комнату вернулась Иришка.

Я тут же обратился к ней с вопросом.

Лукина сказала, что в сорок восьмой школе есть три учителя физкультуры. Она меня порадовала тем, что все три физрука в нашей школе — мужчины.

* * *

В четверг первым уроком у нас была математика.

В начале урока учительница со скорбным выражением на лице объявила, что мы её расстроили. Сказала, что ожидала от нас «большего». Напомнила, что до выпускного экзамена осталось четыре месяца («а некоторым — шесть месяцев до вступительных экзаменов в ВУЗ»). Вероника Сергеевна покачала головой, по-стариковски поохала (в её исполнении это оханье смотрелось забавно).

Она вернула нам тетради, в которых уже стояли оценки за проверочную работу.

Выждала, пока мы их откроем и спросила:

— Ну, что, ребята? Вы довольны своими результатами?

Глава 14

За окнами сорок восьмой кировозаводской школы ещё не полностью рассвело. Улица будто бы пряталась в тени. Но птицы уже проснулись. Звуки их звонких голосов проникали в класс даже через окна, где щели в рамах заклеили на зиму бумагой. Я с трудом, но всё же слышал едва различимое птичье чириканье. Оно звучало на фоне встревоженного шёпота школьников, шелеста тетрадных страниц и тихого гула ламп у меня над головой.

— Ребята, вы довольны вашими результатами проверочной работы? — повторно спросила молодая учительница.

Я заглянул в свою тетрадь — увидел там выведенную красными чернилами красивую цифру «пять» под честно списанной с промокашки Черепанова проверочной работой. Повернул голову, рассмотрел в Лёшиной тетради такую же пятёрку. Заметил, что Черепанов уже не любовался своей честно заработанной оценкой. Он чиркал карандашом по промокашке, вычерчивал там контуры то ли автомобиля будущего, то ли лунохода. Я заметил, как печально вздохнула сидевшая перед Черепановым Иришка.

— Трояк, — пробормотала Лукина.

— У меня тоже тройка, — сказала её соседка по парте.

— Вероника Сергеевна, у меня четвёрка, — сказала Надя-маленькая. — Я в третьем примере напутала.

— Я помню, Надя, — ответила учительница математики. — Ты почти справилась. Тебе немножко не хватило внимательности.

— А у меня тройка, — жалобно обронила Надя-большая.

— И у меня.

— У меня тоже трояк.

— У меня двойка. Родители меня убьют. Вероника Сергеевна, когда можно пересдать эту работу?

— Вероника Сергеевна, я тоже хочу пересдать!

— Вероника Сергеевна, у меня из-за этой тройки может не выйти пятёрка за четверть!

Молодая учительница вскинула руки — призвала школьников к тишине.

Ученики десятого «Б» класса пусть и неохотно, но замолчали.

— Согласитесь, ребята, — сказала Вероника Сергеевна, — результаты проверочной работы неутешительные. В вашем классе только две пятёрки. Но при этом целых семь двоек. Это никуда не годится. С учётом того, что скоро у вас экзамены.

Она покачала головой.

— Скажу вам по секрету: в десятом «А» результат ещё хуже, — сказала учительница математики. — На «отлично» там работу не выполнил никто. А двоек столько же, сколько и в вашем классе. Однако это не повод для гордости.

— Вероника Сергеевна, а пересдать работу можно?

— Да, когда мы её перепишем?

Учительница покачала головой.

— Переписывать эту проверочную работу мы не будем, — сказала она.

По кабинету прокатился гул разочарования.

— Спокойно, ребята, — сказала Вероника Сергеевна. — Думаю, что вы обратили внимание: эта работа была сложнее, чем предыдущие. Это было не случайно. Я хотела, чтобы реально оценили свои возможности.

Она посмотрела на лица школьников — моё лицо она, будто случайно, обошла стороной.

— Теперь вы понимаете, с чем столкнётесь на экзаменах в ВУЗе, — сообщила учительница. — Я допускаю, что там задания будут ещё сложнее. Поэтому у вас теперь есть повод, чтобы задуматься. Не так ли?

— Да, уж.

— Ага.

— А пересдать когда?

Вероника Сергеевна скрестила на груди руки и повторила:

— Ребята, переписывать эту работу мы не будем…

По классу снова прокатился гул разочарования.

Учительница вскинула руки — на этот раз школьники успокоились не сразу.

— Вы не дослушали меня. Мы не будем переписывать эту работу, потому что оценки за неё не пойдут в журнал.

— Ура! — прозвучали сразу с десяток голосов.

— Я хотела вас взбодрить этой работой, — сказала учительница. — Хотела, чтобы вы не успокаивались не достигнутом. И чтобы заполнили пробелы в своих знаниях, пока сделать это позволяет время.

Я взглянул на своего соседа по парте. Череп словно пропустил мимо ушей информацию о том, что его честно заработанная «пятёрка» «пролетела» мимо журнала. Алексей уже нарисовал на промокашке луноход, теперь дорисовывал край лунного кратера.

— Вероника Сергеевна, — сказала Нидя-большая, — а кто из наших получил пятёрки?

— Черепанов, — ответила ей Надя-маленькая.

Обе Нади обернулись и посмотрели на увлечённого рисованием Алексея.

— Это понятно, что Лёша получил пятёрку, — сказала комсорг. — А кто ещё на пять написал?

Взгляды десятиклассников с лица Черепанова снова переместились на лицо учительницы математики.

— Вторую оценку «отлично» за практическую работу получил Василий Пиняев, — сказала Вероника Сергеевна. — Он нам наглядно показал, что уровень образования в Москве значительно выше, чем в Кировозаводске. Это для вас, ребята, ещё один повод задуматься. Ведь школьники из Москвы и из Ленинграда тоже будут поступать в ВУЗы. Подумайте: окажете ли вы им достойную конкуренцию?

Ученики десятого «Б» класса вновь повернули лица — взглянули в сторону моей парты.

— Молодец, Вася, — шепнула Иришка.

— Ну, это же Москва! — сказала Надя-большая.

— В Москве учатся такие же ребята, как вы, — ответила ей учительница. — Вот, взгляните на Василия. Чем он от вас отличается? Такой же советский человек, комсомолец. Или он в прошлом и позапрошлом году не почивал на лаврах, а учился? Поэтому и он показал на проверочной работе такой результат. Вот вам наглядный пример для подражания.

Я встретился глазами с взглядом учительницы — заметил, как у той покраснели мочки ушей.

Вероника Сергеевна отвернулась от меня, подошла к своему столу.

— Этой слегка усложнённой проверочной работой я показала вам, с чем вы столкнётесь на экзамене, — сказала она. — Я ни в коем случае не хотела вас обидеть. Но вы увидели реальный уровень своих нынешних знаний. Надеюсь, вы правильно распорядитесь полученной информацией. Помните, ребята, что в этом году на каждое место в ВУЗах страны будет небывалая конкуренция.

Черепанов толкнул меня локтем, сдвинул в мою сторону промокашку.

— Смотри, — сказал он.

Я взглянул на рисунок — мне показалось, что лицо стоявшей около лунохода космонавтки (под стеклянным шлемом скафандра), походило на лицо Светы Клубничкиной.

Я показал Черепанову поднятый вверх большой палец.

— С результатами проверочной работы мы разобрались, — сказала учительница математики. — Начнём урок…

* * *

На перемене после первого урока я попросил Черепанова, чтобы он помог мне «с математикой». Попросил его поработать моим репетитором.

Алесей пожал плечами. Мне показалось, что его розовые щёки стали чуть темнее.

— Ладно, — сказал он. — Когда?

— Сегодня вечером ты сможешь? — спросил я.

— Ладно, — повторил Алексей. — Тогда после уроков пойдём ко мне домой.

— Договорились.

* * *

Пятым уроком у нас сегодня была физкультура.

В понедельник я это урок пропустил. Как выглядел учитель физкультуры, который вёл у меня занятия в Кировозаводске шестьдесят лет назад, я не помнил. Поэтому удивился, когда увидел около спортзала того самого широкоплечего усатого мужчину в синем застиранном спортивном костюме, которому в понедельник я вручил пятиклассника, надышавшегося в сарае дымом.

На вид физруку было лет сорок, максимум — сорок пять. Татуировок я у него на руках не разглядел, как не увидел на открытых частях тела учителя физкультуры и приметных шрамов. Короткая стрижка, ухоженные усы. Физрук заметил меня, но будто бы и не узнал. Его взгляд остался сонным и меланхоличным. Он поправил на шее шнурок со свистком и прошёл в зал.

Черепанов просветил меня, что звали нашего физрука Илья Муромец. Точнее, по паспорту у него было вполне банальная фамилия: Иванов. Иванов Илья Фёдорович. Но школьники прозвали его Муромец — не за силу и умение «громить супостатов», а за то, что во время уроков физрук часто сидел на лавке (подобно былинному Муромцу, пролежавшему полжизни на печи).

Я занял место в строю, согласно своему росту (стоял не первый — замыкал первую пятёрку). Посмотрел на неохотно поднявшегося с лавки Муромца. Тот дунул в свисток, продублировал сигнал школьного звонка. Кончики усов физрука уныло поникли, в его глазах читалась тоска. Учитель взглянул на строй, недовольно скривил губы (будто бывалый сержант при виде новобранцев).

— Подтянули животы! — скомандовал он. — Подровняли носки по линии!

Я усмехнулся — потому что вдруг подумал: «Муромец, ты зачем старушку убил?» Словно вспомнил о романе Достоевского «Преступление и наказание». Вслух я этот вопрос не озвучил. Потому что не был уверен, что убитая была старушкой, а не юной девицей (Черепанов тогда называл её просто женщиной). К тому же, не факт, что женщину зарежет именно Муромец.

— Напра-аво! — зычно скомандовал физрук. — Десять кругов по залу! Не торопимся и не отстаём! Побежали!

По залу прокатился грохот шагов.

Илья Муромец пригладил пальцем усы и уселся на стоявшую около стены лавку.

* * *

Иришка сегодня после школы отправилась домой одна — я побрёл вместе с Черепановым к нему в гости (точнее, для занятий математикой). От школы мы с Лёшей свернули не к улице Ленина, а в противоположном направлении. Я отметил, что большинство школьников шли именно в эту сторону: здесь жилых домов было больше, чем вдоль центральной улицы. А вот фонарей здесь было значительно меньше — вечером я здесь пойду при свете луны и звёзд, если небо к тому времени очистится от облаков.

— Вася, зачем тебе математика? — спросил Алексей. — Ты же хорошо поёшь. Разве ты не вернёшься на сцену?

Я усмехнулся, покачал головой.

Ответил:

— Не всё так просто. Талантливых певцов у нас в стране много. Но многие из них работают учителями музыки в школах, а то и рабочими на заводах. Попасть на большую сцену удаётся не всем. Да и если попадёшь, то далеко не факт, что ты там задержишься надолго. Конкуренция есть везде. Не только на вступительных экзаменах в вуз. К тому же, голос может и исчезнуть. Это я уже проходил. И что тогда? Лить горькие слёзы и подыскивать себе новую профессию?

Я пожал плечами.

— Лучше я о такой профессии подумаю сейчас.

— Будешь сдавать математику? — спросил Алексей.

— Мне, как минимум, предстоит сдать школьный выпускной экзамен.

Черепанов махнул рукой.

— Школьный экзамен будет лёгким.

— У тебя и на этой проверочной работе проблем не возникло, — сказал я. — Только благодаря тебе наш класс получил семь, а не восемь двоек. Да и обе пятёрки тоже, по сути, твои.

Алексей снова отмахнулся.

— Василий, а ты, правда, думаешь, что мы посадим на Марсе яблони?

Я кивнул и ответил:

— Посадим, Лёша. Обязательно посадим. И они там зацветут. Это даже не вопрос. Вопрос, Лёша, стоит задать иначе: кто их посадит, каким образом и когда…

* * *

При прошлом посещении Кировозаводска я видел здесь мало образцов городской архитектуры. Запомнил только те, что находились на улице Ленина и около сорок восьмой школы. Сейчас же Черепанов отвёл меня в незнакомый район — там на меня будто бы дохнуло временами дореволюционной России.

Я слушал Лёшины рассуждения о перспективах освоения космоса, рассматривал по пути похожие на бараки деревянные двухэтажные строения. Разглядывал серые стены из подгнивших досок, окна с деревянными ставнями, печные трубы на крышах. В окнах этих бараков горел свет: там всё ещё проживали люди.

— Я вон в том доме живу, — сказал Алексей.

Он рукой указал на видневшееся впереди мрачное серое строение, издали выглядевшее заброшенным. Мы подошли к тому дому ближе — я увидел свет в окнах, клубившийся над печными трубами дым, заметил сушившееся (или промерзавшее) на верёвках во дворе бельё. Услышал звонкие детские голоса.

— Мамы и бабушки ещё нет дома, — по одному только ему ведомым признакам определил Черепанов.

Он тут же пояснил:

— Сейчас четверг. Сегодня они придут с работы поздно. Нормально позанимаемся.

* * *

Дом, куда мы вошли, не выглядел безлюдным. Мы подошли к двери Лёшиной квартиры — едва ли не со всех сторон до нас доносились различные звуки: человеческие голоса, пиликанье скрипки, детский плач, скрип деревянных половиц. Черепанов открыл дверь, повёл меня по заставленному всевозможными вещами коридору. Мне показалось, что доски у меня под ногами слегка пружинили. Я отметил, что одни звуки в этом коридоре стали громче (стоны скрипки) — другие стихли или исчезли вовсе (детский плач). В коридоре пахло подгоревшим молоком, табачным дымом, нафталином и валерьяной.

Черепанов открыл ещё одну дверь, повернулся ко мне и сообщил:

— У нас аж две комнаты. Проходи.

Я не услышал в его голосе виноватых или жалобных интонаций — напротив: мне показалось, что Алексей похвастался.

Прихожая в квартире Черепанова раньше явно была частью одной из комнат. Её отделили от основной площади комнаты громоздким, чуть покосившимся платяным шкафом. Я вдохнул витавшие в квартире запахи: те же, что почувствовал в коридоре (разве что табачным дымом здесь пахло не так сильно, а запах валерьяны стал отчётливее). Снял обувь и вслед за Алексеем в четыре шага пересёк первую комнату (в углу которой заметил небольшую икону). Вошёл в комнату, выглядевшую чуть просторнее первой (тут не было прихожей). Отметил, что не обнаружил в комнатах дверь в кладовку или в уборную.

— Вот тут я живу, — сказал Алексей. — Вместе с мамой. А та, другая комната — бабушкина.

Черепанов поставил свой портфель на пол около заваленного книгами и тетрадями стола (не письменного — скорее, кухонного) уселся на кровать. Я замер посреди комнаты, окинул её взглядом. Подумал о том, что в комнате с Иришкой Лукиной я сейчас обитал, будто в номере люкс. Иришкина спальня была раза в полтора больше этой комнатушки. Мебели там тоже было больше: одних только письменных столов — две штуки. В комнате Черепанова я увидел пару металлических кроватей, тот самый (явно не письменный) стол, тумбу и громоздкий шкаф на раскорячившихся в стороны тонких чёрных ножках.

А ещё здесь на стенах было множество рисунков, выполненных карандашом. Львиная доля рисунков висела на стене между входом в комнату и окном. Тут преобладала тема космоса: ракеты, звездолёты, наряженные в скафандры покорители космоса (позировавшие на фоне инопланетных ландшафтов). Я увидел знакомый тетрадный лист, где Черепанов изобразил меня в образе «Непокорённого человека» с пионером на руках. Заметил я и портрет Юрия Гагарина — тот самый, скопированный из журнала «Огонёк». Увидел в углу над кроватью радостно улыбавшуюся с серой страницы Свету Клубничкину (в трёх разных вариантах).

Отметил, что над неписьменным столом собралась настоящая галерея из портретов. Они были разных размеров. Одни были выполнены на тетрадных страницах, другие — на серых листах бумаги. Обнаружил я там и ещё одно изображение Гагарина — на этот раз: в шлеме скафандра, где красовалась надпись «СССР». На этом рисунке я не увидел знаменитую улыбку Первого космонавта Земли — Юрий Алексеевич на нём казался задумчивым. Опознал я и молодую Валентину Терешкову. А вот имён прочих смотревших на меня со стены людей я не вспомнил. Хотя лица некоторых показались мне знакомыми. Я приблизился к ним на шаг.

— Узнаёшь? — спросил Черепанов.

Я покачал головой.

— Только Гагарина и Терешкову.

— Серьёзно? — удивился Алексей.

Он подошёл ко мне, указал на один из портретов рукой.

— Это Титов. А вот это Николаев. Вот Леонов. Комаров…

Лёша называл фамилии — я переводил взгляд с портрета на портрет. Видел молодые лица. Я прислушивался к фамилиям, которые называл мне Черепанов. Вспоминал, что все они упоминались в той самой книге, за перевод которой я получил премию Штреленера. В той книге я видел и фото всех этих космонавтов. Вот только там многие из них выглядели старше. Кроме Гагарина и Комарова. В моей памяти одна за другой всплывали истории, связанные с этими космонавтами. Не сомневался, что при желании озвучил бы сейчас Черепанову подробные биографии этих людей — Эмма бы их наверняка нашла в интернете.

— … Одиннадцать человек, — сказал Алексей. — Это все, кто уже побывал в космосе.

— Все, — подтвердил я. — Но кое-кого тут всё же не хватает.

Лёша нахмурил брови.

— Ты говоришь о том космонавте, — сказал он, — который, якобы, полетел до Гагарина и погиб? Ты тоже веришь в эти слухи? Я считаю, что всё это враньё. Не было никакого другого космонавта. Это всё выдумки. Я так думаю.

Я покачал головой.

Ответил:

— Нет. Я говорю не о погибшем космонавте. Да и погиб тот космонавт не в космосе. Валентин Васильевич Бондаренко погиб на Земле. При тренировке в сурдобарокамере. Случилось это двадцать третьего марта шестьдесят первого года. Незадолго до полёта Гагарина. В камере, где тренировался Бондаренко случился пожар. Считается, что причиной пожара стала досадная случайность. Не буду вдаваться в подробности. Валентин Бондаренко умер от полученных ожогов. Он так и не увидел полёт Гагарина. Это происшествие, разумеется, засекретили. Так что ты, Лёша, о нём не очень-то рассказывай.

Черепанов помотал головой.

— Нет, конечно, — сказал он. — Я… это… могила…

Алексей показательно прикрыл рот ладонью.

Я кивнул и сказал:

— Лёша, когда я говорил: в твоей коллекции портретов кое-кого не хватает, я подразумевал не Валентина Бондаренко. Изображение Бондаренко ты вряд ли сейчас увидишь в газетах. Я считаю, что в твоей картинной галерее не хватает портрета Главного конструктора.

Глава 15

— Главный конструктор, — сказал я, — это тот самый академик Сергей Павлович Королёв, чей некролог опубликовали шестнадцатого января в газетах. Помнишь его? Восемнадцатого января Королёва похоронили в некрополе у Кремлёвской стены. Урну с его прахом несли Брежнев и другие члены политбюро. Ты знаешь других учёных, которым оказывали подобные почести?

Я повернулся к замершему в полушаге от меня Черепанову. Мне показалось, что Алексей растерялся. Он перевёл взгляд с висевших на стене портретов на моё лицо, пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он.

«Эмма…»

— В Кремлёвской стене похоронен Алексей Петрович Карпинский, — сообщил я. — Ты слышал о таком?

Черепанов покачал головой.

— Это один из основоположников российской научной школы геологии. А ещё он был первым выборным президентом Российской академии наук и Академии наук СССР. Улавливаешь величину его фигуры? В его похоронах участвовал сам Сталин!

«…Игорь…»

— Ещё там же похоронили Игоря Васильевича Курчатова, «отца» советской атомной бомбы.

Алексей кивнул, будто в подтверждение моих слов.

Ветер царапнул со стороны улицы оконное стекло горстью мелких льдинок.

— Теперь там же похоронили Сергея Павловича Королёва, — сообщил я. — Рядом с Фролом Романовичем Козловым, членом ЦК КПСС. И рядом с Сергеем Владимировичем Курашовым, покойным министром здравоохранения СССР.

Черепанов снова кивнул. Он плотно сжал губы — те превратились в тонкую розовую линию.

— Чувствуешь, Лёша, как высоко оценила наша Родина заслуги Сергея Павловича? Я тебе скажу, что это самое малое, что он заслужил. Почти все наши достижения в космической области последних десятилетий так или иначе связаны с Королёвым. Сергей Павлович был Председателем совета главный конструкторов СССР. В официальных документах СССР его так и называли: «Главный конструктор».

За стеной раздался грохот (будто упал шкаф).

Но Черепанов на этот звук не отреагировал. Лёша пристально смотрел мне в лицо.

— В некрологе ты видел краткий перечень его достижений, — произнёс я. — Но я тебе, Алексей, скажу, что именно Королёв выбрал для первого полёта в космос кандидатуру Юрия Гагарина. А после того исторического полёта Гагарин подарил Королёву свою фотографию, на которой написал: «Дорогому Сергею Павловичу — космическому отцу — в знак искреннего уважения и благодарности. Гагарин».

Я снова взглянул на портреты космонавтов.

Перевёл на них взгляд и Черепанов.

— Так что здесь у тебя сейчас собраны портреты всех космонавтов, — сказал я. — Но эта семья выглядит неполной без их «космического отца» Сергея Павловича Королёва. Разве не так?

Я заметил, как Черепанов дёрнул плечами.

— Наверное, — сказал он. — Но я же не знал… ну, про «отца».

— О Сергее Павловиче у нас в стране раньше не говорили. Его личность была строго засекречена. Уверен, ты понимаешь, почему.

Лёша тряхнул головой. Он выглядел сейчас предельно серьёзным — я его таким ещё не видел.

В глазах Черепанова отражался проникавший в комнату через не зашторенное окно свет.

— Вот ответь мне, Алексей, — сказал я. — Почему ты нацелился на профессию космонавта? Что именно тебя в ней привлекло? Чего ты от неё ждёшь? Чем она лучше профессии милиционера или повара?

Черепанов моргнул, вновь посмотрел мне в лицо. Пару секунд он молчал, будто размышлял над моими словами.

Затем Алексей усмехнулся и ответил:

— Скажешь тоже. Конечно, отличается!

— Чем, если не секрет?

Черепанов указал рукой на портрет Юрия Гагарина.

— Космонавты — герои! — сказал он.

— А милиционеры — не герои? Милиционеры ловят преступников. Едва ли ни ежедневно рискуют своей жизнью.

— Милиционеры не летают в космос!

— Не летают, — согласился я. — Ты мечтаешь о полётах?

— Конечно! — ответил Черепанов.

— Тогда почему ты не записался на парашютный спорт? Кировозаводск большой город. Я уверен, что здесь есть такая секция.

Алексей кивнул.

— Есть.

— Так в чём дело?

Мне показалось, что румянец на щеках Черепанова стал темнее.

— Прыжки с парашютом, — сказал он, — это не то. Это не космос.

Я указал рукой на карандашный рисунок, где похожая на Свету Клубничкину космонавтка позировала в скафандре на фоне пышной растительности чужой планеты.

— Думаешь, что космос вот такой? — спросил я. — Разочарую тебя: таким он будет ещё нескоро. А пока полёты в космос не слишком романтичное занятие. Тебя запихнут в тесную кабину и забросят на земную орбиту, где из романтики только красивый вид из иллюминатора. Какое-то время ты полюбуешься этим видом. Затем ты вернёшься на Землю. Это будет примерно тот же прыжок с парашютом, только без любования красивыми видами с высоты птичьего полёта.

Я показал на рисунок, где Черепанов изобразил Землю — вид с околоземной орбиты.

— Лёша, полёты в космос, — сказал я, — это тяжёлая работа, сопряжённая с повышенным риском для жизни. На Землю вернутся не все космонавты. Космонавты понимают это лучше, что кто-либо ещё. Именно поэтому космонавтам присваивают звезду Героя Советского Союза. Шансы погибнуть при выполнении этой нелёгкой работы очень высоки. Люди идут на этот риск сознательно. В этом и заключается их героизм. Считаешь это обстоятельство романтичным?

Алексей нахмурил белёсые брови.

— Считаю! — сказал он.

Я заметил, как Черепанов стрельнул глазами в направлении похожей на Свету Клубничкину космонавтки.

— Рассуждаешь так, потому что космонавты нравятся девчонкам?

Черепанов не сразу, но всё же кивнул.

— Нравятся, — сказал он. — Я знаю.

Он снова посмотрел на меня — мне почудился вызов в его взгляде.

Я невольно вспомнил, как кряхтел сегодня Черепанов на уроке физкультуры, когда силился подтянуться на турнике хотя бы трижды. Но не вспомнил, чтобы в школе девчонки бросали на него восторженные или даже просто заинтересованные взгляды. А вот на меня одноклассницы на уроках и во время перемен посматривали: кокетливо, с любопытством.

Я кивнул и заявил:

— Согласен с тобой. Конечно, космонавты женщинам нравятся. Это и понятно.

Я бросил взгляд на циферблат часов. Покачал головой.

Сказал:

— Ладно. Лёша, я тебе объясню, какие ещё мужчины нравится девчонкам. Но позже.

— Почему, позже?

— Мы с тобой и так уже заболтались, — сказал я. — Давай займёмся математикой, если ты не возражаешь. А о космонавтах и о женщинах мы с тобой ещё обязательно побеседуем.

* * *

Мой подход к занятиям математикой удивил Черепанова. Потому что я не потребовал от Алексея пояснений для вычисления задач. Я вообще не нагрузил его решением задач и примеров. Лишь просил, что бы Лёша зачитывал мне задачи и примеры из школьного учебника вслух. Следил за тем, как Черепанов называл те или иные математические значки и символы. Повторял его слова своей виртуальной помощнице: «Эмма, продиктуй-ка мне решение примера…»

Поначалу я выслушивал от Эммы привычные просьбы повторить запрос. Но постепенно процесс наладится. Я достал из портфеля бумагу для черновика. Слушал Лёшины толкования записанных в учебнике за десятый класс шифровок. Озвучивал их Эмме. Всё реже вводил виртуальную помощницу в ступор. Записывал продиктованные Эммой решения задач и примеров на бумагу — спрашивал при этом у Черепанова, как нарисовать те или иные названные Эммой знаки.

Алексей следил за мной, то и дело озадаченно почёсывал затылок. Промежуточное звено, задействованное в моём процессе борьбы с математикой, ускользало от его внимания. Я сообразил, что без учёта помощи Эммы мои действия для Черепанова выглядели едва ли не проявлениями моей гениальности. Он с нескрываемым изумлением наблюдал за тем, как я в уме перемножал друг на друга трёхзначные числа и за считанные секунды возводил двузначные числа в ту или иную степень.

Процесс расшифровки учебника двинулся с опережением рассчитанного мною графика. Поэтому я пересмотрел время занятий. Ушёл от Черепанова засветло: как только вернулись домой его мама и бабушка. На прощанье я крепко пожал Алексею руку и искренне поблагодарил его за помощь. Черепанов пожал плечами, ответил: «Обращайся». Мы договорились, что продолжим занятия. Но не завтра: завтра вечером меня ждали в двадцать втором кабинете школы на комсомольском собрании.

Перед уходом я поинтересовался у Алексея, кто и кого пригласит к нам в школу на спектакль-концерт, приуроченный к празднованию Дня советской армии и военно-морского флота.

Лёша пожал плечами и сказал:

— Понятия не имею. Василий, ты у Ленки Зосимовой завтра спроси. Она-то об этом точно знает: она же комсорг школы.

* * *

По пути к дому Лукиных я снова обратился к виртуальной помощнице (за неимением другого собеседника):

«Эмма, я всё же не понимаю. Зачем ему это училище? Черепанов тот ещё спортсмен. Сомневаюсь, что он пройдёт отбор в лётное училище. Кстати, Эмма, какие там требования к кандидатам? Я имею в виду, какие там были требования в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году в СССР?»

«Господин Шульц, я нашла…»

Я слушал свою виртуальную помощницу и вспоминал, как Лёша сегодня пыхтел и потел на турнике во время подтягиваний.

Представил Черепанова запертым в барокамере — покачал головой.

«По социальному признаку, думаю, он пройдёт, — сказал я. — С устной математикой у него сложностей не возникнет точно. Сочинение он напишет на „хорошо“ или на „отлично“. А вот медицинское освидетельствование… Говоришь, его проходил примерно один из пятнадцати кандидатов?»

Я взглянул в сторону школы — заметил, что в актовом зале горел свет.

«Господин Шульц, согласно опубликованной в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году официальной статистике…»

«Стоп. Не надо статистики. В прошлый раз Черепанов в лётное училище не поступил. Это факт. Причину мы не знаем. Но это и не важно. Важно то, что при своих несомненных математических способностях он полжизни рассчитывал себестоимость салатов и компотов».

Я хмыкнул.

«Ничего, Эмма. На этот раз мы найдём его талантам иное применение».

* * *

Явился к Лукиным — невольно поразился разницей в условиях проживания Иришкиной семьи и семьи Лёши Черепанова. Хотя ещё недавно мне Иришкина квартира казалась тесной и неуютной.

Я прошёл через гостиную, поздоровался с колдовавшим над аквариумом Виктором Семёновичем и со штопавшей мужу носки (сидя в кресле около телевизора) Верой Петровной.

Иришка накормила меня ужином.

Я запоздало поинтересовался у двоюродной сестры, кем работают её родители. Узнал, что Виктор Семёнович Лукин трудится начальником отдела кадров на тракторном заводе. А Вера Петровна Лукина числится на том же заводе бухгалтером.

* * *

После ужина я узнал у Иришкиных родителей, могу ли в субботу после школы придти к ним домой с другом.

— Это с кем, с Черепановым, что ли? — спросила Иришка.

— Лёша помогает мне с математикой, — сказал я.

— С математикой? — переспросила Иришка.

Она сощурила глаза:

— Ясно теперь, как ты получил свою пятёрку за проверочную работу. А я уж подумала, что вас там, в Москве, действительно готовили лучше, чем нас. Черепанов тебе решил?

Я кивнул и предложил:

— Мы можем втроём заниматься.

Иришка качнула головой.

— Не уж, — сказала она. — Я в университете математику сдавать не буду. А школьный экзамен сдам и без помощи Черепанова.

Я заметил, как Виктор Семёнович взглянул на жену — та едва заметно кивнула.

Иришкин отец вынул изо рта курительную трубку и сказал:

— Приводи своего друга, Василий. Почему бы и нет?

* * *

Первые плоды Лёшиного репетиторства я пожинал уже вечером: справился с домашней работой по математике за полчаса. Не самостоятельно, разумеется — с помощью виртуальной помощницы.

Устные домашние задания я проигнорировал.

Решил задачу по физике, сложил на завтра портфель.

«Эмма, сегодня только пятый день, как я очутился в прошлом. А я уже ощущаю себя школьником — не престарелым пациентом клиники. Не скажу тебе, что мне это очень нравится. Всё же учёбу в старших классах школы я никогда не считал лучшими годами своей жизни. Но это и не плохо. Потому что быть парализованным стариканом во стократ хуже, чем старшеклассником. Четыре с половиной месяца до окончания школы я потерплю. Wer will fahren, zieh» auch den Karren. Любишь кататься, люби и сани возить. И всё же, я ощущаю себя… странно в окружении школьников. Временами мне кажется, будто все люди вокруг меня актёры, а я участвую в спектакле'.

Я усмехнулся. Прислушался к тому, как тихо бормотала в своей части комнаты читавшая параграф по физике Иришка.

«Кстати, о спектакле. Точнее, о концерте. Я тебе уже сказал, что поучаствую в нём? Это то, что поможет мне в воплощении моих желаний. Тех самых, где зацветут яблони на Марсе. Ещё не решил, как я на эту сцену просочусь. Но это уже нюансы. Времени у меня до двадцать третьего февраля предостаточно. Надеюсь, что моё пребывание в этой реальности в ближайшее время не закончится, и я не стараюсь впустую. Хотя… что мне ещё делать? Не ухлёстывать же за шестнадцатилетними школьницами. Среди них есть, конечно симпатичные. Та же комсорг школы, или Клубничкина. Но… всё это пока похоже на соблазнение малолеток».

Я покачал головой.

«Нет уж, пока я к такому повороту не готов. Ещё не ощутил себя в полной мере шестнадцатилетним юнцом. Но и за математичкой мне волочиться невместно. Тебе так не кажется? Выглядеть это будет престранно. Пусть она и симпатяга. Поэтому сосредоточусь на иных развлечениях. Женщину эту спасу… пока толком не знаю, какую именно и от кого. Тот февральский концерт станет моим трамплином в светлое будущее. К этому концерту не мешало бы заранее подготовиться: с убийством этим я разберусь и зарекомендую в школе своё пение, как обязательный подарок для приглашённых на концерт гостей. Над первым делом я уже работаю. Займусь и вторым».

Пробормотал вслух:

— Займусь… в ближайшее время.

* * *

В пятницу утром я отметил, что сборы в школу стали для меня уже привычным делом. Умывание в тесной уборной, завтрак в обществе Иришки под монотонное бормотание радиоприёмника. Уже примелькались за неделю лица школьников, здоровавшихся с нами по пути в школу. Узнавал голоса резвившихся на горке у школы пионеров. Утренний Кировозаводск уже не казался мне мрачным и унылым. Сегодня я будто не замечал потрёпанный фасад школы, серое небо и серые одежды людей. Зато увидел яркую брошь на одежде дежурившей в вестибюле технички. Отметил, что на школьном подоконнике зацвёл декабрист. Обнаружил, что у встретившей нас с Иришкой около гардероба Нади-маленькой красивые ярко-зелёные глаза.

Первым уроком сегодня снова была математика. Вероника Сергеевна меня удивила: вызвала меня к доске в самом начале урока. Я выбрался из-за парты; заметил, как поёрзали на лавках Лёша Черепанов и Иришка — увидел тревогу в их глазах. Встретился взглядом с глазами учительницы математики, улыбнулся ей — у математички тут же порозовели мочки ушей. Вероника Сергеевна не озадачила меня сложным примером. Она продиктовала мне одну из задач к пройденной на прошлом уроке теме. К той самой теме, которой мы с Черепановым уделили вчера примерно полчаса времени. Я размашистым почерком записал задание на доске. Проговаривал его при этом про себя — для своей виртуальной помощницы. Почти без паузы перешёл к решению.

Примерно пять минут я безостановочно крошил о школьную доску мел.

«…Триста восемьдесят четыре целых и двенадцать сотых», — продиктовала мне ответ Эмма.

«Спасибо, Эмма. Что бы я без тебя делал».

Я поставил в задании финальную точку, положил кусок мела на полку под доской.

Взглянул на учительницу — увидел, как та покачала головой.

— Поразительно, — сказала Вероника Сергеевна. — Вот, что значит столичное образование. Впечатляюще. Даже очень. Василий, если бы я не следила за твоей работой, то решила бы: ты переписывал уже готовое решение. Ты молодец.

— Это было простое задание, Вероника Сергеевна.

— Действительно, простое. Особенно для того, кто перемножает двузначные числа в уме. Вася, ты в своей школе участвовал в олимпиадах по математике?

— Нет, Вероника Сергеевна. Математика не мой конёк. Моё предпочтение — иностранные языки.

Учительница кивнула.

— Да, я слышала…

Она посмотрела мне в глаза и переспросила:

— Языки? Василий, ты знаешь несколько языков? Какие?

«Viel Sprechen hat viele Gebrechen, — мысленно произнёс я. — Язык мой — враг мой».

— Вероника Сергеевна, у меня в начальных классах было мало времени на изучение языков, — сказал я. — Сами знаете, почему. Поэтому хорошо я выучил только четыре языка.

Мои нынешние одноклассники хором шумно вздохнули.

Учительница уточнила:

— Какие?

— Немецкий, английский, французский и испанский.

— Василий, что ты подразумеваешь под словом хорошо? — спросила учительница.

Я дёрнул плечом, ответил:

— На уровне носителя языка.

Вероника Сергеевна качнула головой.

Поинтересовалась:

— Так ты и другие языки знаешь? Чуть хуже, чем эти четыре, я имею в виду.

Я пожал плечами.

— Знаю… ещё парочку. Но на очень среднем разговорном уровне. Книгу бы я на тех языках не написал.

Я указал рукой на доску и спросил:

— Вероника Сергеевна, так что с моим решением?

Учительница тоже взглянула на доску, словно только сейчас вдруг вспомнила о решённой мною задаче.

— Ты молодец, Василий, — повторила она. — Ставлю тебе пятёрку, разумеется. Ты её заслужил. Вижу, что твоя оценка за проверочную работу не была случайной. Присаживайся.

Она повернулась лицом к десятиклассникам и объявила:

— Сегодня мы с вами закрепим пройденную на прошлом уроке тему…

«Спасибо, Эмма», — сказал я.

Подошёл к своей парте и шёпотом сказал Черепанову:

— Спасибо, Лёха.

* * *

Четвёртым уроком у нас сегодня была история.

Примерно за минуту до начала урока в кабинет истории вбежала Надя-большая. Она замерла около доски, подняла над головой зажатую в руке газету. Обвела загадочным взглядом класс, улыбнулась.

— Ребята, Василий! — воскликнула она. — Смотрите! Напечатали!

Глава 16

— Покажи! — прозвучали сразу несколько голосов.

Школьники вскочили с лавок, рванули к стоявшей около доски Наде-большой.

Комсорг класса выставила перед собой левую руку, будто отгородилась от одноклассников.

— Спокойно! — сказала она. — Газету помнёте. Сейчас покажу.

Надя-большая отыскала взглядом мои глаза, улыбнулась. Она прошла между рядами, подошла к моей парте.

Туда же устремились и другие мои одноклассники — я и сидевший рядом со мной Черепанов оказались в окружении сопевших и подкашливавших школьников.

Надя положила газету на столешницу.

— Василий, смотри, — сказала она. — Твоя фотография.

Комсорг ткнула пальцем в газетную страницу.

Я посмотрел на чёрно-белую картинку, которая была размером примерно с пачку папирос «Беломорканал». Увидел, что там два изображения. На правой половине картинки был темноволосый парень с миндалевидными глазами: тот самый, кого я разглядывал теперь по утрам в зеркале во время умывания (на фотографии я выглядел серьёзным, задумчивым). На левой части иллюстрации улыбался мальчишка в пионерском галстуке — Коля Осинкин из пятого «А» класса.

— Вася симпатичным получился, — произнёс у меня над головой женский голос.

Навалившийся мне на плечо Черепанов сказал:

— Лучше бы они тут поместили мой рисунок, где ты пацана в руках держишь.

Алексей вздохнул.

Я взглянул на заголовок, прочёл: «Комсомолец-герой». Пробежался глазами по первым строкам статьи: «В каждом поколении комсомольцев есть свои герои. Нынешнее поколение не стало исключением. Комсомолец Василий Пиняев, ученик десятого класса сорок восьмой школы нашего города доказал, что современные комсомольцы достойны памяти своих предшественников, прославившихся беззаветным мужеством во время Великой Отечественной войны…»

— Надя, дай почитать!

Сразу несколько рук потянулись к газете.

Комсорг класса их решительно оттолкнула.

— Позже почитаете, — ответила Надя-большая. — Сейчас урок начнётся.

Будто в подтверждение её слов у нас над головами надрывисто задребезжал звонок.

— Блин, не успели, — выдохнула Иришка Лукина.

* * *

На уроке истории я снова озадачил свою виртуальную помощницу:

«Эмма, найди мне статью „Комсомолец-герой“ из февральского номера кировозаводской газеты „Комсомолец“ за февраль тысяча девятьсот шестьдесят шестого года».

«Господин Шульц, к сожалению…»

«Понял, Эмма. Спасибо».

* * *

После урока истории мои одноклассники не разбежались из класса по своим делам, как это бывало обычно. Едва ли не строем они прошли к кабинету литературы, стали группой около пока ещё запертой двери в классную комнату. Окружили сжимавшую в руках газету Надю Веретенникову. В общую группу влились и Лёша Черепанов и Иришка Лукина. Лишь я один стоял чуть поодаль от одноклассников: в паре шагов за их спинами. Но и там я слышал звонкий голос Нади-большой, громко читавший газетную статью.

— … Комсомолец Пиняев замер у распахнутых ворот горящего здания, — торжественно вещала комсорг класса. — Огонь уже охватил большую часть помещения, чёрный дым затруднял дыхание. Василий почувствовал на своём лице обжигающие прикосновения языков пламени. Из его ослеплённых дымом глаз катились слёзы. Но Василий не повернул назад. Он сжал зубы и решительно шагнул прямо в огонь. Пиняев поспешил туда, откуда доносился уже едва слышный кашель пойманного в огненную ловушку пятиклассника…

Ко мне подошла Надя Степанова, староста нашего класса — она принесла ключ от кабинета. Степанова не пошла к двери, будто вдруг позабыла о зажатом в кулаке ключе. Надя-маленькая посмотрела мне в лицо, прикрыла свои острые колени портфелем. Она не отводила взгляда от моего лица. Молчала. Слушала голос своей подруги, рассказывавший о подвиге комсомольца Васи Пиняева. Её глаза блестели, будто в них отражались те самые «ужасные языки пламени», которые описала в своей статье журналистка.

— … Василий Пиняев понимал, что не может остановиться или отступить, как и наши земляки, пожертвовавшие свои жизни во имя Победы. Он слышал, как пламя с треском пожирало стоявшую в складском помещении мебель. Он ничего не видел вокруг себя из-за чёрного дыма. Он не дышал. Но шёл вперёд. Потому что понимал: там, в дальнем углу пылающего школьного склада находился нуждавшийся в его помощи пионер. Как советский человек, как комсомолец, как старший товарищ, Пиняев не мог поступить иначе…

«Эмма, эта журналистка могла бы неплохие романы сочинять. Жаль, что её статьи не дожили до эпохи интернета».

К нам подошёл учитель литературы. Максим Григорьевич поправил на лице очки, шёпотом (будто опасался, что помешает торжественному чтению) поинтересовался у Степановой причиной собрания.

Надя-маленькая указала на меня и сообщила:

— Статью в газете про Васю читаем.

— Статью?

Максим Григорьевич взглянул на меня сквозь толстые линзы и тоже прислушался.

— … Бушевавшее впереди пламя, будто штора, отгородило комсомольца Пиняева от ворот склада. Но Василий не остановился. Он прижал к своей груди уже почти не дышавшего мальчика и будто один из комсомольцев героев военных лет бесстрашно шагнул в огонь. Очевидцы позже расскажут о его обгоревшей одежде, об украшенном многочисленными пропаленами Колином пионерском галстуке, об упавшем в огонь с обгоревшего пиджака комсомольском значке, который позже обнаружили тушившие огонь пожарные…

Я заметил, как учитель кивнул головой.

Услышал, как он произнёс:

— Красочное описание. Настя Рева писала. Узнаю её стиль. Хорошая девочка. Способная.

— … В понедельник семнадцатого января пламя не получило свою жертву, — возвестила Надя Веретенникова. — Потому что этому помешал обычный школьник с настоящим комсомольским сердцем: Василий Пиняев. Поступок Пиняева явился неоспоримым доказательством того, что нынешнее поколение решительно подхватило эстафетную палочку из рук своих предков. Мы уверенно смотрим в будущее, и не боимся никаких трудностей и опасностей. Пока среди нас есть такие комсомольцы-герои, как Василий Пиняев…

Дребезжание звонка поглотило звуки голоса Нади-большой. Надя замолчала, прервала чтение на середине предложение. Школьники заметили стоявшего рядом с ними учителя, расступились.

— Товарищи будущие выпускники, начался урок, — сообщил Максим Григорьевич. — Пора получать знания.

Староста десятого «Б» класса словно только сейчас вспомнила о зажатом в её руке ключе — она поспешила к двери кабинета.

Одноклассники взглянули на меня — они будто представили описанную в газетной статье сцену: Вася Пиняев входил в объятое пламенем помещение.

Не поэтому ли они настояли на том, чтобы я вошёл в класс первым?

* * *

После уроков ко мне подошла состоявшая из десятка одноклассников делегация во главе со старостой класса и комсоргом. Они окружили мою парту. Подтолкнули вперёд Надю-маленькую.

Староста посмотрела на меня своими яркими глазами и поинтересовалась, не пойду ли я сегодня снова в актовый зал. Ученики десятого «Б» класса попросили, чтобы я им снова спел.

— Да! — поддержал просьбу одноклассников Черепанов. — Спой нам ту песню про Землю в иллюминаторе!

— Про траву, — подсказала Иришка.

Я застегнул свой портфель, поставил его на столешницу. Покачал головой.

— Сегодня не получится, — сказал я.

Посмотрел сперва на старосту, затем на комсорга — девицы смущенно опустили глаза.

— Забыли, что нас с вами на семь часов в двадцать второй кабинет пригласили? — спросил я.

— Так… времени ещё полно…

— Время осталось для того, чтобы мы дома поели и сделали пару домашних заданий, — сказал я.

Одноклассники разочарованно вздохнули.

— А завтра? — спросили они.

— О том, что будет завтра, мы с вами узнаем завтра, — сказал я. — Пока ничего не обещаю.

* * *

С домашними заданиями я покончил ещё до возвращения с работы Иришкиных родителей. Снова уделил внимание лишь письменным работам, проигнорировал устные задания. Привитая мне за годы жизни в Германии немецкая пунктуальность настойчиво требовала, чтобы я изменил подход к выполнению заданных на дом уроков. Но моя вновь обретённая советская натура настаивала на том, что при наличии Эммы, устные уроки — это напрасный труд.

Я учёл тот факт, что находился сейчас в СССР. Поэтому с лёгкостью проигнорировал нашёптывания моей приобретённой на старости лет немецкой «правильности». Вспомнил, что я снова советский человек Василий Пеняев, а не немецкий бюргер Базилиус Шульц.

Виктор Семёнович и Вера Петровна сегодня вернулись с работы домой одновременно. В прихожей щёлкнул замок, и я услышал чуть приглушённый плотно прикрытой в комнату дверью весёлый голос Иришкиного отца. К тому времени я уже сложил портфель и заново перечитал написанную обо мне Анастасией Ревой статью (свежий номер городской газеты «Комсомолец» я вынул после школы из почтового ящика на двери квартиры Лукиных').

Примерно через пять минут после появления в квартире Иришкиных родителей, в дверь нашей комнаты решительно постучали.

— Эй, комсомольцы! — крикнул из-за двери Виктор Семёнович. — Выходите пить чай!

* * *

Виктор Семёнович выждал, пока мы с Иришкой усядемся за стол в гостиной. Он вынул изо рта не прикуренную трубку, хмыкнул. Посмотрел на меня, потряс над столешницей газетой: тем самым уже просмотренным мною «Комсомольцем».

Иришкин отец указал на меня трубкой.

— Я думал: дочь в понедельник приукрасила события, — сказал он. — Уж очень красиво она рассказывала о том пожаре в вашей школе. А тут… глядишь ты… приносят мне сегодня вот эту газету. Тычут в неё пальцем и спрашивают, не про племянника ли моей жены там написали. Я гляжу… и о-па! На фотографии-то Василий собственной персоной!

Виктор Семёнович улыбнулся, стукнул трубкой по газете.

— Почитал я, значит, что тут о тебе, Василий, напечатали, — сообщил он. — Сообразил, что Иришка ещё и приуменьшила твои заслуги. Ты у нас геройский мужик, Василий! Мне сегодня об этом после обеда все сотрудники моего отдела сказали. Не поверишь: даже директор завода ко мне с этой газетой подошёл. Сказал, что я тебе руку пожал вместо него.

Виктор Семёнович сунул трубку в рот, протянул мне руку — я пожал её.

Сидевшая рядом с отцом Иришка горделиво улыбнулась.

Я почувствовал, как тётя Вера погладила меня по плечу.

— Молодец, Вася, — сказала Вера Петровна. — Ты очень похож на своего деда, моего папу. Просто вылитый!

Она вздохнула и добавила:

— Жаль, что ты его никогда не видел. Проклятая война…

* * *

По пути в школу я обнаружил: все мои воспоминания о школьных комсомольских собраниях имели негативный оттенок. Я смутно вспомнил, что на тех собраниях мне обычно выносили всевозможные порицания. Дважды на таких собраниях принимали решения об исключении меня из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи (вот только те решения позже отменялись вышестоящими инстанциями благодаря вмешательству друзей моего отца). Поэтому сегодня я перед встречей с комсомольскими вожаками не испытывал радостного трепета. Но и не волновался: посчитал, что я уже стар для подобных переживаний.

Вошёл в школу и пробормотал:

— Я стар. Я супер стар.

В вестибюле школы я встретил старосту и комсорга своего класса. Обе Нади выглядели взволнованными и будто взъерошенными. Они бросились мне навстречу, осмотрели меня с ног до головы. Ничего не сказали по поводу моих джинсов и полосатого джемпера. Надя-большая поправила прицепленный у меня на груди комсомольский значок (он висел на том самом месте, куда его прикрепила во вторник комсорг школы Зосимова). Нади сказали мне, что до начала собрания осталось пять минут. Девчонки точно под конвоем проводили меня до двери двадцать второго кабинета. Но в сам кабинет они меня не пригласили: заявили, что позовут «когда надо».

Я с минуту постоял около двадцать второго кабинета — прислушивался к звучавшим за дверью звонким голосам. Отметил, что в классе собралось не меньше полутора десятков человек. Ничего интересного я не услышал, прошёл к окнам, за которыми уже сгущались сумерки. Школьные коридоры ещё не выглядели безлюдными. Мимо меня то и дело проходили учителя и задержавшиеся в школе старшеклассники. В конце коридора шаркала по полу намотанной на деревянную швабру тряпкой седовласая техничка. Около окна я надолго не задержался — неторопливо прогулялся до актового зала (видел, подходя к школе, что в окнах зала горел свет).

Приоткрыл дверь, заглянул в зал.

Увидел на сцене группу школьников. Узнал Свету Клубничкину из десятого «А» и Геннадия Тюляева из одиннадцатого «Б». Они стояли, вытянувшись по струнке, смотрел друг на друга. Клубничкина замерла, горделиво вздёрнув нос, словно изображала несломленную комсомолку на допросе в гестапо. Я отметил, что выглядела Света неплохо. Решил: не удивительно, что Лёша Черепанов выбрал её на роль натурщицы для увековечивания на бумаге образа гордых покорительниц космоса. Тюляев смотрел на Свету преувеличенно серьёзно, сжимал кулаки — он походил на эдакого идейного комсомольца, киношного Павку Корчагина.

— … А если нам убить их главного оперлейтенанта⁈ — воскликнула Клубничкина.

Она добавила в голос трагичные ноты.

— Убить-то мы его убьём, — ответил ей Тюляев. — Да только нового пришлют!

Он махнул рукой — будто разрубил невидимой шашкой невидимого врага.

Из-за спины Геннадия выглянула незнакомая мне черноволосая девчонка, крикнула:

— Давайте уничтожим все списки!

Я уловил в её призыве фальшивые ноты.

Гена и Светлана повернули в её сторону лица. Тюляев покачал головой.

— Они на бирже под охраной! — объявил Геннадий.

— Мы сожжём биржу! — сказала Клубничкина. — Вместе со всеми списками и документами!..

«Эмма, похоже, что тут совещаются подпольщики-молодогвардейцы. Не буду им мешать».

Я усмехнулся, аккуратно прикрыл дверь — голоса репетировавших на сцене артистов стали тише. Я взглянул на часы, подумал о том, что давно не проверял положение стрелок на циферблатах: свою нынешнюю жизнь сном уже не считал. Отметил, что время перевалило за семь часов вечера. Прошёлся мимо зеркал в вестибюле, взглянул на своё отражение: для похода на комсомольское собрание я надел уже привычный школьный наряд — джинсы и джемпер. Проверил в кармане наличие комсомольского билета (я прихватил его с собой на всякий случай). Прогулялся мимо двери двадцать второго кабинета. Услышал за дверью голоса.

Но не остановился, чтобы их послушать. Потому что обнаружил: за мной внимательно наблюдал незнакомый рыжеволосый мужчина. Тот стоял около окна (на том месте, откуда я ещё недавно рассматривал выглядывавшие на улице из сугробов верхушки кустов). Мужчина посматривал на меня, близоруко щурил глаза. Его лицо не вызвало в моей памяти никаких ассоциаций: при прошлом посещении Кировозаводска я с этим человеком вряд ли встречался. Но мужчина посматривал на меня с явным интересом, будто узнал во мне старого знакомого. Я снова взглянул на его покрытое веснушками лицо с маленьким курносым носом.

Подумал: «Явно не школьник. Лет двадцать пять ему. Не меньше».

Решительно подошёл к незнакомцу — тот заговорил первым.

Рыжеволосый спросил:

— Молодой человек, вы…

Он сунул руку в карман пиджака, достал оттуда сложенную до размеров карманного блокнота газету. Развернул её — я увидел знакомый заголовок «Комсомолец-герой» и фотографии (свою и Коли Осинкина).

Рыжеволосый мужчина поднёс газету к глазам и тут же снова посмотрел на меня. Ткнул в газету пальцем.

— Точно, — сказал он. — Вы тот самый Василий Пиняев.

Он улыбнулся — открыто, по-дружески. Протянул мне руку.

Я подошёл к нему — он оказался почти моего роста, лишь на пару сантиметров ниже. От мужчины пахло незнакомым одеколоном (приятный запах, похожий на аромат хвои с лёгкой примесью табака).

— Фёдор, — представился он. — Митрошкин.

Я пожал Фёдору руку.

— Рад знакомству, — сказал Митрошкин. — Буквально час назад прочел статью в нашей газете. Впечатлён. Лена в начале недели о вас говорила. Но я, признаться, пропустил её слова мимо ушей. Теперь понимаю, что сделал это напрасно.

Он лишь теперь взглянул на мои джинсы.

— Вы к нам из Москвы приехали, насколько я помню, — сказал он. — Лена мне об этом говорила.

— Лена?

— Елена Зосимова. Комсорг вашей школы.

Мне показалось, что Фёдор слегка смутился.

Митрошкин снова показал мне газету и спросил:

— Василий, так всё это правда? Всё так и было? Я говорю о том, что Настя Рева написала в статье.

Я пожал плечами.

— В общих чертах. Был горящий сарай. Был мальчишка. Был взломанный замок на воротах. Сарай, конечно, полыхал не так активно, как это описала Анастасия. Но свой комсомольский значок я там действительно потерял.

Митрошкин покачал головой — слегка испортил свою тщательно уложенную причёску.

— Вы, Василий, действительно, герой, — сказал он. — Я рад нашему знакомству.

Митрошкин спрятал в карман газету.

Я спросил:

— Фёдор, подскажите, пожалуйста, ваше отчество и год рождения.

Митрошин растеряно улыбнулся.

— Зачем?

— Вы много обо мне слышали. Вот и я хочу узнать о вас немного больше.

Фёдор снова тряхнул головой.

— Резонно, — сказал он. — Митрошкин Фёдор Матвеевич. Сорокового года рождения. Я…

Он не договорил, потому что дверь двадцать второго кабинета резко распахнулась, в коридор выглянула слегка взъерошенная Надя Веретенникова, комсорг моего класса.

Надя-большая отыскала меня взглядом и сообщила:

— Василий, входи! Тебя ждут!

Я поспешил в класс.

На ходу попросил:

«Эмма, посмотри, пожалуйста, какая информация есть в сети о Фёдоре Матвеевиче Митрошкине тысяча девятьсот сорокового года рождения».

Глава 17

«Господин Шульц…»

«Эмма, стоп. Погоди немного».

Я вошёл в ярко освещённый кабинет, чуть зажмурился. Меня встретили примерно два десятка любопытных взглядов. Я вдохнул едва уловимый коктейль из привычных школьных запахов (состоявший из запахов мела, хлорки, грязных носков и табачного дыма). Прикрыл дверь. Пробежался глазами по лицам сидевших за партами школьников. Взглянул на тёмные окна. Задержал взгляд на ухоженном лице стоявшей около школьной доски Лены Зосимовой. Обладательница роскошной косы посмотрела на меня своими большими голубыми глазами — я снова вспомнил о киношной Мальвине.

— Здравствуй, Василий, — сказала комсорг школы. — Присаживайся вот сюда.

Она повела рукой — указала мне на никем не занятую первую парту в среднем ряду. Её коса покачнулась, словно маятник на часах.

Я без особой спешки рассмотрел наряд комсорга (серую юбку почти до колен и серый пиджак). Повернул голову и снова взглянул на разглядывавших меня школьников.

Отметил, что парней и девчонок в классе собралось примерно равное количество. Поднял руку в индейском приветствии.

Но вместо «Хау, бледнолицые», я сказал:

— Здравствуйте, товарищи комсомольцы.

Мне в ответ посыпалось:

— Привет!

— Здорово!

— И тебе не хворать.

Комсорг вскинула руку — будто скопировала жест директрисы, который я видел во вторник в спортзале.

— Товарищи, тихо, — сказала Лена. — Не забывайте: у нас комсомольское собрание, а не балаган. Василий…

Зосимова взглядом указала мне в направлении парты.

Я уселся на лавку, повернулся спиной к комсомольским вожакам. Взглянул на сидевшую за учительским столом серьёзную курносую девицу, застывшую с авторучкой в руке. Но тут же нашёл более интересное зрелище. Всё своё внимание я сосредоточил на стройных ногах комсорга.

— Товарищи, — сказала Зосимова, — тишина!

Она замолчали — смолк и гомон голосов у меня за спиной.

— Спасибо, — сказала комсорг школы. — Напоминаю: следующим в сегодняшней повестке собрания у нас идёт вопрос о правильной реакции нашей школьной комсомольской организации на поступок комсомольца Василия Пиняева, ученика десятого «Б» класса. Для пояснения ситуации с Пиняевым мы пригласили сегодня на собрание старосту десятого «Б» Надежду Степанову. Надежда сейчас нам подробно расскажет о поступке своего одноклассника.

Зосимова вновь повела рукой, указала на бледную от волнения Надю-маленькую, что замерла за второй партой около окна.

— Пожалуйста, Надя, — сказала комсорг школы. — Тебе слово.

Степанова резко вскочила на ноги, словно в её теле распрямилась пружина. Она посмотрела на меня, сглотнула. Тут же обвела взглядом вновь зашушукавшихся комсомольских вожаков.

— Это случилось в понедельник в начале первого урока, после классного часа, — дрожавшим от волнения голосом произнесла Надя-маленькая. — Вася Пиняев и Лёша Черепанов опоздали на урок… совсем чуть-чуть, на пару минуточек. Вася разговаривал по-немецки с учительницей… Он прекрасно говорит на немецком языке, не хуже нашей классной руководительницы! Я… не помню, о чём он говорил с Лидией Николаевной. Потом Черепанов подошёл к своей парте и воскликнул…

«Эмма, — сказал я, — что ты нарыла в интернете о нашем новом знакомом Феде Митрошкине?»

«Господин Шульц, — ответил приятный голос моей виртуальной помощницы, — Фёдор Матвеевич Митрошкин родился тринадцатого августа сорокового года в городе Кировозаводск в семье…»

Я краем уха слушал взволнованный голос старосты моего нынешнего класса. Но основное внимание сосредоточил на рассказе Эммы. Рассматривал Лену Зосимову, замершую у края учительского стола (рядом с секретарём президиума комсомольского собрания, шустро записывавшей рассказ Нади-маленькой). Зосимова заметила мой интерес, но никак на него не отреагировала, будто давно привыкла к подобным разглядываниям. Она скрестила на груди руки. Изредка кивала — подбадривала Степанову. Я разглядывал комсорга школы и выслушивал найденную Эммой на просторах интернета информацию о Фёдоре Митрошкине.

Информации оказалось немало, что меня поначалу удивило. Виртуальная помощница вкратце рассказала мне о родителях Фёдора Митрошкина, которые имели идеальную по нынешним временам биографию: рабочие, ветераны Великой Отечественной войны. В детстве Фёдора я не усмотрел ничего примечательного. Примечательное началось с того, что, будучи девятиклассником, Митрошкин возглавил комсомольскую организацию сорок восьмой кировозаводской школы — занимал ту самую должность, на которой теперь числилась Лена Зосимова. Не свернул Фёдор с комсомольского пути и во время учебы в университете.

Комсомольскую карьеру Митрошкин строил с головокружительной скоростью, словно имел высоких покровителей. Он возглавил комсомольскую организацию Кировозаводского государственного университета. Затем совершил резкий прыжок — перешёл в горком комсомола. Кем он там числился в настоящее время, Эмма не упомянула. Но она напророчила Митрошкину взлёт карьеры в ближайшем будущем. Эмма сказала, что уже через два года Митрюшкин станет первым секретарём Кировозаводского городского комитета ВЛКСМ и депутатом Верховного Совета СССР. После работы в комсомоле Фёдор перебрался в Москву.

Где в итоге стал заведующим Отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР.

«Нехило взлетел товарищ Митрошкин, — сказал я. — Великолепная карьера для сына простых рабочих из Кировозаводска».

— … Потом Лидия Николаевна отправила его домой, — сказала Надя-маленькая.

Степанова замолчала — я сообразил, что он закончила свой доклад.

Лена Зосимова снова кивнула — её коса опять покачнулась и заблестела в сете ламп.

— Спасибо, Надежда, — сказала комсорг школы. — Очень информативный доклад. Именно то, чего мы от тебя ждали. Молодец. Присаживайся.

Надя-маленькая буквально рухнула ягодицами на лавку, словно её не держали ноги. Она стрельнула в меня виноватым взглядом, чуть заметно пожала плечами.

Я отвлёкся от рассказа Эммы. Улыбнулся старосте своего класса, показал ей поднятый вверх большой палец — Надя-маленькая нерешительно улыбнулась.

Лена Зосимова посмотрела поверх моей головы на шумно ерзавших за партами школьников. Вопросительно приподняла брови. Постучала пальцем по краю учительского стола.

— Товарищи, кто из вас выскажется по данному вопросу? — спросила комсорг школы.

Эмма меня уже просветила, что должность Зосимовой официально называлась вовсе не «комсорг школы», а «секретарь школьной комсомольской организации».

Но секретарём мои одноклассники упорно называли ту девицу, которая вела протокол комсомольских собраний. Поэтому я, как и прочие школьники, даже мысленно величал Лену «комсоргом школы».

— А чего тут говорить? — ответил ей солидный мужской голос. — Степанова всё сказала. Директриса Пиняеву грамоту дала. О нём даже в газете написали. Вон, у Светки на парте лежит этот номер «Комсомольца». Там чёрным по белому написано, что Василий Пиняев комсомолец-герой. Газета «Комсомолец», между прочим, рупор нашей городской комсомольской организации. Так что не нам спорить с её выводами. Написали герой — значит, герой. Дело ясное.

«…В январе тысяча девятьсот…»

«Эмма, стоп, — скомандовал я. — Хочу послушать комсомольцев».

Голос виртуальной помощницы в моей голове умолк.

— Действительно, — сказала с места Надя-большая, — что тут обсуждать? Вася совершил героический поступок. Это правда! Я видела, как он зашёл в горящий сарай. У него галстук весь обгорел, в том сарае. Не пионерский. Обычный. Красивый такой, яркий. И пятиклассник тот остался живым. Его скоро выпишут — так мне его классная руководительница сказала. В газете написали, что Пиняев — «олицетворение комсомольцев нашего поколения». Рома правильно сказал: дело ясное.

Лена Зосимова недовольно нахмурилась.

— Товарищи, вы нарушаете регламент собрания, — сказала она.

Посмотрела на циферблат своих наручных часов.

— Но в целом я с вами согласна, — заявила Лена. — Порицания со стороны комсомольцев Василий точно не заслужил…

Краем глаза я заметил, как дёрнулась Надя-маленькая.

— Какое порицание? — удивилась она.

Зосимова покачала головой.

Ответила:

— Вот и я говорю: никакого порицания. Товарищи!..

Она постучала пальцем по столешнице — раздававшееся у меня за спиной шепотки и шорохи стихли.

— … Как я вам уже говорила, мы обязаны отреагировать на поступок Пиняева, — сказала Лена. — Особенно после сегодняшней статьи в «Комсомольце». Василий, ты хочешь нам что-нибудь сообщить?

Зосимова посмотрела на меня.

Я покачал головой.

— Не хочу.

— Ладно, — сказала Лена. — Тогда я предлагаю взять пример с педагогического коллектива нашей школы и принять такое же решение. Вношу на рассмотрение решение о награждении комсомольца Василия Пиняева благодарственной грамотой от имени комитета ВЛКСМ сорок восьмой школы. Предлагаю начать голосование, товарищи.

Зосимова указала на меня рукой и спросила:

— Кто голосует за то, чтобы объявить комсомольцу Василию Пиняеву письменную благодарность? Поднимите вверх правую руку.

Я снова услышал позади себя шорохи. Не обернулся. Но видел, как комсорг школы обвела взглядом класс, кивнула.

— Единогласно, — сказала она.

Взглянула на сидевшую за учительским столом девчонку и сказала:

— Запиши.

Снова посмотрела поверх моей головы.

— Давайте чётко следовать регламенту, товарищи комсомольцы, — сказала она. — Поднимите руки те, кто выступает против моего предложения.

Она выждала пять секунд и сказала:

— Теперь те, кто воздержался.

Лена в две секунды обвела класс за моей спиной взглядом и сообщила сидевшей за учительским столом девчонке:

— Против никто не проголосовал. Воздержавшихся тоже нет.

Она вновь повернулась ко мне лицом, её коса покачнулась.

— Поздравляю, товарищи, — сказала она. — Решение принято. Единогласно.

Она похлопала в ладоши — сидевшие у меня за спиной комсомольцы поддержали её хлопки вялыми овациями.

— Замечательно, — сказала Лена. — Этот вопрос мы решили. Переходим к следующему.

Она опустила на меня взгляд и сообщила:

— Василий, ты можешь быть свободен.

Взглянула на старосту моего класса, добавила:

— Надежда, и ты тоже.

Надя-маленькая резво вскочила со своего места. Я тоже поднялся на ноги. Выждал, пока мимо меня к двери пройдёт Надя Степанова, двинулся за ней следом. Улыбнулся и махнул рукой провожавшим меня взглядом школьникам.

У порога кабинета я остановился, обернулся — встретился взглядом с голубыми глазами Мальвины… Лены Зосимовой.

Сказал:

— Лена, у меня к тебе есть вопрос. На счёт школьного концерта к двадцать третьему февраля. Кто будет гостями этого концерта? Мне посоветовали выяснить этот вопрос у тебя. Ведь это же комитет комсомола занимается организацией мероприятия.

— Василий, сейчас не время…

— Лена, это важно.

Зосимова едва заметно повела плечом.

— На празднике будут присутствовать педагоги школы, — сказала она. — А ещё мы пригласим наших шефов с тракторного завода. Актовый зал у нас в школе небольшой. Поэтому гостей будет немного. Мы же не Дворец культуры.

— Кто именно явится с завода? — спросил я.

Лена улыбнулась, развела руками.

— Василий, да откуда же я знаю. Наверное, придут те, кто отвечает за шефскую работу с нашей школой. Или передовики труда и производства. Но это я уже гадаю. Потому что мы только сообщаем на завод количество гостей, которое примем на празднике. Дальше они уже сами определяют, кто именно к нам придут.

— Ясно. Спасибо, Лена.

* * *

Я вышел из классной комнаты.

Взглянул на орудовавшую около стены шваброй техничку, вдохнул заметно усилившийся в школьном коридоре запах хлорки. Встретился взглядом с глазами стоявшего на прежнем месте (у окна) рыжеволосого Фёдора Митрошкина. Затем перехватил взгляд притаившейся в десятке шагов от будущего первого секретаря Кировозаводского горкома ВЛКСМ Надей-маленькой (она тоже замерла у окна, будто чего-то ожидала).

Ни к Фёдору, ни к Наде я не пошёл — сразу же направился к вестибюлю.

Прошёл полдесятка шагов, прежде чем меня окликнули. Обернулся — увидел выглянувшую в коридор Лену Зосимову.

— Василий, подожди, — сказал Лена.

Она взглянула на дежурившего около окна Митрошкина (явно не удивилась его присутствию в школе) и поспешила ко мне.

Замерла в шаге от меня и сказала:

— Василий, это хорошо, что ты напомнил мне о концерте. Я как раз хотела с тобой о нём поговорить. Ведь ты же тот самый Василий Пиняев, который в детстве был солистом московского хоря? Я правильно понимаю?

Я кивнул.

— Был. Но очень давно.

Лена улыбнулась.

— Мне твои одноклассницы уже все уши прожужжали о том, как хорошо ты поёшь. Сказали, что ты о космосе им пел. Недавно. Новую песню. О траве и иллюминаторах. Было такое? Я вот почему спросила…

Она на секунду замолчала.

— … В общем, с этим концертом пока не всё клеится. Недостаточно стоящих номеров. Половину времени займёт выступление наших театралов. Школьный хор споёт. Но этого маловато. Было бы хорошо…

Лена снова прервалась на полуслове.

Она посмотрела мне в глаза и заявила:

— Василий, я хочу послушать твоё выступление. Это возможно?

Я пожал плечами.

— Разумеется.

— Когда? Завтра в это же время, ты сможешь? В семь часов, в актовом зале.

Я кивнул.

— Разумеется.

Зосимова отреагировала на мой ответ улыбкой.

— Превосходно! — сказала она. — Тогда увидимся завтра. Завтра и обсудим твой репертуар.

Лена развернулась и поспешила к двадцать второму кабинету.

У самой двери она взглянула на стоявшего у окна Митрошкина и сообщила:

— Федя, ещё примерно двадцать минут. Пару вопросов осталось, и я освобожусь. Потерпи немного.

Я увидел, как Митрошкин кивнул. Зосимова вошла в кабинет и прикрыла дверь. Я снова перехватил взгляд Нади-маленькой — староста моего класса вновь смущённо опустила глаза.

«Эмма, а жизнь-то налаживается, — сказал я. — Как тебе и говорил: на том концерте я выступлю. Завтра у меня будет прослушивание. Сомневаюсь, что провалю его. Осталось только придумать, что именно я спою завтра для нашей кировозаводской Мальвины».

* * *

Дома за вечерним чаем я поинтересовался у Иришкиного отца, кто именно из работников тракторного завода посетит в феврале школьный праздничный концерт. Виктор Семёнович задумчиво погрыз загубник курительной трубки, пожал плечами. Признался, что не владел интересующей меня информации. Спросил, для чего мне понадобились имена будущих гостей праздника.

Я уклончиво ответил ему о том, что на сегодняшнем комсомольском собрании обдумывали идею персональных пригласительных билетов для гостей.

Иришка удивлённо хмыкнула, но промолчала.

Виктор Семёнович взмахнул трубкой.

— Поинтересуюсь этим вопросом, — пообещал он. — Завтра. Или в начале следующей надели. Кстати, Василий, я уже сказал тебе, что присмотрел для своего нового аквариума прекрасную пару мраморных гурами? Молоденькие, шустрые…

— Для какого аквариума? — спросила Вера Петровна.

Она прервала штопку носков, взглянула на мужа поверх очков.

— Э… дорогая… разве я тебе не говорил?

Виктор Семёнович сунул в рот загубник трубки.

— Не говорил, о чём?

Иришка встала из-за стола и спросила у меня:

— Вася, ты уже допил чай?

Я вылил в рот остатки уже остывшего напитка и ответил:

— Конечно.

— Тогда идём в комнату. Пусть мама и папа пообщаются.

Я пошёл вслед за двоюродной сестрой к двери комнаты — заметил, что Вера Петровна сняла очки, сощурила глаза. Услышал за спиной голос Виктора Петровича.

— Дорогая, мне друзья на заводе подкинули замечательную идею, — сказал Иришкин отец. — Они предложили сделать мне новый аквариум…

Я прикрыл за собой дверь — голоса Иришкиных родителей стали тише. Заметил, что сестра взяла со стола учебник истории и улеглась на кровать. Зашуршала страницами.

Я остановился около Иришкиной кровати и поинтересовался, есть ли у Лукиной чистые листы нотной тетради.

— Есть. А зачем тебе?

Иришка закрыла учебник.

— Песню слагать буду, — ответил я.

* * *

В субботу перед первым уроком я снова почувствовал, что от Черепанова пахло табачным дымом.

В ответ на мой вопрос Лёша помотал головой.

— Нет, не курю, — сказал он. — Это бабушка.

Черепанов вздохнул и признался:

— Она иногда утром в квартире так надымит, что дышать нечем. Мама даже форточку открывает. Хотя у нас и без того по утрам холодина, как на улице.

Алексей поставил на парту портфель.

— Вася, я тут вчера подумал… — сказал он. — Ты Кольку в понедельник спас. Не испугался, в огонь сунулся. Я раз пять вчера перечитывал ту статью в «Комсомольце». Представлял, как ты шёл по горящему сараю.

Лёша покачал головой.

Заявил:

— Я решил, что ты у нас, действительно, настоящий герой. Прямо как те космонавты. Поэтому я вечером сел за стол… и вот.

Черепанов вынул из портфеля серый лист бумаги с карандашным эскизом. Я взглянул на рисунок и невольно хмыкнул. Потому что на бумаге я увидел свой портрет. На Лёшином рисунке я улыбался, немного щурил глаза.

На шлеме моего нарисованного карандашом скафандра красовалась надпись: «СССР». Я пристально смотрел на самого себя с поверхности бумаги. Показывал себе открытую ладонь (без перчатки), будто махал рукой.

Я покачал головой, сказал:

— Здорово. Похож.

Посмотрел на Черепанова и спросил:

— Лёха, ты хочешь почувствовать себя звездой?

Алексей растерянно моргнул.

— Как это? — спросил он.

— Хочешь, или нет?

Две секунды мы с Алексеем смотрели друг другу в глаза.

Черепанов решительно тряхнул головой.

— Хочу! — ответил он.

— Прекрасно, — сказал я. — Тогда после уроков вместе с нами пойдёшь к Иришке домой. Там я объясню тебе, что нужно сделать.

Глава 18

В субботу на первом уроке я слушал рассуждения учителя о законе сохранения и превращения энергии для термодинамической системы, но думал вовсе не о физике. Я смотрел на доску, где пожилая учительница, записывала белым мелом общую формулу первого закона термодинамики. Но будто бы и не видел сделанные на доске записи. Потому что я вспомнил сон, который вновь пережил сегодня ночью: кошмар, приснившийся мне снова, спустя десятки лет.

Вспомнил о кошмаре — улыбнулся.

Этот сон мне впервые приснился в начале мая шестьдесят первого года: после того концерта, когда «сломался» мой голос. Тогда я во сне стоял на сцене перед заполненным людьми огромным зрительным залом. Звучала музыка. Я смотрел на каменные лица сидевших в зале людей. Открывал рот, но не произносил ни звука. Видел в глазах посетителей концерта недовольство и упрёк — затем: замечал в них разочарование и ярость. Раскрывал рот, будто выброшенная на берег рыба… молчал.

Я опёрся локтями о столешницу парты.

Сегодня я снова проснулся в холодном поту, когда понял во сне: мой Голос исчез. Я уселся на кровати, тряхнул головой и тут же улыбнулся. Потому что осознал: я сел самостоятельно, моё тело слушалось меня превосходно. Сообразил, что без посторонней помощи встану с кровати и пойду в уборную. Где сделаю все необходимые дела опять же сам и без боли. Вновь представил приснившиеся мне недовольные лица сидевших в зрительном зале граждан.

«Идите… в лес, граждане», — мысленно сказал я.

Вздохнул.

«Эмма, а ведь этот сон был не таким уж и страшным, — сказал я. — Если разобраться. Ужаснее было бы очнуться на койке в немецкой клинике. Наполовину парализованным и старым».

* * *

После пятого урока я сообразил, что в этой новой реальности моё собственное прошлое только что сделало крутой поворот. Притом, что я для этого резкого изменения прошлого ничего не совершил — скорее, «поворот» случился именно благодаря моему ничего не деланью. Потому что в прошлое двадцать второе января шестьдесят шестого года я в это время уже сидел не на уроке математике — в это время от перрона Центрального вокзала города Кировозаводск отправился поезд, на котором я уехал в Москву.

Но уехал я в прошлый раз.

Теперь же я преспокойно следил за тем, как моя двоюродная сестра Иришка Лукина решала на доске задачу.

Я сейчас не разглядывал из вагона поезда мелькавшие за окном купе деревья и столбы.

Вчера родители прислали на адрес Лукиных телеграмму. Сообщили о том, что поехали работать. Написали, что соскучились по мне. Пожелали мне успехов в учёбе. Этот текст я видел и в прошлый раз. Но теперь он произвёл на меня вовсе не то же самое впечатление, как «тогда». Телеграмма просигналила мне не только о том, что путь в Москву открыт. Она мне сказала, что я упустил возможность повидать родителей. Напомнила о том, что папа с мамой теперь приедут домой только летом, на девять дней…

Вот тогда я и обниму их снова.

* * *

После уроков одноклассники вновь предложили мне прогуляться в актовый зал. Но я им опять отказал. Сообщил, что сегодня я буду петь. Но чуть позже: в семь часов вечера. Пригласил всех желающих.

Выслушал бурчание школьников о том, что «семь часов — это поздно».

В сопровождении Лукиной и Черепанова пошёл домой. По пути я сообщил Алексею о том, что задумал.

— Лёша, мне нужна твоя помощь, — сказал я. — Ты ведь учился игре на фортепиано?

Черепанов кивнул.

— Конечно, — сказал он.

Алексей поправил шапку.

— Мы вместе с ним учились, — сообщила Иришка. — У него хорошо получалось. Пока он в прошлом году ни забросил учёбу.

Лукина взяла меня под руку.

— Почему ты ушёл из музыкальной школы? — поинтересовался я.

Взглянул на Алексея.

Черепанов пожал плечами.

— Зачем мне эта музыка? — сказал он. — Я ведь космонавтом буду. Космонавтам музыка не нужна.

Алексей посмотрел на меня, но тут же опустил глаза. Шмыгнул носом.

— Да и… батя в прошлом году пианино продал, — сообщил Черепанов, — перед тем, как от нас ушёл. Где бы я после этого репетировал? Мама сказала, что без того пианино у нас дома теперь хоть развернуться можно. А то раньше там было не пройти, не проехать.

Он пнул ботинком попавшуюся ему на пути ледышку — та улетела в сугроб.

— Но ты же ещё помнишь, как играть на пианино? — спросил я.

— Руки помнят, — ответил Алексей.

Он посмотрел на свои раскрасневшиеся от мороза пальцы.

Лукина дёрнула меня за руку.

— Он хорошо играл, — заверила Иришка. — Преподаватели его постоянно хвалили.

— Хвалили, — выдохнул Алексей.

Из его рта, словно табачный дым, вылетели клубы пара.

— Лёха, хочу, чтобы ты сегодня вечером был моим аккомпаниатором, когда я спою для нашего комсорга школы.

Я спрятал подбородок под воротник пальто, сказал:

— Я мог бы и сам за пианино сесть. Но тогда я не покажу всего, на что способен в вокале. Так что выручай, друг.

Черепанов снова выдохнул клубы пара, заглянул мне в глаза.

— Почему я, почему не Иришка? — спросил он.

Мне показалось, что его голос дрогнул.

— Потому что в ближайшие месяцы я буду много петь. Не только сегодня вечером.

Я развёл руками и заявил:

— У меня снова есть Голос. Понимаешь? Я загружу его по полной программе. Буду очень много петь. Я прикинул, что только до конца учебного года поучаствую минимум в семи концертах…

Черепанов вскинул брови — они спрятались под шапку.

— Серьёзно? — произнёс он. — В семи?

— Почему в семи? — спросила Иришка. — Разве будет столько праздников?

Я кивнул.

— Будет.

— Ну-ка…

Черепанов принялся загибать пальцы.

— Двадцать третье февраля, — сказал он. — Восьмое марта…

Он сощурил глаза.

— День космонавтики, — подсказал я.

— … День рождения Ленина, — продолжил Алексей. — Первое мая. День Победы… Что ещё?

— Школьный выпускной у нас будет, — напомнила Лукина.

— Точно.

Я покачал головой.

— Про выпускной вечер я не вспомнил. Это будет восьмой концерт. Наверное. А седьмым станет День города. Вы забыли о нём?

— Точно! — сказал Черепанов.

— День города, — сказал я, — это будет главный концерт. Я надеюсь, что нас на него пригласят. Он пройдёт не в нашей школе, а во Дворце культуры. Мы с тобой, Лёша, выступим там перед кучей народа!

Алексей вздохнул

— Почему я, почему не Иришка? — повторил он.

Я взглянул на сестру — Лукина тоже дожидалась моего ответа.

— Иришка давно не ходит в музыкалку, — ответил я. — К поступлению в университет готовится. Не хочу её так часто отвлекать. А ты поступаешь в лётное училище. Математику ты хоть сейчас там сдашь. Да и с сочинением у тебя проблем не возникнет.

Иришка обиженно поджала губы, но мою руку она не выпустила. И не возразила мне.

— Так-то да… — произнёс Черепанов. — Понятно.

— Вот и поучаствуешь вместе со мной в концертах, — заявил я. — Что скажешь, Алексей?

— Ну, я не знаю…

— Двадцать третьего февраля в концерте участвует Света Клубничкина.

— Нет, я, конечно, согласен, но…

Черепанов дёрнул плечами, махнул портфелем.

— Все эти «но» мы обсудим дома, — пообещал я.

* * *

Ели мы торопливо, будто опаздывали.

Я снова доверил Иришке мытьё посуды. Привёл Алексея в гостиную, уселся за пианино. Черепанов разместился рядом со мной на табурете. Я поставил перед собой нотную тетрадь, куда записал вчера при помощи Эммы две музыкальные композиции. Призвал Алексея слушать внимательно.

Отыграл первую мелодию — Лёша повёл плечами и заверил, что не увидел в её исполнении ничего сложного.

Я отыграл начало музыки ко второй песне. В гостиную вбежал Иришка, вытерла о фартук мокрые руки.

— Это что, твист? — спросила она.

— Он самый, — ответил я.

Посмотрел на Алексея и уточнил:

— Справишься?

Черепанов кивнул.

— Справлюсь. Если потренируюсь немного.

Я уступил ему место у пианино.

Сказал:

— Приступай. Время для тренировки у тебя ещё предостаточно.

* * *

Почти два часа мы с Лукиной просидели бок о бок на диване, изображали строгих критиков. За это время я пришёл к выводу, что Черепанов вовсе не гениальный пианист, но уже и не новичок. Лёша играл не без ошибок. Но его ошибки выглядели незначительными — с учётом качества звучания музыкального инструмента.

Я напомнил себе, что в школьном актовом зале пианино звучало значительно хуже того, которое я слушал сейчас. Поэтому на Лёшины огрехи в исполнении я с лёгким сердцем махнул рукой. В начале третьего часа тренировок заявил Черепанову, что он молодец. Позволил ему отдохнуть — сменил его на стуле около пианино.

— Я думал, ты про космос будешь петь, — сказал Алексей.

Он вытер о рубашку на груди вспотевшие ладони.

— Сегодня не тот случай, — ответил я. — Про космос спою в другой раз.

— Жаль, мне песни про космос понравились. Обе.

— Обе? — переспросила Иришка. — Я слышала только одну.

Она выпрямила спину, будто насторожилась.

Черепанов повернулся к моей сестре и улыбнулся.

— Вторая песня смешная, — сказал он. — Там не совсем про космос…

— Вася, я хочу услышать эту смешную песню про космос! — заявила Лукина.

Она нахмурилась.

Я пожал плечами, размял пальцы.

Ответил:

— Да пожалуйста.

Отыграл вступление и пропел:

— Один мой товарищ любил прыгнуть с вышки…

* * *

Мы всё ещё сидели в гостиной, когда пришли с работы Иришкины родители.

Мы в три глотки горланили:

— … Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Spaceman! Spaceman!..

* * *

Уже в половине седьмого мы вышли из дома (хотя я убеждал Иришку и Алексея, что в спешке нет никакой нужды). На улице Черепанов и Лукина меня поторапливали, словно опасались, что мы опоздаем. В школе я обнаружил: мы не единственные пришли заранее. В вестибюле уже толпились наши одноклассники — я насчитал двенадцать человек (во главе с комсоргом и со старостой класса). Не пустовал и актовый зал. Там по сцене ходили актёры, с серьёзными лицами выдавали пафосные реплики.

Во главе делегации учеников десятого «Б» класса я прошёл к самой сцене, уселся в первом ряду. По правую руку от меня разместился Черепанов — Иришка уселась слева.

Актёры заметили нас, но не сразу отреагировали на наше появление.

— … Как мы отвлечём немцев? — воскликнул со сцены Ермолаев (то ли Сергей, то ли Семён — я братьев пока не различал).

— … Мы покажем им концерт! — заявила Света Клубничкина.

— … Правильно! — поддержал Тюляев. — Тогда весь немецкий гарнизон соберётся в клубе!

Сидевший рядом со мной Черепанов трижды громко чихнул.

На него всё же обратил внимание Геннадий Тюляев.

Он всплеснул руками и заявил:

— Нет, я так не могу!

Он посмотрел на нас со сцены и спросил:

— Какого чёрта вы припёрлись⁈ Вы не видите? Мы репетируем!

Света Клубничкина тоже повернула в нашу сторону лицо, преувеличенно картинно нахмурила брови.

— Ребята, — сказала она, — Геннадий прав: вы нам мешаете.

— Зрители в зале тоже будут вам мешать? — выкрикнула Иришка.

— Вы — не зрители, — заявил Тюляев.

— Это ещё почему? — спросил Черепанов. — Мы на вас смотрим. Значит, мы зрители.

Он развёл руками и разрешил:

— Вы продолжайте, продолжайте. У вас есть ещё пятнадцать минут. А мы пока позрительствуем на вас.

Клубничкина снова повела бровями.

— Почему это, пятнадцать минут? — спросила она. — Нам Клавдия Ивановна разрешила здесь до девяти репетировать.

— Вы тут не одни! — заявила Иришка.

Она стрельнула взглядом в сторону Тюляева, но тут же смущённо отвела глаза.

— У нас здесь скоро будет прослушивание, — сказал Черепанов. — В семь часов. Так что поторопитесь. Время идёт.

Он указал на часы, что висели на стене неподалёку от входа в зал.

— Какое ещё прослушивание? — удивилась Клубничкина.

Алесей горделиво приподнял подбородок.

— Мы с Василием выступать будем, — сказал он.

— Ты? — переспросил Тюляев. — Выступать?

— Я, — ответил Алексей. — А таких, как ты, вообще… не берут в космонавты!

— Чего? — не понял Геннадий.

— Что слышал.

— Ну-ка, повтори! — потребовал Тюляев.

Света Клубничкина вскинула руки.

— Мальчики, прекратите, — потребовала она. — Гена, Лёша! Я же просила, чтобы вы при мне не ссорились!

Черепанов шумно вздохнул. Тюляев взглянул на него сверху вниз, сощурил глаза.

Пару секунд Геннадий и Алексей бодались взглядами.

Я наблюдал за их молчаливой борьбой. Почувствовал, как Иришка толкнула меня локтем в бок.

— Ленка, пришла, — шепнула Лукина.

Я обернулся и увидел Зосимову, идущую к сцене по коридору межу рядами кресел.

Лена шагала по узкому проходу «от бедра», наряженная в короткое расстёгнутое нараспашку тёмно-бордовое пальтишко с рыжим меховым воротником. Следом за ней шёл одетый в длинное чёрное пальто рыжеволосый Фёдор Митрошкин. Митрошкин сжимал в руке ручку коричневого кожаного портфеля, похожего на тот, с каким я сейчас ходил в школу.

Собравшиеся в зале школьники (вслед за мной) повернули головы и уставились на приближавшуюся к нам Зосимову и на её солидно одетого спутника.

Клубничкина первая нарушила молчание, воцарившееся в зале при появлении комсорга школы.

— Лена! — воскликнула она. — У нас сейчас репетиция! Нам директриса разрешила!

Светлана распрямила спину, подпёрла кулаками бока. Изобразила на лице недовольную мину.

Зосимова подняла на неё свои большие голубые глаза и ответила:

— Ничего страшного, Света. Отдохните немного. Мы ненадолго.

— Мы не устали! — сказала Клубничкина. — Репетиция только началась!

Комсорг школы пропустила Светину реплику мимо ушей. Она поравнялась с первым рядом кресел, отыскала меня взглядом. Кивнула — поздоровалась со мной и с сидевшими рядом со мной школьниками.

— Василий, ты уже здесь, — сказала она. — Прекрасно. Давай, начнём. Чтобы не задерживать ребят.

Я толкнул в плечо Черепанова — тот резво вскочил на ноги. Следом за Алексеем я направился к ведущей на сцену лестнице. Мои одноклассники и артисты школьного театра следили за нашим передвижением. Я поднялся по ступеням. Подтолкнул нерешительно замершего Алексея к пианино.

Череп уселся на стул, суетливо достал из портфеля нотную тетрадь. Поднял клавиатурную крышку, раскрыл на пюпитре тетрадь. Перевернул страницы, отыскал ноты первой мелодии. Я заметил, что Зосимова и Митрошкин уселись рядом с Иришкой (там, где недавно сидели я и Черепанов).

— Василий, что вы нам исполните? — поинтересовалась Лена.

Я посмотрел в её голубые глаза и ответил:

— Музыка Марка Фрадкина, стихи Евгения Долматовского. «Комсомольцы-добровольцы».

Лена Зосимова кивнула.

Я заметил, как она (будто невзначай) прикоснулась рукой к локтю сидевшего слева от неё Митрошкина.

— Замечательно, Василий. Мы ждём.

Она повернулась к стоявшим на правой половине сцены актёрам, взмахнула рукой.

— Ребята, потише, пожалуйста, — сказала Лена. — Василию нужно настроиться.

Тюляев, Ермолаевы и прочие актёры послушно притихли. Замолчала и Клубничкина. Я увидел, как она взглянула на забросившего ногу на ногу Митрошкина, поджала губы.

Лена указала на меня рукой.

— Пожалуйста, Василий, — сказала она. — Мы тебя слушаем.

Говорила она негромко, но в воцарившееся в актовом зале тишине я различил каждое её слово. Я постучал напряжённо замершего около пианино Черепанова по плечу. Лёша кивнул и опустил руки на клавиши. Сейчас он совсем не походил на того толстяка, который уже не на чистом русском языке пел в нью-йоркском ресторане песню «Третье сентября». Хотя и сейчас у него пылали щёки — но не от выпитого спиртного, а от смущения.

— Всё нормально, Лёша, — произнёс я. — Работаем. По моей команде.

Черепанов снова дёрнул головой. Я отошёл от него, посмотрел на сидевших в зрительном зале людей. Их было не так много, как в моём сегодняшнем сне. Но аналогия явно просматривалась. Потому что сердце у меня в груди застучало чаще. Ученики сорок восьмой школы (бывший и настоящие) смотрели мне в лицо. Я чувствовал их взгляды. Но замечал, что смотрели они не как строгие критики — в их взглядах я читал едва ли не ожидание чуда.

Я улыбнулся и тихо обронил:

— Начали, Лёша.

Черепанов опустил пальцы на клавиши — пианино подчинилось его требованиям, пропело похожую на марш бодрую мелодию. Алексей на десяток секунд приковал внимание зрителей к себе. Я видел, как напряглась его спина, как заиграли желваки на его лице. Подумал о том, что Черепанов сейчас выглядел настоящим артистом: уверенным в своих действиях, движением своих рук порождавшим музыку. Я привычно вдохнул, на шаг приблизился к краю сцены.

— Хорошо над Москвою-рекой, — пропел я, — услыхать соловья на рассвете…

Почувствовал, что сердце успокоилось. Оно вновь билось в привычном ритме. Потому что мой голос зазвучал решительно и уверенно. Я пел с удовольствием. Наслаждался этим процессом. Наблюдал за тем, как менялось выражение на лицах сидевших в зале людей. Потому что слушатели моего сегодняшнего концерта тоже наслаждались моим пением. Я видел это по их восторженным взглядам. Я буквально впитывал в себя источаемый ими восторг и обожание.

— … Комсомольцы-добровольцы, — вытягивал я по нотам, — мы сильны нашей верною дружбой…

Заглянул в голубые глаза Зосимовой. Понял: Лена (Мальвина) не стала исключением. Видел, как она крепко вцепилась в локоть своего ухажёра. Она смотрела на меня с тем же выражением восторга, которое сейчас читалось и во взгляде Нади-маленькой, и в глазах Нади-большой, и на лице смотревшей на меня со сцены Светы Клубничкиной. С не меньшим восхищением на меня сейчас взирал и будущий первый секретарь горкома ВЛКСМ Кировозаводска Фёдор Митрошкин.

— … Комсомольцы-добровольцы, — пел я, — надо верить, любить беззаветно…

Глава 19

Я вспомнил слова-признания известного советского артиста о том, что он злился при виде свободных мест в зрительном зале. Сегодня я видел: свободных кресел в школьном актовом зале было значительно больше, чем занятых. Но меня это совершенно не беспокоило. Я чувствовал, что спою на этой тесной сцене с превеликим удовольствием, даже если моё пение услышат лишь застывшие на настенных портретах вожди мировой революции.

Музыка ещё звучала — завораживала сидевших в зале слушателей. Я завершил вокальную партию. На пару шагов отдалился от края сцены. Пятился неторопливо. Всё так же поочерёдно рассматривал лица сидевших в зрительном зале школьников. Взглянул и на стоявших слева от меня актёров школьного театра — те походили на мраморные статуи. Остановился за спиной Черепанова, когда тот отыграл финал музыкальной композиции.

Музыка стихла.

Алексей сжал в кулаки пальцы.

Я прикоснулся к Лёшиному плечу и тихо сказал:

— Молодец.

Черепанов кивнул мне в ответ, повернул лицо в сторону зрительного зала, неуверенно улыбнулся. На две секунды в зале воцарилась почти полная тишина. Её в эти секунды нарушало лишь тихое дребезжание оконных стёкол, вздрагивавших от порывов ветра. Я встретился взглядом с глазами своей двоюродной сестры — Иришка улыбнулась и первая ударила в ладоши. Я увидел, как она пошевелила губами — сказала: «Молодцы».

От звука Иришкиных хлопков школьники и Фёдор Митрошкин вздрогнули, пошевелились — с них будто бы спало заклятие неподвижности. По актовому залу прокатился шум вздохов. Следом за вздохами раздались скрипы кресел. Только после этого сперва робко и неуверенно, но потом едва ли не оглушительно прозвучали овации. Хлопали в ладоши Зосимова и Митрошкин, аплодировали Клубничкина и Тюляев, рукоплескали обе Нади.

Я снова прикоснулся к плечу Черепанова, слегка оглушённого овациями немногочисленной сегодня публики. Поблагодарил слушателей наклоном головы (легко вспомнил некогда отработанный до автоматизма жест). Выждал пару секунд — позволил долгие годы прятавшемуся внутри меня обиженному маленькому мальчику насладиться этим небольшим триумфом. Но потом всё же вскинул руку и призвал слушателей к тишине.

— Спасибо, друзья, — произнёс я. — Мы с Алексеем ещё мало репетировали. Сами понимаете: я давно не практиковался. Уверен: в следующий раз мы исполним этот номер ещё лучше. Но пока так.

Я развёл руками — спровоцировал новые аплодисменты.

— У тебя здорово получилось! — крикнула Иришка. — Лёша тоже молодец!

— Вы молодцы! — поддержала Надя-маленькая, сверкнула яркими зелёными глазами.

Посмотрел я и в голубые глаза Мальвины.

— Девочки правы, — вынесла вердикт Зосимова. — Ты прекрасно спел.

Она взглянула на Митрошкина и спросила:

— Ведь так, Федя?

Фёдор кивнул, показал мне поднятый вверх большой палец.

— Замечательно! — сказал он. — Я будто снова побывал в столичном концертном зале. Профессиональное выступление. Песня тоже выбрана грамотно. Пожалуй, я бы включил её в праздничный концерт.

Он посмотрел на Лену и уточнил:

— Но решать этот вопрос нужно, безусловно, комсомольскому активу школы.

Зосимова улыбнулась, кивнула.

— Мы так и сделаем, — сказала она. — Обсудим этот вопрос с ребятами на следующем собрании.

Лена снова повернула лицо к сцене, отыскала взглядом мои глаза.

— Василий, — сказала она, — это всё? Или вы с…

— С Алексеем, — подсказала Иришка.

— … Да, с Алексеем, — повторила Зосимова, — исполните нам ещё что-нибудь?

Я взглянул на Черепанова; заметил, как тот нервно вытер о рубашку вспотевшие от волнения ладони. Я посмотрел на переминавшихся на сцене с ноги на ногу артистов. Указал на них рукой, взглянул на комсорга школы.

— Если вы не очень спешите, — сказал я, — мы с Лёшей исполнили бы для вас музыкальную композицию, которую Зацепин и Дербенёв написали специально для нового фильма Леонида Гайдая.

— Мы не спешим, — заверила Света Клубничкина.

Я заметил, что она будто бы невзначай приблизилась ко мне на пару шагов — при этом она отдалилась от стоявшего у неё за спиной Гены Тюляева. Комсорг школы взглянула на Клубничкину, чуть нахмурилась.

— Что ещё вы исполните? — спросила Лена.

— Песня композитора Александра Зацепина на слова поэта Леонида Дербенёва, — сказал я. — Написана для кинофильма «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика». Его съёмки начнутся этим летом в Крыму.

Я повернулся к Черепанову, кивнул — подал ему условный сигнал.

Алексей тут же зашуршал страницами нотной тетради.

— Эту песню пока мало кто слышал, — объявил я. — Вы станете одними из первых. Мне сказали, что исполнит её для фильма Аида Ведищева. Но для вас её спою я. Песня называется… «Песенка о медведях».

Черепанов поднял на меня лицо.

Я спросил:

— Готов, Лёша?

Алексей кивнул.

— Начали, Лёша.

Я заметил, как руки Черепанова бодро пробежались по клавишам. Почувствовал, что от звуков музыка пританцовываю на сцене. Будто бы увидел себя сейчас со стороны. Но не себя нынешнего. А себя того: семидесятишестилетнего мужчину, полтора года пролежавшего на койке в гейдельбергской клинике. Вспомнил, как выглядели мои руки и ноги с атрофировавшимися от длительной неподвижности мышцами. Вообразил, как они болтались бы теперь при танце — будто большие белые макаронины.

Улыбнулся, пробежался взглядом по лицам слушателей и запел:

— Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…

Заметил, как шевелились губы бесшумно подпевавшей мне Иришки — сегодня моя двоюродная сестра во время репетиций прослушала эту песню примерно полтора десятка раз и выучила её слова наизусть. Увидел, как иронично улыбались наблюдавшие за моим приплясыванием на сцене Надя Степанова и Надя Веретенникова. Обратил внимание, что едва заметно пританцовывала под музыку и стоявшая в семи шагах от меня Света Клубничкина (её колени чуть вздрагивали).

— … Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, — напевал я. — Вертится быстрей земля…

У меня в голове звучал великолепный голос Аиды Ведищевой. Но я чувствовал, что пою сейчас не хуже. Мой Голос без труда справлялся с исполнением музыкальной композиции. Меня это радовало. По моей спине от удовольствия пробегали стаи мурашек. Я взглянул на сидевших в зале школьников — мне почудилось, что они разделяли мои чувства. Парни и девчонки улыбались, чуть раскачивались в креслах (будто тоже танцевали). Зосимова и Митрошкин едва заметно качали головами.

— … Крутят они, стараясь, вертят земную ось…

Я видел, как пальцы Черепанова весело порхали над клавишами пианино. Заметил, что Лёша будто сбросил с себя оковы стеснения. Он улыбался, и тоже тихо мне подпевал. Музыка полностью заглушала его голос. Но не заглушала мой, который звучал мощно и уверенно. Вспомнилось, как в детстве мне доказывали: невозможно оценить звучание своего голоса. Потому что мы слышим его будто бы изнутри. Я удивлялся таким словам: потому что всегда чётко оценивал, как пою.

— … Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла. Вертится быстрей земля…

Сегодня я пел превосходно. Подтверждение этому своему ощущению я видел в скрестившихся на моём лице взглядах. В прошлый раз, когда учился в десятом классе, за такие взгляды я бы продал душу. Они радовали меня и сейчас. Но я не меньше радовался и тому, что спокойно приплясываю на сцене, что без труда жестикулирую ещё недавно будто бы мёртвой левой рукой, что мой живот урчит от голода, а не побаливает, переваривая очередную горсть таблеток.

— … Вслед за весенним ливнем раньше придет рассвет…

Я выбросил из головы посторонние мыли. Теперь там звучали только слова песни. Но пел их уже не голос несравненной Аиды Ведищевой. Теперь и у меня в голове песня звучала в исполнении моего собственного Голоса. Чуть портила картину моего триумфа музыка. Но не по вине Черепанова — фальшивило школьное пианино. Оно словно испугалось: я воображу себя новым Элвисом Пресли. По глазам своих слушателей я понял: именно новым Элвисом они меня сейчас и видели.

— … Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла. Вертится быстрей земля.

Я замолчал, взглянул на ещё мелькавшие над клавишами руки Черепанова. На мгновение будто бы вновь очутился в прокуренном зале нью-йоркского ресторана «Матрёшка», где престарелый хозяин ресторана развлекал немногочисленных гостей игрой на фортепиано. Эта картина подпортила мне настроение. Я мотнул головой, прогнал воспоминание о своей встрече с Черепановым в США. Отметил, что сейчас Черепанов выглядел взволнованным, но довольным. А тогда он показался мне несчастным.

Музыка смолкла. Я похлопал Алексея по плечу — он запрокинул голову, ответил мне усталой улыбкой. Школьники вновь обрушили на нас звуки аплодисментов. Наверное, и я устал. Потому что на этот раз отреагировал на овации публики спокойно. Я спустился со сцены, подошёл к сидевшим в первом ряду комсомольским лидерам. Заметил, как Иришка показала мне поднятый вверх большой палец — поблагодарил двоюродную сестру улыбкой. Посмотрел на Зосимову и на Митрошкина.

— Ну, что скажете? — спросил я.

Выслушал речь комсорга школы, в душе которой явно боролась личина комсомольского вожака с личностью обычной советской девушки. Лена меня заверила, что песня о медведях просто великолепная. Сказала, что непременно спляшет под неё на школьных танцах. Зосимова заявила, что для грядущего концерта эта песня не годилась — я увидел, как после этих её слов иронично усмехнулась Иришка Лукина (потому что несколько часов назад я сказал Иришке и Лёше то же самое).

— Но первая песня нам подходит, — сказала Лена. — Не сомневаюсь, что ребята из комитета утвердят её для исполнения на концерте.

Она бросила взгляд на лицо Митрошкина — прочла там одобрение своим словам.

Снова повернулась ко мне и заявила:

— Василий, нужны ещё две или три песни. Патриотические. О комсомоле. О партии. О войне.

Я кивнул и заверил:

— Подыщу что-нибудь подходящие.

Пообещал Лене, что предъявлю ей песни для праздничного концерта через неделю.

* * *

От школы мы с Иришкой пошли не домой — провожали Черепанова.

Мы втроём шагали по освещённым редкими фонарями дорожкам. С неба валили крупные хлопья снега (как и в то двадцать второе января, когда я уехал из Кировозаводска). Мы запрокидывали головы, позволяли снежинкам касаться наших лиц. Иришка молчала, выглядела задумчивой. Она держала меня под руку. Черепанов вышагивал чуть впереди нас, точно показывал нам дорогу.

Алексей то и дело помахивал руками, болтал без умолку.

— … Я там пару раз ошибся, — рассказывал он. — От страха. У меня даже спина вспотела. Но я ни разу не сбился. Заметили? Пальцы болят с непривычки. Я давно уже не играл на пианино столько, сколько сегодня. Завтра руки будут болеть. Точно вам говорю…

У нас за спинами прозвучал громкий и заразительный женский смех.

Алесей замолчал, обернулся. Но почти сразу же разочарованно вздохнул, качнул головой.

Посмотрел на меня и спросил:

— Вы не видели, Светка на меня смотрела, когда я играл?

— Пару раз посмотрела, — сказал я.

Иришки громко фыркнула и заявила:

— Больно надо мне было следить за этой твоей Клубничкиной!

— Конечно, ты же со своего Геночки глаз не сводила, — огрызнулся Черепанов.

Иришка резко остановилась. Но не выпустила мою руку. Поэтому я тоже замер.

Лукина с вызовом взглянула обернувшемуся Черепу в глаза и спросила:

— Что ты сказал⁈ Повтори! На кого, по-твоему, я смотрела⁈

Черепанов остановился, смущённо ухмыльнулся. Махнул рукой.

— Ой, да ладно, — сказал он. — Мы же не слепые. Видим, как ты на Тюлю засматриваешься.

— Кто? Я? На Тюляева?

Иришка всё же отпустила меня. Она возмущённо всплеснула руками.

С кроны ближайшей к нам берёзы посыпался снег, в воздухе закружилось снежное облако.

— Разве не смотрела? — спросил Алексей.

Лукина шумно вдохнула, словно намеревалась крикнуть.

Но тут же выдохнула, махнула на Черепанова рукой и заявила:

— Ой, всё…

— Слушайте, ребятки, — сказал я. — Как вы смотрите на то, что бы завтра немного прогуляться?

Черепанов и Лукина будто вдруг позабыли о своей перепалке, повернули ко мне лица.

— Куда… прогуляться? — спросила Иришка.

В глазах Алексея я прочёл тот же вопрос.

Развёл руками, сказал:

— Понятия не имею. Я в этом городе уже почти две недели. Но нигде ещё не был, кроме как у вас в гостях и в школе. Понимаю, что сейчас зима. Сам ненавижу прогулки по холоду. Но Кировозаводск большой город. Наверняка же тут есть где отдохнуть в выходные. Кафешки, к примеру. Или рестораны…

— Ты про кафе «Юность» говоришь? — поинтересовался Черепанов.

— Почему, про «Юность»? — спросила Иришка.

Две секунды она и Алексей смотрели друг другу в глаза, словно боролись взглядами.

— Лёша, почему ты вспомнил именно про «Юность»? — перефразировал я Иришкин вопрос.

Черепанов дёрнул плечами.

— Так… многие ребята из нашей школы туда по воскресеньям захаживают, — сказал он.

— Ты про свою Клубничкину говоришь? — спросила Иришка.

— Тюляев тоже там бывает, — сказал Алексей.

— Ладно, — произнёс я. — Давайте посетим «Юность». Проголосуем? Кто «за»?

Добавил:

— Я угощаю. В честь своего приезда.

Черепанов тут же поднял вверх правую руку.

Иришка повела плечом и будто бы неохотно обронила:

— В «Юность», так в «Юность». Какая разница…

* * *

Мы с Иришкой на полсотни метров отошли от дома Черепанова, когда моя двоюродная сестра спросила:

— Вот что он нашёл в этой Клубничкиной?

Она покачала головой.

— Вася, ведь в ней же нет ничего особенного, разве не так?

Я усмехнулся.

— Почему ты у меня спрашиваешь? Почему не спросила у него?

— У кого?

— У Черепанова.

Иришка взмахнула рукой.

— Причём здесь Черепанов? — спросила она. — Я тебе о Гене Тюляеве говорю.

Я усмехнулся и сказал:

— Тем более. Откуда я знаю? Сама у него поинтересуйся.

* * *

Субботний вечер я провёл в обществе семьи Лукиных. Сидел на диване в гостиной, поджав под себя ноги. Слушал, тихое бормотание телевизора. Вера Петровна разместилась рядом с телевизором в кресле, посматривала на экран, вязала спицами мужу серый жилет. Она то и дело поправляла на лице очки и будто бы подражала бормотанию телевизора: подсчитывала петли. Виктор Семёнович сидел за столом. Посматривал то на меня, то на копошившихся в аквариуме рыб. Покусывал загубник трубки. Иришка разместилась рядом со своим отцом. Опёрлась локтями о столешницу. Изредка зевала и потирала глаза.

Ещё в начале вечерних посиделок мы с Иришкиным отцом разговорились о перспективах развития автомобильной промышленности. Виктор Семёнович рассказал, что сейчас среди его коллег ходили слухи о скором начале строительства в СССР большого завода по производству легковых автомобилей. Поведал: поговаривали о том, что для этих целей поначалу даже хотели переоборудовать «наш» Кировозаводский тракторный завод, как это сделали с бывшим Запорожским комбайновым заводом. Но теперь, как слышал Иришкин отец, обсуждали именно строительство нового производства «в Минске или в Киеве».

— В Тольятти, — сказал я.

— Это… в бывшем Ставрополе, что ли? — переспросил Виктор Семёнович. — Откуда знаешь?

— Слышал. Он знающего человека. Он сказал, что Киев и Минск не подойдут для строительства завода по стратегическому расположению в случае войны. Он заверил: выберут Тольятти.

Виктор Семёнович взмахнул трубкой.

— Ну, может быть, — сказал он. — Ставрополь — неплохое место. Что ты ещё слышал про этот завод?

— Проект завода сделают итальянцы.

— Почему не немцы и не французы?

— Наши выбрали «Фиат», — сообщил я. — Пока, правда, неофициально. В этом году итальянцы представят новую модель малого класса Fiat 124. Её наши и возьмут в качестве основной базовой модели для производства на новом заводе.

Иришкин отец качнул головой, ухмыльнулся.

— Интересная информация, — сказал он. — К нам такие новости из столицы ещё не дошли.

«Эмма…»

«Господин Шульц…»

— По прикидкам моего знакомого, во второй половине июля Тольятти утвердят, как место для нового завода, — сказал я. — В середине августа подпишут контракт с итальянцами. Техническое оснащение завода тоже будет за итальянцами.

— Интересно…

— Сразу после нового года ЦК ВЛКСМ объявит строительство Волжского автомобильного завода Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. Туда поедет молодёжь со всей страны. Ожидают, что весной семидесятого года с конвейера сойдут первые автомобили.

— В семидесятом? — переспросил Иришкин отец.

Он пожевал загубник трубки — смотрел на аквариум, будто что-то подсчитывал в уме.

— Похоже на правду, — сказал он. — К середине семидесятого должны успеть. Но завод к семидесятому не сдадут.

— Первую очередь рассчитывают сдать в начале весны семьдесят первого года, — сообщил я.

Виктор Семёнович мечтательно зажмурил глаза, словно вообразил приятную картину.

— Я бы тоже поехал на эту стройку, — заявил он. — Весело там будет. Интересно.

Иришка вздохнула.

Виктор Семёнович удостоился настороженного взгляда своей жены и тут же уточнил:

— Но я уже не комсомолец. Так что останусь в Кировозаводске. У меня и тут дел предостаточно.

После упоминания о «делах», Иришкин отец снова посмотрел на аквариум.

Сказал:

— Новый завод — это хорошо. Новый завод стране нужен. Очереди на машины сейчас длиннее, чем на получение жилплощади. Нам бы вот тоже автомобиль не помешал. Так ведь, Вера Петровна?

* * *

Лёша Черепанов в воскресенье зашёл за нами, как и договаривались: ровно в полдень. В отглаженных брюках, с румяными после мороза щеками. От него пахло одеколоном и табачным дымом.

Я посмотрел в зеркало на своё отражение, поправил на голове меховую шапку и сказал:

— Что ж, ребятки, давайте-ка посмотрим, какая она эта ваша «Юность».

Глава 20

После вчерашнего снегопада город Кировозаводск преобразился. Не чищенные с утра в выходной день тротуары, выглядели будто бы посыпанные лебединым пухом. Берёзы уже не позвякивали на ветру оледенелыми ветвями — их кроны казались облепленными ватой. Небо за утро почти очистилось от облаков. Оно выглядело ярким, праздничным. По-праздничному улыбались и шагавшие рядом со мной Алексей и Иришка. Они уже позабыли о вчерашней перепалке. Размахивали руками. Болтали без умолку. Своими звонкими голосами перекрикивали воробьиное чириканье.

«Эмма, ты знаешь какой сегодня день?» — спросил я.

«Господин Шульц, сегодня двадцать третье января две тысячи двадцать шестого года, пятница…»

«Это у тебя там пятница. А у меня здесь воскресенье. Но я не это имел в виду. Сегодняшний день — первый день в этой моей второй молодости, когда всё точно будет не так, как в прошлый раз. Такого ещё не было. На этой неделе я то и дело испытывал дежавю. Как в случае с тем сгоревшим сараем. Или в случае со сдохшими барбусами. Больше такого не случится. Во всяком случае, не здесь: не в Кировозаводске. Сегодня я должен был приехать в Москву. Понимаешь? Но я этого не сделал. Вместо этого я вместе со своими юными приятелями иду на экскурсию в современный советский общепит».

Резкий порыв ветра покачнул стоявшую у края тротуара берёзу — та сбросила нам на головы накопленные за вчерашний день снежинки.

Черепанов вскрикнул, втянул голову в плечи. Иришка громко взвизгнула: весело, не испуганно. Я зажмурил глаза и выждал, пока развеется снежная пелена.

«Эмма, вот об этом я тебе и говорил. Все события теперь будут неожиданными. Как в первый раз».

* * *

Вчера Лукина и Черепанов меня заверили, что идти от Иришкиного дома до кафе «Юность» недалеко. Это «недалеко» мы сегодня прошли примерно за полчаса. За это время у меня замёрзли пальцы и кончик носа. На ресницах Иришки скопились не растаявшие снежинки. Щёки Черепанова пылали, будто намазанные румянами. Лукина мне указала на видневшееся вдалеке одноэтажное здание. Рассказала, что кафе построили «совсем недавно»: два года назад. Алексей меня заверил, что «в „Юности“ не хуже, чем в московском ресторане». Иришка кивнула и подтвердила его слова: «Да, там красиво».

При виде кафе «Юность» я невольно вспомнил свою любимую берлинскую кофейню. Воскресил воспоминания о дурманящем запахе жаренных кофейных зёрен и об аромате свежей выпечки. Будто наяву ощутил на языке вкус штруделей с яблочным повидлом и пончиков с шоколадным кремом. Рот наполнился слюной, а живот призывно застонал. Мы с Иришкой сегодня не завтракали. На этом настоял я: сказал, что бессмысленно идти в кафе, если не будем голодными. Виктор Семёнович отреагировал на мои слова ироничной усмешкой. Вера Петровна покачала головой. Но Иришка меня послушалась.

Мы перешли через проезжую часть. Я рассмотрел стоявших около входа в кафе людей. Над их головами кружил смешавшийся с паром табачный дым. Это картина мне показалась странной, потому что память подсказывала: во времена моей юности советские люди курили везде и всегда (и уж тем более, в ресторанах и в кафе — исключениями являлись разве что школы и детские сады). Но посетители кафе сейчас дымили на улице. Я поинтересовался у Иришки и Черепанова: те сообщили мне, что днём в зале кафе «Юность» не курили. На мой вопрос «почему» они пожали плечами и повторили: «Не курят».

Я посмотрел на огромные панорамные окна кафе — «стекляшки», как называли подобные заведения в Москве. В стёклах отражалось яркое небе, фасад стоявшего через дорогу от здания кафе четырёхэтажного дома, стоявшие у входа в «Юность» люди. Зал кафе я с улицы не рассмотрел. Но он явно не пустовал, потому что дверь кафе то и дело открывалась: входили и выходили посетители (в основном, молодёжь). Курившие у входа мужчины тоже оказались не стариками. Трое. Они заметили нас, прервали беседу. Следили за нашим приближением, выдыхали в нашу сторону табачный дым.

Черепанов взглянул на Иришку, недовольно скривил губы.

— Вот и твой Тюляев, — тихо сообщил он. — Уже проголодался ни свет ни заря.

— С чего это он мой? — так же тихо ответила Лукина.

Геннадий Тюляев и братья Ермолаевы рассматривали нас с нескрываемым удивлением. Они стояли у ведущих к входу в кафе ступеней с непокрытыми головами, в расстёгнутых пальто, из-под которых выглядывали тёплые вязаные жилеты и воротники рубашек. Геннадий усмехнулся — его жидкие чёрные усы некрасиво искривились. На меня и на Иришку Тюляев бросил лишь мимолётный взгляд. Всё своё внимание он сосредоточил на раскрасневшемся лице Черепанова. Я заметил, что Алексей распрямил спину, словно хотел выглядеть на пару сантиметров повыше. Он не сводил взгляда с лица Геннадия.

— Череп, а ты-то сюда чего прёшься? — спросил Тюляев. — Здесь не кружок математики. И не картинная галерея.

— Не твоё дело, Тюля, — огрызнулся Алексей. — Не суй свой нос, куда не просят.

Он насупился: принял суровый, неприветливый вид.

Тюляев высокомерно усмехнулся, перевёл взгляд на меня.

— Показываете московскому мальчику наши достопримечательности? — спросил он. — Устроили ему культурный досуг?

Я почувствовал ядовитую иронию в его словах.

Шагавшая рядом со мной Лукина тряхнула головой — с её шапки посыпались снежинки.

— А что, не имеем право? — спросила Иришка.

Геннадий взглянул на Лукину, поднял на уровень груди руки (между пальцев его правой руки дымилась сигарета).

Дымок от кончика сигареты тонкой струёй взлетел вверх и улетел в направлении стеклянных окон кафе.

— Имеете, — сказал Тюляев. — У всех советских людей одинаковые права. Даже у Черепанова. Так написано в нашей конституции. С уверенностью вам это говорю, как будущий юрист.

Стоявшие рядом с Геннадием братья Ермолаевы рассмеялись, словно их приятель рассказал анекдот. Я заметил, что один из Ермолаевых посматривал в основном на меня. Я с уверенностью не определил, тот ли это Ермолаев, с которым у меня во вторник случилась стычка около школьного туалета. Отметил, что ни Тюляев, ни Ермолаевы не протянули мне и Алексею руки для рукопожатия. Мы прошли мимо них к ступеням, вдохнули смешавшийся с табачным дымом холодный уличный воздух. Я повернулся к ученикам одиннадцатого «Б» класса спиной, пропустил вперёд Иришку и Черепанова.

Алексей произнёс:

— Придурки.

Я бросил взгляд через плечо. Одиннадцатиклассники никак не отреагировали на брошенное Черепановым слово, они будто бы его не услышали. Я прижал к уже заледеневшему кончику носа ладонь, краем глаза всё же посматривал на Тюляева и его приятелей. Но те от нас уже отвернулись, продолжили беседу и курение. Я едва не споткнулся о крутую ступень, взобрался на площадку у входа в кафе. Лёша Черепанов распахнул дверь, пропустил меня и Иришку в помещение. Я с удовольствием вдохнул тёплый воздух, различил в нём ароматы выпечки, крепкого чая, корицы и мяты.

Иришка указала мне на широкий дверной проём — откуда нам навстречу вышла шумная компания молодых людей («призывного» возраста). Парни и девчонки улыбались, нахлобучивали на головы шапки, застёгивали на ходу верхнюю одежду. Мы разминулись с ними, вошли в гардероб. Взглядом я отыскал пустые настенные крючки, повесил на них свою одежду. Черепанов справился с раздеванием раньше меня и раньше Лукиной. Он выглянул из гардероба в зал… и тут же ринулся туда (будто сообразил, что опаздывал). Я поискал взглядом гардеробщика — не нашёл. Иришка подтолкнула меня к выходу.

Мы вошли в зал кафе — я тут же сообразил, куда подевался Черепанов. Увидел, что в зале нет пустующих столов. За всеми столами сидели люди. В зале звучала тихая музыка (из радио?), гудели похожие на пчелиное жужжание голоса. От дальней стены зала нам отчаянно жестикулировал Черепанов, занявший единственный пустовавший на момент нашего появления здесь стол. На столешнице перед ним ещё стояла грязная посуда — наряженная в белый фартук и в белый головной убор официантка переставляла её на большой пластмассовый поднос. Я заметил за столом у окна школьника из одиннадцатого «Б» — рядом с ним пустовали три стула.

Лукина дёрнула меня за руку.

— Вася, нам повезло, — сообщила она. — В прошлый раз мы с девчонками почти час свободные места ждали.

Я побрёл следом за Иришкой между столами, разглядывал интерьер кафе. Дизайнеры украсили «Юность» в духе времени: на стенах красовались блестящие кометы и летящие к потолку ракеты, с мозаики на стене нам помахивали руками наряженные в скафандры космонавты. Я пробежался взглядом по круглым столешницам — ни на одной из них не заметил пепельницы. Да и запаха табачного дыма не ощутил. А вот от общепитовских ароматов уже всерьёз разволновался мой желудок. Я глазами оценил представленные на столах блюда: салаты, сосиски, пюре с котлетами, бутылки с лимонадом, чашки с чаем и булочки.

Мы подошли к столу Черепанова — официантка унесла заставленный посудой поднос.

Иришка плюхнулась на стул. Я примостился рядом с ней.

— Как вам? — спросил Лёша.

Он развёл руками.

— Только пришли и уже за столиком! — сказал Черепанов. — Хорошо, что я его увидел. А то глазами бы не успели моргнуть, как его бы кто-то занял. Вон, смотрите: уже высматривают свободные места.

Черепанов указал на вход в зал, где на пороге топталась компания молодых людей. Я поёрзал на стуле, усаживаясь поудобнее. Рукой отодвинул вправо от себя рассыпанные на столешнице хлебные крошки. К нашему столу вернулась официантка. Она выглядела уставшей и недовольной. Положила на стол два листа с заполненными на пишущей машинке бланками. Я сообразил, что это меню. Сегодняшнее меню. Там так и значилось: «Кафе „Юность“. Прейскурант цен на 23 января 1966 г». Внизу бланка красовались сразу три размашистые подписи: директора, заведующего производством и калькулятора.

— Заказывайте, — потребовала официантка. — Что будете?

— Хм, — произнёс я.

Невольно вспомнил приветливое лицо всегда улыбавшегося при моём появлении хозяина берлинской кофейни.

Сказал:

— Будем. Обязательно будем.

* * *

Заказ нам принесли быстро: в лучших традициях ресторанов быстрого питания. Деловитая официантка даже на минуту «оттаяла», когда расставляла у нас на столе тарелки с сосисками и с салатами, бутылки с лимонадом и стаканы с соком. В ответ на наше громкое хоровое энергичное «спасибо» она подарила нам «бесплатную» улыбку.

— Здорово здесь, правда? — сказал Черепанов. — Красиво.

Мы с Иришкой уже набросились на еду — пробубнили ему ответы с набитыми салатами ртами. Алексей оторвал зубами кусок от булки с маком за семнадцать копеек, прямо из бутылки запил его лимонадом. Салаты и сосиски он себе не заказал (не поддался на мои уговоры), ограничился набором сдобы и сладкими напитками.

— Я здесь был два года назад, — сообщил Алексей. — С отцом. Тогда это кафе только открылось.

Он сделал ещё глоток шипучего напитка и сообщил:

— Тогда я папе сказал, что буду космонавтом. А он посоветовал мне не дурить и выбрать «нормальную» профессию.

Черепанов покачал головой.

— Я тогда на отца обиделся, — признался он. — Даже поругался с ним.

Алексей вздохнул, посмотрел нам украшенную мозаикой стену.

— А поваром ты не мечтаешь стать? — спросил я.

Черепанов повернул в мою сторону лицо, удивлённо вскинул брови.

— Причём здесь повар? — спросил он.

Я прожевал салат и сообщил:

— Повара — это те, кто еду для людей готовят. Хорошая и уважаемая профессия. Ты не думал о поступлении в кулинарный техникум?

Черепанов примерно пять секунд рассматривал моё лицо. Будто гадал, не подшучивал ли я над ним.

— Я в лётное училище поступлю, — сказал Алексей. — Не в кулинарный техникум. Стану лётчиком и космонавтом. Как Юрий Гагарин.

— А если не станешь? — спросил я. — А если не поступишь? Ты действительно хочешь полететь в космос?

Я положил на тарелку вилку, сообщил:

— Мне знакомый на днях сказал, что в лётном училище идёт очень серьёзный отбор по здоровью. Поступает примерно один кандидат из пятнадцати. А в этом году конкуренция будет ещё больше. Сами знаете, почему.

Черепанов опустил лицо, взглянул на меня исподлобья.

— Всё нормально у меня со здоровьем, — заявил он. — Я здоров.

На его глаза легла тень.

Я кивнул и спросил:

— Кстати, я уже говорил, что видел фотографию Гагарина, сделанную через несколько часов после его приземления? Там на лице Юрия Алексеевича не было его знаменитой улыбки. Там он выглядел, как человек, только-только осознавший, что выжил лишь чудом. Я вам рассказывал о том, как летал в космос Гагарин? Не ту версию, которую печатали в газетах. А настоящую. Что называется, без купюр.

— Что значит, настоящую? — уточнил Черепанов.

Он поставил на стол бутылку с лимонадом. С его булки осыпались на столешницу крошки и чёрные крупинки мака.

Лукина оставила в покое салат и выжидающе посмотрела мне в лицо.

— Мне по секрету поведали подробности полёта Гагарина, — сказал я, — которые не рассказывали советским гражданам. В этом рассказе полёт Юрия Алексеевича в космос кажется не таким уж романтичным делом. Это лишь доказывает, что Юрий Алексеевич Гагарин настоящий советский герой. Вот я бы, например, не хотел оказаться в такой же ситуации, в какой побывал он.

— Ты боишься высоты? — спросила Иришка.

Она не улыбалась, выглядела серьёзной. Привычными движениями Иришка отбросила с плеч на спину обе косы.

— Нет. Но высота при полёте Гагарина была не главной проблемой. И далеко не единственной. Знаете ли вы, что ещё перед полётом, на земле, возникло несколько нештатных ситуаций? Во-первых, во время взвешивания оказалось, что Юрий Алексеевич в скафандре весил на четырнадцать килограммов больше, чем было положено для полёта. Поэтому у него со скафандра срезали несколько датчиков.

Я выразительно приподнял брови, сказал:

— На скафандрах космонавтов нет ненужных датчиков, чтобы вы понимали. Там каждая деталь необходима для правильной работы оборудования и для выживания космонавта. Но это ещё не всё. Когда закрыли люк, то оказалось, что он не герметичен. Как вам такое? Буквально перед самым стартом успели раскрутить и закрутить несколько десятков винтов. Но запуск не отложили.

Я смотрел Черепанову в лицо — мне показалось, что от щёк Алексея отхлынула кровь.

— Но и это ещё не всё, — сказал я. — Вторая ступень ракеты при взлёте работала на несколько секунд дольше, чем положено. Поэтому ракета не вышла на расчётную орбиту. Вот только Гагарину об этом не сказали. Но он сам понял: что-то пошло не по сценарию полёта. Юрий Алексеевич обращался с вопросами в Центр управления полётами. Но там его вопросы оставили без ответов.

Я развёл руками.

— Как мне сказали, слабым звеном во время приземления был двигатель торможения. Все ждали, сработает ли он. Тут всё прошло нормально: двигатель включился. Вот только спусковая капсула от него не отделилась. Они падали на землю вместе. Двигатель загорелся, Гагарин увидел в иллюминаторе огонь. Это пылала обшивка двигателя. Он воскликнул: «Я горю! Прощайте, товарищи!»

Я взял со стола стакан с яблочным соком, сделал большой глоток.

Черепанов и Иришка смотрели на меня, едва дышали.

— Представляете, что Юрий Гагарин тогда пережил? — спросил я. — Он уже со всеми попрощался. И с жизнью тоже. Потому что ему никто не говорил о том, что в результате трения жаропрочной обшивки корабля об атмосферу возникнет пламя. Благодаря высокой температуре спускаемая капсула всё же отсоединилась. Думаете, на этом непредвиденные ситуации завершились? Как бы ни так.

Я покачал головой.

— Вы слышали, наверное, — сказал я, — что Гагарин катапультировался из капсулы вместе с креслом? Он катапультировался, отбросил кресло, парашют раскрылся. Казалось бы, вот он долгожданный конец злоключениям. Но, нет. Опять возникла внештатная ситуация: запас воздуха в скафандре иссяк. Гагарин смог открыть скафандр только на земле, уже через шесть минут. Вот так вот.

Я откинулся на спинку кресла и спросил:

— Как вам такое приключение? Хотели бы его повторить?

Иришка закусила губу, Алексей вздохнул.

— Да, уж, — сказал Черепанов. — Дела…

— Вот именно, — сказал я. — Это только в сказках бывает: он сказал «поехали», махнул рукой, взлетел, похвалил красивый вид за иллюминатором, спокойно приземлился. Получил звезду Героя Советского Союза на грудь, цветы от женщин и всенародную любовь. Звезда Героя — это наименьшее, что заслужил Юрий Алексеевич. Но в его возвращении есть большая заслуга и других людей.

Я постучал пальцем по столу, добавил:

— Тех людей, благодаря чьим усилиям даже такое огромное количество неурядиц всё же позволили Юрию Алексеевичу вернуться на Землю и радовать нас с экранов телевизора своей улыбкой. А заодно и позволили нам гордиться тем, что именно советский человек впервые в мировой истории полетел в космос и вернулся оттуда живым. Понимаешь?

Я посмотрел нам Алексея — тот кивнул.

— Ты имеешь в виду… Главного конструктора? — спросил Черепанов. — Королёва?

— В том числе и его.

Я заметил, как сидевшая справа от меня Иришка недовольно скривила губы.

Она посмотрела в направлении выхода из кафе и сказала:

— Явилась, не запылилась.

— Кто? — спросил Алексей.

Он вытянул шею, повертел головой.

— Эта твоя… Клубничкина, — ответила Иришка.

Глава 21

Я повернул голову, поверх макушек сидевших за столами посетителей кафе рассмотрел маячившую у входа в зал светловолосую девчонку с причёской «каре». Я отыскал глазами Клубничкину в то самое мгновение, когда она наткнулась взглядом на моё лицо. Мне показалось, что Света удивилась при виде меня. Она чуть склонила голову, одарила меня улыбкой. Повернулась к своей спутнице — к той самой черноволосой девице, которая в пятницу на сцене школьного актового зала предложила уничтожить некие «списки». Девицы обменялись репликами — теперь на меня взглянула и черноволосая.

— Надеюсь, они сюда не припрутся? — бросила пророческую фразу Иришка.

Она надула щёки и шумно выдохнула, когда обе только что явившиеся в кафе старшеклассницы решительно зашагали в нашу сторону. Лукина недовольно скривила губы, покачала головой. Проткнула вилкой сосиску. Я заметил, как взволнованно встрепенулся Черепанов. Алексей пригладил рукой волосы у себя на голове и тут же замер с прямой спиной. Он наблюдал за передвижением Клубничкиной по залу, затаив дыхание. Следил за приближением Светланы и я — отметил, что у Клубничкиной неплохая фигура и плавные движения (как и у Светиной черноволосой подруги). Видел, что Клубничкина не спускала с меня глаз, будто выбрала моё лицо в качестве маяка.

Светино появление в зале заметили не только мы. Я услышал, как Клубничкину окликнул вернувшийся за свой стол с уличного перекура Тюляев. Тюляев, Ермолаевы и неизвестный мне парнишка сидели за столом вчетвером. На столешнице перед ними поблёскивали бутылки из-под лимонада и креманки для мороженого. Геннадий повторил свой призыв — Света его услышала, замедлила шаг. Я заметил, как нахмурился Черепанов, как недовольно поджала губы Иришка. Увидел, что Клубничкина поприветствовала Геннадия и его приятелей взмахом руки. Но она не свернула в сторону — снова взяла на прицел своих зелёных глаз мою голову.

— Василий, здравствуй! — ещё проходя мимо соседнего стола воскликнула Клубничкина.

Она снова растянула в улыбке свои накрашенные бледно-розовой помадой губы, продемонстрировала мне два ряда ровных белых зубов. Взмахнула рукой — одарила меня тем же жестом, которым только что удостоила Тюляева. Подошла ко мне вплотную. Её спрятанный под бежевой кофтой живот замер в полуметре от моего лица.

— А я смотрю и гадаю, — сказала она, — ты ли это⁈ Мы с подружкой… вот… выбрались из дома.

— Это не он, — сказала Иришка.

Она снова ткнула в сосиску вилкой (будто пытала грешника).

Клубничкина повернула в её сторону голову — улыбка на её лице чуть поблекла, но не исчезла (стала уже не радостной, а будто бы вымученной). Я вдохнул запах её духов (аромат сирени). Света кивнула.

— Здравствуй, Ирина, — произнесла она.

Клубничкина чуть повернула голову и удостоила взгляда Черепанова.

— Привет, Алексей.

Лёша глуповато улыбнулся ей в ответ.

— Мальчики, куда нам присесть? — спросила Клубничкина.

Она будто бы растерянно огляделась. Черепанов тут же взлетел со своего места и ринулся к соседним столам на поиски пустующих стульев. Я отодвинул от себя в сторону недоеденный салат (вкус майонеза не привёл меня в восторг), откинулся на спинку стула. Поленился запрокинуть голову — поэтому взглянул на обтянутые тканью ягодицы замерших около нашего стола девиц. Увидел, как Иришка одним укусом жестоко уполовинила сосиску. Отметил, что Тюляев с сотоващами бросали в направлении нашего стола недовольные и едва ли не угрожающие взгляды. Заметил тащившего стулья Черепанова.

— Спасибо, Алёша, — сказала Клубничкина. — Ребята, вы просто так сюда пришли, или что-то отмечаете? Мы с Галиной заглянули сюда погреться. На улице сегодня холодно. Подумали…

Клубничкина говорила неторопливо, будто зачитывала реплики из сценария. Смотрела мне в лицо, улыбалась. Света и её подруга (по имени Галина, как я понял из Светиных слов) разместились за столом между мной и Алексеем, лицом к недовольно насупившейся Иришке. Клубничкина уселась рядом со мной — черноволосая Галина расположилась ближе к Черепанову. Смотрели они только на меня, будто бы мы сидели за столом втроём. Клубничкина говорила красивые фразы, не отягощённые глубоким смыслом. Демонстрировала мне своё лицо то анфас, то в профиль. Светино колено будто бы невзначай прикоснулось под столом к моей ноге.

Монолог Клубничкиной прервала официантка. Она сунула Светлане в руки лист меню, выжидающе замерла с блокнотом в руках. Под её пристальным взглядом Клубничкина сделала заказ. Заговорила и её подруга, до этого момента остававшаяся безмолвной. Обе школьницы заказали мороженое с шоколадным сиропом. «Бесплатную» улыбку от работницы советского общепита они не получили. Зато эту улыбку официантка подарила мне, когда я поднял на женщину глаза. Я заказал мороженое для своей двоюродной сестры и для раскрасневшегося Черепанова. Себе я попросил горячий чай (всё ещё не согрелся после прогулки по улице).

— … Мы с Галей будем учиться в Москве, — вещала Клубничкина. — Уже решили, что в нашем Кировозаводсом университете нам делать нечего. Правда, ещё не определились, куда именно пойдём…

Светлана меня порадовала тем, что не задавала вопросы. Да и её голос звучал приятно. Под рассказы Клубничкиной я всё же доел приправленный майонезом салат. Кивал в такт Светиным словам головой, накалывал на зубцы вилки окружавшие сосиску зелёные горошины. Светино колено будто бы прилипло к моей ноге. Пальцы Клубничкиной то и дело прикасались к моей руке: к левой — не мешали моей охоте на зелёный горох. Мороженое с тёртым шоколадом слегка отвлекло Иришку от прожигания недовольным взглядом лица Клубничкиной. А вот Черепанова оно от любования на Светлану не отвлекло: Алексей его будто и не заметил.

— … Я не знаю, хочу ли я учиться в МГУ, — говорила Клубничкина. — Мама, конечно, уговаривает пойти туда. Но я всё больше думаю о Государственном институте театрального искусства. Все говорят, что у меня талант…

Я покончил с уничтожением горошин, допил сок. Посматривал, как Иришка уплетала мороженое. Полюбовался застывшим на лице Черепанова глуповато-радостным выражением. Сбросил со своей руки холодные пальцы Клубничкиной, придвинул к себе лимонад. Посмотрел в панорамные окна, за которыми ветер то и дело осыпал с крыши шлейф из снежинок. Взглянул на заполнивших зал кафе советских граждан. Вспомнил, что в «прошлый раз» по возвращении из Кировозаводска в Москве я тоже засиживался в залах кафе и ресторанов. Но то были иные заведения. Там звучал джаз, по воздуху (подобно облакам) проплывал густой табачный дым.

— … Кино меня не привлекает, — сообщила Светлана. — Все эти бесконечные дубли — скукота. Моё призвание — это театр. Я вижу себя исключительно на сцене, лицом к лицу со зрителями. Думаю, Вася, ты меня понимаешь…

— Разумеется.

Я понял руку, щёлкнул пальцем — привлёк к себе внимание Черепанова.

Алексей взглянул на меня, растерянно моргнул.

— Лёша, мороженое тает.

Я указал ему на креманку с мороженым. Алексей нашёл её взглядом — будто бы только что впервые её увидел. Он придвинул креманку к себе, ковырнул в ней ложкой.

— … Любовь зрителей, это всё, в чём нуждается настоящая актриса… — говорила Клубничкина.

Она не спускала с меня глаз, кончиками пальцев охотилась за моей рукой. Ни черноволосая Галина, ни разомлевший при появлении Светы Черепанов, ни чуть охладившая мороженым своё недовольство Иришка в разговоре не участвовали. Клубничкина толкала речь — я временами поддерживал её короткими репликами. Салаты и сосиски уютно улеглись у меня в желудке. Я допил сок, приступил к поглощению глазированной булки. Запивал её тёплым лимонадом. Чувствовал: сытость и монотонный голос Клубничкиной навевали сонливость. Взгляд Светиных зелёных глаз меня не тревожил — меня всё больше беспокоил заполнившийся мочевой пузырь.

Я пробежался взглядом по залу — табличек с буквами «М» и «Ж» на стенах не заметил. Обратился за подсказкой к двоюродной сестре: поинтересовался у неё наличием в кафе уборной. Лукина испачканной мороженым и шоколадом десертной ложкой указала мне в направлении входа в кафе и гардероба. Я кивнул. Заметил, что Света Клубничкина взяла паузу в монологе. Она будто прикидывала, какое отношение заданный мною Иришке вопрос имел к её рассказу о «вечном в искусстве», «поисках вдохновения», «предназначении» и «цели в жизни». Я отлепил своё бедро от Светиного колена, выбрался из-за стола.

— Я с тобой! — известил меня Черепанов, тоже налегавший сегодня на лимонад.

* * *

На выходе из туалета я столкнулся с Тюляевым.

Грозно щуривший глаза Геннадий преградил мне дорогу в зал кафе. Поверх его плеч на меня хмуро смотрели братья Ермолаевы. У меня за спиной недовольно засопел Черепанов.

— Поговорим? — спросил Гена.

Он выставил вперёд руку: с открытой ладонью. Но не прикоснулся к моей груди. Сверлил моё лицо взглядом.

Жидкие чёрные усы на его верхней губе изогнулись дугой.

— О чём? — спросил я.

Почувствовал, что от Геннадия пахло одеколоном. Уловил древесно-мускусные нюансы аромата, запах хвои.

— Ты знаешь, о чём, — заявил Тюляев. — Москвич, не прикидывайся дураком. О Светке.

У меня за спиной кашлянул Черепанов.

Я кивнул.

— Ладно. Давай. Поговорим.

Попятился обратно в помещение уборной.

Тюляев и Ермолаевы вошли туда вслед за мной, прикрыли дверь.

— Говори, — сказал я. — Слушаю тебя внимательно.

Остановился около ближайшей к выходу раковины. Посмотрел Тюляеву в глаза.

На мгновение мне почудилось, что я беседовал сейчас со своим старшим сыном. Тот тоже в подростковом возрасте на меня временами посматривал вот так же: с вызовом и с плохо скрытой обидой во взгляде.

Геннадий указал на меня пальцем. Но не прикоснулся ко мне и сейчас.

— Не лезь к Светке! — сказал он. — Ты слышишь меня, Пиняев?

Я снова кивнул.

Ответил:

— Слышу. Слышу, но не понимаю.

Я пожал плечами. Рассматривал карие глаза Тюляева.

Геннадий поднял руку выше — теперь кончик его чуть изогнутого указательного пальца смотрел на мой подбородок.

— Не лезь к Светке, — повторил Гена.

Я не сдержал улыбку: уж очень точно Тюляев изобразил моего вспыльчивого сынишку.

Покачал головой и сказал:

— Поясни, Гена. Не понимаю.

Тюляев поиграл желваками на скулах.

— Что тебе не понятно, московский мальчик? — спросил он.

— Выясняю значение термина «лезть». Что ты имел в виду?

Геннадий спросил:

— Самый умный, да?

— Поумнее многих, — согласился я. — Но чужие мысли не читаю. Поэтому и переспрашиваю. Подозреваю, что мы с тобой, Гена, по-разному трактуем слово «лезть». Ни под юбку, ни за пазуху я к Клубничкиной руки не совал. Во всяком случае, пока.

Геннадий вздрогнул, будто я наступил ему на ногу. Он стиснул зубы — я услышал их скрежет.

— А если бы и «полез»? — спросил я. — То… что?

Я развёл руками.

Сказал:

— Геннадий, какое твоё дело до меня и до Клубничкиной? Ты вообще, кто? Её родственник? Или её муж? Какие у тебя могут быть ко мне претензии? С какой стати? Не ты ли, Гена, сейчас «лезешь» не в своё дело?

Тюляев сверкнул глазами. Но он и сейчас не вцепился в мой джемпер, как это во вторник сделал его приятель. Тюляев уже не указывал на меня пальцем — он сжал пальцы в кулак.

Геннадий опустил руку, приподнял подбородок. Его глаза оказались почти на уровне моих глаз.

Секунд пять мы молчали, бодались взглядами.

Чёрные волоски на верхней губе Тюляева смешно топорщились, будто иглы ежа. Я улыбнулся.

— Давай, москвич, — сказал Геннадий. — Один на один. Как мужики. Прямо сейчас.

Он приблизился ко мне на полшага.

Я почувствовал: запах одеколона усилился, к нему добавился и запашок табачного дыма.

— Здесь? — спросил я.

Развёл руками. Заметил, как переглянулись браться Ермолаевы.

Почувствовал, как Черепанов дёрнул меня сзади за джемпер.

— Вася, не надо! — сказал Алексей. — Услышат шум. Позовут дружинников. Вас задержат за драку в общественном месте. И отведут в отделение к его папаше. Потом ещё и в школу бумагу пришлют. И в комсомол. Тебе оно надо?

Я не обернулся, всё ещё глядел Геннадию в глаза.

Тюляев пренебрежительно скривил губы. Посмотрел мимо моего плеча. Фыркнул.

— Никого не позовут, — сказал он. — Не ссы, Черепушка. Что ты придумал? А если и позовут…

Геннадий посмотрел мне в лицо.

— Скажешь, москвич, что я первый начал, — заявил он. — Я отнекиваться не стану. А потом уж как-нибудь… разберусь.

Тюляев расправил плечи, выпятил грудь.

Я ухмыльнулся: вспомнил, что мой старший сын вот так же вёл себя перед схватками во время соревнований.

— Вася, не слушай его, — сказал Черепанов. — Здесь драться нельзя.

Я почувствовал, как азартно затрепыхалось у меня в груди сердце. Чуть изменил стойку: шагнул вперед левой ногой, локтем прикрыл печень. Увидел, как поднял руки на уровень груди Тюляев.

Дверь уборной резко распахнулась, в комнату вошли сразу трое парней — уже не школьников. Братья Ермолаевы расступились. Пришлые парни с удивление окинули нас взглядами, прошли мимо нас к кабинкам.

Тюляев шумно выдохнул, словно спустил пар. Его плечи слегка поникли.

Он посмотрел мне в глаза и заявил:

— Ладно, москвич. В понедельник поговорим. Один на один. Без свидетелей. Договорились?

Он всё же ткнул меня пальцем в грудь.

— Договорились, — ответил я.

Ребром ладони отбил его руку в сторону.

Ухмыльнулся и добавил:

— Поговорим, Гена. Если не передумаешь.

Тюляев скривил губы.

— Я не передумаю, — сказал Геннадий. — Даже не надейся, москвич. Слово даю.

Он резко развернулся и зашагал к выходу из уборной. Братья Ермолаевы поспешили за ним.

* * *

— … Летом я ездила вместе с мамой в Сочи, — сказала Клубничкина. — Там мы познакомились с настоящей киноактрисой…

Я следил за тем, как Иришка доедала купленное Черепанову мороженое (Алексей отдал ей свою креманку, словно попытался подсластить застывшую на лице Лукиной кислую мину). Я слушал щебетание Светы. Замечал, как с недовольством во взглядах посматривали в мою сторону всё ещё не покинувшие зал кафе Тюляев и Ермолаевы.

«Эмма, мне кажется, что я веду себя неадекватно, — сказал я. — Будто мне сейчас действительно шестнадцать лет. Где моя полученная с годами зрелая мудрость? Где взрослая рассудительность?»

«Господин Шульц, повторите, пожалуйста, запрос».

«Что там повторять? Я и сам вижу, что в работу моего мозга вмешиваются гормоны. Вот зачем я подначивал этого Тюляева? Явно ведь не из-за этой пустоголовой малолетней актрисы школьного театра».

«Господин Шульц, агрессивному поведению обычно способствуют андрогены — так называемые, мужские гормоны. Наиболее активный из всех андрогенов, тестостерон, отвечает за либидо: половое влечение…»

Я посмотрел Клубничкиной в лицо — Светлана мне улыбнулась.

— … У неё было такое красивое платьишко: голубое в белый горох… — говорила Клубничкина, гипнотизируя меня взглядом.

Её колено под столом ткнулось в мою ногу.

«Эмма, а вот полового влечение к этой лолитке я не испытываю. То ли тестостерона во мне недостаточно. То ли он ещё не разъел мой мозг. Думаю, что лучше я уж к математичке под юбку полезу. Чем к этой напомаженной малолетке».

* * *

Из кафе я вышел на улицу — словно вырвался на свободу. С превеликим удовольствием вдохнул свежий морозный воздух. Порадовался, что в нём совершенно не пахло сиренью (духами Светы Клубничкиной).

Подставил лицо ветру — совсем не расстроился, когда тот швырнул мне в лицо колючие снежинки.

— Москвич, стой!

Я замер, обернулся на голос. Увидел стоявшего на пороге кафе Тюляева.

Геннадий указал на меня пальцем и напомнил:

— Завтра. Ты и я. Попробуй только не явиться в школу!..

Гена развернулся и скрылся за дверью.

Я заметил тревогу в глазах Иришки.

— Вася, о чём он говорил? — спросила Лукина.

— Василий и Тюляев завтра будут драться, — сообщил хмурый Черепанов. — Из-за Светы Клубничкиной.

Иришка растерянно поморгала, снова взглянула на меня.

— Вася, это правда? Ты завтра подерёшься с Геной? Из-за этой дуры Клубничкиной?

Около Иришкиного лица, словно табачный дым, заклубилось облако пара.

Я пожал плечами, ответил.

— Может, и подерусь. Там видно будет. Вот только не из-за Светы.

Я взглянул на Черепанова.

— Ты уж меня прости, Лёха, но я тебя не понимаю. Ты ведь умный парень. Что ты в ней нашёл?

Черепанов насупился.

Я покачал головой, указал большим пальцем себе за спину, где в кафе за нашим столом остались Клубничкина и её черноволосая подруга.

Сообщил:

— Лёша, это была пытка, а не общение. Честное слово. Мне такое счастье и даром не нужно.

Я подставил Иришке локоть — та взяла меня под руку. Я повёл двоюродную сестру по ступеням.

Черепанов чуть приотстал от нас, но всё же шагал следом.

— Я так и не поняла, — произнесла Иришка. — Вася, объясни. Ты с Геной завтра подерёшься, или нет?

Я снова дёрнул плечом.

— Если Тюляев завтра этого захочет, — ответил я. — Но поверь мне, Иришка: это будет драка не ради Клубничкиной. Мы с Геннадием всего лишь померяемся… выясним, у кого… авторитет больше.

Иришка покачала головой.

— Мальчики, что вы нашли в этой пустоголовой дурёхе? — спросила она.

— Это не я в ней нашёл, — ответил я. — Это она во мне нашла.

Повернулся к Алексею и сказал:

— Лёша, ты помнишь, я говорил, что расскажу тебе, какие мужчины нравятся женщинам?

— Помню, — пробубнил Черепанов.

Я поманил его к себе рукой и произнёс:

— Сейчас я выполню своё обещание. Подойди к нам поближе. Слушай меня, Лёша, и мотай на ус.

Глава 22

В кафе я сытно поел, поэтому шагал сейчас по засыпанному снегом тротуару в хорошем настроении (которое нисколько не испортила стычка с Геной Тюляевым). На очистившемся от облаков небе застыло солнце. Шапки снега на ветвях кустов и деревьев ярко сверкали, будто бриллиантовые колье на витрине ювелирного магазина. Иришка Лукина держала меня под руку — её глаза задорно блестели. Единственной хмурой тучей сейчас выглядел Лёша Черепанов. Его брови выбрались из-под большой кроличьей шапки и нависли над глазами, уронив на них чёрные тени. Плотно сжатые губы Алексея походили на проведённую карандашом линию.

— Лёша, ты слышал о теории эволюции Дарвина? — спросил я. — Чарльз Дарвин, это тот мужик, который обозвал всех людей родственниками обезьян.

Черепанов едва заметно повёл плечом.

Я отметил, что пальто ему явно маловато.

— Ну, слышал, — ответил Алексей. — Нам о нём на уроке говорили.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, ты уже отчасти посвящён в главную тайну, позволяющую мужчине соблазнить женщину. Так вот, мой дорогой Лёша. Согласно утверждению Дарвина, все женщины — это тоже родственницы обезьян. Красиво причёсанные, подкрашенные модной сейчас бледно-розовой помадой, наряженные в приличную одежду. Но… всё же отчасти обезьяны.

— Вася! — воскликнула Иришка.

Она несильно ударила меня ладонью по плечу.

— Сами вы обезьяны! — сказала Лукина.

Я улыбнулся и сообщил:

— Так мы же с этим и не спорим. Все люди родственники обезьян. Так постановил Дарвин. А женщина — тоже человек. Или ты это отрицаешь?

Лукина насупилась.

— Ой, всё!.. — сказала она.

Выдержала паузу и попросила:

— Рассказывай дальше.

Черепанов тоже кивнул — молчаливо поддержал Иришкину просьбу.

— Так вот, — продолжил я. — Люди по своей сущности животные, млекопитающие. А поведением животных, как вы знаете, управляют инстинкты. На поведение людей инстинкты тоже оказывают огромное влияние, хотя мы с вами и обладаем более развитым интеллектом, чем те же шимпанзе. При этом мы ещё и стайные животные. А во всякой стае существует… что?

Я посмотрел на Черепанова — тот пожал плечами.

— В стаях существуют строгие иерархические отношения. Вам понятно, что это? Или пояснить?

— Поясни, — сказала Иришка.

Черепанов тоже кивнул.

Я взглянул на опустившую ветви под тяжестью снежных шапок берёзу. Отметил, что у неё сейчас был праздничный, почти новогодний вид. Зажмурился от блеска её белоснежных ветвей.

— Иерархическая система внутри общества или стаи, — сказал я, — это когда в обществе существует чёткая цепочка подчинения, начинающаяся от лидера, вожака так называемой стаи, и заканчивая нижними звеньями этого общества. Я вам скажу по секрету, что построением этой самой цепочки в человеческом обществе, занимаются в основном мужчины.

Я взглянул на Алексея.

— Лёша, наверное, ты замечал, что в любом новом коллективе мужчины едва ли не сразу же приступают к выяснению собственного места в этой самой иерархической цепочке. Меряются… силой, скоростью, наглостью. Через относительно небольшой промежуток времени они уже понимают, какое именно место они в этой новой цепочке занимают.

Спросил:

— Пока всё понятно?

Посмотрел на Черепанова. Но первой мне ответила Иришка.

— Про стаю понятно, — сообщила она. — Непонятно только, причём тут женщины.

— Да, — сказал Алексей. — Причём?

Я взмахнул рукой.

С берёзы вспорхнули воробьи. Они резво полетели через дорогу, отчаянно ругая меня на своём чирикательном птичьем языке.

— Очень даже притом, — заявил я. — Вспоминаем теорию эволюции Дарвина. О чём она нам говорит? О том, что главным факторов видообразования новых организмов являются борьба за существование и наследственная изменчивость. Борьбу за существование человека, как вида, ведут не только мужчины. Не менее важную роль в этой борьбе играют женщины.

— Ещё бы, — сказала Лукина. — Мы о-го-го как боремся.

Она сжала обёрнутые варежкой пальцы и погрозила кулаком сидевшей на фонарном столбе вороне.

Ворона склонила к нам голову и возмущённо каркнула.

— Как мы уже признали, на поведение людей большое внимание оказывают инстинкты. Главными инстинктами для нас с вами всегда были и будут инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода. Открою вам страшную тайно: именно эти два инстинкта играют главную роль во взаимоотношениях мужчины и женщины. Потому что они важны для сохранения нашего рода.

Мы прошли мимо столба — теперь ворона любовалась на наши спины.

— У женщин инстинкт продолжения рода проявляется особенно сильно, — сказал я. — Мы его сейчас называем словом «материнство». Поэтому женщины смотрят на нас, мужчин, прежде всего, как на будущих отцов и защитников семьи. Помните, ту самую наследственную изменчивость, о которой говорил Дарвин? Женщины выбирают, какие черты унаследуют её дети.

Мы выждали, пока по дороге проедет отчаянно громыхавший кузовом грузовик, перешли через проезжую часть.

Я посмотрел на Черепанова и сказал:

— Чтоб ты понимал, Лёша, женщины подбирают для своего будущего потомства именно те наследственные черты, которые в будущем облегчат детям борьбу за выживание. Поэтому они смотрят на нас и подмечают тех, кто обеспечит им и их потомству безопасность и наилучшие условия для существования. Они наблюдают за нашим выстраиванием иерархических цепочек. Понимаешь?

Алексей вздохнул.

— При наличии выбора, — сказал я, — женщина всегда выберет того, кто покажется ей наиболее достойным. А таковым обычно оказывается самец, занимающий наивысшее место в нашей мужской конкурентной цепи. Точнее, мужчина с наивысшим статусом в обществе. Женщина делает выбор не умом. Улавливаешь, Лёша, что я говорю? Выбором женщины руководят её инстинкты.

— Так уж и инстинкты? — сказала Иришка. — Мы что, по-твоему, как кошки? Совсем не думаем головой? Человек, между прочим, в отличие от зверей, обладает высокоразвитым интеллектом. Мы умные. Так что я с тобой совершенно не согласна. Мы выбираем мужчин, руководствуясь своим умом, а не… слушая звериные инстинкты.

Я усмехнулся.

Посмотрел на Лукину. Заметил, что у неё уже вновь зарумянились щёки.

— Это тебе сейчас так кажется, — сказал я. — Потому что ты никогда толком и не задумывалась над причинами своих предпочтений. Вот скажи мне: что именно тебе нравится в мужчинах? Я не имею в виду конкретную особь.

— Тюляева, — добавил Алексей.

Иришка недовольно сверкнула в него глазами. Но не огрызнулась.

Она снова повернула ко мне лицо.

— Мне нравятся красивые и сильные мужчины, — сказала она. — Высокие. Умные.

— Как Гагарин? — спросил я.

Лукина моргнула.

— Причём здесь Гагарин? — сказала она.

— Иришка, тебе нравится Юрий Алексеевич Гагарин, Первый космонавт Земли?

Лукина фыркнула.

— Конечно, нравится, — сказала она. — Он всем нравится. У него очень приятная улыбка.

Я кивнул и согласился:

— Да, улыбка у него замечательная. Ты вышла бы за него замуж?

Заметил, как вспорхнули вверх брови на Иришкином лице.

— Причём здесь…

— Вышла бы, или нет? Если бы он сегодня сделал тебе предложение.

Лукина махнула рукой.

— Вася, да ну тебя!.. Рано мне ещё замуж!

Я взглянул на Черепанова и сказал:

— Лёша, ты заметил: она не ответила «нет». Хотя он почти вдвое старше неё. К тому же… напомни мне, Лёша, какой у Юрия Алексеевича Гагарина рост?

— Метр и шестьдесят пять сантиметров, — ответил Черепанов.

Я повернулся к Иришке, спросил:

— По-твоему, он высокий? Или ты считаешь его физически сильным? Нет, я соглашусь: в космонавты слабаков не берут. Но куда им до тех же силачей штангистов или кузнецов. Получается, что Юрий Гагарин не высокого роста, не силач… но ты всё же рассматриваешь его, как завидного жениха. Будь он ещё на десяток лет моложе — ты бы и раздумывать над ответом не стала. Так?

— Вася, я…

— Так, или нет? — повторил я.

Иришка смущённо опустила взгляд.

— Ну, я не знаю… — произнесла она.

Она дёрнула меня за руку — совершила маленькую месть.

— Иришка, Лёша, — сказал я, — теперь вообразите, что сейчас бы шёл шестьдесят первый год. До первого полёта человека в космос ещё оставалось бы два с половиной месяца. Кем тогда был Юрий Гагарин? Выпускником авиационного училища. Старшим лейтенантом, каких в нашей стране вагон и маленькая тележка. К тому же, невысоким и явно не силачом. Он был совершенно обычным.

Я взглянул на Иришку и добавил:

— Да, у него уже тогда была приятная улыбка. Но не из-за этой его улыбки в Юрия Алексеевича влюбилась вся женская часть человечества. Невысокий улыбчивый лётчик приглянулся женщинам именно потому, что после своего полёта он взлетел едва ли не наивысшую ступень в иерархии человеческого общества. Возлюбленная или жена Первого космонавта Земли!..

Я подмигнул Иришке.

— … Прекрасно звучит, не правда ли? Я уж не говорю о том, что ваши будущие дети получили бы небывалый бонус в получении общественного статуса уже только благодаря имени их отца. Какие ещё бонусы рисует в женском воображении перспектива стать супругой первого героя-космонавта? Вот вам и пример того, как влияют на выбор женщины инстинкты.

Лукина снова тряхнула головой.

— Всё равно, я с тобой не согласна. Инстинкты здесь не причём. Гагарин красивый мужчина…

— Да перестань, Иришка, — сказал я. — Мужская красота это относительное понятие. Вот взять хотя бы меня и Гену Тюляева…

— Причём здесь Гена? — спросила Лукина.

— Притом, что именно из нас двоих сегодня выбирала Клубничкина.

Я посмотрел Черепанову в глаза и сказал:

— Прости, Лёша. Но ты проиграл Тюляеву в конкурентной борьбе за внимание Клубничкиной задолго до сегодняшнего дня. Я уверен, что ты и сам это понимаешь. Именно поэтому ты и нацелился на лавры героя-космонавта. Потому что надеешься: таким образом ты переломишь сложившуюся ситуацию в свою пользу. Пусть ты и ошибаешься. Я объясню, почему. Чуть позже.

Иришка дёрнула меня за руку.

— Так причём здесь Гена и Клубничкина? — спросила она.

Я поправил съехавшую на затылок шапку и ответил:

— Иришка, сегодня в кафе Светлана делала выбор между мной и Геннадием. Вы видели: она недолго сомневалась, прежде чем направилась к нашему столу. Не утверждаю, что выбор она сделала при помощи одних лишь инстинктов. Вполне вероятно, что она выбирала и при помощи того самого интеллекта, о котором ты мне говорила.

Лукина махнула варежкой.

— Какой там интеллект, — сказала она. — Вот здесь ты, пожалуй, прав. Там были только звериные инстинкты.

— Эти инстинкты направили Клубничкину к нашему столу.

Я указал рукой на Алексея.

— Теперь скажи мне, Лёша. Почему она так однозначно предпочла меня, а не Геннадия. Сделай вывод, основываясь на моих рассказах о теории эволюции Чарльза Дарвина.

— Потому что у тебя выше… этот… статус?

— Правильно! — сказал я. — Кто из нас двоих красивее — это дискуссионный вопрос. К тому же, высокий статус преображает внешность мужчины в женских глазах. Как это случилось с Юрием Алексеевичем. Теперь прикинь, какие именно факты Клубничкина мысленно раскладывала при виде нас на воображаемые весы. Точнее, это проделали за неё те самые инстинкты размножения и самосохранения.

— Ну-у, — неуверенно протянул Черепанов.

— Внешне мы примерно одинаковые, — сказал я. — В том смысле, что оба смазливые, высокие и с хорошей фигурой. Поэтому наша внешность на выбор Клубничкиной почти не повлияла. А дальше шла игра в одни ворота.

Я принялся загибать на левой руке пальцы.

— Во-первых, я уже заимел романтический ореол героя после того случая с пожаром. А главное: после награждения в спортзале. Это несомненный плюс в мою пользу. Во-вторых, я приехал из Москвы. В глазах мечтающих о покорении столицы провинциальных девиц это выглядит несомненным преимуществом. В-третьих, это мои родители. Папа Геннадия по местным меркам непрост, но…

Я пожал плечами.

— … Мои папа и мама сейчас работают в МИДе. А это звучит очень и очень солидно. Что тоже добавило мне статусности в глазах Светланы Клубничкиной. Не уверен, что Клубничкина слышала о моих достижениях в учёбе. Поэтому этот вопрос я обойду стороной. Хотя ум мужчины и его образованность обычно тоже важны. Остался ещё мой Голос. Который следовало бы назвать «во-первых».

Шагавшая рядом со мной Иришка кивнула — в подтверждение моих слов.

— Прекрасный Голос… я не буду скромничать… и умение им пользоваться — это то, что резко выделяет меня сейчас из местного окружения. Он делает меня заметным и узнаваемым. Что, несомненно, идёт плюсом в графу статусности. В приложение к нему следует и моё певческое прошлое. Которое намекает: певческая карьера для меня — проторенная дорожка.

Я показал Черепанову сжатые в кулак пальцы.

— Вот и получилось, что Клубничкина почти не тянула с выбором. Её инстинкты однозначно подсказали, чей статус предпочтительнее. Женское чутьё направило Свету в мою сторону. Но… Лёша, ты скажешь сейчас, что это несправедливо. По отношению к Тюляеву. Да и по отношению к тебе. Отчасти будешь прав: мне относительно повезло с местом рождения и с происхождением.

Алексей кивнул.

Я усмехнулся и заявил:

— Вот только ты забыл: все прочие мои плюсы могли бы оказаться и у Тюляева. Если бы Геннадий с юных лет посещал шесть дней в неделю занятия по вокалу, к примеру. Или если бы развил иное конкурентное преимущество. Победил бы, к примеру, на городской олимпиаде по математике. И все учителя бы в один голос пророчили ему славное будущее в учёной стезе. Как тебе, например.

Черепанов махнул рукой.

— Что толку с этой математики, — сказал он.

— А вот не скажи, — возразил я. — Толку с неё не меньше, чем от умения красиво петь. Или от участия в программе космических полётов.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Алексей.

Я оттопырил вверх указательный палец.

Иришка и Черепанов скрестили на нём взгляды.

— Вот мы и подобрались к важнейшей части моего рассказа, — сообщил я. — Ты уже услышал о получении людьми статуса в современном обществе. Но что ты скажешь, если я заявлю: даже этот статус относителен и зависит от обстоятельств?

Алексей повёл бровями.

— Как это? — спросил он.

— Вот смотри. Представь себе, что в данный конкретный момент мы с тобой находимся в школе на уроке физкультуры. Представил? Вообрази, что Илья Муромец дал нам задание подтянуться на перекладине. Можешь не сомневаться: парни сразу же перейдут к соревнованиям. Будут подсчитывать повторения. Ты, к примеру, подтянешься пять раз…

— Очень в этом сомневаюсь, — сказала Иришка.

Черепанов её будто бы и не услышал: он смотрел на меня.

— … Твой одноклассник подтянется десять раз, — продолжил я. — Кто из вас привлечёт внимание девчонок? У кого в данный конкретный момент повысится статус?

— У него, — сказал Алексей.

— Правильно. Внимание девчонок тоже достанется ему. Я уже объяснял, почему.

— У него статус выше, — сказал Иришка.

— Но теперь вообрази, что проводят контрольную работу по математике…

— А ведь, правда! — воскликнула Лукина.

Она взглянула на Черепанова — будто бы увидела его в новом свете.

— Лёшка, на математике твой статус будет самым высоким, — заявила она. — Точно тебе говорю. Вася правду сказал. Даже я в такие моменты удивлялась, какой ты умный.

— Что и следовало доказать, — сказал я. — Ну а теперь ответь мне, Алексей. Какой смысл соревноваться с тем же Тюляевым в подтягивании? Тем более, без предварительных тренировок. Почему бы не доказывать свой статус там, где его уровень точно будет высоким? В математике, к примеру. Подумал? Но тут скрывается один не заметный на первый взгляд, но важный нюанс.

Я замолчал, взял из сугроба горсть снега — отметил: снег был вполне реалистично холодным и таял на ладони.

— Какой нюанс? — спросил Черепанов.

— Любое дело может поднять твой статус в глазах окружающих до небес, — сказал я. — Если оно у тебя получается лучше, чем у других. Вот только случится это не сразу. А что бы заявить о себе на серьёзном уровне… Ведь ты же не хотел бы навсегда остаться знаменитым лишь одной победой в школьной олимпиаде по математике? Но на общегородском, и тем более, на республиканском уровне…

Я сбросил остатки снега на тротуар себе под ноги.

— … Там одного лишь таланта мало. Там тебе, Лёша, пришлось бы немало потрудиться. А это нас переносит к тому самому нюансу. Он заключается в том, что тебе должно быть интересно заниматься тем делом, на которое ты тратишь много времени и сил. Лишь тогда ты не сойдёшь преждевременно с дистанции и придёшь к хорошему результату. Результат в нашем случае — это и есть высокий статус.

Черепанов вздохнул и невесело усмехнулся.

— К какому статусу я приду с математикой? — сказал он. — Кто влюбляется в математиков?

Я покачал головой и ответил:

— Ты разве забыл, о ком мы с тобой совсем недавно разговаривали? Считаешь, что похороны в Кремлёвской стене — это не показатель статуса? Ты думаешь, что знавшие его при жизни люди не восхищались им, и женщины в него не влюблялись? Ты полагаешь, что он не сверкал бы в лучах всенародной славы, как Гагарин, если бы его имя не засекретили?

— О ком вы говорите? — спросила Иришка.

— О «космическом отце», — сказал я.

Черепанов задумчиво добавил:

— О Главном конструкторе.

Лукина пожала плечами и заявила:

— Не понимаю. Кто такой этот ваш Главный конструктор?

Глава 23

Я не произнёс ни слова после упоминания о «космическом отце» и вплоть до того момента, когда мы переступили порог квартиры Лукиных. Промежуток между этими двумя событиями Черепанов заполнил своим монологом. Я шел по городу, дышал свежим воздухом, молчал. Слушал рассказ Алексея, который рассказывал Иришке об академике Сергее Павловиче Королёве.

Лёша подробно пересказал мне и Лукиной всю ту информацию о Главном конструкторе, которую услышал от меня. Ещё он едва ли не дословно озвучил нам напечатанный в газете «Правда» некролог — тот самый, который в понедельник зачитывала на классном часе Лукина. Я отметил, что у Черепанова либо превосходная память, либо тот некролог он перечитал не меньше десятка раз.

Иришка задержалась в гостиной, где в креслах около телевизора сидели её родители. Мы с Алексеем прошли в Иришкину комнату. Черепанов подошёл к окну, задумчиво посмотрел на листы из нотной тетради, лежавшие на письменном столе со вчерашнего вечера. После похода по улице и долгого монолога его щёки ещё пылали румянцем. Лёша обернулся, шумно вздохнул.

— Вася, — сказал он, — я всё ещё думаю о твоих словах. Помнишь, ты сказал об этом… о нюансе? Не спорю: математика мне даётся легко. Но не скажу, что мне очень уж нравится работа с цифрами. А вот космос — это совсем другое дело. Я стану хорошим космонавтом. Потому что обожаю космос. Постоянно о нём думаю. Мне это не надоест. Точно. Я смогу быть космонавтом. Не сойду с дистанции.

Я усмехнулся, уселся на кровать.

Скрипнули пружины.

— Лёша, ты путаешь понятия. Думать о космосе и быть космонавтом — это далеко не одно и то же. Ты не под тем углом смотришь на профессию космонавта. Ты видишь в ней только романтическую составляющую. Но романтика в этой профессии далеко не главное. Вспомни, что я рассказывал о полёте Гагарина. Представь, какие физические и психологические нагрузки он тогда перенёс.

Я показал Черепанову на рисунок космонавта с моим лицом, подаренный мне Алексеем вчера. Иришка повесила этот мой портрет над письменным столом.

— Основная задача космонавта в настоящее время, — сказал я, — пережить все эти нагрузки. Их работа в первую очередь состоит из многочисленных каждодневных тренировок. Это силовые тренировки, кардионагрузки, тренировки на центрифуге, тренировки гибкости и координации, тренировки в бассейне, психологические тренировки. Это больше похоже на занятия спортсменов.

Я развёл руками.

— Скорее всего, о космосе им тоже рассказывают. Но поверь мне, Вася. Тема космической романтики в подготовке космонавтов играет едва заметную роль. Она похожа на мечту, которую космонавты держат в уме, когда день за днём потеют на тренировках. Они много тренируются. Они так же, как и ты, представляют, что однажды ступят на поверхность Марса и посадят там яблони.

Я покачал головой.

— Вот только они умные люди и понимают: старт космического корабля к Марсу готовят совсем не они. Знают, что не только они грезят этим полётом. Космонавты лишь надеются, что не состарятся и не утратят здоровье к тому моменту, когда такой старт станет возможен. Поэтому они усиленно тренируются, следят за своим здоровьем. А над подготовкой полётов работают другие люди.

Черепанов кивнул.

— Такие, как Королёв, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Космические отцы. Которые тоже грезят космосом. Вот только их работа похожа не на уроки физкультуры.

— Хочешь сказать… она похожа на уроки математики?

— Ты и сам это уже понял. Но там не только математика. Одной лишь математики для посадки яблонь на Марсе маловато. Там необходимы многие науки. Но и математика в том числе.

Черепанов кивнул.

— Я раньше не рассматривал математику… с такой стороны, — признался он.

Почесал затылок и добавил:

— Честно признаться, я не думал о её связи с космосом.

— Гагарин тренировал своё тело, — сказал я. — Другой человек тренировал ракету, доставившую Юрия Алексеевича на околоземную орбиту. Сейчас другие космонавты усиленно тренируются для новых полётов. А в засекреченных научно-исследовательских институтах нашей страны, быть может, уже в эту самую минуту звёздные отцы наметили дату полёта к Марсу.

Леша поднял на меня глаза. Но посмотрел сквозь меня. Задумчиво улыбнулся.

В комнату вошла Иришка.

Она подошла к нам и сказала:

— Вася, папа напомнил, что ты ещё вчера обещал спеть ту песню про медведей.

Я пожал плечами.

— Спою. Если Лёха мне подыграет.

Я наклоном головы показал на будто бы окаменевшего Алексея.

Лукина поджала губы, дёрнула унёсшегося в мечтах к Марсу Черепанова за руку.

— Лёша, — сказала она. — Василию нужен аккомпаниатор. Сейчас. Ты поможешь?

Алексей взглянул Иришке в лицо, проморгался и кивнул.

— Конечно, — ответил он.

Вытер о свитер на животе ладони.

Иришка хлопнула в ладоши, улыбнулась.

— Я тоже вас с удовольствием послушаю, — сообщила она. — Я вчера весь вечер об этих медведях мысленно напевала. А ночью они мне даже приснились.

* * *

После ужина родители Лукиной пошли на прогулку.

Иришка традиционно отправилась мыть посуду. Черепанов рассматривал суетившихся в аквариуме рыб. Я бренчал на пианино — вспоминал очередную мелодию.

Лёша повернул в мою сторону лицо и поинтересовался:

— Что это за музыка? Что-то знакомое.

Я пожал плечами.

— Так… песня пришла на ум. Патриотическая. Для показа Лене Зосимовой. Перед сном запишу её ноты. Завтра потренируешься.

Алексей отошёл от аквариума, остановился рядом с пианино.

Он посмотрел на мои пальцы, что суетились над клавишами, и спросил:

— Вася, а тебе действительно не нравится Света Клубничкина?

Я опустил руки — пианино громко брякнуло. Мне показалось, что этот звук прекрасно ответил за меня.

Я поднял лицо, встретился взглядом с глазами Черепанова — те смотрели на меня серьёзно, выжидающе и чуть настороженно. Я опустил клап (спрятал под ним клавиши пианино). Крутанулся на стуле (оно устало скрипнуло).

— Мой ответ зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в слово «нравится», — произнёс я. — Клубничкина симпатичная девчонка, если ты это имел в виду. У неё смазливое лицо, неплохая фигура. Ровные зубы. Что ещё тебе сказать?

Черепанов мотнул головой.

— Я имел в виду не это, — ответил он. — Я спросил… эээ…

— Нравится ли она мне, как женщина?

— Ну… да… наверное.

Я пожал плечами.

— Не совру, если скажу: в этом плане она представляет для меня интерес. Мне нравятся женщины. Особенно, красивые женщины. Если рассматривать чисто внешне, то Света Клубничкина вполне соответствует моим запросам.

— Вася, ты же сказал…

— Я сказал, что мне она и даром не нужна. Разве не так? Повторяю тебе снова: Света Клубничкина мне не нужна ни как женщина, ни как подруга — вообще никак не нужна. Ты это хотел услышать?

— Но ты же говоришь…

Я вздохнул, погладил ладонями полировку на клавиатурной крышке пианино.

— Лёша, я помню, что говорил. Мои утверждения не противоречат друг другу. Вот скажи, что тебе нравится в Клубничкиной? Грудь второго размера? Стройные ноги? Голливудская улыбка? Или её зелёные глаза?

— Я…

— Лёша, открой глаза. Такие грудь, ноги и улыбка у каждой второй старшеклассницы в нашей школе. Лет через пять многие из них нарастят грудь и таллию, испортят зубы. Но пока… конкуренток у Клубничкиной предостаточно.

— Она…

Я снова перебил Алексея.

— А что касается красивых глаз, — сказал я. — Ты видел глаза Лены Зосимовой? Или глаза нашей старосты, Нади Степановой? Обрати внимание на Надины глаза. Рекомендую. Они ярко-зелёные. Как художник, ты их оценишь.

— Причём здесь Степанова? — спросил Алексей. — Мы говорим сейчас о Клубничкиной.

Я кивнул.

— Говорим. Я лишь привёл тебе пару примеров в доказательство того, что у Светы не самая выдающаяся внешность. Она лишь показывает её нам в выгодном свете. Актриса, что тут ещё скажешь. Не бездарна — признаю.

— Тогда почему…

— Актрисы хороши в кино, — сказал я, — или на сцене театра. Вот пусть они там и сверкают. Мы, Лёша, будем ими любоваться из зала, купать их в овациях. Быть может, и цветы подарим. Почему бы и нет? Подарим. Когда-нибудь.

Черепанов кивнул и произнёс:

— Не понимаю. Тогда… что тебе в ней не нравится?

— Ооо! — протянул я.

Улыбнулся.

— Ответь мне на вопрос, Лёша. Ты представляешь, чем занимаются мужчина и женщина, когда ложатся вместе в постель? Если, конечно, они не провели в этой постели вдвоём уже полжизни. Я имею в виду все эти истории о пестиках и тычинках, о…

— Представляю.

— Прекрасно. Тогда представь себе, Лёша, что ты и Клубничкина лежите в одной кровати. Не сомневаюсь, что беседа о тычинках в вашем исполнении получится интересной. Но она не продлится вечно. Будь ты даже натренирован, как те космонавты.

Щёки и уши Черепанова снова порозовели.

— Лежите вы, значит, — продолжил я, — трётесь друг о друга плечами. Тема тычинок исчерпана. Пестики устали. Спасть ты ещё не захотел. Свету Клубничкину после твоей прекрасной работы пестиком переполняют эмоции. Она выплёскивает их на тебя: льёт тебе в уши весь тот ворох информации, который мы выслушали сегодня в кафе.

Алексей резко вдохнул.

Но промолчал — повиновался моему жесту.

— Подожди с возражениями, Лёша, — сказал я. — Дослушай. Пестики и тычинки будут перевешивать все прочие аспекты ваших отношений только на первых порах. Месяца три-четыре, судя по моему опыту. Затем новизна этих упражнений схлынет. Ты вспомнишь, что ночью все кошки серые. А темы Светиных ночных монологов не изменятся.

Я развёл руками.

Спросил:

— Тебе нравятся разговоры о космосе? Прекрасно. Вот только ей до этого нет дела. Разве ты не заметил это сегодня? Она человек творческий и эмоциональный. Ей для интересной беседы нужны лишь твои уши. И это было бы неплохо, если бы тебя тоже волновали темы театра, поиска вдохновения и система Станиславского.

— Мне интересно…

— Брось.

Я махнул рукой.

— Лёша, тебе интересны её тычинки. Сейчас. Пока ты их ещё не нанюхался. Но всё изменится уже после полугода вашей совместной жизни. Если она к тому времени не отыщет для своих рассказов новые уши. Или если ты не сбежишь к другой женщине: к той, кто побеседует с тобой о космосе, о космических кораблях и о подвигах космонавтов.

— Не сбегу.

Я пожал плечами.

— Как скажешь. Но ведь ты меня спрашивал не об этом. Я честно тебе говорю: я сейчас сбегаю от Светы Клубничкиной заранее. Поэтому в охоте на неё конкуренцию тебе не составлю. Но всё же настойчиво тебе советую: оглянись вокруг. Посмотри, как много вокруг симпатичных девчонок. Среди них встречаются даже такие, которые разделяют твоё увлечение космосом.

Черепанов недоверчиво хмыкнул.

— Послушай мой совет, Лёша: посмотри на глаза Нади Степановой, — сказал я. — Ты приятно удивишься.

Я снова поднял клап, провёл рукой по клавишам.

Сыграл вступление и пропел:

— Эти глаза напротив — калейдоскоп огней! Эти глаза напротив — ярче и всё теплей…

* * *

Вечером я уселся за письменный стол, придвинул к себе листы из нотной тетради.

Пробормотал:

— Что ж, приступим.

«Эмма, найди-ка мне ноты к музыкальной композиции…»

* * *

— Вася! — воскликнула вбежавшая в комнату Иришка. — Посмотри на это!

Я обернулся, моргнул — настроил в глазах резкость.

Скомандовал:

«Эмма, стоп. Чуть позже продолжим».

Взглянул на замершую рядом с моим письменным столом Лукину. Иришка держала в руках скомканные и пожелтевшие листы газетной бумаги. Мне показалось, что у неё дрожали губы.

— Вася, — сказала Иришка, — это всё, что осталось от свежих газет. Мама их вчера вечером в папины мокрые сапоги затолкала. У меня она даже и не спросила!

Лукина тряхнула руками — комки из газет с тихим шуршанием потёрлись друг о друга.

— Вася, ты… видишь вот это? — спросила Иришка. — Это же кошмар! Катастрофа! Как мне по этим грязным мятым газетам завтра политинформацию зачитывать?

В Иришкиных глазах блеснули слёзы. Лукина шмыгнула носом.

Я покачал головой, положил на лист нотной тетради карандаш.

Спросил:

— Что если я завтра вместо тебя выступлю? Это нормально будет?

— Ты? — переспросила Лукина. — Как? Газеты-то… вот! Кошмар!

Я улыбнулся и ответил:

— Не переживай, Иришка. Я читал свежую прессу. Вчерашнюю газету «Правда» я едва ли не наизусть помню.

— Правда? Помнишь?

— Конечно. У меня превосходная зрительная память.

Иришка пару секунд вглядывалась в мои глаза. Затем она шагнула ко мне, сграбастала меня в объятия и расцеловала в щёки.

Я почувствовал, что кожа моей двоюродной сестры пала земляничным мылом.

— Я люблю тебя, братишка! — воскликнула Лукина. — Ты самый лучший! Как же здорово, что ты к нам приехал!

Тыльной стороной ладоней Иришка смахнула со своих глаз слёзы. Дёрнула головой — отбросила с плеч на спину косички.

В её глазах отражались крохотные жёлтые огоньки — настольная лампа.

— Я тоже этому очень рад, сестрёнка, — сообщил я. — Честное слово.

* * *

В понедельник утром я вошёл в класс — за партой уже сидел Лёша Черепанов.

Он запрокинул голову и сообщил:

— Я посмотрел.

— На что? — спросил я.

— На её глаза.

Черепанов украдкой кивнул в сторону учительского стола, рядом с которым на столешнице первой парты раскладывала свои учебники староста десятого «Б» класса. Я заметил, что Надя Степанова сегодня принарядилась в бежевую кофточку, из-под которой выглядывал белый воротник блузы. Надя-маленькая будто бы почувствовала мой взгляд — повернулась ко мне лицом. Черепанов опустил глаза. Я махнул Наде рукой — Надя удивлённо моргнула, нерешительно улыбнулась.

Я повернулся к соседу по парте.

— Ты посмотрел, — напомнил я. — К какому выводу ты пришёл?

Черепанов глуповато улыбнулся и ответил:

— Глаза у неё, и правда, очень яркие. Красивые.

* * *

Сразу после звонка я решительно вскинул руку. Классная руководительница заметила мой жест; не без удивления в голосе спросила у меня, что случилось. Я заявил, что проведу сегодня политинформацию вместо Иришки. Сказал, что уже получил разрешение Локтевой. Пояснил своё желание тем, что нашёл в газете замечательную и актуальную статью на злободневную тему.

Лидия Николаевна озадаченно потёрла пальцем кончик носа; поинтересовалась и Лукиной, действительно ли та предоставит мне возможность заменить её сегодня. Иришка вздрогнула, поспешно заявила, что не имела возражений против моей сегодняшней инициативы. Она обернулась и виновато посмотрела мне в глаза — я ответил ей улыбкой.

Классная руководительница кивнула.

— Ладно, Василий, что ты нам расскажешь?

Я выбрался из-за парты, замер навытяжку, будто в армии по команде «смирно».

«Эмма, диктуй».

«Господин Шульц…»

Я обвёл взглядом заинтересованно притихший класс и сообщил:

— Вчера газета «Правда» сообщила о том, что найдено тело бывшего премьер-министра Нигерии Абубакара Тафава Балевы. Напомню, поиски Балевы продолжались с пятнадцатого января, когда началось вооружённое выступление в различных районах Нигерии…

* * *

Во время классного часа сегодня обсуждали проблемы успеваемости.

Я слушал, как классная руководительница зачитывала с листа бумаги фамилии учеников и оценки, которые тем следовало исправить. Услышал и свою фамилию — узнал, что на позапрошлой неделе схлопотал двойку по литературе. Лидия Николаевна похвалила меня за то, что вслед за «той» двойкой я получил на прошлой неделе «пятёрку». Но заявила, что исправление плохой отметки позволит мне «увереннее смотреть в будущее», если я хочу получить оценку «хорошо» за четверть и после — за год.

Я усмехнулся, посмотрел за окно, где ветер засеивал сугробы мелкими ледышками, сорванными с крыши школы.

«Эмма, ты не поверишь. Я на минуту всерьёз задумался над исправлением этой несчастной двойки по литературе. Будто плохая оценка — это стоящая моего внимания проблема. Забавно. Не находишь? Похоже, я освоился в роли советского школьника. Не удивлюсь, если скоро стану засматриваться на одноклассниц. Вон как они на меня посматривают».

Я улыбнулся смотревшим в мою сторону девицам — де смутились и тут же отвернули лица.

* * *

После звонка я задержался в классе: следующим в расписании на сегодня у нас был урок немецкого языка — он проходил в том же кабинете, где и классный час. Я сидел за партой и наблюдал за тем, как Черепанов дорисовывал очередного похожего на Свету Клубничкину космонавта.

Ко мне подошёл одноклассник и сообщил о том, что в школьном коридоре меня «ждут».

— Кто, ждёт? — спросил я.

— Эти… пацаны из одиннадцатого «Б».

Черепанов прервал своё занятие, поднял лицо.

— Тюляев, что ли? — спросил он.

— Нет, эти… кучерявые близнецы.

Я поблагодарил гонца, выбрался из-за парты.

Алексей закрыл тетрадь, вскочил с лавки.

Мы вышли из класса — заметили стоявших около окна Ермолаевых. Те нас тоже увидели. Приблизились к нам, состроив на лицах суровые мины.

Наряженный в серый свитер Ермолаев указал на меня пальцем.

— Москвич, на следующей перемене приходи в раздевалку около спортзала, — сказал он.

— Если не зассышь, — добавил его брат близнец.

Я кивнул и ответил:

— Договорились. Приду.

Ермолаевы усмехнулись.

— Капец тебе, москвич, — сказал обладатель серого свитера.

— Тюля тебя уделает, — сообщил его брат. — Умоешься кровавыми слезами… московский мальчик.

Глава 24

Ермолаевы хмыкнули и с видом выполнивших свой долг людей побрели в сторону школьного вестибюля. Я смотрел им вслед и вспоминал, какой урок у моего класса будет после немецкого языка. В прошлый понедельник моя учёба закончилась походом в горящий сарай. Но вчера я всё же заглянул в свой дневник, когда выкладывал из портфеля лишние тетради и учебники. Память подсказала, что вторым уроком (классный час за урок не считали) сегодня будет физика.

Черепанов дёрнул меня за рукав.

Я обернулся.

— Пойдёшь? — спросил он.

— На физику?

— На какую физику? В раздевалку. К этим…

Лёша кивнул в сторону Ермолаевых.

— … Из одиннадцатого «Б».

Я ответил:

— Схожу, конечно. Пообщаюсь с парнями.

Черепанов шумно вздохнул.

— С тобой пойду, — заявил он.

Я хлопнул его по плечу.

Сказал:

— Ты не о том думаешь, Лёша.

Указал пальцем на спины Ермолаевых.

— Эти товарищи не стоят твоего внимания, — сказал я. — Думай о важном.

— О чём?

— О глазах нашей старосты, конечно. Иди за мной.

Я развернулся и зашагал в класс. Слышал, как шаркнул по полу подошвами поспешивший за мной Черепанов.

В классе я первым делом взглянул на намывавшую доску дежурную. Посмотрел на пустовавший сейчас учительский стул. И лишь после этого обратил своё внимание на Надю Степанову, когда уже вплотную подошёл к её парте. Степанова тоже меня увидела — запрокинула голову. Я улыбнулся. Потому что её глаза сейчас (в свете ламп) сверкали подобно драгоценным камням.

— Fräulein Надя, — сказал я, — ты сегодня прекрасно выглядишь. Впрочем, как и всегда.

Степанова неуверенно улыбнулась — будто заподозрила в моих словах подвох.

— Спасибо, — сказала она. — Ты… тоже.

— Подскажи-ка нам, Наденька, какое у тебя отчество?

Степанова растеряно моргнула. Она заглянула в глаза мне. Затем переместила взгляд на сопевшего в шаге позади меня Черепанова.

— Мальчики, а… зачем вам это?

Я поднял руки и заявил:

— Ничего криминального, Наденька. Не переживай. Мы с Алексеем Михайловичам поспорили…

Я развернулся, положил руку на плечо хмурившему от смущения брови Черепанову.

— … Кто правильно угадает твоё отчество.

Я улыбнулся и попросил:

— Разреши наш спор, Надежда. Докажи, что интуиция гениальных математиков ничем не лучше, чем интуиция простых смертных.

Степанова перевела свой взгляд с моего лица на лицо Алексея — безошибочно определила, кто из нас тот самый «гениальный математик».

— Ивановна, — сказала она.

Я резко вскинул руки, переспросил:

— Ты не обманываешь?

Степанова покачала головой.

— Нет. Я — Надежда Ивановна Степановна.

Она снова взглянула на Лёшу, поинтересовалась:

— Кто из вас угадал?

Я покачал головой и заявил:

— Победила математика, разумеется. Мне казалось, что ты Надежда Петровна.

Надя снова улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Надежда Петровна — это Надя Веретенникова.

Я снова хлопнул Черепанова по плечу и сказал:

— Наслаждайся победой, математик.

Я поблагодарил Надю и пошёл к своей парте. Уселся на лавку — рядом со мной примостился Алексей.

— Зачем тебе её отчество? — шёпотом спросил он.

— Чтобы ты снова рассмотрел её глаза, — ответил я.

У нас над головами продребезжал звонок.

Мы снова поднялись на ноги, потому что в класс вошла Лидия Николаевна.

— Guten Morgen, Jungs! — сказала учительница немецкого языка.

— Guten Morgen, Лидия Николаевна! — ответили мы хором.

* * *

— … Wir sind froh, dass wir in Frieden leben können… — говорила Лидия Николаевна.

(…Мы счастливы, что можем жить в мире…)

«Эмма, найди мне информацию о Надежде Ивановне Степановой, окончившей в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году сорок восьмую школу в городе Кировозаводск».

«Господин Шульц, Надежда Ивановна Степанова родилась…»

— … Wir wissen aber, wie teuer unser glückliches Leben erkämpft werden ist… — вещала учительница.

(…Но мы знаем, как дорого обошлось завоевание нашей счастливой жизни…)

Я вполуха слушал рассказ Лидии Николаевны — основное внимание сосредоточил на той информации, которую мне приятным и привычным голосом озвучивала моя виртуальная помощница.

Эмма сообщила, что в известном мне будущем Надя-маленькая окончила школу с золотой медалью. Поступила в Кировозаводский государственный университет на физико-технологический факультет. Окончила обучение с красным дипломом. Отучилась в аспирантуре. Работала в Кировозаводском университете на кафедре реакторных материалов и физических технологий. В двухтысячном году стала заведующей кафедрой. Трудилась в этой должности до выхода на пенсию.

«Заведующая кафедрой реакторных материалов и физических технологий», — мысленно повторил я.

Посмотрел на затылок Нади Степановой.

«А на вид и не скажешь. Обычная девчонка. С красивыми глазами».

* * *

После урока я не задержался в классе — в сопровождении Лёши Черепанова пошёл к спортивному залу. Ещё из вестибюля я увидел, что в коридоре около окон (напротив входа в раздевалку) нас дожидалась троица актёров из одиннадцатого «Б» класса. Сергей и Семён Ермолаевы о чём-то рассказывали своему хмурому приятелю (будто два тренера перед боксёрским поединком). Тюляев следил за нашим приближением, скрестив на груди руки. Кивал в ответ на слова приятелей. Не спускал глаз с моего лица.

— Вася, не забывай: Тюлин батя — начальник нашего отделения милиции, — напомнил мне Черепанов. — Ты это… поосторожнее. Ладно?

Я кивнул и заверил Алексея, что «всё будет хорошо».

Мы подошли к одиннадцатиклассникам.

Ермолаевы замолчали, оценивающе оглядели меня с ног до головы. Геннадий смотрел мне в глаза, будто на дуэли взглядов перед бойцовским поединком.

— Пописать не забыл, москвич? — спросил Ермолаев в сером свитере. — Нето намочишь свои модные штаны.

— Будешь вонять на уроке, — добавил его брат.

— Как бы вам вонять не пришлось! — воинственно заявил Черепанов.

Я заметил, как он сжал в руке ручку портфеля — будто готовился к бою.

— Помолчи, Черепушка! — хором ответили Лёше Ермолаевы.

Я шагнул к Тюляеву — тот вытянулся, но его глаза всё же остались на пару сантиметров ниже моих.

Геннадий сжал челюсти.

— Ну, и? — сказал я. — Что дальше?

Не мигая, смотрел Геннадию в глаза.

Тот скривил губы (и усы), процедил сквозь стиснутые губы:

— Поговорим?

— Если ты настаиваешь, — ответил я.

— Настаиваю.

— Тут?

Тюляев мотнул головой — указал на чуть приоткрытую дверь.

— В раздевалке, — сказал он.

— Давай. Пока перемена не закончилась.

Я вручил Черепанову свой портфель.

Сказал ему:

— Жди здесь.

Тюляев распахнул дверь, жестом пригласил меня в раздевалку. Я прошёл туда первый, вдохнул ароматы грязных носков. Не задерживаясь, прошёл почти до двери в спортивный зал, остановился в трёх шагах от неё. Обернулся. Увидел, как Тюляев снял с себя пиджак, повесил его на вешалку. Гена демонстративно засучил рукава рубахи, медленно двинулся на меня; будто бы считал, что «давит» мне на нервы. Я улыбнулся, пошёл ему навстречу.

Примерно в середине комнаты мы встретились. Замерли в двух шагах друг от друга.

— Никаких жалоб учителям, — сказал Тюляев. — Договорились? Дерёмся один на один. Всё по-честному.

Я кивнул и повторил:

— Никаких жалоб. Но только драки не будет, Гена. Сразу предупреждаю: на победу у тебя нет шансов.

Тюляев ухмыльнулся.

— Это мы сейчас посмотрим. Джемпер сними. Чтобы не испачкал кровью.

Я качнул головой.

— Не испачкаю. Так сильно я тебя бить не стану.

— Смелый, да? — сказал Геннадий.

Он поднял руки на уровень груди — изобразил подобие бойцовской стойки.

Лампа на потолке над нашими головами монотонно гудела.

— Опытный, — ответил я.

Тюляев криво улыбнулся, в полшага приблизился ко мне и сказал:

— Тогда ты не расплачешься…

Он вскинул руку.

Его кулак пролетел там, где секунду назад находилась моя голова.

— Ха! — выдохнул Геннадий.

Но я уже разорвал дистанцию — на шаг отступил к спортзалу.

Тюляев удержал равновесие.

Рванул ко мне и тут же выдохнул:

— Хо!

Прямой удар ногой у меня получился чётко, как на тренировке. Подъём стопы врезался точно в солнечное сплетение противника.

Геннадий согнулся пополам. Упал на колени. Прижал к животу руки.

Я посмотрел на него сверху вниз. Отметил, что у Геннадия тонкая длинная шея с белой кожей. Присел рядом с вздрагивавшим Тюляевым на корточки. Услышал хрипы его судорожного дыхания.

Сказал:

— Дыши, Гена. Вдох, выдох. Сейчас полегчает.

Геннадий поднял лицо и тут же будто бы захлебнулся — громко закашлял.

Я несильно похлопал его по спине.

— Молчи. Восстанови дыхание.

Тюляев снова посмотрел на меня и прошипел:

— Нечестно! Ногами!.. нельзя.

Я усмехнулся, спросил:

— Кто тебе такое сказал? Мы с тобой это перед схваткой не обговаривали. Что не запрещено, то разрешено.

— Так!..

Тюляев снова закашлял.

Я придержал его за плечо.

— Расслабься, Гена. Я же тебя предупреждал: без шансов.

Показал ему свою ладонь.

— Могу и руками, — сказал я. — Но не хочу. Поберегу пальцы. Мне ими ещё на пианино играть.

Я снова прислушался — хрипов в дыхании Тюляева стало меньше.

Геннадий встал с колен, уселся на прижатую к стене деревянную лавку. Посмотрел на меня.

Повторил:

— Это было нечестно. Не по-пацански.

— Это было глупо, Гена, — сказал я. — Трижды подумай в следующий раз, прежде чем лезть в драку. Узнай получше своего противника. Чтобы не повторилось… как сейчас. Я ведь мог и выше ударить. Сидел бы ты сейчас со сломанным носом.

Я покачал головой и сообщил:

— А Светка ваша мне и даром не сдалась. Понял? Она не в моём вкусе. Но я всегда общаюсь с кем хочу, и когда хочу. Нравится тебе это, или нет. Смирись, Геннадий. Не суйся ко мне больше со своими дурацкими дуэлями. Договорились?

Тюляев сверкнул глазами и буркнул:

— Да пошёл ты!..

— Пошёл, — согласился я. — Скоро урок начнётся. Для серьёзных людей опаздывать — не солидно.

Я махнул Геннадию рукой и пошёл к выходу.

В коридоре меня встретил взволнованный Черепанов и удивлённые моим скорым появлением Ермолаевы.

— Ну? — спросил Алексей. — Что?

— Поговорили, — ответил я.

— А Тюляев где?

Я указал себе за спину: на приоткрытую дверь в раздевалку.

— Обдумывает мои слова.

— Так ты сбежал, что ли⁈ — сказал Ермолаев в сером свитере.

— Сами вы сбежали! — возмутился Черепанов.

Он тряхнул портфелями.

Братья встрепенулись, грозно шагнули к Алексею. Но замерли, наткнувшись на мой взгляд.

Я указал на Ермолаевых пальцем (поочерёдно: сперва на того, что в сером свитере — затем на другого).

— Завяли, пацаны, — скомандовал я. — Без шуток. Следите за базаром.

Ермолаевы насупились. Промолчали.

Я повернулся к Черепанову, забрал у него свой портфель и сказал:

— Идём, Лёша. Скоро звонок. Не люблю опаздывать на уроки без уважительной причины.

* * *

После уроков никто из моих одноклассников не поспешил к гардеробу. Они переглядывались, посматривали на меня.

Общую идею мне пересказала староста класса. Она подошла к моей парте (я укладывал в портфель тетрадь и учебник).

— Вася, может… споёшь нам ещё раз ту песню про медведей? — спросила она.

В классе вдруг воцарилась тишина. Десятиклассники замерли, словно испугались, что не услышат мой ответ.

Я пожал плечами, сказал:

— С удовольствием, Наденька. Если Алексей согласится. Без аккомпаниатора я петь не буду.

Надя-маленькая опустила взгляд на всё ещё сидевшего за партой Черепанова.

Она пристально посмотрела Алексею в глаза и жалобно произнесла:

— Лёшенька, пожалуйста…

Умоляюще сложила на уровне своей груди ладони.

Примерно три секунды Надя и Лёша смотрели друг другу в глаза.

Черепанов судорожно сглотнул и ответил:

— Я… это… Ладно.

Степанова улыбнулась, похлопала в ладоши.

Сказала:

— Ура!

Я отметил, что улыбка у Нади-маленькой приятная: добрая.

Обменялся взглядами с Черепановым — мне показалось, что Алексей выглядел слегка оглушённым.

* * *

В школьном коридоре к нашей процессии присоединилась появившаяся будто бы ниоткуда классная руководительница. Лидия Николаевна не поинтересовалась, куда мы идём — молча пошла рядом с нами в направлении актового зала. Я только услышал, как староста класса шепнула классной руководительнице: «Про медведей».

Артистов школьного театра мы сегодня в актовом зале не встретили.

Мы с Алексеем поднялись на сцену — наши одноклассники разместились в креслах зрительного зала.

Я указал Черепанову на пианино и произнёс:

— Маэстро, прошу.

Лёша с серьёзным видом кивнул, уселся на стул, поднял клап.

Я подал ему сигнал, прослушал вступление.

Повернулся лицом к одноклассникам (и к классной руководительнице).

— Где-то на белом свете, там, где всегда мороз…

* * *

После «Песни о медведях» я спел «Комсомольцы-добровольцы».

Лёша уступил мне место за пианино — я исполнил песню «Трава у дома».

На этом решил, что концерт закончен. Но вовремя заметил заглянувшую в зал директрису. Клавдия Ивановна тихо вошла в зал, остановилась около двери.

Я посмотрел на неё и объявил:

— Музыка Исаака Дунаевского, автор стихов Василий Лебедев-Кумач.

Я погладил руками клавиши, улыбнулся и пропел:

— Как много девушек хороших, как много ласковых имен…

* * *

На песне «Сердце» я своё выступление завершил (к разочарованию одноклассников и педагогов). Школьники упрашивали, чтобы я снова спел «про медведей» или «про траву». Но классная руководительница им напомнила, что на завтра нам задано немало уроков. Строгое «ребята, спокойно», произнесённое директрисой мгновенно успокоили всё недовольство — разбушевавшиеся, было, поклонники всё же позволили нам с Черепановым сойти со сцены.

Директриса похвалила моё выступление. Сказал, что с удовольствием послушает моё пение на концерте.

«Это превосходно, Эмма, — сообщил я. — Раз она так сказала, значит: моё выступление — дело решённое».

* * *

Из школы мы пошли к Иришке. Втроём.

Лукина нас накормила. Затем я полчаса потратил на математику.

Черепанов терпеливо зачитывал мне из учебника задания — я пересказывал их Эмме. Задавал Алексею уточняющие вопросы, когда моя виртуальная помощница повторяла свою привычную мантру: «Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос…»

После математики мы перешли к музыке. К радости Черепанова. Алексей сегодня играл на пианино с особенным удовольствием: я вручил ему ноты к музыкальной композиции «Трава у дома».

Мы оставили в покое пианино, когда вернулись с работы Иришкины родители.

Черепанов ушёл домой.

Виктор Семёнович позвал нас пить чай.

После чаепития он положил передо мной на стол серые листы бумаги с отпечатанными на пишущей машинке строками. Я взглянул на страницы. Увидел там имена и адреса людей.

— Это список работников, которые пойдут на ваш школьный концерт, — сообщил Иришкин отец, указал на листы бумаги трубкой. — Не спрашивай, Василий, по какому принципу его составили. Я поинтересовался этим у секретарши, но она сама этого толком не знала. Если этот вопрос имеет значение, то я завтра или послезавтра уточню… до конца этой недели — точно.

Я заверил Виктора Семёновича, что причина приглашения не важна. Поблагодарил его за списки.

* * *

Разложил бумаги на письменном столе, авторучкой выписал из них фамилии, имена, отчества и адреса всех женщин. Список стал значительно короче. Уменьшился до двадцати двух строк.

Отдельно от списка женщин я написал ещё три строки: ФИО физруков сорок восьмой кировозаводской школы.

«Иванов Илья Фёдорович, Илья Муромец».

«Евгениев Эдуард Васильевич, Васильич».

«Попов Дмитрий Фомич, Фомич».

Я откинулся на спинку стула, полюбовался на свой каллиграфический почерк (пока не превратившийся в набор загогулинок и кружочков). Слушал, как на другой половине комнаты бормотала Иришка — она читала параграф по истории.

«Итак, Эмма, что мы имеем, — сказал я. — Двадцать две потенциальные жертвы. Три вероятных убийцы. Сомневаюсь, что физрук убьёт учительницу. Иначе бы Черепанов мне так и сказал: физрук зарезал математичку… или историчку. Но он сказал „женщину“. Поэтому я уверен, что это была одна из вот этих двадцати двух гостий».

Я повернул голову, посмотрел на окно. Штору я вечером прикрыл неплотно. Поэтому увидел, что на улице стемнело. Полюбовался на своё мутноватое отражение в оконном стекле. Вздохнул.

«Я вот что думаю, Эмма. Убивать женщину на глазах у десятков свидетелей — не самый разумный поступок. Но физрук это сделал. Почему? Что ему помешало подкараулить её чуть позже? Здесь сейчас полно тёмных улочек. Нынешний Кировозаводск — настоящий рай для душегубов. Но физрук на жертву бросился с ножом прямо в зале. Вспылил?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Не мешай. Я тебя ни о чём не спрашивал. Я рассуждал. Я пришёл к выводу, что причиной такого убийства могут быть сильные эмоции. Ревность, к примеру. Или гнев. Мог ли физрук приревновать одну из этих дамочек? Мог. Вполне. Могла ли та дамочка его разозлить? Ну… в этом я не очень уверен. Только если… в теории».

Я услышал, как Лукина захлопнула учебник.

Скрипнули пружины кровати. Иришка вышла из комнаты.

Я снова склонил голову, взглянул на список.

«Если он убил в порыве эмоций, то почему сбежал? — спросил я. — Нет, понимаю, почему он побежал. Но почему ему позволили убежать? Там будет много взрослых мужчин, ветеранов войны. Таких ножом не испугаешь. Они физрука не скрутили. Почему? Ответ я вижу только один: не успели. А это значит, что он ударил женщину ножом и бросился наутёк».

Я взял со стола авторучку, поставил чернильные точки рядом с фамилиями физруков.

«Не похоже это на взрыв эмоций. Если от ревности он потерял голову, то первые секунды ему было бы море по колено. Секунд тридцать бы прошло до того, как он осознал бы содеянное. К тому времени сориентировались бы и окружающие. Но его не задержали — значит: он рванул к выходу сразу же после убийства. Будто прекрасно понимал, что сделал».

Я хмыкнул.

«Но раз он это понимал, почему всё же сделал? Почему не подождал удобного случая? Зачем так подставился?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Помолчи немного».

— Scheiße, — пробормотал я.

«Не понимаю. Убийства на глазах у кучи народа — это либо терроризм, либо последствия эмоционального всплеска. В терроризм я не верю. Не в этом случае. Остались только эмоции. Что я точно понимаю: эмоции не возникают на пустом месте. Черепанов говорил, что нападение было внезапным. Это значит, что предварительной ссоры в зале не было. Она если и была…»

Я покачал головой.

«Эмма, единственное, что я в этом случае понял: убийца и жертва встретились на концерте не впервые. Незнакомого человека не приревнуешь и не возненавидишь до такой степени, что бросишься на него с ножом. Поэтому… да, они знали друг друга до этого концерта. Мы сузим круг возможных жертв. Кировозаводск — не деревня, здесь далеко не все друг с другом знакомы».

— А дальше… — пробормотал я. — Посмотрим. Разберёмся.

* * *

Во вторник перед уроком я подошёл к уже сидевшему за партой Черепанову и сказал:

— Лёша, мне нужна твоя помощь.

Конец первой части

ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/443935/4129780)

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Таких не берут в космонавты. Часть 1

Content

Таких не берут в космонавты. Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene