Бернхард Шлинк

Другой мужчина и другие романы и рассказы

Bernhard Schlink

LIEBESFLUCHTEN

Copyright © 2000 by Diogenes Verlag AG Zurich

DIE HEIMKEHR

Copyright © 2006 by Diogenes Verlag AG Zurich

DAS WOCHENENDE

Copyright © 2008 by Diogenes Verlag AG Zurich

© Б. Н. Хлебников, перевод, 2003

© Г. Б. Ноткин, перевод, 2019

© А. В. Белобратов, перевод, 2010

© И. П. Стреблова, перевод, 2010

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

Дезертиры любви

Девочка с ящеркой

Перевод Б. Хлебникова

1

Картина изображала девочку с ящеркой. Они и смотрели друг на друга, и не смотрели, девочка глядела на ящерку мечтательно, а у той глаза были невидящими, блестящими. Поскольку девочка витала в мечтах где-то далеко, она вела себя так тихо, что и ящерка замерла на обломке скалы, к которому полулежа прислонилась девочка. Ящерка застыла с поднятой головкой и высунутым длинным язычком.

Мать мальчика называла изображенную на картине девочку «евреечкой». Когда родители ссорились и отец вставал из-за стола, чтобы скрыться в кабинете, где висела картина, мать кричала ему вслед: «Иди-иди к своей евреечке!» – а иногда она спрашивала: «Разве этой картине с евреечкой тут место? Ведь мальчику приходится спать под ней». Картина висела над кушеткой, на которой мальчик спал после обеда, пока отец читал газеты.

Он не раз слышал, как отец внушал матери, что девочка на картине вовсе не еврейка. Дескать, алая бархатная шапочка, плотно надетая на пышные каштановые локоны, которые, выбиваясь наружу, делали шапочку едва заметной, – это отнюдь не религиозный, даже не фольклорный предмет гардероба, а всего лишь модный аксессуар. «Девочки носили тогда такие вещи. Кроме того, ермолку надевают у евреев мужчины, а не женщины».

На девочке была темно-красная юбка, поверх яркой желтой блузы было что-то вроде оранжевого корсажа, ленты которого завязывались на спине. Впрочем, в основном фигуру и одежду заслонял обломок скалы, на который девочка положила свои по-детски пухлые руки, уткнувшись в них подбородком. Ей было лет восемь. Лицо выглядело вполне детским. Однако ее взгляд, пухлые губы, кудри на лбу и ниспадающие на плечи и спину волосы казались уже не детскими, а женственными. Тень от локонов на щеке и на виске скрывала некую тайну; пышный рукав, в котором исчезало голое предплечье, манил искушением. В море, которое за обломком скалы и узкой береговой полоской простиралось до самого горизонта, перекатывались тяжелые волны, лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, поблескивали на воде, светились на лице девочки, на ее руках. Природа дышала страстью.

Или, может, все было пронизано иронией? Страсть, искушение, тайна и женщина, пробуждающаяся в ребенке? Может, ирония и была повинна в том, что картина не только притягивала к себе мальчика, но и приводила его в замешательство? Он часто испытывал чувство замешательства. Это происходило, когда родители ссорились, когда мать задавала ехидные вопросы, а отец, читая газету и дымя сигарой, демонстрировал невозмутимость и превосходство, в то время как атмосфера в кабинете казалась настолько наэлектризованной, что мальчик не решался пошевелиться, даже почти не дышал. Его приводили в замешательство едкие реплики матери насчет евреечки. Да мальчик и не знал, что означает это слово.

2

Неожиданно мать прекратила разговоры о евреечке, а отец перестал пускать мальчика к себе в кабинет на послеобеденный сон. Какое-то время приходилось спать в собственной комнате, там же, где и ночью. Потом послеобеденный сон вообще отменился. Мальчик был рад этому. Ему исполнилось девять лет, его одноклассники и ровесники давно не спали после обеда.

Он скучал по девочке с ящеркой. Время от времени он прокрадывался в кабинет, чтобы взглянуть на картину и хоть недолго молчаливо поговорить с девочкой. За тот год он быстро вырос, сначала его глаза были на уровне тяжелой золотой рамы, потом на уровне обломка скалы на картине и наконец оказались на уровне глаз девочки.

Он был сильным мальчиком, крупным, широким в кости. Когда он вытянулся, то его неуклюжесть выглядела не столько трогательной, сколько, пожалуй, угрожающей. Ребята опасались его, даже те, кому он во время игры, соревнований или потасовок старался помочь. Он оставался аутсайдером. И сам сознавал это. Правда, он не понимал, что остается аутсайдером из-за своей внешности, телосложения и силы. Он думал, что дело во внутреннем мире, с которым и в котором он жил. Он не разделял его ни с одним из приятелей. Впрочем, никого туда и не приглашал. Если бы он был ребенком нежного склада, то, возможно, сошелся бы с другими нежными детьми, друзьями и товарищами по совместным играм. Но как раз таких детей он отпугивал особенно сильно.

Его внутренний мир был населен не только персонажами, с которыми он знакомился по книгам, по фильмам или картинкам, но и персонажами из внешнего, реального мира, приобретавшими, однако, иной вид. Он чувствовал, как за тем, что являет внешний мир, скрывается еще нечто, что не проявляется вовне. Так, учительница по музыке что-то утаивала, приветливость домашнего доктора была искусственной, а соседский мальчик, с которым он иногда играл, был неискренен – он чувствовал все это задолго до того, как узнал о склонности соседского мальчишки к воровству, о болезни учительницы и о пристрастии врача к мальчикам. То сокровенное, что не являло себя, он чувствовал не сильнее и не раньше других. Он не пытался и проникнуть в это сокровенное. Он предпочитал фантазировать, поскольку фантазии всегда оказывались ярче, волнительнее, чем действительность.

Дистанция между его внутренним миром и внешним соответствовала дистанции, которая, по ощущениям мальчика, наличествовала между его семьей и другими людьми. При этом отец его, будучи судьей в городском суде, стоял, как говорится, обеими ногами на земле. Мальчик видел, что отца радуют солидность его должности и знаки уважения, отец с удовольствием ходил в ресторан – постоянное место встречи авторитетных в городе людей, ему нравилось иметь определенное влияние на городскую политику, он согласился на избрание себя пресвитером в церковной общине. Родители участвовали в общественной жизни города. Они ходили на летний бал и на карнавальные торжества, устраивали обеды и принимали приглашения на обед. День рождения мальчика отмечался, как положено: на пятый день рождения пригласили пятерых гостей, на шестой – шестерых и так далее. И вообще все происходило так, как это считалось принятым в пятидесятые годы, с должной церемонностью и дистанцированностью. Но эта церемонность и дистанцированность вовсе не походили на то, что ощущал мальчик в качестве дистанции между своей семьей и другими людьми. Скорее, дело было в том, что родители, казалось, также что-то утаивали. Они всегда оставались начеку. Когда кто-либо рассказывал анекдот, они смеялись не сразу, а выжидали, как отреагируют остальные. На концерте или в театре начинали аплодировать лишь тогда, когда раздавались общие аплодисменты. В разговоре с гостями они воздерживались от высказывания собственного мнения, ждали, пока не будет произнесено близкое суждение, и лишь потом присоединялись к нему. Иногда отцу все-таки приходилось занимать определенную позицию и говорить об этом. Тогда он выглядел весьма напряженным.

А может, отец просто проявлял тактичность и не хотел никому ничего навязывать? Мальчик задался этим вопросом, когда стал постарше и мог более осознанно воспринимать осмотрительность своих родителей. Он спрашивал себя и о том, почему родители с такой настойчивостью заботятся об отдельности своей спальни. Доступ в спальню родителей был ему запрещен, даже когда он был совсем маленьким, ему не разрешалось заходить туда. Правда, родители никогда не запирали дверь спальни. Впрочем, хватало недвусмысленности запрета и незыблемости родительского авторитета – по крайней мере, до тех пор, пока однажды мальчик, которому к этому времени исполнилось тринадцать лет, не воспользовался отсутствием родителей и не заглянул в дверь, чтобы увидеть две отдельно стоящие кровати, две ночные тумбочки, два стула, деревянный шкаф и металлический шкафчик. Может, родители хотели скрыть, что не спали в одной постели? Или стремились воспитать в нем уважение к приватной сфере? Во всяком случае, они и сами никогда не заходили в его комнату без стука и приглашения войти.

3

Заходить в отцовский кабинет мальчику не запрещалось. Хотя там висела таинственная картина с девочкой и ящеркой.

В третьем классе гимназии учитель задал домашнее сочинение, в котором следовало описать какую-нибудь картину. Выбор картины отдавался на собственное усмотрение. «А надо приносить с собой картину, которая будет описана?» – спросил один из учеников. Учитель качнул головой: «Картину надо описать так, чтобы каждый читающий сочинение увидел ее перед собой». Мальчику сразу было ясно, что он будет описывать картину с девочкой и ящерицей. Он даже обрадовался такой возможности. Ведь предстояло внимательно изучить картину, а потом перевести изображение в слова и фразы, с помощью которых следовало воспроизвести картину для учителя и одноклассников. Радовался он и возможности посидеть в отцовском кабинете. Его окна выходили в узкий дворик, дневной свет и уличный шум были приглушенными, стенные стеллажи заставлены книгами, витал терпкий дух сигарет.

Отец не пришел к обеду домой, поэтому мать сразу же отправилась в город. Мальчику даже не пришлось спрашивать разрешения, он попросту уселся в кабинете, принялся рассматривать картину и писать. «На картине видно море, кусок берега, дюну и обломок скалы, а на ней девочку с ящеркой». Нет, учитель говорил, что начинать надо с переднего плана, перейти к среднему плану, а потом к заднему. «На переднем плане изображена девочка с ящеркой на обломке скалы или на дюне, дальше идет берег, а позади виднеется море». А это действительно море? И волны? Только волны бегут не от среднего плана в глубину, а из глубины к среднему плану. К тому же «средний план» звучит ужасно, хотя «передний» или «задний план» не лучше. А девочка? Разве это все, что можно сказать о ней?

Мальчик начал заново. «На картине изображена девочка. Она видит ящерку». Но и это было не все, что можно было сказать о девочке. Мальчик продолжил: «У девочки бледное лицо и бледные руки, каштановые волосы, на ней светлая блузка и темная юбка». Но и этого показалось мало. Он сделал еще одну попытку. «Девочка смотрит на ящерку, которая греется на солнышке». Разве это верно? Скорее, девочка смотрит не на ящерку, а поверх или даже сквозь нее. Мальчик помедлил. Потом решился. За первой фразой последовала вторая: «Девочка очень красива». Фраза получилась верной, а вместе с ней начало получаться и все остальное.

«Девочка смотрит на ящерку, которая греется на солнышке. Девочка очень красива. У нее тонкое лицо, гладкий лоб, прямой нос, а на верхней губе впадинка. У нее карие глаза и каштановые волосы. Хорошо видна только ее голова, но все остальное не так важно. А именно ящерица, скала или дюна, берег и море».

Теперь мальчик был доволен. Нужно только разобраться с передним, средним и задним планом. Особенную гордость вызывало выражение «а именно». Звучало элегантно и по-взрослому. Гордился он и тем, что назвал девочку красивой.

Он остался на месте, когда услышал, как отец открывает входную дверь. Слышно было, как отец ставит портфель, снимает и вешает пальто, заглядывает на кухню и в гостиную, стучится в детскую.

– Я здесь, – крикнул мальчик, он ровно положил черновые листы на свою тетрадь, рядом легла авторучка. Так обычно размещались на отцовском рабочем столе папки с документами, бумага и письменные принадлежности. – Я сел сюда, потому что нам задали сочинение с описанием картины, вот я и описываю картину. – Он выпалил свое объяснение, едва дверь кабинета открылась.

Отцу понадобилось некоторое время.

– Какую картину? Чем ты занимаешься?

Пришлось повторить объяснение. По отцовской позе, по его взгляду на картину, по морщинам на лбу мальчик сообразил, что сделал что-то не так.

– Тебя ведь не было дома, и я подумал…

– Ты… – Голос отца прозвучал сдавленно, мальчик даже съежился, решив, что сейчас на него накричат. Но отец удержался. Покачав головой, он сел на вращающееся кресло между письменным столом и столиком, где обычно раскладывались папки с судебными делами и за которым с другой стороны сидел мальчик. Картина висела позади отца над письменным столом. Расположиться прямо за письменным столом мальчик не решился. – Не почитаешь ли, что сочинил?

Мальчик начал читать, гордясь и робея одновременно.

– Весьма недурно, мой мальчик. Я прямо-таки вижу картину перед собой. Только… – он помедлил, – это не предназначено для посторонних. Лучше тебе описать другую картину.

Мальчик был рад, что отец не накричал на него, заговорил так ласково и доверительно, поэтому был готов согласиться с чем угодно. И все-таки недоумение было слишком сильным.

– А почему эта картина не предназначается для посторонних?

– Разве ты не сохраняешь некоторые вещи для себя? Разве ты всем делишься с друзьями и тебе всегда необходимо их присутствие? Люди могут позавидовать, поэтому не стоит показывать им свои сокровища. Их либо расстроит, что у них нет того, чем обладаешь ты, либо в них проснется жадность и они захотят отнять у тебя то, что им не принадлежит.

– А разве эта картина – сокровище?

– Сам знаешь. Ведь ты замечательно описал ее, так говорят только о сокровищах.

– Она такая дорогая, что другие могут позавидовать?

Отец повернулся, взглянул на картину.

– Да, весьма дорогая. Не уверен, что сумел бы ее уберечь, если бы кто-либо позарился на нее. Поэтому лучше, чтобы никто не знал, что она у нас есть, ладно?

Мальчик кивнул.

– Давай-ка посмотрим альбом с репродукциями, ты наверняка найдешь что-нибудь подходящее.

4

Когда мальчику исполнилось четырнадцать лет, отец ушел с судейской должности, получив место в страховой компании. Мальчик чувствовал, что это получилось против желания отца, хотя тот никогда не жаловался. Не стал отец и вдаваться в объяснения. Лишь годы спустя мальчик узнал причину. Тогда им пришлось сменить прежнюю служебную квартиру на более скромную. Вместо бельэтажа в принадлежащем городу пятиэтажном здании вильгельминского стиля они теперь снимали одну из двадцати четырех квартир в типовом доме, построенном на окраине в рамках социальной жилищной программы. Четыре комнаты были маленькими, потолки низкими, из соседних квартир постоянно доносились шумы и запахи. Зато комнат было все-таки четыре – гостиная, спальня, детская, а отец сумел сохранить кабинет. Он уединялся там по вечерам, хотя больше не приносил с собой на дом работу.

– Пить ты можешь и в гостиной, – сказала однажды вечером мать, – к тому же и пить, может, станешь меньше, если соблаговолишь перекинуться со мной хоть парой слов.

Изменилось и общение родителей с другими людьми. Прекратились званые обеды, вечера для дам или мужчин, когда мальчику приходилось принимать гостей у дверей, чтобы вешать их пальто в гардероб. Он скучал по тому настроению, которое воцарялось в доме, когда в гостиной накрывался стол с сервизом из белого фарфора и серебряными канделябрами, а родители, заканчивая поправлять фужеры, пепельницы и коробки с сигарами или тарелочки с печеньем, ожидали первых звонков. Он скучал по некоторым из прежних знакомых родителей. Иногда они расспрашивали его об успехах в школе или о других занятиях и даже вспоминали при следующих визитах, что именно он отвечал им в прошлый раз. Один хирург показывал ему операцию на плюшевом мишке, а геолог рассказывал об извержениях вулканов, землетрясениях и странствующих дюнах. Особенно скучал он по одной даме. Она отличалась от худощавой, нервной, суетливой матери своей дородностью и жизнерадостным добродушием. Когда он был совсем маленьким, она закутывала его своей шубой, у которой скользкая и блестящая шелковая подкладка пахла ее духами. Потом она дразнила его мнимым сердцеедством, которого за ним никогда не водилось, отчего он смущался, испытывая одновременно некую гордость; порой она играючи накрывала его полой шубы, и он на миг чувствовал мягкость и тепло женского тела.

Минуло довольно много времени, прежде чем появились новые гости. Это были соседи, коллеги отца по страховой компании или сотрудницы матери, которая теперь работала машинисткой в полицейском управлении. Мальчик замечал неуверенность в поведении родителей, которым хотелось освоиться в новом для них мире, не отрекаясь от старого; отсюда либо излишняя чопорность, либо чрезмерная фамильярность.

Мальчику тоже пришлось прилаживаться к иным условиям. Родители перевели его из прежней гимназии, которая находилась в нескольких шагах от старой квартиры, в новую, которая опять-таки располагалась поблизости от дома. Нравы в новом классе были погрубее, так что он уже не особенно выделялся среди остальных. Еще целый год он продолжал ходить к преподавательнице, которая давала уроки игры на пианино. Но потом родители сочли его музыкальные успехи ничтожными, уроки закончились, пианино было продано. А он дорожил велосипедными поездками на уроки музыки, поскольку проезжал не только мимо старой квартиры, но и мимо соседнего дома, где жила девочка, с которой он раньше иногда играл или ходил вместе по дороге в гимназию. У нее были густые рыжие волосы до плеч, веснушчатое лицо. Возле ее дома он притормаживал, надеясь, что она выйдет из подъезда, поздоровается, а он вызовется пройтись с ней, поведет велосипед рядом, само собой получится, что они договорятся о следующей встрече. Даже не договорятся, а просто он узнает, где и когда она будет, и окажется там же. Он был еще слишком юн, чтобы назначать свидание.

Но увидеть ее во время велосипедных поездок ему не удавалось.

5

Неверно полагать, будто человек принимает жизненно важные решения, лишь будучи достаточно взрослым. Ребенок способен на столь же решительный шаг, определяющий его поступки и образ жизни. Конечно, ребенок не вечно придерживается однажды принятого решения, но ведь взрослые также отказываются от данных себе зароков.

Через год мальчик решил добиться к себе уважения в новом классе и в своем окружении. Это было не трудно, помогла сила, а кроме того, ум и находчивость, поэтому вскоре он занял место среди лидеров в той иерархии, которая существовала в его классе, основываясь, как и в любом другом классе, на зыбкой смеси разных качеств вроде силы, дерзости, бойкости на язык, а также состоятельности родителей. Такие имели вес и у девочек, правда не в своей школе, где девочек не было, а в женской гимназии, которая находилась неподалеку.

Мальчик ни в кого не влюблялся. Он просто выбирал себе девочку, которая пользовалась бы авторитетом, имела бы броскую внешность, бойкий язычок, репутацию труднодоступной, но опытной в отношениях с мальчиками. Он импонировал ей своей силой, уважением сверстников, а также тем, что вроде было у него что-то такое, чего она не могла получить у других, хотя желала этого. Он чувствовал это и порой давал понять, что обладает неким сокровищем, которое показывает далеко не каждому, однако, может, согласится показать ей, если… Если что? Если она будет гулять с ним? Целоваться? Спать? Он и сам точно не знал. Прилюдное ухаживание, которое делало ее все более и более податливой, было интереснее, азартнее, обещало больше, чем то, что происходило наедине. Пройтись с приятелями после уроков к женской гимназии, где, прислонившись к чугунной ограде, стояла она с подружками, положить ей руку на плечи, будто это само собой разумеется, или посылать ей воздушный поцелуй, болея за ее команду, когда девочки играли в гандбол, или прогуливаться с ней по пляжу, обращая на себя восхищенное внимание.

Первый же раз, когда они спали, обернулся для него катастрофой. У нее было достаточно опыта, чтобы иметь определенные ожидания, но все-таки не достаточно, чтобы помочь ему справиться с неловкостью. А у него не было той уверенности, которую придает влюбленность и которая скрашивает неловкость первого раза. Когда после закрытия купальни и обхода, сделанного сторожем, они прильнули за кустами друг к другу, ему вдруг все показалось фальшивым – поцелуи, ласки, желание. Все было не так. Словно предавалось все то, что он любил сейчас или раньше, – ему вспомнилась мать, ее подруга с шубой, соседская девочка с рыжими вихрами и веснушками, девочка с ящеркой. Когда все оказалось позади – неуклюжесть в обращении с презервативом, его слишком быстрый оргазм, неумелые, а ей даже неприятные попытки удовлетворить ее рукой, он прижался к ней, ища утешения за свой провал. Но она поднялась, оделась и ушла. Он остался лежать, съежившись, уставившись на ветви куста, под которым лежал на прошлогодней листве, на свое белье, на сетчатую ограду. Он оставался лежать, хотя замерз; ему почудилось, что надо промерзнуть, чтобы забыть их плачевное свидание, тщеславные ухаживания нескольких месяцев, как, наоборот, бывает нужно пропотеть, чтобы избавиться от простуды. В конце концов он встал и проплыл несколько кругов в большом бассейне.

Когда за полночь он вернулся домой, дверь в освещенный отцовский кабинет была открыта. Отец лежал на кушетке, храпел, от него разило перегаром. Одна из книжных полок свалилась, ящики письменного стола были вытащены и опустошены, на полу валялись книги и листы бумаги. Удостоверившись, что картина цела, мальчик выключил свет и закрыл за собой дверь.

6

Перед самым окончанием школы, когда, по существу, оставалось только ждать выдачи аттестата с оценками, он поехал в соседний крупный город. Предстояло ехать на поезде около полутора часов; за все эти годы он мог побывать там в театре, на выставке или на концерте, однако ни разу не сделал этого. Лишь однажды родители взяли его, маленького мальчика, с собой, чтобы показать тамошние церкви, ратушу, здание суда и большой парк в центре города. После переезда на новую квартиру родители вообще прекратили подобные экскурсии как с ним, так и без него, а возможность отправиться куда-либо одному ему поначалу как-то не приходила в голову. Позднее такая возможность стала ему уже не по карману. Отец лишился должности из-за пристрастия к алкоголю, мальчику пришлось параллельно с учебой в школе подрабатывать, а деньги отдавать матери. Только теперь, когда в связи с окончанием школы пришла пора настраиваться на скорый отъезд из города, он приготовился внутренне к тому, что родители останутся предоставленными самим себе, поэтому решил тратить заработанные деньги по собственному усмотрению.

Он не искал музей современного искусства, а оказался поблизости случайно. В музей зашел, поскольку здание его поразило причудливой смесью архитектурных стилей: модерновая простота, с одной стороны, холодная мрачность – с другой, и все это сочеталось с китчем затейливых дверей и эркеров. Экспозиция отличалась широким диапазоном – от импрессионистов до «новых диких»; он осмотрел ее с должным вниманием, хотя и без особого интереса. Пока не увидел картину Рене Дальмана.

Картина называлась «На берегу», она изображала обломок скалы, песчаный берег и море, на камне делала стойку на руках девочка, обнаженная и красивая, одна ее нога была деревянной, не из дерева, а обычная стройная ножка, только с древесным узором. Нет, в этой стоящей на руках девочке он не узнал девочку с ящеркой, не мог он и сказать с уверенностью, что здесь изображались тот же обломок скалы, тот же берег, то же море. Однако все слишком напоминало полотно, висевшее дома, поэтому на выходе он купил почтовую открытку с картиной, а будь у него больше денег, купил бы и альбом о творчестве Рене Дальмана. Сравнив дома картину с открыткой, он обнаружил существенные различия. Однако было и что-то, что их объединяло, – только оставалось непонятным, чем это объяснялось, сходством изображения или восприятием.

– Что там у тебя? – Войдя в комнату, отец потянулся к открытке.

Мальчик отшатнулся, отцовская рука ушла в пустоту.

– Кто написал картину?

Взгляд отца сделался настороженным. Он был пьян, и в глазах его появилась та же настороженность, с какой он реагировал на открытую неприязнь и презрение, которые демонстрировали пьяному жена и сын. Бояться его они давно уже перестали.

– Не знаю, а в чем дело?

– Почему мы не продаем картину, если она такая ценная?

– Не продаем? Мы не можем ее продать! – Отец встал перед картиной, словно защищая ее от сына.

– Почему не можем?

– Тогда у нас ничего больше не будет. И тебе ничего не достанется после меня. Мы для тебя ее бережем, для тебя. – Обрадовавшись аргументу, который должен был убедить сына, отец повторял его снова и снова: – Мы с матерью пластаемся, чтобы сохранить картину, которая потом тебе достанется. А что я вижу от тебя взамен? Неблагодарность, одну неблагодарность.

Отец всхлипнул, мальчик ушел и вскоре забыл этот эпизод, картину из музея и Рене Дальмана. Он работал на складе тракторного завода, к тому же подрабатывал еще и официантом, это продолжалось, пока не начались университетские занятия, а университет он нарочно выбрал как можно дальше от дома. Город на Балтийском побережье был непригляден, университет считался средним, зато здесь ничто не напоминало о родном южном городе, и уже в первые недели учебы он с удовлетворением отметил, что ни на лекциях юридического факультета, ни в университетских коридорах, ни в студенческой столовой не встречает знакомых лиц. Можно было все начать заново.

Сюда он ехал с пересадкой. Выдалось несколько часов, чтобы прогуляться по городу на берегу реки. Опять-таки случайно он оказался возле музея. Но здесь он уже не стал полагаться на случай, а сразу же спросил, где висят картины Рене Дальмана, и нашел два полотна. Одна картина, полтора метра на два, называлась «Послевоенный порядок»; она изображала женщину, которая сидела со склоненной головой, подобрав под себя ноги и опираясь на левую руку. Правой рукой она задвигала ящик в собственный пах, в животе и груди тоже были ящики, ручки которых имели вид сосков или пупка. Ящики на груди и животе были наполовину выдвинуты и пусты, а в ящике, который торчал из паха, лежал наискось искалеченный мертвый солдат. Другая картина называлась «Автопортрет в образе женщины»; это был поясной портрет смеющегося молодого человека с лысым черепом, под наглухо застегнутой черной курткой проступали груди, левой рукой он держал парик с русыми волосами.

На этот раз он купил монографию о Рене Дальмане и прочитал в поезде о детских и юношеских годах художника, родившегося в Страсбурге в 1884 году. Его родителями были переехавший из Лейпцига продавец текстильных товаров и уроженка Эльзаса, которая была моложе мужа на двадцать лет; они хотели девочку, поскольку уже имели двоих сыновей, а третий ребенок, девочка, умерла два года назад от воспаления легких, которое подхватила на зимней прогулке, куда ее взял отец. Рене рос как бы в тени своей умершей сестры, пока в 1902 году не родилась желанная вторая дочь, что принесло ему одновременно и освобождение, и обиду. Он рано занялся рисунком и живописью, успехами в школе не отличался, в шестнадцать лет хорошо сдал экзамены в Академию художеств города Карлсруэ.

Совершив переезд в университет, он снял квартирку – мансарду с угольной печкой и небольшим оконцем, туалет и умывальник находились пролетом ниже в коридоре. Зато здесь он был предоставлен самому себе. Он разложил вещи, монографию о Рене Дальмане поставил на нижнюю полку вместе с привезенными любимыми книгами. Верхняя полка предназначалась для новых книг, для новой жизни. Он не оставил дома ничего, что было ему дорого.

7

Когда он учился на третьем курсе, умер отец. Однажды, как это теперь часто бывало, отец пошел в пивную, там напился, по дороге домой споткнулся, упал под откос, не смог подняться и замерз. За все эти годы после отъезда он впервые вернулся домой – на похороны. Стоял январь, холодный ветер обжигал, лужи на дорожке от кладбищенской часовни до могилы заледенели, мать поскользнулась, едва не упала, поэтому сын взял ее под руку, на что раньше она не соглашалась. Она не могла простить ему столь долгого отсутствия.

Дома она предложила нескольким соседям, которые ходили на кладбище, бутерброды и чай. Заметив, что гости ожидают спиртного, встала:

– Кому не нравится, что я не подаю пиво или шнапс, может уходить. В этой квартире и без того было выпито слишком много.

Вечером мать с сыном сидели в отцовском кабинете.

– Все книги в библиотеке, наверное, юридические. Хочешь их забрать? Может, пригодятся? Все, что не возьмешь, я выкину.

Она оставила его одного. Он осмотрел библиотеку, которой отец всегда так дорожил. Книги, которые давно уже были переизданы. Журналы, подписка на которые была прекращена несколько лет назад. Единственная картина – девочка с ящеркой; в прежнем кабинете ей была выделена целая большая стена, а здесь она висела между стеллажами, но все равно явно доминировала в интерьере. Теперь он почти задевал головой за низкий потолок и глядел на девочку сверху вниз, вспоминая, как когда-то смотрелся с нею глаза в глаза. Он вспомнил рождественские елки, которые раньше выглядели такими высокими, а теперь казались маленькими. Но потом ему подумалось, что картина не стала меньше и не утратила своей притягательной, завораживающей силы. Он вспомнил девочку из дома, в мансарде которого жил, вспомнил и покраснел. Он называл ее «принцессой», они флиртовали друг с другом, она напрашивалась заглянуть к нему в мансарду, и для отказа ему приходилось собирать всю волю. Напрашивалась она вполне невинно. Но поскольку ей хотелось получить то, чего ей не позволяли, она пускала в ход все свое кокетство, отчего жесты, взгляды, голос делались столь искусительными, что он едва не забывал о ее невинности.

– Книги мне не нужны. Но завтра я позвоню букинисту. Несколько сотен марок он тебе заплатит, а может, и тысячу.

В кухне он подсел к матери за стол.

– Что ты собираешься сделать с картиной?

Она сложила газету, которую перед тем читала. Ее движения все еще были нервными, немного суетливыми, что-то казалось в них еще молодым. Раньше она была стройной, теперь исхудала, кожа натянулась на скулах, на суставах рук. Волосы совсем побелели.

Он почувствовал внезапный прилив жалости и нежности.

– Что ты сама-то собираешься делать? – Вопрос прозвучал ласково, он хотел положить ладонь на ее руку, но мать отстранилась.

– Я перееду отсюда. На холме построено террасой несколько домов, я купила там однокомнатную квартиру. Больше одной комнаты мне не нужно.

– Купила?

В глазах ее промелькнула враждебность.

– Я объединила на одном банковском счете отцовскую пенсию и свои заработки. Сколько он брал на выпивку, столько же снимала со счета и я. Разве несправедливо?

– Нет. – Он усмехнулся. – Значит, отец пропил за десять лет целую квартиру?

Мать тоже усмехнулась:

– Не совсем. Но больше, чем сумма основного взноса на накопительный счет, с которого я расплатилась за квартиру.

Он помедлил.

– Почему ты не бросила отца?

– Что за вопрос. – Она покачала головой. – Есть пора, когда можно выбирать. Можно делать то или это, жить с тем человеком или с этим. Потом этот человек и его дела становятся частью твоей собственной жизни, а вопрос о том, почему ты продолжаешь жить собственной жизнью, довольно глуп. Ты про картину спросил. Ничего я не собираюсь с ней делать. Можешь забрать с собой или поместить в банке, если у них есть такие большие кассеты для хранения.

– А ты мне не расскажешь, в чем дело с этой картиной?

– Ах, мой мальчик… – Она печально взглянула на него. – Мне не хочется говорить об этом. По-моему, отец гордился ею, до самых последних дней. – Она устало улыбнулась. – Ему так хотелось навестить тебя, посмотреть, как идут твои дела на юридическом факультете, но ты нас ни разу не пригласил, а сам он не решался. Знаешь, дети иногда бывают не менее жестокими, чем мы, родители. Так же уверены в своей правоте.

Он собрался возразить, но подумал, что, возможно, она права.

– Мне очень жаль, – сказал он неопределенно.

Она встала.

– Спокойной ночи, мой мальчик. Завтра в семь утра я переезжаю. Когда выспишься и будешь собираться, не забудь картину.

8

Он повесил картину в мансарде над своей кроватью. Кровать стояла слева у стены, справа находились шкаф и книжные полки, под чердачным окном располагался письменный стол.

– Я на нее похожа. Кто это? – Девушка, задавшая вопрос, была студенткой, которая нравилась ему с первого семестра. Неужели действительно из-за сходства с девочкой? Ему никогда это не приходило в голову.

– Не знаю, кто она. Существовала ли она вообще. – Он хотел было сказать: «Во всяком случае, ты красивее». Но ему не захотелось предавать девочку с ящеркой. Хотя можно ли предать нарисованную девочку?

– О чем ты думаешь?

– О том, какая ты красивая.

Она и впрямь была очень красивой. Он лежал на кровати на спине, она прильнула к нему животом сверху. Положив руки ему на грудь и уткнув в них подбородок, она спокойно разглядывала его. А может, и не его? Может, она глядела куда-то сквозь него? Темные глаза и волосы, высокий лоб, румянец на щеках, изящный изгиб губ и крыльев носа – вся эта прелесть была обращена к нему и странным образом существовала сама по себе. Или все это ему лишь казалось? Не превращалась ли в картину женщина, которую он любил? Не превращалась ли она в картину, потому что он ее любил? Обращенную к нему и одновременно недостижимую.

– Как зовут художника?

– Не знаю.

– Он же наверняка подписал картину. – Выпрямившись, она внимательно рассмотрела нижний край полотна. Потом взглянула на него: – Это же оригинал.

– Да.

– Ты знаешь, сколько это стоит?

– Нет.

– Видимо, ценная вещь. Откуда она у тебя?

Ему вспомнился давний разговор с отцом.

– Иди сюда. – Он протянул руки. – Знать не хочу, сколько она стоит. Если бы знал и сказал тебе, а ты бы тоже знала, мне пришлось бы задаваться вопросом, не любишь ли ты меня из-за моей картины.

Она юркнула в его объятия.

– Не глупи. Если картина действительно ценная, ее нельзя держать дома. Летом тут жарко, а зимой холодно, да еще вдруг дурацкая печка твой чердак и весь дом подожжет. Сам-то ты убежать успеешь, а картина сгорит. Ценной картине нужна постоянная умеренная температура и влажность, а может, и еще что-то. А если ее нельзя держать здесь, то лучше сразу продать. Ты столько работаешь, а позволить себе ничего не можешь, денег не хватает. Глупо.

Чтобы отвлечь ее, он принялся рассказывать о своей новой работе. Но перед уходом она все-таки сказала:

– Знаешь что?

– Что?

– Брат у меня изучает историю искусств. Пускай посмотрит твою картину.

Он не хотел, чтобы дело дошло до этого. Когда она пришла в следующий раз, сунул картину под кровать, а девушке соврал, что картину забрала мать. Оказалось, что девушка поговорила с братом, но тот не мог припомнить ни похожего художника, ни похожего мотива, вспомнился только журнал «Фиолетовая ящерица», который выпускался в Париже с 1924 по 1930 год на переходе от дадаизма к сюрреализму; вышло десять номеров. Потом она забыла о картине.

Когда девушка уходила, он вновь вешал картину над кроватью. Поначалу это напоминало игру; он с улыбкой снимал картину, с улыбкой вешал обратно, прощался с девочкой и шутливо здоровался. Позднее ему стала докучать необходимость снимать картину из-за своей посетительницы, а потом и сама посетительница. Когда они спали вместе или лежали рядом, он ждал, чтобы она поскорее ушла и можно было бы вернуть картину на место, вновь начать привычную жизнь.

В конце концов они расстались.

– Не знаю, что творится у тебя в голове и в сердце. – Она коснулась пальцем его головы и груди. – Может, здесь и есть для меня место, только слишком уж маленькое.

9

Страдал он сильнее, чем мог ожидать. Иногда злился, поскольку ему казалось, что без картины все могло выйти иначе. Но даже эта злость связывала его с картиной. Он разговаривал с девочкой. Жаловался, что без нее все было бы лучше. Что во всем виновата она. Что теперь она могла бы глядеть на него поприветливей. Не гордится ли она избавлением от соперницы? Только особенно воображать не стоит.

Однажды вечером он вновь принялся читать монографию о Рене Дальмане. Закончив академию, молодой художник поселился в доме богатой вдовы, жительницы Карлсруэ, которая устроила ему мастерскую. В ханжеском столичном городе[1] это вызвало скандал. Впрочем, по замечанию биографа, пара наслаждалась им больше, чем своим непростым романом. Он попытался сделать карьеру в качестве портретиста, первые портреты были вполне традиционными, но поскольку ему приписывался скандальный образ жизни, он начал писать скандальные портреты – например, чиновный череп председателя земельного верховного суда в Карлсруэ, будто вырезанный из дерева, и портрет его сына, хваткого лейтенанта, на лице которого были запечатлены эполеты с канителью и сабля. Председатель затеял судебный процесс, Рене Дальману пришлось спасаться бегством в Бретань, где имелся дом, принадлежавший семье его матери, большинство родственников которой покинули Эльзас в 1871 году. Здесь, где когда-то он провел много каникул с родителями, братьями и сестрами, Рене Дальман оставался до начала мировой войны, на которую отправился добровольцем во французскую армию, служил санитаром. В эти годы он ограничивался набросками, на другое не хватало ни времени, ни средств. Наряду с ранеными, искалеченными, умирающими солдатами появляются религиозные мотивы: Адам и Ева как новобрачные, заблудившиеся в райских кущах полей сражений, калека Христос, исцеляющий покалеченного солдата. По окончании войны Рене Дальман живет в Париже, проводит много времени в кафе «Серта», хотя и не причисляет себя к дадаистам, водит знакомство с Андре Бретоном, вслед за которым вступает в коммунистическую партию, однако не присоединяется к сюрреалистам. Он предпочитает держаться в стороне, пока вместе с несколькими друзьями не основывает журнал «Фиолетовая ящерица». Рене Магритт написал туда эссе о живописи как мышлении, Сальвадор Дали – о девушке, которую готов полоснуть бритвой по глазам; журнал опубликовал в переводе с английского без разрешения автора небольшую статью Макса Бекмана о коллективизме, написанную им во время свадебного путешествия. Рене Дальман занимался графическим оформлением журнала и сам писал для него, например об освобождении фантазии от произвола.

Все это было не особенно интересно. Вскоре он вообще перестал читать, просто листал страницы. В конце книги приводились хронология основных биографических событий, библиография публикаций Рене Дальмана и работ о нем, а также каталог его выставок. На 1933 год приходилась выставка сюрреалистов в парижской галерее Пьера Колля; в выставочном каталоге воспроизведена картина Рене Дальмана «Ящерица и девочка». Ящерица и девочка.

На следующее утро он отправился в университетский Институт истории искусств, где тщетно пытался разыскать каталог выставки 1933 года. Он пропустил лекции, отпросился, сославшись на грипп, в ресторане, где днем подрабатывал официантом, и поехал в тот город, где когда-то увидел послевоенную картину Рене Дальмана и его автопортрет, а также купил книгу о нем. Здесь также имелся университет с Институтом истории искусств, однако и в его библиотеке каталога не нашлось. Он почувствовал нервное возбуждение. Библиотекарша заметила это, поинтересовалась причиной. Он объяснил, что разыскивает картину Рене Дальмана «Ящерица и девочка», а точнее, не может найти каталог выставки, где воспроизведена эта картина. Спросил, в каком из ближайших городов еще есть Институт истории искусств.

– Почему вам нужна репродукция именно из каталога?

Он недоуменно взглянул на библиотекаршу.

– Возможно, художник сам фотографировал собственную картину, это мог сделать его галерист, какой-либо журнал или, наконец, музей, где она хранится.

– Хранится в музее? В каком?

– У нас есть изоархив. Пойдемте.

Он прошел за ней по коридору в помещение с проектором и рядами коробочек, на которых имелись таблички с фамилиями художников. Почувствовал, что успокаивается. Даже отметил изящную фигурку библиотекарши, ее легкую походку, внимательный взгляд, чуть насмешливый из-за его возбуждения. Она достала с полки коробочку, просмотрела опись на внутренней стороне крышки, вынула диапозитив размером с почтовую открытку, упакованную в черную фольгу, вставила диапозитив в проектор.

– Можете выключить свет?

Найдя выключатель, он погасил свет. Заработал проектор.

– Боже мой! – вырвалось у него.

Это была его картина. Девочка, берег, каменная глыба. Только слева в картине была не девочка, а огромная ящерица, зато на камне нежилась не ящерка, а крошечная девочка с прелестными темными локонами, бледным личиком, в светлом лифе и темной юбке. Она лежала на боку, головка на ладони, игривое полудитя, кокетливая полуженщина.

10

– В каком музее хранится картина?

– Надо посмотреть в библиотеке.

Выключив проектор и убрав диапозитив, она вернулась в зал с книжными стеллажами. Он глядел, как она берет с полки книгу за книгой, перелистывает страницы.

– Надеюсь, меня пригласят за это хотя бы в ресторан? – Она перевернула еще несколько страниц. – О!

– Что там?

– Картина не хранится ни в одном из музеев. Пропала. Утеряна и, возможно, уничтожена. В последний раз выставлялась в тридцать седьмом году на мюнхенской выставке «Дегенеративное искусство»[2].

Он недоуменно взглянул на нее.

– Экспонировалась в пятом разделе. В сопроводительном тексте говорилось: «Порнография не нуждается в наготе, а дегенеративное искусство не нуждается в искажении изображения. Еврей может искусно изобразить немецкого предпринимателя капиталистическим распутником, а немецкую девушку – его сластолюбивой потаскухой. Порнография, марксизм и классовая ненависть сливаются у евреев воедино. Если представить себе, что немцам и немкам, осматривающим эту выставку, приходится…» Читать дальше?

– А у Рене Дальмана есть картина «Девочка с ящеркой»?

Она вновь принялась перелистывать страницы.

– Как насчет ресторана?

– Когда вы здесь заканчиваете?

– В четыре.

– В это время рестораны еще закрыты.

– Тогда не будет вам девочки с ящеркой. Вы уверены, что картина называется именно так?

– Не уверен. – (Так называли картину отец с матерью, а потом и он сам. Возможно, Рене Дальман назвал ее как-то иначе.) – Во всяком случае, изображена на ней девочка с ящеркой, но не так, как мы только что видели, а, можно сказать, наоборот.

– Любопытно. Где же вы ее видели?

– Не помню уже.

Потеряв осторожность, он едва не сболтнул лишнего. Спросил больше, чем мог себе позволить. По счастью, он не представился. Можно исчезнуть, не оставив следа.

Пока он размышлял, она присмотрелась к нему.

– Что с вами?

– Мне пора. Буду ждать вас в четыре у выхода, ладно?

Он выбежал из института, ничуть не смущаясь тем, что выглядело это по-дурацки. Лишь очутившись на скамейке у озерца в центре города, он принялся размышлять и понял, как мало ему, собственно, было известно и сколько еще предстоит узнать. Поэтому к четырем часам он появился у Института истории искусств. Она спустилась к нему по ступеням, вновь дружелюбно и чуть насмешливо поглядывая.

– Ящерицы – существа робкие.

– Пожалуй, стоит кое-что объяснить. Может, посидим на солнышке у озера?

Он начал рассказывать о себе по пути к озеру. Учится на юридическом, подрабатывает ассистентом у адвоката, который занимается делами о наследстве – спорами между наследниками, розыском наследников и оценкой наследства. Дома у одного покойного американца обнаружилась картина – экспертизы нет, авторская подпись отсутствует; возможно, картина не представляет собою никакой ценности, а может, наоборот; во всяком случае, ему поручено все выяснить.

– У американца?

Он подстелил куртку, они сели на траву у озера.

– Это немец, эмигрировавший в Америку, поэтому наследников мы разыскиваем в Германии.

– А у вас нет репродукции?

– При себе нет. Но я помню картину наизусть. – Он описал ее.

– М-да. – Она искоса взглянула на него. – А ведь вы прямо-таки влюблены в эту картину.

Он покраснел, отвернулся, делая вид, будто следит за яхтой.

– Да ладно уж. Если это и впрямь Дальман, то здорово. Видели его работы в нашем музее? – Она перевела разговор на музей, на город, на то, как тут живется, откуда оба родом, где хотели бы побывать.

Он попытался разузнать, как устанавливается автор картины, ее судьба, подлинные владельцы. Она отвечала на эти вопросы, но старалась вновь сменить тему. Когда солнце зашло за крыши домов и похолодало, они прошлись вдоль озера.

– У вас есть кто-нибудь? – Ему казалось, что ответ может быть только утвердительным. При ее живости, уме, остроумии, притом что она была не просто симпатичной, но имела милую манеру смахивать белокурые локоны, морщить нос.

– Расстались три месяца назад. А у вас?

Он прикинул: четыре месяца назад.

Поужинали они в гостиничном ресторане. Он чувствовал, что готов влюбиться, готов все рассказать, довериться ей. Но приходилось оставаться начеку, избегать некоторых тем. Например, разговора о родителях, о женщинах, которые ушли от него, о женщинах, которые ему нравятся, о том, как он живет. Он не мог раскрыться так, как ему хотелось бы. Ему пришло в голову, что если бы они встретились в его городе и решили пойти к нему домой, то этого нельзя было бы сделать. Там висела картина.

Она проводила его на вокзал. На перроне она написала ему свою фамилию, адрес и номер телефона. Помедлив, он написал в ответ свою настоящую фамилию и настоящий адрес.

– Ты детективом стать не собираешься, а? – В глазах ее опять мелькнула добродушная насмешливость.

– А что?

– Да так. – Она обняла его за шею, быстро поцеловала в губы. – Сужу по твоим вопросам – куда лучше обращаться насчет картины, «Сотби» или «Кристи». Если уж прочитана о художнике книга, то следовало бы, мой маленький детектив, посмотреть, кто автор, и написать ему через издательство. При условии, конечно, что не нужно скрывать что-нибудь такое, чего никто не должен узнать.

– Поезд сейчас отойдет.

По громкоговорителю действительно объявили отправление. Он уже стоял в поезде.

– Скрытничать трудно.

Он успел лишь кивнуть. Двери закрылись.

11

– Тебя ждет трудная судьба, – сказал он девочке с ящеркой. – Она будет становиться все больше, ты все меньше, а в конце концов тебе придется строить ей глазки. Ты, девочка, будешь заигрывать с ящерицей! – Помолчав, он продолжил: – Может, ты поцеловала ее, чтобы она превратилась в принца, а вместо этого она так выросла, а ты сделалась такой маленькой? – Он взглянул на девочку, и то, что сотворил с ней Рене Дальман, показалось ему подлостью, едва ли не кощунством. – Может, ты была его сестрой? Он ненавидел тебя? Или любил и ненавидел одновременно?

Он вышел из комнаты в туалет с крошечным умывальником, над которым висела узкая полочка для зубной щетки, бритвенных принадлежностей, расчески и щеточки. Снял лезвие с бритвы, вернулся в комнату.

– Наверно, тебе это не понравится. Но иначе нельзя.

Он взрезал бумагу, которой была заклеена обратная сторона рамы. Оказалось, что к толстой позолоченной раме был привинчен подрамник, к которому и крепилось полотно. Мелкие винтики удалось открутить отверткой, которой он обычно подтягивал ослабившиеся контакты. Он опасался, что полотно не отстанет от позолоченной рамы, однако та снялась без особых усилий.

Он прислонил картину к стене возле кровати, сам сел на пол напротив. В правом нижнем углу виднелась подпись «Дальман». По-детски старательный почерк, немного наискосок «Д» с завитушкой. Открытие не слишком удивило его. Скорее, было бы удивительным, если бы подпись не обнаружилась или обнаружилась бы другая фамилия. Поразило его то, что всего несколько сантиметров открывшегося полотна, ранее заслоненные рамой, меняли впечатление от картины. Над головой девочки увеличился небесный просвет, острие локотка теперь не было съедено рамой, и ящерица проявилась во всю свою величину – неожиданно картина словно распахнулась, в ней стало просторней, как вдруг проясняется в груди и в голове, когда у моря чувствуешь дыхание ветра и вдыхаешь запах прибоя.

– Это тебя мой отец туда запер? А может, прежний или все еще нынешний владелец? И кто он или кто был он такой?

Изучив раму, он обнаружил штамп частного галериста из Страсбурга.

В поезде по дороге в родной город он дочитал биографию Рене Дальмана до конца. В 1930 году он последовал из Парижа в Берлин за Лидией Дьяконовой. Она была дочерью врача-еврея, который крестился в православную веру, выступала в кабаре, была существом загадочным, отличалась гибкостью и красотой. Она была ящерицей Дальмана, его ящеркой. Его письма к ней полнились неиссякаемой нежностью. Поскольку немецким он владел без акцента и имел немецкую фамилию, то сразу же был признан и оценен в качестве немецкого художника; Людвиг Юсти[3] отвел ему во «Дворце кронпринца» один из небольших залов. В 1933 году, когда серия работ Дальмана «Уличная пляска смерти» попала на выставку «Государственное искусство 1918–1933»[4], устроенную в Карлсруэ, он еще мог позволить себе публичные издевки над ее устроителями. Немецкое государственное искусство? Эта серия создавалась в 1928 году в Париже. Но потом Эберхард Ханфштенгель[5] закрыл зал Дальмана, а однажды вечером штурмовики разгромили кабаре, в котором выступала Лидия. В 1937 году, еще до открытия мюнхенской выставки «Дегенеративное искусство», поженившиеся тем временем Рене и Лидия Дальман покинули Германию и переехали в Страсбург. Несмотря на французское гражданство, его продолжали считать немецким художником. В 1938 году его экспонировали на лондонской выставке «Немецкое искусство XX века». В Амстердаме и Париже выставлялись его полотна, конфискованные немецкими властями и отданные на аукционную продажу, а позднее выкупленные галеристами и коллекционерами, которые поддерживали художника или симпатизировали ему.

После того как немцы заняли Страсбург, следы Рене и Лидии Дальман теряются. Остались ли они в Страсбурге, бежали ли в неоккупированные районы Франции или сумели эмигрировать через Португалию в США – биограф добросовестно привел все аргументы «за» и «против» каждой версии, однако ясного ответа дать не смог. Судя по всему, они в любом случае сменили фамилию и имена. В 1946 году в Нью-Йорке состоялась выставка Рона Валломе, полотна которого предвосхищали по своей живописной манере «новых диких», но характеризовались дадаистско-сюрреалистической тематикой. Не скрывался ли под именем Рона Валломе, как предполагали некоторые искусствоведы, Рене Дальман? Но и о Роне Валломе достоверных сведений не осталось.

Ключей от новой материнской квартиры у него не было. Присев на ступеньку у подъезда, он принялся разглядывать булыжную дорогу, которая вела к домам и гаражам, расположенным террасами на склоне холма, обсаженного вечнозеленым кустарником, розы у подъезда, которыми мать пыталась скрасить стерильную атмосферу типовой застройки. Он размышлял об отце. Ему пришло в голову, что в сущности ничего не знает о нем, о его родителях, погибших во время бомбежки, о его учебе, о том, чем он занимался до и во время войны, и о его послевоенной карьере.

12

– Что делал отец во время войны?

Он сидел с матерью на веранде. Она вернулась с работы, приготовила чай. Взгляд ее скользил поверх крыш.

Она вздохнула:

– Ну вот, начинается.

– Ничего не начинается. Отец умер, я не собираюсь ни обвинять, ни осуждать его. Просто хочу выяснить, как попала к нему картина Рене Дальмана, цены которой я точно не знаю, но полагаю, что тысяч сто она стоит. И почему он окутал ее такой тайной?

– Потому что боялся, что его права на картину будут оспорены. Он заседал в военном трибунале Страсбурга; оказалось, что люди, у которых он квартировал, были евреями, они скрывались, жили по фальшивым документам, и он выручил их. В благодарность получил картину.

– Тогда в чем же у отца была проблема?

– После войны художник с женой исчезли, пошли слухи. Отец испугался, что, если картину увидят, могут возникнуть подозрения. Ведь он не имел доказательств, что получил ее в подарок.

Он взглянул на мать. Она сидела рядом, но смотрела в сторону.

– Мама?

– Да? – Лица она не повернула.

– Ты жила тогда в Страсбурге? Ты сама была свидетельницей или узнала все потом со слов отца?

– На что я была нужна ему в Страсбурге во время войны или он мне?

– Ты поверила его рассказам?

Она все еще не поворачивала к нему головы. Он видел ее профиль, не замечая ни малейшего признака смущения, раздражения или огорчения.

– Когда в сорок восьмом он вернулся из французского плена и мы снова увиделись, у меня было слишком много других забот, чтобы интересоваться его военными историями. Каких только историй не принесли люди с войны!

– Если ты ему поверила, почему тогда все время говорила про «евреечку»?

– А ты запомнил?

Он не ответил.

– Так почему?

– Я думала, что это дочка художника, а они были евреями.

– Это не объясняет издевательского тона. – Он качнул головой. – Нет, ты не поверила отцу. Не поверила в историю насчет спасения евреев. Или решила, что это не вся история и что у него что-то было с этой девочкой. Может, он ее шантажировал? Принуждал? Ты знаешь, что это жена художника?

Она промолчала.

– Почему отец лишился судейской должности? – Он взглянул на нее. Ее подбородок вздернулся, губы дрогнули, было видно, что она отказывается отвечать на подобные вопросы. – Неужели лучше, если я начну расспрашивать его тогдашнее начальство или сослуживцев? Наверняка кто-либо поймет, что мне как будущему юристу нужно знать, в чем было дело.

– Он работал в трибунале. Приходилось быть суровым. Жестоким. Думаешь, таких любят?

– Нет, но только из-за этого его не лишили бы судейской должности после войны.

– Его обвинили в том, чего он не совершал. Но само обвинение было столь ужасным, что он не захотел разбирательства. В том числе ради тебя и ради меня.

Он снова взглянул на нее.

– Якобы он вынес смертный приговор одному офицеру, который укрывал евреев от полиции. Раз уж тебе кажется, что ты должен все знать, – этот офицер был его другом, и отец якобы сам донес на него.

– Тот, кто выдвинул обвинение, имел, видимо, свидетелей или документы. Газеты этим сильно заинтересовались?

– Большие газеты, не местные. Здесь все быстро замяли.

Он мог разыскать старые газеты и журналиста, который выдвинул обвинения против отца, ознакомиться с материалами этого журналиста. Возможно, удалось бы установить адрес отца в Страсбурге и других жильцов его дома. Может, существовали списки евреев, которых увозили из Страсбурга в лагеря смерти? Остались ли родственники Рене Дальмана, с которыми стоило поговорить?

– А что говорил отец об этих обвинениях? – Вопрос едва прозвучал, а ему уже расхотелось слышать ответ.

– Говорил, что сам он вместе с тем офицером и другими офицерами помогал евреям и что офицером, которому вынесли смертный приговор, пришлось пожертвовать, чтобы не пострадали все остальные, в том числе и евреи. Это просто идиотское совпадение, что именно ему выпало вести процесс и выносить приговор.

Он засмеялся:

– Значит, отец все делал правильно? Просто другие его неправильно поняли?

13

Мать предложила ему переночевать на кушетке; ей самой, дескать, все равно часто приходится спать на полу из-за больной спины. Он отказался, не мог допустить мысли о том, чтобы лечь на кушетку, где обычно спала мать, чувствовать ее запах и вмятинки, которые сохранились от ее тела.

Проснувшись ночью, он настолько сильно ощутил присутствие матери, будто лежал рядом. Ощутил ее запах и дыхание. Разглядел в лунном свете платье, аккуратно повешенное на спинку стула и расправленное на сиденье. Порой, когда она, ворочаясь во сне, придвигалась к краю кушетки, свет падал на лицо, и он видел ее седые волосы, жесткие черты лица. Он знал, что раньше мать была красивой женщиной, видел фотографию, снятую отцом во время свадебного путешествия; на фотографии она шла ему навстречу по парковой аллее, в светлом платье, легкой походкой, с нежным, удивленным, счастливым лицом. Сам он не мог вспомнить, чтобы когда-либо видел ее такой счастливой и нежной по отношению к себе или к отцу. Была ли виновата в этом война? Или события, произошедшие в Страсбурге? Может, отец или кто-либо другой сделал что-то, чего она не сумела простить? Но почему она была такой холодной по отношению к нему самому? Потому что он был сыном своего отца?

Ему стало тоскливо. Он почувствовал жалость к матери, к отцу и к себе, особенно к самому себе. Присутствие матери, ее платье, дыхание, запах были ему неприятны, но в то же время он страдал оттого, что это было ему неприятно. Почему не осталось от детства воспоминаний о материнской ласке и нежности? Может, теперь он смог бы вспомнить ее прежней и продолжал бы любить в ее нынешнем облике?

Утром она вручила ему папку, заведенную отцом. Там были собраны газетные вырезки о его деле, наклеенные на белые листы с пометками наверху, которые указывали на источник; на правом поле стояли вопросительные или восклицательные знаки, выражавшие его возражения или согласие. Порою он отвергал написанное, иногда вносил правку, как это делают с корректурой рукописи. Так, например, перечеркнув неверное указание собственного возраста, он провел стрелку на поля, где написал правильный возраст. Точно так же были исправлены неверные данные о сроке его службы в трибунале Страсбурга, звания причастных к делу офицеров, ошибки в изложении событий с подачей и отклонением прошения о помиловании, дата казни того офицера, которому он вынес смертный приговор. Особенно большим количеством поправок пестрела длинная статья из одной известной газеты. Под ней лежало несколько листов, напечатанных на хорошо знакомой ему пишущей машинке и озаглавленных «Опровержение». «Не соответствует действительности утверждение, будто моя служба в военном трибунале Страсбурга началась 1 июля 1943 года. На самом деле…» И так далее, листок за листком. «Не соответствует действительности утверждение, будто я преднамеренно вошел в доверие к обвиняемому и злоупотребил этим доверием, чтобы выудить у него сведения относительно его стремления укрыть от ареста лиц еврейской национальности. На самом деле я по мере сил оказывал поддержку обвиняемому в указанном стремлении, предупредил его о грозящей опасности, пытался спасти как его, так и лиц еврейской национальности, даже тогда, когда серьезная опасность возникла для меня самого и для исполнения служебного долга. Не соответствует действительности утверждение, будто я вынес смертный приговор, руководствуясь своекорыстными мотивами, и злонамеренно извратил закон, что обернулось против обвиняемого. На самом деле перед лицом имевшихся доказательных материалов, свидетельств и фактов я не мог принять иного решения, кроме вынесения смертного приговора. Не соответствует действительности утверждение, будто я незаконно обогащался за счет лиц еврейской национальности, в частности путем противоправного присвоения движимого имущества, якобы доверенного мне лицами еврейской национальности, которые совершили побег или планировали таковой. На самом деле я не имел ни полномочий распоряжаться еврейским имуществом, ни обязанностей представлять имущественные интересы лиц еврейской национальности, а следовательно, не мог злоупотребить данными полномочиями или нарушить соответствующие обязанности. Не соответствует действительности утверждение, будто я…»

Пока он читал, мать смотрела на него. Он спросил:

– Ты знакома с этим опровержением?

– Да.

– Газета опубликовала его? Отец отсылал его в редакцию?

– Нет. Адвокат возражал.

– А ты?

– Думаешь, отец стал бы меня спрашивать?

– Но как ты отнеслась к этому? Как ты отнеслась бы к опровержению, если бы оно было опубликовано?

– Как отнеслась? – Она пожала плечами. – Он хорошо обдумал каждую фразу. Его нельзя было бы подловить ни на одном слове.

– Он просто списывал параграфы уголовного кодекса. Он цитировал их, чтобы показать, что его нельзя осудить ни по одному из пунктов. Но читается это ужасно. Так, будто он готов во всем признаться, однако настаивает при этом на своей неподсудности. Это похоже на признание, что ты отравил человека, но настаиваешь при этом, что отравленное блюдо было приготовлено в строгом соответствии с классической поваренной книгой. Вот как это читается.

Она взяла папку, подровняла листы, закрыла ее.

– Он сделался осторожным. Во время войны много чего произошло, на всю жизнь хватит расхлебывать. Вот он и осторожничал после войны, в том числе из-за тебя, из-за меня. Даже пьяный он не терял бдительности. Ты же знаешь, что пьяные часто пробалтываются о таких вещах, о которых даже упоминать не должны. С отцом этого не случалось никогда.

Она словно гордилась этим. Гордилась, что ее муж хотя бы не бахвалился тем, что причинил ей и другим.

– Он когда-нибудь просил у тебя прощения за то, что причинил тебе?

– Прощения, у меня? – Она недоуменно взглянула на него.

Он сдался. Было ясно, что она ничего не скрывает, просто не знает, чего ему надо, не понимает, почему и на чем он настаивает. Она хотела, чтобы он оставил ее мужа в покое, как это сделала она сама. Рана в ее душе зарубцевалась, а вместе с тем ороговела нежная душевная ткань, способная на любовь и счастье. Вероятно, когда рана была еще свежа и болела, ее можно было исцелить. Но теперь поздно. Давно уже поздно. Она слишком долго жила с этими рубцами, ложью, осторожностью.

Внезапно его поразила одна мысль. Мать не только сейчас хотела от него покоя. Она всегда, сколько он ее помнил, хотела оставаться в покое и оставляла в покое его самого. Словно он был посторонним. Словно однажды он доставил ей слишком сильное, слишком глубокое беспокойство.

– Отец изнасиловал тебя, когда ты зачала меня? Это произошло, когда он жил в Страсбурге, творил подлые дела и у него что-то было с той еврейкой? Это произошло ночью, ты знала обо всем, не хотела с ним спать, а ему было наплевать на то, что ты знаешь и чего ты хочешь, он изнасиловал тебя, да? Так я и родился? Ты не смогла мне этого простить?

Она качала головой, снова и снова. Тут он заметил, что она плачет. Сначала она застыла молча, только слезы катились по щекам, замирали на подбородке и капали на юбку. Но потом она подняла руки, чтобы утереть слезы, и всхлипнула.

Он встал, шагнул к ее стулу, попытался обнять. Она продолжала сидеть не шелохнувшись, не принимая его объятий. Он пробовал говорить, но она не воспринимала его слов. Молчала она и тогда, когда он попрощался.

14

Он вернулся назад, зажил прежней жизнью. Однажды библиотекарша написала, что у нее есть дела в его городе. Он встретил ее, после прогулки и обеда пригласил к себе. Картину он засунул под кровать.

Его мучило, однако, беспокойство. Что, если она случайно заглянет под кровать и увидит картину? Или вдруг провалится сетка с матрасом? Картина будет повреждена, а кроме того, опять-таки замечена. Что, если во сне он начнет разговаривать с девочкой на картине? Днем он часто делал это. «Девочка с ящеркой, – говорил он, – пора мне опять за учебу» – и рассказывал ей, чем ему предстоит заниматься. Или спрашивал ее, как ему сегодня одеться. Или бранил утром за то, что проспал, а она не разбудила. Или расспрашивал о том, как поступили с ней Рене Дальман и отец. «Тебя подарили отцу? Или отец обманом заполучил тебя у художника? Когда художник хотел бежать вместе с тобой? Почему именно с тобой?» И часто задавал один и тот же вопрос: «Что же мне делать с тобой, девочка с ящеркой?»

Может, следовало разыскать наследников Дальмана, чтобы передать им картину? Но он не признавал наследств. Или лучше выручить за картину деньги, чтобы жилось получше? Или сделать какое-либо доброе дело? Есть ли у него долг перед теми, кто пострадал по вине отца? Поскольку ему достались ценности, полученные благодаря отцовскому преступлению? Но что это, собственно, за ценность? То, что он может глядеть на девочку с ящеркой, разговаривать с ней? Подарок это или злой рок?

– Что стало с твоей картиной?

Они лежали в постели, глядя друг на друга.

– Ничего нового узнать не удалось. – Он изобразил на лице мину, которая означала некоторое огорчение, но по большей части безразличие. – Да я уже и не работаю у того адвоката.

– Значит, где-нибудь в Манхэттене стоит, возможно, пустая квартирка, хозяин которой умер, и висит там втайне ото всех картина одного из самых знаменитых художников нашего века? Хозяин был человеком бедным и старым, по столу ползают тараканы, ботинки грызет крыса, на кровати храпит домушник, который взломал дверь и поселился в квартире, а в один прекрасный день трах-тарарах, начнется пальба, у девочки появится дырка во лбу, а ящерица лишится своего хвоста. Может, старым хозяином был сам Рене Дальман? – Она оказалась довольно разговорчивой. Но он охотно слушал ее. – Ты готов взять на себя такую ответственность?

– За что?

– За непроясненность.

– Кто хочет ясности, пусть обратится в «Сотби» и «Кристи» или к тем, кто пишет книги о Рене Дальмане.

Она прижалась к нему.

– А ты кое-чему научился. Ведь научился?

Он не решался заснуть. Боялся, что начнет разговаривать во сне. Ему не хотелось, чтобы, проснувшись, она начала бы шарить в поисках шлепанцев под кроватью, перед тем как пойти в туалет, под кроватью она могла наткнуться на картину… Но потом он все-таки заснул, а когда проснулся, было уже светло; вернувшись из туалета, она так бросилась на кровать, что он испугался. Но сетка с матрасом не провалилась.

– Мне нужно успеть на поезд в семь сорок четыре, чтобы быть к девяти в институте.

– Я тебя провожу.

Прежде чем закрыть дверь и запереть ее, он, обернувшись, осмотрел комнату. Комната ему не понравилась. Она выглядела чужой. Библиотекарша рылась в его книгах, у нее были месячные, и она испачкала простыни, во время прогулки по берегу моря она нашла ржавые почтовые весы для писем и притащила их с собой. А главное, над кроватью не было девочки с ящеркой. Уже провожая библиотекаршу на вокзал и прощаясь с ней, он был немного рассеян и беспокоен, а вернувшись домой, сразу принялся за уборку. Книги обратно на полку, свежее постельное белье, картину на место, весы на шкаф за чемодан. «Ну вот, девочка с ящеркой, теперь опять все в порядке».

Он встал посреди приведенной в порядок комнаты, огляделся. Порядок на книжной полке напомнил ему о порядке, который царил на книжных полках отца. Скудная опрятность, как ее поддерживала мать в борьбе против запустения семейного очага. Девочка с ящеркой уже не в позолоченном багете, а в скромной деревянной рамке, занимала такое же доминирующее положение, как и раньше в доме у родителей. И, как тогда, картина была сокровищем, тайной, окном в мир красоты и свободы и одновременно некой господствующей, контролирующей инстанцией, требующей приношения жертв. Он подумал о годах предстоящей жизни.

В этот день он уже ничего не делал. Прогулялся по улицам, мимо юридического факультета, мимо ресторанчика, где подрабатывал, мимо дома, где жила студентка, в которую когда-то он был влюблен. Впрочем, возможно, любить он так и не научился?

Вечером он зашел домой, завернул в стянутую с постели простыню картину в раме и пачку газет. Пошел со свертком на берег. Там горели костры, у которых сидела и веселилась молодежь. Он прошел дальше, оставив позади последние костры. Газеты и простыня быстро загорелись, сразу занялась и рамка. Он бросил в огонь картину. Краски стали плавиться, потекли, контуры девочки расплылись. Но прежде чем полотно сгорело, оно вспыхнуло у края, и открылась другая картина, скрытая под первым полотном, где была изображена девочка с ящеркой. Огромная ящерица и крохотная девушка – он лишь на миг увидел ту картину, которую Рене Дальман хотел спасти и взять при бегстве с собой. Затем полотно ярко разгорелось.

Когда пламя опало, он носком ботинка собрал горящие остатки в кучку. Не стал ждать, пока все прогорит до пепла. Еще немного посмотрел на тлеющие синевато-красные язычки. Потом пошел домой.

Другой мужчина

Перевод Б. Хлебникова

1

Жена умерла через несколько месяцев после его ухода на пенсию. У нее была раковая опухоль, не подлежавшая ни операции, ни лечению, поэтому он ухаживал за женой дома. Когда она умерла и заботиться об ее кормлении, туалете, иссохшем и измученном пролежнями теле уже не приходилось, осталось позаботиться о похоронах, затем о счетах, страховках и о том, чтобы дети получили причитающееся им по завещанию. Пришлось отдать ее одежду в чистку, белье в прачечную, привести в порядок обувь, все упаковать по коробкам. Ее лучшая подруга, содержавшая магазин «секонд-хенд», обещала жене, что ее элегантный гардероб достанется красивым женщинам.

Хотя все это были дела для него необычные, он так привык заниматься чем-то по дому, когда из комнаты, где лежала жена, не доносилось ни звука, что у него до сих пор сохранялось чувство, будто, стоит только подняться по лестнице, открыть дверь ее комнаты, и можно подсесть к ее постели, чтобы перекинуться словечком, сообщить что-нибудь или спросить. Лишь позднее он до конца осознал, что она умерла, что подействовало, как неожиданный удар. Что-то похожее нередко происходило потом, когда он разговаривал по телефону. Он стоял, прислонившись к стене возле телефонного аппарата на кухне или в столовой, все было нормально, обычный разговор, и чувствовал себя вполне нормально, однако вдруг сознавал, что она умерла, не мог продолжать разговор, вешал трубку.

Но однажды дела закончились. Появилось такое чувство, будто канаты обрублены, балласт сброшен и ветер понес его гондолу над землей. Он ни с кем не виделся, ни в ком не нуждался. Дочь и сын приглашали его пожить некоторое время в их семьях, однако, хотя он и считал, что любит своих детей и внуков, тем не менее сама мысль о том, чтобы жить вместе с ними, казалась ему нестерпимой. Была нестерпима мысль о любой нормальной жизни, отличавшейся от того, что являлось нормальным прежде.

Спалось ему плохо, он рано вставал, пил чай, немножко играл на пианино, решал шахматные задачки, читал, делал заметки к статье, посвященной одной проблеме, с которой он столкнулся в последние годы работы и которая с тех пор оставалась темой его размышлений, хотя всерьез не занимала. Под вечер начинал пить. Садился с бокалом шампанского за пианино или за шахматную доску, откупоривал к ужину, состоявшему из консервированного супа и пары ломтей хлеба, бутылку красного вина, которую в конце концов опустошал, продолжая делать заметки или читая книгу.

Он совершал прогулки по улицам, заходил в заснеженный лес, бродил по берегу реки, края которого иногда обледеневали. Порой это бывало даже ночью, тогда походка его оказывалась поначалу нетвердой, он пошатывался, задевал за ограды и стены домов, но затем голова прояснялась, а шаг делался уверенным. Он поехал бы к морю, чтобы часами бродить там по берегу. Но не решался оставить дом, эту оболочку собственной жизни.

2

Жена его была не слишком тщеславной. Во всяком случае, ему она слишком тщеславной не казалась. Красивой – да, он находил ее красивой и давал ей понять, что его радует ее красота. Она же давала ему понять, что радуется тому, что его это радует, – взглядом, жестом, улыбкой. Эти взгляды, жесты и улыбки, ее манера глядеться в зеркало были очень милы. Но не тщеславны.

И все-таки умерла она из-за собственного тщеславия. Когда врач, обнаружив узелок на правой груди, посоветовал операцию, то из-за опасения, что дело кончится ампутацией, она перестала к нему обращаться. При этом она никогда не кичилась своим высоким, роскошным, крепким бюстом, но и не жаловалась, когда в последние месяцы перед смертью исхудала, а груди обвисли, вроде вывернутых карманов, демонстрирующих пустоту. Она всегда производила впечатление человека с очень естественным отношением к собственному телу со всеми его достоинствами и изъянами. Лишь после ее смерти, услышав случайное замечание врача о несостоявшейся операции, он спросил себя, не было ли то, что представлялось ему естественным отношением к собственному телу, на самом деле затянувшейся изнеженностью, которая в конце концов сменилась отчаянием.

Он упрекал себя за то, что в ту пору, когда понадобилась операция, ничего не заметил и не расположил ее к тому, чтобы ей захотелось поделиться с ним своими тревогами, страхами, попытаться найти совместное решение. Ему не припомнилось ничего определенного о той поре, на которую приходилось обнаружение узелка и рекомендация прооперироваться. Понадобились некоторые усилия, он перебирал в памяти эпизод за эпизодом, но не смог припомнить ничего особенного. Отношения оставались привычно доверительными, по работе он не был чрезмерно загружен, не слишком долго отсутствовал из-за командировок, да и ее профессиональные дела шли обычным чередом. Она была скрипачкой городского оркестра, вторая скрипка, первый пульт, а кроме того, давала уроки музыки. Вспомнилось, что тогда после нескольких лет разговоров о том, что хорошо бы снова помузицировать вместе, даже действительно стали играть сонату Корелли[6] «La folia».

Благодаря воспоминаниям поутихли упреки в собственный адрес, зато вместо них появилась досада по поводу их взаимоотношений, которые прежде казались ему такими доверительными. Неужели он обманывался? Неужели на самом деле этой доверительности не было? Тогда в чем причина? Разве им плохо жилось вместе? Ведь спали они до тех пор, пока недуг не приобрел тяжелую форму, а разговаривали до самой ее кончины.

Но улеглась и досада. Правда, нередко томило его чувство пустоты, хотя он и сам не понимал, чего ему, собственно, недостает. Он никогда не решился бы проверить себя, однако порой задавался вопросом, не хватает ли ему действительно жены или просто теплого тела в постели, кого-то, с кем можно поговорить, кому было бы интересно его мнение, и, наоборот, кого слушал бы он сам, пусть даже без особого интереса. Спрашивал он себя и о том, адресована ли тоска, которую он иногда испытывал по работе, именно его прежней работе или же любому социальному окружению, где он мог бы хорошо сыграть отведенную роль. Он знал, что стал медлителен, медлителен в восприятии и обдумывании, медлителен в согласии и в отказе.

Иногда ему чудилось, будто он выпал из собственной жизни, падение еще продолжается, но вскоре дно будет достигнуто и тогда можно начать все заново, пусть совсем скромно, зато заново.

3

Однажды на имя жены пришло письмо от отправителя, который был ему незнаком. Почта до сих пор поступала к ней – проспекты, счета за журнальную подписку или членские взносы, пришло письмо от подруги, которую он упустил из виду, рассылая извещения о смерти, но про которую, получив письмо, сразу же вспомнил, извещение о смерти одного из прежних коллег жены, приглашение на вернисаж.

Письмо было кратким, написано авторучкой, беглым почерком.

Дорогая Лиза,

ты считаешь, что тогда я все слишком усложнил для тебя, знаю. Только я не согласен с тобой, до сих пор не согласен. И все-таки я виноват, хоть и не чувствовал тогда вины, но теперь чувствую. Ты тоже виновата. До чего безжалостно обошлись мы с нашей любовью! Мы погубили ее, ты своими страхами, а я своей требовательностью, вместо того чтобы позволить ей расти и цвести.

Существует грех нерожденной жизни, неисполненной любви. А ты знаешь, что грех, совершенный вместе, повинных в нем связывает навек?

Несколько лет назад я вновь видел тебя. Это было на гастролях оркестра в моем городе. Ты постарела. Я понял это по морщинкам, по усталости твоего тела, мне вспомнился твой голос, который делался пронзительным, когда ты испытывала страх или защищалась. Ничего не помогло; если бы выдался случай, я снова бросился бы с тобой в машину или в поезд, чтобы снова уехать и снова провести в постели с тобой несколько дней и ночей напролет.

Тебе этого не понять? Но с кем же мне поделиться моими чувствами, если не с тобой!

Рольф

На обратном адресе значился большой южный город. Прочитав письмо, он достал карту этого города, отыскал указанную в обратном адресе улицу, увидел, что она соседствует с парком. Он представил себе автора письма сидящим за столом перед окном с видом на парк. Сам он видел верхушки деревьев на улице перед домом. Верхушки были еще голыми.

Он никогда не слышал, чтобы голос жены делался пронзительным. Никогда не проводил с ней в постели дни и ночи напролет. Никогда не бросался с ней в машину или в поезд, чтобы уехать куда глаза глядят. Поначалу он просто удивился, затем почувствовал себя обманутым, обворованным; жена обманывала его, утаивая что-то, что по праву принадлежало или хотя бы причиталось ему, а другой мужчина по-воровски присвоил это себе. Его обожгла ревность.

Это была ревность не к тому, что делила его жена с другим и что было ему самому неизвестно. Откуда ему знать, была ли она с ним такой, как с Другим, или нет? Может, она была с Другим такой же, как с ним. На концерте они невольно брались с Лизой за руки, когда музыкальное произведение особенно нравилось обоим; утром, наводя макияж перед зеркалом, она могла на миг обернуться к нему, улыбнуться, чтобы потом опять сосредоточиться на своем отражении в зеркале; проснувшись, она сначала прижималась к нему и только потом отодвигалась, чтобы потянуться; порой, когда он рассказывал о каких-нибудь проблемах, возникших на работе, она слушала его вроде бы с отсутствующим видом, однако, спустя несколько часов или даже дней, обнаруживала неожиданной репликой свое внимание к его делам и участие – в таких ситуациях проявлялась доверительность их отношений, та близость, которая существовала между ними. Разумеется, он считал, что подобная близость носит исключительный характер. Но теперь это уже не разумелось само собой. Разве она не могла быть столь же близкой с Другим? Разве не могла браться с ним за руки на концерте, оборачиваться к нему с улыбкой, сидя перед зеркалом и наводя макияж, прижиматься к нему, проснувшись утром в постели, перед тем как хорошенько потянуться?

4

Наступила весна, по утрам его будил птичий щебет. Каждое утро одно и то же. Он просыпался счастливым, потому что слышал пение птиц, видел проникающие в комнату лучи солнца, и на какой-то миг казалось, будто в мире все в порядке. Но затем в сознании опять всплывали – смерть жены, письмо от Другого, их адюльтер и то, что жена была с тем другим совсем не такой, какой он ее знал, но в то же время именно такой. Адюльтер – так он решил называть про себя то, о чем узнал из письма; собственные сомнения относительно двойного повода для ревности превратились в уверенность. Иногда он задавался вопросом, что хуже – когда тот, кого любишь, становится другим с другим или же когда он остается с ним таким же, каким ты его знаешь сам? А может, это плохо одинаково? Ведь в любом случае тебя обкрадывают – похищают то, что тебе принадлежит или должно принадлежать.

Это было похоже на болезнь. Проснувшемуся больному тоже необходимо какое-то время, чтобы вновь осознать, что он болен. И подобно тому как проходит болезнь, так же проходят тоска и ревность. Зная это, он ждал, что пойдет на поправку.

Весной прогулки стали продолжительнее. У них появилась цель. Он не отправлялся уже просто куда глаза глядят, а шагал через поля к шлюзам или по лесу к замку над рекой или же шел между цветущими фруктовыми деревьями, растущими на горных склонах, в соседний городок, где проводил какое-то время, а потом возвращался домой на поезде. Все чаще, достав под вечер привычную бутылку шампанского, он ставил ее обратно. Все чаще ловил себя на том, что размышляет о чем-то ином, нежели жена, ее смерть, другой мужчина и адюльтер.

Как-то в субботу он пошел в город. В последние месяцы для этого не находилось повода. Поблизости от дома имелись булочная и продуктовая лавка, а в остальном он не нуждался. Подойдя к центру с его интенсивным уличным движением, людской толчеей, чередой магазинов, гомоном голосов, шумом транспорта, мелодиями уличных музыкантов и выкриками лоточников, он почувствовал страх. Его стесняла эта толпа, ее деловитая суета и многоголосие. Он заглянул в книжный магазин, но и тот был полон, люди толпились у книжных полок и касс. На минуту он задержался у дверей, не решаясь ни войти, ни выйти, загораживая проход, его толкали, раздраженно извинялись. Ему хотелось домой, но не было сил вернуться на улицу, пойти пешком, сесть в трамвай или взять такси. Раньше казалось, что сил у него побольше. Когда выздоравливающий, переоценив свои возможности, делает что-то лишнее, то это грозит рецидивом; вот и ему придется теперь начать выздоровление заново.

Когда наконец он добрался до трамвая, то молодая женщина уступила ему в вагоне место. «Вам плохо? Уже в книжном магазине у вас был такой вид, что это вызывало беспокойство». Он не помнил, чтобы видел ее там. Поблагодарив, сел. Страх не отпускал. Придется начать выздоровление заново – значит ли это, что сейчас у него кризис? Пусть так, но пугало чувство, что кризис может усугубиться.

Днем он лег в постель, хотя было совсем рано. Сразу заснул, проспал несколько часов. Когда проснулся, было еще светло, страх исчез.

Подсев к письменному столу, он взял лист бумаги и написал без обращения, без даты.

Ваше письмо дошло. Но оно не сумело попасть к адресату. Лиза, которую Вы знали и любили, умерла.

Т.

ТТ – так довольно долго называли его жена и друзья, со временем осталось только Т. Просмотренные служебные бумаги он помечал инициалом Т. Затем привык подписывать так же свою личную переписку, тем более что дети прежде называли его папой, но благодаря особенностям диалекта это звучало как «тата». Ему нравилось, что Т способно исполнять столько ролей.

Он положил листок в конверт, надписал адрес, наклеил марку и бросил в уличный почтовый ящик в нескольких кварталах от дома.

5

Спустя три дня пришел ответ.

Темновласка! Ты больше не хочешь быть прежней Лизой, которую я любил? Ей суждено для меня умереть?

Я хорошо понимаю твое желание, чтобы прошлое умерло, особенно если оно такой болью откликается в настоящем. Но оно может откликаться в настоящем только потому, что продолжает жить. Наше общее прошлое остается живым для тебя, как и для меня, – и это прекрасно! Прекрасно, что ты, никогда не отвечавшая на мои письма, ответила мне. И что ты осталась моей Темновлаской, хотя и обозначила это одной-единственной буквой.

Твое письмо сделало меня счастливым.

Рольф

Темновласка? Да, у нее были темные, карие глаза и каштановые волосы, темные волоски на руках и ногах, которые выцветали летом, когда она покрывалась загаром, а еще у нее было множество темных родинок. Моя каштановая красавица, говорил он порой с восхищением. Темновласка – это было нечто иное. Краткое, властное, хозяйское. Так можно было бы назвать каурую кобылу, которой поглаживают ноздри и которую треплют по крупу, прежде чем вскочить в седло и пришпорить.

Он подошел к секретеру жены, антикварной вещице в стиле «бидермайер». Он знал, что там существует секретное отделение. Разбирая после смерти жены ее вещи, он постеснялся заглядывать туда. Теперь же он выдвинул все ящики, опустошил все отделения, нашел стенку, за которой должен был находиться тайник, а через некоторое время обнаружил и планку, нажав которую и повернув стойку вокруг оси, увидел дверцу. Она была заперта, пришлось взломать замок.

Пачка писем, перевязанная алой ленточкой; по почтовому штемпелю стало ясно, что эти письма относились к той поре ее девичьей любви, о которой жена ему рассказывала. Альбом со стихами и фотографиями, закрывающийся сафьяновыми ремешками и замочком. Еще одна пачка писем, перевязанная зеленой ленточкой; здесь он узнал почерк ее родителей. А вот и почерк Другого. Большая канцелярская скрепка объединяла четыре письма. Он взял их с собой, поближе к окну, уселся в высокое кресло, рядом со швейным столиком; всю эту мебель, выдержанную в стиле «бидермайер», как и секретер, они приобрели с Лизой незадолго до свадьбы. Усевшись, он принялся за чтение.

Лиза,

все вышло иначе, нежели ты представляла себе вначале, гораздо сложнее. Знаю, что иногда это вселяет в тебя страх и тебе хочется спастись бегством. Но бежать не стоит. Да и нельзя. Ведь я остаюсь с тобой, даже когда меня нет рядом.

Может, ты сомневаешься в моей любви, поскольку я не могу облегчить твоего положения? Но это не в моих силах. Да, я тоже хотел бы, чтобы все было проще, чтобы мы могли жить вместе, друг для друга. Хотел бы только этого. Но мир устроен иначе. И все же этот мир чудесен, ведь благодаря ему мы сумели найти и полюбить друг друга.

Лиза, я не могу с тобой расстаться.

Рольф

Нет, Лиза, нет. Это уже было с нами год назад и полгода назад, и ты знаешь, что я не могу без тебя. Не могу. И ты не можешь без меня. Без моей любви, без страсти, которой я заражаю тебя. Если ты бросишь меня, то я не просто паду в бездонную пропасть, я увлеку за собой и тебя. Не дай этому случиться. Останься моей, как я остаюсь твоим.

Твой Рольф

Ты не пришла. Я ждал тебя, тянулись часы, но ты не пришла. Она просто задерживается, пытался я внушить себе поначалу, но потом забеспокоился, стал названивать по телефону, пока не узнал от твоей домработницы, что ты не можешь подойти к телефону. От домработницы! Ты не просто не пришла. Ты отвергла меня через свою домработницу.

Я ужасно зол, прости. Я не имею права злиться на тебя. Все это слишком обременяло тебя, так не могло продолжаться, необходимо было что-то изменить, и ты не пришла лишь потому, что хотела дать мне понять это.

И я, кажется, понял.

Я все понял, Лиза. Давай забудем все, что стало бременем для нас. На следующей неделе ты выступаешь с оркестром в Киле – прихвати денек-другой, они будут принадлежать только нам. И дай знать о себе.

Рольф

О домработница, домработница! Она приходит теперь ежедневно? Во всяком случае, именно она снимает трубку, когда я звоню. Или же твой муж. Скоро он начнет задаваться вопросом о том, кто это звонит вечерами и молчит в трубку. Ах, Лиза. В этих моих бесполезных звонках есть что-то до гротеска смешное. Надо покончить с этим гротеском, а над забавным посмеяться вместе, посмеяться в постели, обнимаясь друг с другом, смеяться и обниматься снова…

Я буду здесь через неделю. Буду ждать тебя не только в наш обычный день и обычное время, но каждый день и каждую ночь, буду ждать тебя ежечасно.

Рольф

Ни одно из писем не имело даты. Дата на проштемпелеванном конверте была двенадцатилетней, на трех других конвертах – одиннадцатилетней давности с промежутком в несколько дней.

Что последовало за четвертым письмом? Поддалась ли Лиза на уговоры? Смирился ли Другой со своим поражением? Смирился и перестал слать письма?

6

Он хорошо помнил тот период, к которому относились письма. Одиннадцать лет назад состоялись выборы в бундестаг, и, хотя парламентское большинство и правительственная коалиция сохранились, в кабинете министров произошли перемены. Новый министр заменил его, беспартийного, на чиновника, бывшего членом партии. Пришлось уйти во временную отставку. Правда, через год он получил назначение в один из государственных фондов, причем работа там оказалась вполне интересной. Но той власти, которую он несколько лет имел в министерстве, власти, которая ему нравилась, у него уже не было.

Да, последние годы службы в министерстве выдались весьма напряженными, приходилось много разъезжать по командировкам, работать по выходным, причем не только в министерстве, но и дома. Вместе с тем ему тогда казалось, что с семьей у него все в порядке, контакты с женой и детьми, пусть и несколько редкие, вроде бы убеждали его в этом. Так ли обстояло дело в действительности? Теперь ему представлялось, что тогда он не просто обманывался, но уже догадывался о собственном самообмане. Ему вспомнились ситуации, когда Лиза реагировала на него с отсутствующим видом или даже отвергала его. «Что произошло?» – спрашивал он. «Ничего особенного», – отвечала она. «Но я же вижу». – «Нет, все в порядке. Просто я немного устала». Или: «У меня месячные». Или: «Просто я задумалась об оркестре». Или: «Задумалась о своем ученике». Поэтому он прекращал расспросы.

А что было потом, после четвертого письма, когда он покинул министерство? К своему стыду, он отметил, что за год временной отставки у него сохранилось мало воспоминаний о жене и семье. Он переживал несправедливость, обиду, зализывал раны, ожидал, что весь мир, государство, министр, друзья, жена, дети попытаются восстановить справедливость. Он был слишком занят собой, чтобы обращать внимание на то, как обстоят дела у жены. Вспоминалось, как раздражала его тогда шумливость детей или друзей. Их веселье казалось ему пренебрежением к его потребности в покое, и ничем другим.

В воспоминаниях не обнаружилось никаких свидетельств, которые могли бы ответить на вопрос, продолжались ли отношения Лизы с Другим после четвертого письма. В тот трудный год Лиза старалась иногда быть к нему поближе, но он отталкивал ее, хотя и отталкивал, как ребенок, который делает это из желания, чтобы его любили еще сильнее. Сейчас это помнилось, но забылось, что еще происходило между ними в тот год. Вероятно, ее занимал оркестр и она маловато бывала дома, иначе он, постоянно сидя дома, это заметил бы. Впрочем, что он вообще замечал тогда!

Он написал письмо.

Твои теперешние письма похожи на прежние. Они преследуют меня. Ты преследуешь меня. Если это не прекратится, то есть если ты этого не прекратишь, то никогда больше не услышишь обо мне. Не повторяй ошибок.

Т.

Ему было не по себе. Но он считал, что это не так важно. Ему было бы не по себе, даже если бы он не написал подобного письма. Или сочинил другое. Ведь Лиза порвала с Другим. Если это так, было бы лучше оставить прошлое в покое. Если, конечно, увлечение было непродолжительным. И если оно было несильным.

7

Лиза, Темновласка моя,

будь справедлива. Ведь я пребывал тогда в отчаянии. Жизнь моя оказалась растраченной понапрасну, я боролся за нее, а тут еще ты выкинула меня из своей жизни, как выкидывают из дома на улицу бродячую собаку и закрывают перед ней окна и двери. Я не знал, что делать. Я не хотел преследовать тебя. Хотел лишь достучаться, увидеться с тобой, поговорить. Я не помню уже содержания моих писем. Могу себе представить, что в настойчивости, которая показалась тебе преследованием, отразилось мое отчаяние, мой страх потерять тебя. Когда мне удалось наконец дозвониться до тебя и мы встретились на углу улицы, под дождем, когда ты сказала мне, что между нами все кончено, навсегда, и что ты не можешь, не хочешь больше видеть меня, разве я не оставил тебя тогда в покое?

А может быть, на самом деле ты имела в виду не конец наших отношений, а их новое начало? Когда ты бросилась от меня, а я побежал за тобой, прижал тебя к церковной стене, преградил тебе путь руками, но не сумел сказать тебе то, что должен был сказать. Я ведь не прикоснулся тогда к тебе, пока ты сама не обняла меня. Точно так же ты обняла меня в нашу первую ночь, неужели не помнишь? Было холодно, очень холодно, ты не хотела вылезать из-под одеяла, поэтому я склонился к тебе, выключил ночничок, а ты выпростала руки из-под одеяла и взяла меня к себе.

Знаю, много раз ты спрашивала себя и меня, не была ли наша первая встреча хитроумно подстроенной, не заманил ли я тебя в силки. Ни тогда, ни сегодня мне не хотелось бы считать нашу встречу случайной. Она была даром небес.

У тебя сохранились фотографии? По крайней мере, у тебя было несколько первых снимков. Их сделал твой коллега, и одна из фотографий стоит сейчас передо мной: ресторан в Милане, шумные музыканты, сгрудившиеся вокруг большого стола, я оказался рядом с тобой после того, как ваш гобоист, нарушив мое одиночество, вытащил меня из-за столика и пригласил в вашу веселую компанию. Следующие фотографии были сняты на озере Комо, у меня сохранились негативы. Мы попросили щелкнуть нас мальчика, торговавшего фруктами с лотка, мы смотрим в объектив, смущенные и влюбленные, счастливые и решительные. А еще есть фотография большого, старинного и белоснежного отеля, где состоялась наша первая ночь; в горах еще лежит снег, ты стоишь возле нашей взятой напрокат машины, на голове платок, повязанный, как это делала в пятидесятые годы Катарина Валенте. На одном снимке ты запечатлела меня, я этого даже не заметил; уже в пальто, готовый к отъезду, я стою на балконе, глядя на пустынную озерную гладь, где нет ни парохода, ни лодок, потому что еще совсем холодно. Есть и твоя фотография, где ты снята на рассвете; к ней ты подарила мне серебряную рамку.

Если у тебя возникло такое чувство, будто я тебя преследую или преследовал раньше, то мне очень жаль. Мне казалось, что мы оба страдали под гнетом обстоятельств, оба были не так свободны друг для друга, как нам того хотелось бы. Мы были заперты в клетке, каждый по-своему, хотя, возможно, твой конфликт был для тебя тяжелее, чем мой – для меня. Но и мне было нелегко, а самым тяжелым было то, что мне постоянно приходилось просить тебя о помощи. Не решаюсь просить тебя о встрече. Но знай, что я этого очень желаю.

Рольф

Он достал альбом, оставленный ранее в тайнике, разрезал сафьяновые ремешки, открыл первую страницу. Альбом тоже начинался с фотографий, сделанных в миланском ресторане: компания за столом, ослепленные вспышкой глаза, широкие от воздействия алкоголя жесты, пустые тарелки и блюда. Пустые и полные графины, бутылки, бокалы. Некоторых из коллег Лизы он узнал сразу. Они окружали мужчину, которого он до сих пор не видел. Он улыбался на каждом снимке, улыбался соседям, Лизе, фотообъективу, в левой руке поднятый бокал, правая на плече у Лизы. Затем последовали фотографии озера Комо: Лиза с Другим возле фруктового лотка, Лиза в автомобиле у подъезда отеля, построенного в стиле начала века, Лиза под пальмой на берегу озера, Лиза за столиком кафе, на котором стоят чашка кофе и стакан воды, Лиза с черной кошкой на руках. Нашелся и снимок Другого на балконе с видом на озеро. И снимок Лизы в постели. Она лежала на боку, руки и ноги закутаны одеялом, заспанное и довольное лицо смотрит в объектив.

Обнаружилось еще множество фотографий. Некоторые из домов, улиц, площадей были ему знакомы, поскольку находились в его городе, так же как замок и церковь. Ни на одной из дальнейших фотографий не было и намека на очередное путешествие. Последняя фотография запечатлела Другого шагающим по траве в плавках и с полотенцем; выглядел он хорошо – прекрасная осанка, пружинистая походка, мягкая улыбка.

8

Он присмотрелся к себе в зеркале. Седые волосы на груди, старческие пятна и бородавки по телу, на бедрах жировые складки, тонкие руки и ноги. Волосы на голове поредели, на лбу, между бровями, под крыльями носа и возле уголков рта залегли глубокие морщины, узкие губы, дряблая кожа под подбородком. Он не нашел в своем лице следов боли, скорби или гнева, только досаду.

Досада разъедала его, обращала в прах всю прежнюю жизнь. Все, что было важным для него в браке – любовь, доверительность, привычность, житейский ум Лизы, ее заботливость, ее тело, ее роль как матери его детей, – было столь же важно для остальной жизни, помимо брака. Это было важным даже для его фантазий относительно другой жизни или других женщин.

Накинув халат, он позвонил дочери. Можно ли приехать завтра? Ненадолго, всего на несколько дней. Нет, он вполне справляется с одиночеством. Просто нужно переговорить.

Она сказала, что ждет. Но в ее голосе чувствовалась какая-то нерешительность.

Утром, перед отъездом он написал ответ. Не найдясь по-прежнему, как обратиться к Другому, он начал просто с текста.

Ты слишком заблуждаешься. Да, ситуации у нас были разными – они и не могли быть общими. И почему именно тебе было так трудно просить меня о помощи? Ведь ее оказывала я. Разве трудно было не мне?

Что же касается приукрашивания, то этим ты отличался прежде, этим занимаешься и теперь. Да, фотографии у меня сохранились. Но когда я разглядываю их, они не пробуждают во мне счастливых воспоминаний. Слишком много было лжи.

Ты хочешь видеть меня. Но до возможной встречи еще далеко, если она вообще состоится.

Т.

Он уже несколько месяцев не пользовался своей машиной. Пришлось пригласить человека из мастерской, чтобы тот помог запустить двигатель. Он слегка отвык от вождения, но это не доставляло особенных неприятностей. Включив радио, он приоткрыл люк на крыше, впустил свежий весенний ветерок.

Последний раз он ехал этой дорогой вместе с женой. Она была уже очень больна, исхудала до невесомости; он спустился, неся ее, закутанную в одеяло, на руках, по лестнице, пронес по улице до машины. Ему нравилось укутывать ее, брать на руки, нести. Перед выездом он вымыл ее, причесал, чуточку надушил туалетной водой, от макияжа она отказалась. Он нес ее, чувствуя легкий запах туалетной воды, она же вздыхала и улыбалась.

Это воспоминание оставалось ничем не омраченным. Он вообще заметил, что новые обстоятельства никак не коснулись воспоминаний последних лет, лет ее болезни и смерти. Будто существовала одна Лиза, любви которой он искал и с которой он основал семью, прожил жизнь, и другая, которая медленно угасала и угасла. Будто болезнь и смерть выжгли все то, за что могла зацепиться ревность.

Дорога вела через поля и леса, мимо маленьких населенных пунктов с их образцовым порядком, свежей побелкой стен, аккуратной кирпичной кладкой, да и природа в палисадниках и садах казалась приведенной в такой же образцовый порядок с его светлой зеленью кустов и деревьев, с пестротой цветов. Улицы пустовали, дети сидели в школе, взрослые находились на работе. Иногда в промежутках между населенными пунктами попадалась встречная машина, трактор или грузовик. Он любил этот холмистый край между горами и равниной. Это была часть его и Лизиной родины, которой она хранила верность, даже когда началась его министерская карьера, приведшая их в столицу. Они не отказались от здешнего дома, дети продолжали ходить в местную школу, он метался между двумя домами, иногда приезжал на одну ночь, иногда жил несколько дней подряд, иногда целую неделю. Дети тоже были привязаны к этому краю. Если потом они и переезжали куда-то, то недалеко. До дочери можно было добраться за час, до сына – за два, а если ехать побыстрее, да еще по скоростной магистрали, то время поездки можно было сократить едва ли не вдвое. Впрочем, сейчас он не спешил.

Он попробовал настроиться на предстоящий разговор с дочерью. Что следовало рассказать ей о Лизе, о себе, о Другом? Как спросить, не разговаривала ли Лиза о нем и о Другом? По его мнению, Лиза была очень близка с дочерью, но уверенности не было. Помнилось, что Лиза и дочь любили держаться за руки, помнилось, что дочь, приходя домой, сначала звала мать, и что Лиза, уезжая с ним в отпуск, часами разговаривала с дочерью по телефону. Только все эти воспоминания относились к тому времени, когда дочь была еще подростком.

9

– О чем ты хотел поговорить со мной?

Дочь задала вопрос, застилая ему на ночь кушетку в гостиной. Он вызвался ей помочь, но она отказалась, поэтому он стоял рядом, сунув руки в карманы. Вопрос прозвучал холодно.

– Поговорим завтра.

Расправив одеяло, она выпрямилась.

– С тех пор как мама умерла, мы пытались пригласить тебя к нам; мне казалось, что нам обоим станет полегче, если мы будем ближе, потому что… Ты потерял жену, я потеряла мать, к тому же Георг и дети обрадовались бы твоему приезду. На приглашения ты не откликнулся, чем очень меня огорчил. А теперь приезжаешь, хочешь говорить. Все как раньше, когда ты месяцами забывал про нас, потом вдруг в воскресенье решал отправиться с нами на утреннюю прогулку, затевал разговор. Нам ничего путного не приходило в голову, ты раздражался, поэтому лучше уж переговорить сейчас, чтобы дело было сделано.

– Неужели это было так скверно?

– Да.

Он уставился на собственные ботинки.

– Мне очень жаль. Я подолгу бывал очень занят, терял с вами контакт. Начинались угрызения совести, но я не знал, о чем с вами говорить. Отсюда даже не раздражение, а отчаяние.

– Отчаяние? – В голосе дочери послышалась ирония.

Он кивнул. «Именно отчаяние». Ему захотелось объяснить, как была устроена тогда его жизнь, как он чувствовал, что теряет доверие детей, и мучился этим. Но, взглянув на дочь, он увидел по ее лицу заведомое неприятие того, что он собирался сказать. Лицо было строгим, суровым. В нем еще угадывалась та веселая, добродушная, доверчивая девчушка, какой она была когда-то, но добраться до нее, докричаться было для него уже невозможно. Нельзя было и спросить, как жизнерадостная девчушка превратилась в суровую женщину. Оставалось задать вопросы, с которыми он приехал, даже если ответы вновь окажутся неприязненными.

– Ты когда-нибудь разговаривала с твоей матерью о нашем браке?

– Твоей матерью… Разве нельзя сказать просто «матерью» или «Лизой», как говорят другие мужья? Ты так подчеркиваешь, что она была моей матерью, словно… словно…

– Разве твоя… разве мать не говорила, что не любит, когда я ее так называю?

– Нет, она вообще никогда не говорила, что не любит чего-нибудь из того, что ты делаешь.

– Помнишь, что происходило одиннадцать лет назад? Ты сдавала тогда экзамены на аттестат зрелости, и летом…

– Можешь не рассказывать мне, что я тогда делала, сама знаю. Тем летом мать повезла меня на неделю в Венецию, чтобы отметить сдачу экзаменов. А в чем дело?

– Она говорила что-нибудь обо мне во время той поездки? О нашем браке? Или, может, о другом мужчине?

– Нет, не говорила. А тебе должно быть стыдно задавать о ней такие вопросы. Стыдно. – Она вышла из гостиной, тут же вернулась с двумя полотенцами. – Возьми. Можешь идти в ванную. Разбужу в семь, завтрак в половине восьмого. Спокойной ночи.

Он хотел обнять ее, но она шагнула назад, махнула ему рукой и быстро вышла из гостиной. Или, может, не махнула, а отмахнулась?

В ванную он не пошел. Ему стало страшно, появилось ощущение, будто для того, чтобы пройти по коридору, нужно больше мужества, чем сейчас у него имелось. Вдруг ошибется дверью, окажется в комнате дочери или ее мужа? Или в детской? Или выйдет на лестницу, а дверь в квартиру захлопнется? Придется звонить, выслушивать укоры, извиняться. К сыну он решил не ездить. Решил не навещать и лучшую подругу Лизы, которую собирался расспросить о Рольфе.

10

Утром он уехал, дом к этому времени опустел, дочь с мужем ушли на работу, дети отправились в школу. Он попрощался с ними запиской.

Поезд шел четыре часа. Город, в который он прибыл, был ему незнаком, но он отыскал нужную улицу и дом возле парка, в соседнем отеле снял номер. Развесив в шкафу одежду, отправился на прогулку. Улочка, на которой находился отель, пересекала проспект с широкими тротуарами и упиралась в небольшую площадь. Там нашлась скамейка, с которой можно было наблюдать за домом, где жил Другой. Собственно, это была поделенная на квартиры вилла в духе югендстиля, задняя сторона которой, как и у других соседних домов, выходила к ручью и парку.

Отправляясь в следующие дни на прогулку, он доходил до скамейки, которая всегда пустовала. Теплая погода располагала к тому, чтобы посидеть на этой скамейке, но до парка было рукой подать, там тоже стояли скамейки, и на них отдохнуть было приятней. Он задерживался ровно настолько, чтобы прочитать газету, вставал не раньше и не позже, после чего шел мимо дома, где жил Другой, пересекал ручей, уходил в парк. Каждый раз прогулка по одному и тому же маршруту совершалась немного позднее. Он строил планы. Как выследить Другого, как разведать его склонности и привычки, завоевать его доверие, нащупать слабое место. А уж тогда – он еще не придумал, как поступит тогда. Каким-нибудь образом он устранит Другого из своей жизни и из жизни Лизы.

Во вторник следующей недели около полудня он как раз сидел на скамейке, когда Другой вышел из дома. Костюм с жилетом, галстук, и в тон ему платок, выглядывающий из нагрудного кармана. Пижон! Он выглядел сейчас более крупным, чем на фотографиях, был импозантен, шагал упруго. Дойдя до площади, он повернул на улочку, миновал перекресток, двинулся по проспекту. Через пару сотен метров он сел за столик уличного кафе с террасой. Не дожидаясь заказа, кельнер принес ему кофе, два круассана и шахматы. Достав из кармана книжку, Другой расставил фигуры и начал разыгрывать партию.

Когда Другой пришел сюда же на следующий день, он уже сидел за столиком с шахматной доской, на которой стояла партия Кереса против Эйве.

– Индийская? – Задержавшись у столика, Другой взглянул на доску.

– Да. – Белая ладья взяла черную пешку.

– Черным надо жертвовать ферзя.

– Керес тоже так решил. – Он взял белую ладью черным ферзем, который в свою очередь был взят белым. Поднялся с места. – Разрешите представиться – Риманн.

– Тайль. – Они обменялись рукопожатием.

– Не хотите ли присесть?

Они выпили по чашке кофе с круассанами, после чего стоявшая партия была доиграна до конца. Потом они сыграли партию друг с другом.

– Бог мой, уже три часа. Мне пора. – Другой поспешно откланялся. – Увидимся завтра?

– С удовольствием. Я задержусь в городе на некоторое время.

Они договорились встретиться завтра, затем состоялся уговор встретиться на следующий день, позднее уговариваться уже не потребовалось. Они просто встречались к позднему завтраку, в половине первого, и играли в шахматы, после чего беседовали. Иногда прогуливались по парку.

– Нет, я никогда не был женат. Я вообще не создан для брака. Я создан для женщин, а они для меня. Что же касается брака, то порой случалось пускаться в бега, когда дело принимало серьезный оборот. Впрочем, шустрости мне всегда хватало. – Он хохотнул.

– Вам ни разу не встретилась женщина, с которой захотелось бы остаться?

– Скорее, встречались женщины, которым хотелось остаться со мной. Но хорошего понемножку. Вы же помните, как говаривал Зепп Гербергер[7]: «Послематчевый период есть всегда период предматчевый».

Беседовали они и о своих профессиональных занятиях.

– Видите ли, я годами занимался ответственными делами на международной арене. Сегодня Нью-Йорк, завтра Гонконг. А такая работа совсем не похожа на каждодневную рутину в одной и той же конторе.

– Что же вы, собственно, делали?

– Назовем это troubleshooting. Иначе говоря, мне приходилось исправлять чужие оплошности. Допустим, нужно вернуть немецкому послу его супругу, которую умыкнули террористы, аналогичный случай происходит с дочерью одного из представителей концерна «Маннесманн». Некий похититель предлагает Национальной галерее выкупить украденную картину, ПДС[8] хранит деньги СЕПГ[9] у мафии. Вы понимаете, о чем идет речь?

– То есть вы берете на себя посредничество с террористами, ворами и мафией?

– Кому-то надо это делать, разве не так? – Лицо Другого приобрело многозначительное, но вместе с тем скромное выражение.

Иногда они беседовали о собственных хобби.

– Долгое время просто не представлял свою жизнь без поло. В гольф играете? Нет? Так вот – поло соотносится с гольфом так же, как скачки с бегом трусцой.

– Неужели?

– Вы конным спортом вообще не увлекаетесь? Тогда даже не знаю, как вам объяснить. Поло – это самая быстрая, мужественная и рыцарская игра. К сожалению, после сильного падения пришлось отказаться от этого пристрастия.

Заходил разговор и о собаках.

– Вот как, у вас была собака? Что за порода?

– Помесь. Немножко от овчарки, немножко от ротвейлера, немножко еще чего-то. Он достался нам двухлеткой. Молодой пес, затурканный, забитый, страдающий депрессией. Таким по натуре и остался. Зато с нами был прямо-таки счастлив. Был готов ради нашей семьи на все, если, разумеется, не залезал от страха под кресло.

– Типичный неудачник. Терпеть не могу неудачников. Вот я долго держал добермана. Чемпион, не сосчитать призов. Фантастическая псина.

11

Фанфарон, подумал он. Фанфарон и пижон. Что Лиза в нем нашла?

Он позвонил женщине, которая приходила убирать квартиру, и попросил ее переслать поступившую корреспонденцию в отель.

Нет, моя Темновласка, для тебя нет ничего плохого в том, что мне оказывалась помощь. Ведь мы верили в мой успех. Кроме того, тебе нравилось быть нужной мне. Плохо было мне, ибо я не мог справиться с собственными проблемами самостоятельно.

Это послужило мне уроком. С тех пор жизнь моя переменилась. И неправда, что я пытаюсь все приукрасить. Просто я вижу красоту там, где другие ее не замечают. Я ведь и тебе открывал красоту там, где ты ее не замечала, и делал тебя счастливой.

Позволь вновь открывать тебе глаза, позволь вновь сделать тебя счастливой!

Рольф

Опасаясь выдать себя, он не сказал Другому, откуда приехал. Это была излишняя предосторожность, к тому же она лишала возможности затрагивать в беседе с Другим темы и предметы, которые могли бы сыграть роль наживки, чтобы подловить Другого на один из крючков. В конце концов пришлось назвать собственный город так, будто он жил там некоторое время.

– У меня когда-то тоже имелось там пристанище. Знаете, дома у реки, между новым мостом и самым новым. Забыл, как он называется.

– Да, мы тоже жили в этом районе, только за школой, у поля. – Он назвал собственную улицу, ту, где действительно жил.

Другой наморщил лоб.

– А соседей припоминаете?

– Некоторых припоминаю.

– Помните женщину, которая жила в доме номер тридцать восемь?

– Темные, каштановые волосы, карие глаза, скрипачка, двое детей, муж – чиновник? Вы ее имеете в виду? Вы знали ее?

Другой качнул головой:

– Надо же, какое совпадение. Конечно, мы были знакомы. Я хочу сказать… – Он взглянул на свои руки. – Весьма добропорядочная дама.

Моя жена, добропорядочная дама. Хотя сказано это было вполне почтительным тоном, но прозвучало как-то снисходительно, даже высокомерно. Он почувствовал раздражение.

Он досадовал и тогда, когда проигрывал Другому в шахматы. Это, впрочем, случалось редко, поскольку тот играл рассеянно, заглядывался на улицу, на проходящих женщин, на собаку, лежавшую возле соседнего столика, увлекался разговором, расхваливал собственные ходы, а когда видел их неудачность, то с обиженным видом брал их обратно; свои поражения он объяснял крайне многословно, приводя разнообразные аргументы в пользу того, что, вообще-то, должен был непременно выиграть. А выигрывая, радовался, будто ребенок. Подчеркивал тонкость своего размена ладьи на коня или хитроумную жертву пешки, расписывал стратегический замысел ослабления ферзевого фланга ради укрепления позиции в центре – воспроизводился весь ход игры и отдельные эпизоды в качестве доказательства собственного мастерства и превосходства.

Дней через десять Другой попросил в долг. Нельзя ли расплатиться за него? Дескать, портмоне по забывчивости осталось дома. На следующее утро просьба повторилась. Оказывается, деньги остались не дома, а в кармане брюк, которые отданы в химчистку и будут получены лишь к выходным. Поэтому приходится просить сравнительно крупную сумму, ведь надо дотянуть до конца недели. Четыреста марок будет, пожалуй, многовато, а вот как насчет трехсот?

Деньги он дал, но ощутил досаду. Причиной были и выражение лица, с которым высказывалась просьба, и мина, с которой принимались деньги. Словно, принимая деньги, Другой делал ему одолжение.

Он досадовал на себя, ибо не знал, как поступить дальше. Продолжать шахматные партии, совместные прогулки, выдачу денег в долг, выслушивание хвастливых историй, среди которых однажды появится история о романе с его женой? Надо сделать решительный шаг навстречу событиям.

Он написал своей домработнице, приложил письмо Другому, попросил ее отправить письмо по указанному адресу.

Да, пожалуй, нам следует снова встретиться. Через две-три недели я заеду в твой город, и мы могли бы увидеться. Покажи, как переменилась твоя жизнь. Покажи твою работу, твоих друзей и, если таковая появилась в твоей жизни, близкую тебе женщину. Тогда можно было бы, вероятно, продолжить наши отношения с того момента, где они оборвались. Тогда, возможно, найдется место в твоей жизни для меня и в моей для тебя. Именно в жизни, а не на ее обочине.

Т.

Он навестил Другого. Позвонил прямо в дверь, без приглашения, без предупреждения. Табличка из полированной латуни с фамилиями жильцов, звонки и переговорное устройство, дизайн, гармонирующий с опрятным фасадом дома и парадным в духе югендстиля, фамилия Другого значилась на табличке последней. Дверь парадной была открыта, он вошел и, не найдя фамилии Другого на дверных табличках обеих квартир в партере, спустился на несколько ступенек вниз по лестнице, которая была из мрамора, как и пол просторной парадной, и перила которой на марше, ведущем к верхним этажам, были из резного дуба. Ступеньки спускались в подвал, справа появилась железная дверь с надписью «подвал». Но слева обнаружилась квартира, на входной двери имелась табличка с фамилией Другого. Он позвонил.

– Госпожа Вальтер? – откликнулся Другой. – Сейчас открою!

Спустя минуту Другой отворил дверь и возник на пороге в обвисших спортивных брюках и несвежей нижней рубашке. За его спиной виднелось выходящее в сад окно, расположенное на уровне земли, неубранная постель, на столе гора посуды, газеты и бутылки, возле шкафа стояло два стула, еще одна распахнутая дверь обнаруживала душ и унитаз.

– О! – удивился Другой и, отступив назад, почти закрыл входную дверь. – Вот это сюрприз.

– Я просто решил…

– Грандиозно, воистину грандиозно. Жаль, что я не могу принять вас должным образом. Здесь тесновато, а наверху я давно не следил за порядком. Я, знаете ли, два месяца назад переместился в подвал, чтобы присматривать за черепашками. Любите черепашек?

– Мне не доводилось…

– Никогда не доводилось иметь с ними дела? А ведь их толком не знают даже те, кто держит черепаху у себя дома. Как же можно любить то, чего не знаешь? Пойдемте со мной! – Они прошли через железную дверь в котельную. – Скоро можно будет их выпустить, но я говорю себе – лучше перестраховаться. Ведь в наших краях черепахи практически не производят на свет потомство. Когда старая черепаха стала копаться осенью в кустах, я мог предположить что угодно, кроме кладки яиц. Три яйца я сохранил в котельной, из двух вылупились маленькие черепашки.

Освещение котельной было тусклым. Глаза еще толком не привыкли к нему, а Другой уже взял его за руку, положил на ладонь крохотную черепашку. Он чувствовал, как та елозит, нежно царапает его ножками. Потом разглядел ее – в панцире, как у взрослых черепах, такая же складчатая кожа на шее, такое же медленное движение век, прикрывающих древние, мудрые глаза. В то же время черепашка была трогательно маленькой, а тронув ее пальцем правой руки, он почувствовал мягкость панциря.

Другой следил за ним. Он был довольно смешон в своих спортивных брюках, свисающих с толстого живота, руки худые и бледные, на лице написано неизменное ожидание похвал и восхищения.

Говорил ли он правду? Или просто купил черепашек? Но разве такие маленькие черепашки продаются? Неужели он обычно носит корсет, чтобы скрывать живот? Неужели он обитает в этом подвале лишь затем, чтобы хвастать приличным адресом и выходить по утрам из приличного дома в солидном костюме?

Крохотная черепашка на ладони растрогала его едва ли не до слез. Такая юная и уже такая древняя, столь беззащитная и уже столь мудрая. В то же время Другой вызвал у него чувство досады. Его неопрятный вид, запущенное жилье, его бахвальство, его жажда получить признание – и этого неудачника предпочла Лиза?

12

Спустя несколько дней Другой вытащил из кармана пиджака конверт, положил его на стол.

– Я получил важное известие. – Он погладил конверт. – Меня собирается навестить известная скрипачка – как вы понимаете, я не могу назвать ее имени. Мне хотелось бы устроить прием в ее честь. Вы еще задержитесь у нас? Позвольте пригласить вас на этот прием.

Впрочем, речь шла не столько о приглашении, сколько о просьбе оказать финансовую поддержку.

– Вы сможете прийти? Превосходно. Тогда нельзя ли попросить вас помочь мне в моих временных затруднениях? Я сейчас занимаюсь операциями с недвижимостью, которые затянулись дольше, чем мне бы хотелось. Отсюда некоторые проблемы с наличностью, из-за которых не должен пострадать уровень затеваемого приема, не так ли?

– На какую сумму вы рассчитываете?

Он взглянул на Другого – тот вновь выглядел довольно ухоженным в своей тройке, галстук гармонировал с платком в нагрудном кармане. Галстуки и платки часто менялись, костюмов имелось два, а пара черных штиблет с будапештским дырчатым узором была всегда одной и той же. Ему лишь сейчас пришло в голову, что на совместных прогулках по парку Другой всегда тянул на асфальтированные или посыпанные гравием дорожки, чтобы поберечь обувь. Он обмолвился насчет затянувшихся операций с недвижимостью – не значит ли это, что он живет в роскошной вилле в качестве консьержа? Деньги он решил Другому дать. Прием предоставит возможность увидеть друзей и знакомых Другого. Возможность разоблачить его перед друзьями и знакомыми.

– Вы знаете ресторан под названием «Виктор Эммануил», что находится в двух кварталах, налево отсюда? Это лучший из итальянских ресторанов, в нем есть помещение, выходящее во внутренний дворик. Там можно устроить закрытый прием для званых гостей. С хозяином мы знакомы. Больше трех тысяч марок на ужин для двадцати персон он не потребует.

– Ужин? По-моему, вы хотели устроить прием.

– Он и будет устроен в таком виде. Так выручите с деньгами?

Он еще не успел кивнуть, а Другой уже принялся строить планы. Какие блюда будут подаваться. При хорошей погоде аперитив будет сервирован во дворике. Там же будут произноситься приветственные речи. Рассказывал, кого намеревается пригласить.

Список приглашенных – об этом шла речь за каждым следующим завтраком. Постепенно из перечня возможных гостей, которых он перебирал и описывал, складывались черты, характеризующие его собственную жизнь. Он рассказывал о театре, которым когда-то владел, о людях, причастных к театру и кино, знаменитыми они не были или же перестали быть таковыми, но все-таки некоторые имена казались знакомыми. Упоминался бывший полицай-президент, бывший каноник, некий профессор, директор банка; каждому из них была некогда оказана услуга, поэтому все они с удовольствием откликнутся на приглашение. Какого рода услуга? Полицай-президент получил кое-какую полезную информацию о заложниках, профессор и директор банка не смогли сами вовремя заметить, что у их отпрысков есть проблемы с наркотиками, а канонику помогли уладить неприятности, связанные с нарушением целибата. Хотелось также пригласить первую и вторую доску шахматной команды, где сам он выступал на третьей доске. Среди людей, занимающихся недвижимостью, с которыми он сейчас имел дело, мало кто обладал должным форматом, тем не менее кое-кто мог бы попасть в список приглашенных.

– Что касается моих международных связей, то здесь, к сожалению, есть ограничения. В этих кругах конфиденциальность ценится превыше всего.

Перебрав в очередной раз одни и те же фамилии, Другой сказал:

– Да, и мой сын.

– У вас есть сын?

– Мы с ним почти не общаемся. Вы же, наверное, помните, как раньше обстояло дело с внебрачными детьми. Ты платил алименты, но посещать ребенка, проводить с ним каникулы не позволялось. Во всяком случае, мой сын знает, что я его отец. – Он покачал головой. – Правда, боюсь, что он несколько предвзято относится ко мне. Впрочем, именно поэтому было бы неплохо, чтобы он увидел меня в окружении моих знакомых, не так ли?

Через несколько дней эйфорического обсуждения планов у Другого начала проявляться робость. Он получил следующее письмо, где указывалась дата приезда. «Через две недели, в субботу. Ресторан свободен, но надо спешить с приглашениями. А вдруг никто не придет?»

– Почему бы не попросить в приглашениях дать ответ?

– Само собой. Однако ведь могут последовать не только подтверждения, но и отказы. Как бы лучше сформулировать… «По случаю приезда скрипачки… имею честь пригласить Вас на ужин в ресторан „Виктор Эммануил“». Или так: «По случаю пребывания альтистки… в нашем городе имею честь…» Нет, лучше опустить ее имя и написать: «Давняя знакомая и знаменитая альтистка прибыла в наш город. Имею честь пригласить Вас на совместный ужин…» Нет, надо поменять местами: «Знаменитая альтистка и давняя знакомая…»

– Имя я бы опустил. Лапидарные приглашения выглядят эффектней.

Имя он опустил, но от знаменитой альтистки и давней знакомой не отказался. За две недели до срока приглашения были доставлены по адресам. Началось ожидание подтверждений и отказов.

Со смешанными чувствами наблюдал он за тем, как Другой занимался приготовлениями, томился надеждами и опасениями. Если целью была месть, то приглашения давали возможность свершить отмщение, хотя пока оставалось неясным, в какой форме это может произойти. Поэтому вместе с Другим он надеялся на подтверждения приглашений. Помогал ему советом и деньгами. Но одновременно он был не в силах желать Другому добра, пусть даже это будут подтверждения приглашений. Ведь Другой был пижоном, хвастуном, краснобаем и неудачником. Другой вторгся в его брак. По всей вероятности, он вторгался и в другие браки. Вероятно, и деньги брал не только у него, но обманывал и других.

Однажды вечером они отправились вдвоем в ресторан «Виктор Эммануил», чтобы проинспектировать помещение и меню. Паштет «Триколоре», телятина с полентой и конторни, на десерт «торта ди рикотта», вино – pinot grigio и barbera. Кухня была отменной, но Другой все время беспокоился: не грубоват ли паштет? Хватало ли розмарина в телятине? Стоило ли брать конторни? Его беспокоило – соберутся ли гости, придет ли сын, удастся ли приветственная речь, он спрашивал, чем бы еще можно было достойно отметить приезд знаменитой альтистки и давнишней знакомой. Он доверительно сообщил, что речь идет о женщине, которая была ему некогда очень близка. Тут ему пришло в голову, что перед ним сидит прежний сосед этой женщины. «Мы уже говорили о ней, помните? Это весьма добропорядочная женщина, не поймите меня превратно».

13

Большинство приглашенных ответили отказом. Подтверждения пришли от нескольких знакомых из театра и кино, от каноника, от второй доски из шахматной команды и от сына. Вместо отказавшихся были приглашены другие. Но эти дополнительные приглашения представлялись Другому не слишком убедительными, многих он знал слишком поверхностно, либо полагал, что эти гости не произведут должного впечатления.

По мере нарастания сложностей, связанных с подготовкой банкета, который планировался в качестве выдающегося события, Другой все больше тушевался. «Видите ли, в последнее время я жил довольно замкнуто, не вращался в обществе. Сами знаете, как это бывает: то предпочитаешь отшельничество, то светскую суету. Я надеялся с помощью этого банкета вернуться в общество. Рад, что вы собираетесь прийти. Я ведь могу на вас положиться, правда?» Однажды, возвращаясь из туалета на террасу кафе и проходя мимо телефона, он услышал, как Другой говорил кому-то о своем старом приятеле, бывшем госсекретаре министерства внутренних дел. Поинтересовался: «Что это за госсекретарь, с которым вы приятельствуете?» – «Это вы. Разве вы не говорили, что работали в министерстве? А ведь я сразу вижу птицу по полету, даже если мне не сообщают подробностей».

Перед кем предстоит разоблачать Другого на банкете? Перед гостями, перед такими же неудачниками? Иногда он фантазировал, как скажет, что знаменитая альтистка приехать не сможет, о чем предупредила его, своего прежнего соседа, написавшего ей письмо в предвкушении встречи, ответным письмом. Дескать, она попросила его огласить свое письмо на банкете. Тут он выставит Другого на посмешище, не грубо и напрямик, а с показной деликатностью и любезностью. «Рада, что твоим надеждам наконец-то удалось свершиться. Мне очень хотелось отпраздновать с тобой и гостями твой успех. Понимаешь ли ты, что я горда не только тобой, но и собой? Я верила в тебя в ту пору, когда никто не верил, и помогла тебе деньгами. А теперь ты показал всему миру, чего ты стоишь!»

Он был почти уверен, чем именно Лиза помогла Другому – деньгами. Несложно было выяснить, что одиннадцать лет назад Другой довел свой театр до банкротства. Достаточно было переговорить с нынешним владельцем театра. Он не стал наводить справок в банке Лизы. Но от наследства, которое Лиза получила, как только они поженились, после ее смерти почти ничего не осталось. Это озадачило его, когда он закрывал ее банковские счета, ибо, если бы она потратила эти деньги или отдала их детям, ему стало бы это известно. В первые годы совместной жизни эти деньги облегчили бы их положение, но они решили приберечь их на крайний случай. До крайнего случая дело не доходило, вскоре они стали зарабатывать больше, чем тратили. Так что было от чего озадачиться. Однако после ее смерти не было настроения выяснять, когда и куда исчезли пятьдесят тысяч марок.

Он так и не написал письмо, которое должно было разоблачить Другого. Он сочинял мысленно отдельные абзацы, но когда подсаживался к столу, то записать их как-то не хватало энергии. Сначала казалось, что еще остается много времени. Потом состав возможных гостей сделал проблематичной саму эту затею.

Но дело было не только в недостатке энергии. Слабели его ревность и досада. Да, он чувствовал себя обманутым и обокраденным. Но разве Лиза не расплатилась за это с лихвой? И разве она не принадлежала ему в последние годы в такой мере, о какой Другой даже понятия не имел? О чем у него вообще имелось понятие? Просто Лизе было тогда тяжело, иначе у этого неудачника, фанфарона вообще не появилось бы ни малейшего шанса. Он был слишком жалок, чтобы давать повод для ревности и досады.

Он решил уехать. Вначале хотел наведаться к Другому в его подвал. Потом отложил разговор до следующего завтрака.

– Я сегодня уезжаю.

– И когда же вернетесь? Ведь осталось всего три дня.

– Я не вернусь. И деньги возвращать не надо. Устройте банкет для тех, кто придет. Только Лизы не будет.

– Лизы?

– Да, Лизы. Вашей Темновласки, моей жены. Она умерла прошлой осенью. Вы переписывались не с ней, а со мной.

Голова Другого поникла. Он убрал руки со стола, положил их на колени, его плечи опустились, голова поникла еще ниже. Подошедший разносчик газет молча протянул ему газету и так же молча убрал. Кельнер спросил: «Еще что-нибудь желаете?» – но не получил ответа. К тротуару подъехал кабриолет, остановился в зоне, запрещенной для парковки; из него со смехом вышли две женщины и, смеясь, сели за ближайший столик. От столика к столику, обнюхивая их и ноги посетителей, бродил терьер.

– Отчего она скончалась?

– Рак.

– Она очень страдала?

– Она совсем исхудала, настолько, что я мог поднять ее одной рукой. Боли были не слишком сильными, даже в конце. Сейчас умеют с этим справляться.

Другой кивнул. Потом он поднял глаза:

– Вы прочли мое письмо?

– Да.

– И захотели выяснить, кем я был для Лизы? Кто я такой? Решили отомстить?

– Что-то вроде того.

– Ну как, выяснили? – Не получив ответа, Другой продолжил: – Мести не потребовалось, поскольку я и без того неудачник. Ведь так? Хвастун, который похваляется старыми временами, будто это был золотой век, а не банкротство и тюрьма. Что? Этого вы не знали? Зато теперь знаете.

– Как это случилось?

– Ваша жена оплатила мои долги и услуги адвоката, который вел второй процесс, но вступил в силу условный срок, результат первого процесса. Я пытался спасти мой театр.

– Но за это…

– …в тюрьму не сажают? Сажают, особенно если ты ведешь себя так, будто все обстоит лучше, чем на самом деле, будто у тебя есть деньги, хотя их нет, будто необходимые контракты заключены, хотя нигде нет даже намека на заинтересованного партнера, будто имеются договоренности с актерами, которые не ведают об этом ни сном ни духом. Да вы же все это знаете. Вы же сами написали, что я приукрашиваю действительность, не так ли? Да, приукрашиваю. Да, я вижу вещи более прекрасными, чем они есть. Это происходит потому, что я способен открывать красоту там, где для вас ее нет.

Другой выпрямился.

– Нет слов, чтобы выразить, как я скорблю о Лизе. – В глазах его появился вызов. – А вас мне не жаль. И вот в чем дело. Лиза осталась с вами, потому что любила вас, причем в плохие времена даже больше, чем в хорошие. Не спрашивайте меня почему. Зато со мной она была счастлива. И я скажу вам почему. Потому что я хвастун, краснобай, неудачник. Потому что мне не дано быть чудовищем вроде вас со всеми вашими угрюмыми достоинствами, высокой эффективностью, безупречностью. Потому что со мной мир становится прекрасней. Вы видите лишь то, что он вам являет, а я – его сокровенность. – Он встал. – Я должен был догадаться. В письмах звучала та же угрюмость, которая присуща вам. Я просто приукрасил их для себя. – Он улыбнулся. – Прощайте.

14

Он вернулся домой. За дверью лежали письма, которые почтальон бросал в дверную прорезь, и извещения о пришедших в почтовое отделение бандеролях. С тех пор как он попросил домработницу пересылать письма, она дома не появлялась. Она даже не выбросила мусор, вынесенный перед отъездом из кухни и оставленный в прихожей. Теперь вонь доносилась отсюда на лестницу. Любимые цветы Лизы, за которыми он ухаживал в память о ней, засохли, посерели, скукожились на потрескавшейся земле.

Он сразу же принялся за работу. Вынес мусор и цветы, убрал кухню, разморозил и вымыл холодильник, пропылесосил гостиную и спальню, сменил постельное белье, положил грязное в стиральную машину. Он сходил на почту, забрал те бандероли, что еще не были отправлены обратно, сделал покупки в магазинах, заглянул в сад, чтобы прикинуть, чем придется заняться там в ближайшие дни и недели.

Под вечер он устал. Лишь к полуночи белье было достирано и развешано для сушки. Он чувствовал удовлетворение. Завершена неприятная глава. Порядок в доме наведен. Со следующего утра можно начать обычную жизнь.

Но утром он проснулся с тем же ощущением, которое бывало у него до поездки. Светило солнце, щебетали птицы, от окна веял ветерок, белье пахло свежестью. Поначалу он даже чувствовал себя счастливым, пока все не вспомнилось снова: письма, адюльтер, ревность, досада, злость. Нет, ничего не завершено. Ему нигде не удалось дойти до конца. До какой-то нижней точки, с которой можно было бы все начать сначала; он не мог ни вернуться к старой жизни, ни зажить новой. Прежняя жизнь была жизнью с Лизой, даже после ее смерти, даже после того, как он узнал о ее адюльтере и испытал ревность. Сражаясь с Другим, он потерял Лизу. Она стала ему чужой, такой же чужой, как и Другой, всего лишь неким обстоятельством в расчетливых планах мести наряду с другими обстоятельствами, среди которых числились любовь, ревность, расследование дела и от которых он теперь устал. Она лежала с ним здесь, рядом; даже после ее смерти воспоминания оставались так живы, что иногда казалось, будто достаточно протянуть руку, чтобы коснуться ее. И вот теперь постель опустела.

Он принялся за работу в саду. Косил траву, подрезал кусты, копал, полол, купил и посадил новые растения, обнаружил, что у скамейки под березой нужно переложить плитки, а выходящую на улицу ограду следует покрасить заново. Провозившись в саду два дня, он увидел, что работы хватит еще на три, четыре, даже на пять дней. Однако уже на второй день стало ясно: орудуя лопатой, граблями или садовыми ножницами, можно привести в порядок клумбу, куст роз или саженцы самшита, но привести в порядок собственную жизнь этим не удастся.

Не верил он больше и в падение, которое будет продолжаться до тех пор, пока не будет достигнуто дно, после чего может начаться новый подъем. Ведь падения бывают и совсем другими. После таких падений можно разбиться, переломать руки и ноги, свернуть себе шею.

На третий день он бросил работу. Близился полдень; убрав кисти и краску, он повесил на незаконченную ограду табличку «Осторожно, окрашено!». Достал расписание, нашел поезда до южного города. Следовало спешить. Банкет должен был начаться в семь вечера; Другой часто называл это время и указал его в последнем письме Лизе, которое обнаружилось в накопившейся почте.

Уже сидя в поезде, он размышлял, не стоит ли выйти на следующей станции и вернуться, а приехав в город, подумал, не лучше ли будет просто поехать в отель, чтобы провести здесь пару дней, наслаждаясь красотами юга. Однако водителю такси он дал адрес именно ресторана «Виктор Эммануил», вышел там и сразу прошел в банкетный зал. Двери зала были открыты во внутренний дворик, где парами или тройками стояли гости с бокалами и маленькими тарелочками, Другой перемещался от группы к группе. На нем были темный шелковый костюм, темная рубашка, галстук, из нагрудного кармана выглядывал платочек, на ногах красовались знакомые черные штиблеты с будапештским дырчатым узором, темные волосы уложены, лицо оживленно, движения изящны и уверенны – он чувствовал себя звездой. Взял костюм напрокат? Покрасил волосы? Надел корсет или ухитряется втягивать живот? Пока он задавался этими вопросами и пытался втянуть собственный живот, Другой заметил его и подошел.

– Как хорошо, что вы здесь!

Другой повел его знакомить с гостями, представляя «госсекретарем в отставке». Уж если я удостоился чести стать госсекретарем, то кто же тогда на самом деле этот каноник, эти актеры и актрисы? Кем являются на самом деле смущенно улыбающийся человек, якобы крупный специалист по операциям с недвижимостью, и шумные женщины, якобы представляющие Haute Couture? Что касается второй доски, то тут все было чистой правдой – пенсионер, водивший в прошлом тяжелые грузовики; он сопровождал описание своих шахматных партий теми же размашистыми жестами, которыми отправлял грузовик в крутой вираж. Настоящим был и сын, телевизионный техник лет тридцати, который разглядывал отца и его гостей со спокойным, но несколько удивленным любопытством.

Другой мастерски исполнял роль радушного хозяина. Он не упускал из виду ничего – ни опустевшего бокала или тарелки, ни одиноко стоящего гостя, ни заминки в чьей-то беседе: делал знак официанту, затевал разговор с одиноким гостем, заново тасовал группы собеседников до тех пор, пока рядом не оказывались люди, которым было действительно интересно поговорить. Через полчаса дворик был полон разноголосицы.

Когда стемнело, Другой пригласил гостей в банкетный зал. Здесь столы были сдвинуты в длинный ряд. Другой усадил каждого на отведенное ему место. Во главе стола справа от себя он расположил отставного госсекретаря, слева – каноника: к ним подсадил по даме из мира «высокой моды». Когда все расселись, он встал. Заметив это, гости смолкли.

– Я пригласил вас, чтобы отпраздновать с вами приезд моей доброй знакомой. Но она не приедет. Она умерла. Поздравительный банкет превратился в поминальный ужин. Это не значит, что жизнерадостность нам сейчас противопоказана. Я, например, очень рад тому, что вы здесь собрались, мои друзья, мой сын, муж Лизы. – Другой положил ему руку на плечо. – Значит, мое прощание не произойдет в одиночестве. И оно не должно быть скорбным, потому что Лиза была натурой жизнерадостной.

Неужели моя жена была действительно жизнерадостной натурой? Он почувствовал приступ ревности. Он не хотел, чтобы она была жизнерадостной не с ним, а с Другим, или хотя бы более жизнерадостной с Другим, чем с ним. Он постарался вспомнить, как Лиза бывала счастливой, лучилась радостью, улыбалась ему, смеялась, пытаясь заразить его своим счастьем, связанным с детьми, музыкой или садом. Это были редкие моменты. Жизнерадостная натура?

Другой продолжал говорить о том, каким прекрасным музыкантом была Лиза, о богатстве ее репертуара, о глубине интерпретации музыкальных произведений, он превратил ее, приукрашивая действительность, из второй скрипки в солистку. Он поведал о том, как слышал в ее исполнении в Милане адажио из скрипичного квартета опус 76 № 3 Йозефа Гайдна. Он говорил так, будто слышал ее исполнение, слушал приливы и отливы мелодии, скрипка словно совершала легкий и в то же время точно размеренный танец. Низкие ноты поначалу сопровождались как бы тихим всхлипыванием, но потом скрипка будто подбадривала мелодию маленькой арабеской, возрождающей новые надежды. Затем мелодия начала новый цикл взлетов и падений, за энергичным взлетом последовал гордый аккорд, своего рода пауза, отдых на открытой веранде, после чего можно спуститься по широкой лестнице в прекрасный сад, чтобы весело, но с чувством собственного достоинства, благодарностью и восхищением распрощаться. А скрипка опять танцевала, мелодия плавно взлетала и опускалась, затем вновь следовал гордый аккорд, будто выход на веранду, откуда исполненной достоинства походкой спускаются по широкой лестнице в роскошный сад, чтобы в конце концов распрощаться вежливым и благодарным поклоном. Но затем арабеска повторялась, будто для того, чтобы подчеркнуть гордый аккорд, этот момент пребывания на веранде, и чувство достоинства, с которым совершался последующий спуск по лестнице, все это сохранялось с большим разнообразием вариаций. Но при каждом повторе мелодия совершала все более смелый скачок к аккорду, будто выражая некий протест.

Другой сделал паузу. Может, он слышал этот опус вечером перед первой встречей? В долгих гастрольных поездках оркестра всегда выступал и квартет, состоявший из концертмейстера с Лизой, альтисткой и виолончелистом. Вероятно, он увидел Лизу на выступлении квартета и влюбился в нее. Влюбился, потому что эта хрупкая женщина играла с такой силой, ясностью и страстью, что ему хотелось получить хотя бы частицу этого? Да, она играла именно так. Когда их знакомство только начиналось, он тоже воспринимал ее игру схожим образом. Потом воспринимал это уже не столь остро. Ведь Лиза стала его женой. Она играла вторую скрипку за первым пультом, зачастую отсутствовала вечерами дома, порой как раз тогда, когда он в ней нуждался, причем и зарабатывала-то не особенно много.

Пожалуй, Другой ничего не приукрасил, превратив Лизу в солистку. Просто он видел, какой прекрасной скрипачкой она была. А была ли она солисткой или нет, первой или второй скрипкой, знаменитой или не очень – это представлялось ему не столь важным. Он не приукрашивал, он чувствовал, он видел прекрасное там, где остальные не могли разглядеть его, и лишь заимствовал те атрибуты, которые обычно нужны людям для выражения своего восхищения. Если остальные могли представить себе прекрасную скрипачку только в качестве знаменитости, то и ему не оставалось ничего иного, как говорить, насколько она знаменита, а не насколько она прекрасна. Точно так же он видел себя в роли кризисного менеджера, игрока в поло или владельца увешанного медалями добермана. Возможно, у него действительно были задатки для того, чтобы быть таким и в жизни. Ведь то прекрасное, что он прославлял, имело в высшем смысле вполне реальную основу. Во всяком случае, он рассказывал о Лизе не как о солистке, хотя по его восторженным словам гости понимали все именно так, он говорил об исполнении конкретного произведения, когда вторая скрипка играла в виде исключения решающую, яркую, запоминающуюся партию.

И слова о жизнерадостности Лизы были правдой. Дело не в том, что Лиза была жизнерадостной с Другим, а с ним не была, или была с Другим более жизнерадостной, чем с ним. Просто Лиза по-разному одаривала своей жизнерадостностью, по-разному принимала ее от других, по-разному заражала их ею. Та жизнерадостность, которую он получал от нее, была не меньшей, а именно такой, какую могло воспринять его малоотзывчивое, угрюмое сердце. Она ничего не утаивала от него. Она отдавала ему все, что он способен был воспринять.

Другой закончил свою речь и поднял бокал. Сын его поднялся, встали все и стоя выпили за Лизу. Позднее сын произнес несколько слов об отце. Каноник также выступил с речью, он поведал о святой Елизавете Венгерской и святой Елизавете Португальской, которая примирила своего мужа с сыном. Он пил слишком быстро, явно перебрал и поэтому путался. Актриса заговорила о женщинах в искусстве, начала она с музыки, но вскоре перешла на театр, а затем принялась рассказывать о себе. Постучав вилкой по бокалу и попросив заплетающимся языком внимания, встал шахматист, игравший на второй доске. Он сказал, что не склонен произносить высокопарных речей, зато у него есть пешечный дебют, который разрабатывается уже несколько лет, так вот этот дебют будет назван в честь Лизы.

Банкет продолжался до глубокой ночи. Попрощавшись со всеми, он пошел по пустынным улицам к вокзалу. Там пришлось ждать на перроне первого поезда. Он приехал домой на рассвете. Он думал о том, как пройдет дома следующее утро. Он проснется, увидит солнечный свет, услышит щебет птиц, почувствует дуновение ветерка, и ему все снова вспомнится, и все опять будет в порядке.

Измена

Перевод Б. Хлебникова

1

Дружба со Свеном и Паулой оказалась единственной из моих восточно-западных дружеских связей, переживших падение Берлинской стены. Все остальные с ее падением вскоре оборвались. Сначала реже назначались встречи, позже уже назначенные встречи в последнюю минуту отменялись. Слишком много было дел: поиски работы, ремонт квартиры или дома, попытки использовать налоговые льготы, заняться коммерцией, разбогатеть и, наконец, путешествия. В Восточном Берлине всем этим раньше заниматься не было возможности, поскольку запрещалось государством, а в Западном – не было необходимости, поскольку деньги из Бонна приходили так или иначе. Словом, тогда времени хватало.

Мы познакомились со Свеном из-за шахмат. Летом 1986 года я переехал в Берлин, где никого не знал, а поэтому заполнял выходные тем, что открывал для себя город – как на Востоке, так и на Западе. Как-то субботним вечером я заметил в летнем кафе на берегу озера Мюггельзе группу шахматистов, понаблюдал за эндшпилем одной пары, после чего победитель предложил мне сыграть. Когда стемнело, игру пришлось прекратить, и мы договорились продолжить партию в ближайшую субботу.

Уже первый знакомый роднит с городом. При возвращении в Западный Берлин запущенность Восточного Берлина угнетала теперь меньше, его безобразие не так отталкивало. Освещенные окна, задернутые разноцветными гардинами или осиянные голубыми телевизионными экранами, похожие на множество сотовых ячеек в блочно-панельных сооружениях или одинокие в брандмауэре, старые, едва освещенные корпуса фабрик, широкие улицы с немногочисленными автомобилями, редкий ресторанчик – я глядел на все это и представлял себе, что вот тут или тут он живет, на этой фабрике работает, по этой улице ездит. Представлял себя входящим в эти двери или выходящим оттуда, проезжающим по этой улице, сидящим в этом ресторанчике.

Моим вторым берлинским знакомым стал малыш со школьным ранцем. Однажды утром, когда я намеревался пересечь широкую улицу перед моим домом, малыш оказался рядом и, спросив: «На другую сторону переведешь?», взял меня за руку. С тех пор он всякий раз возникал рядом, когда я утром подходил к краю тротуара, ожидая, что в сотне метров впереди загорится красный свет светофора и движение остановится. Позднее, сразу после падения Берлинской стены, Свен и Паула словно помешались на путешествиях; они ездили в Мюнхен, Кельн, Рим, Париж, Брюссель, Лондон – туда и обратно ночным поездом или автобусом, чтобы, совершая двухдневную экскурсию, платить только за одну ночевку. На время поездок дочку Юлию они оставляли у меня, так мой знакомый малыш с ней и подружился. Она еще ходила в детский сад, а потому относилась к моему первокласснику весьма восторженно, его же самого общение с маленькой девочкой немного смущало, хотя льстила ее восторженность. Звали его Хансом, жил он через несколько домов от меня, там его родители держали киоск, где продавались газеты, журналы и сигареты.

2

Ближайшая суббота выдалась дождливой. Я доехал городской электричкой до Восточного Берлина, который выглядел еще более серым и пустынным, чем обычно. От станции «Рансдорф» пошел к озеру, дождь не прекращался, было холодно, и рука, державшая зонт, закоченела. Еще издалека я увидел, что кафе закрыто. Но тут же я заметил Свена. На нем были те же синие брюки матросского покроя и кожаная фуражка-капитанка, что и в минувшую субботу; пухлые щеки и круглые очки делали его похожим на юного и наивного революционера. Стоя в открытых дверях сарая с шахматной доской, поставленной между ног, он пожал плечами и сделал руками жест, который выражал одновременное сожаление по поводу ненастного неба, дождя, луж и закрытого кафе.

Выяснилось, что он приехал в своей машине, которая и довезла нас к нему домой. По его словам, жена с дочерью отправилась к родителям, вернется лишь к вечеру, а до тех пор нам никто не помешает сыграть в шахматы. Потом он уложит дочку спать, но сначала полчасика ей почитает, как у них заведено. Впрочем, почитать могу и я, тогда он тем временем что-нибудь для нас сготовит. Он спросил, есть ли дети у меня. Я сказал, что нет, и Свен, вздохнув, покачал головой, будто сокрушаясь о моей бездетности.

В ту субботу мы так и не закончили шахматную партию. Свен подолгу раздумывал над каждым ходом. Я огляделся. Светлые самодельные полки для книг, громоздкий темный сервант, стулья под цвет серванта, расставленные вокруг обеденного стола, накрытого белой скатертью, вышитые края которой свисали до самого пола; бамбуковый столик, за которым мы сидели на черных металлических стульях с плетеным сиденьем; черно-коричневая печка, которую топят углем. На стенах висели бело-голубая холстина с голубем, держащим в клюве оливковую ветвь, и «Подсолнечники» Ван Гога. Сквозь мокрые от дождя окна виднелось большое старое здание кирпичной кладки – школа, как пробурчал Свен в ответ на мой вопрос. Иногда под окнами проезжала дребезжащая на булыжной мостовой машина, через равномерные промежутки скрежетал на повороте трамвай. В остальном царила тишина.

Позднее мне прискучили долгие размышления Свена, и мы договорились играть на время – либо четыре часа на партию, либо семиминутный блиц. Потом нам надоели и сами шахматы, вместо этого мы начали совершать прогулки с Паулой и Юлией, общались с их друзьями или развлекали себя новыми настольными играми, которые я привозил с собой, причем иногда это удавалось сделать лишь со второго захода, поскольку пограничники задерживали меня, отправляли назад, так что приходилось ждать следующего раза. Или мы беседовали друг с другом; нам обоим было по тридцать шесть лет, мы интересовались театром и кино, нам было любопытно общаться с людьми, заводить знакомства. Иногда, разговаривая с приятелями, мы переглядывались, ибо одинаково реагировали на чье-то замечание, обмен репликами или жесты.

Комната, где мы впервые играли со Свеном, позднее всегда выглядела иначе, нежели в ту субботу. Здесь неизменно царил жуткий беспорядок; вперемешку лежали раскиданные игрушки Юлии, рабочие материалы Свена и Паулы, тут же красовались чайник, чашки, надкусанное яблоко, надломленная плитка шоколада; на раскладной сушилке висело белье. Вся повседневная жизнь разыгрывалась в этом пространстве, кроме которого в квартире имелась еще маленькая спальня для взрослых, крошечная комнатушка для Юлии да тесная кухонька, часть которой была отгорожена и превращена в такую же тесную ванную. В первую субботу Свен прибрал комнату. Он даже купил торт, однако за шахматами забыл про чай с тортом и вспомнил об угощении, только когда услышал за дверью вернувшихся Паулу и Юлию. Вскочив, он пробормотал: «Господи, я же хотел…» – и опять сделал жест, выражавший извинение и сожаление.

3

С Юлией у нас получилась любовь с первого взгляда. Ей исполнилось два года, она была живой, непоседливой, говорливой, а если занималась сама с собой, то тихонько напевала. Но иногда становилась задумчивой, серьезной, будто уже все могла понять. Порой по ее взгляду, движениям угадывалась женщина, которой она станет, когда повзрослеет. То, что она очаровала меня, было неудивительно. Удивляла сердечность, с которой она отнеслась ко мне с первой же встречи, словно в душе у нее существовало местечко, дожидавшееся именно меня.

Мои отношения с Паулой складывались трудно. Со мной, Свеном и Юлией она была строга и серьезна, будто осуждала наши забавы вроде башни из шахматных фигур, стриптиза, которому подвергался плюшевый мишка, или огромных мыльных пузырей, выдувавшихся с помощью кольца величиной с тарелку – я привез его в одну из суббот, и оно собрало в Трептов-парке десяток любопытных. Не одобряла Паула и моих попыток расположить ее ко мне. Она воспринимала их как флирт, а если я пробовал выглядеть таким же серьезным и строгим, но одновременно дружелюбным, то это воспринималось Паулой лишь в качестве нового варианта заигрывания. По мере возможности она старалась меня просто не замечать.

Наши отношения улучшились, когда открылась обоюдная любовь к греческому языку. Паула преподавала его в семинарии при евангелической церкви, я же учил греческий в гимназии и с тех пор увлекался чтением греческих текстов – такое у меня было хобби, вроде того, как другие играют на саксофоне или же покупают себе телескоп, чтобы смотреть на звезды. Однажды по разбросанным книгам я догадался, что Паула знает греческий язык, спросил ее об этом, а она поняла, что я действительно этим интересуюсь и кое-что в греческом смыслю. С тех пор она начала заговаривать со мной, поначалу вопросы касались только греческой грамматики, но потом пошли беседы о Юлии, о впечатлениях от уроков или от книги, которую она как раз читала.

Однако лишь летом 1987 года, когда мы вместе проводили отпуск в Болгарии, она заговорила о наших отношениях. Сказала, что поначалу считала меня легкомысленным и опасалась, что Свен в конце концов разочаруется во мне.

– Он так радовался вашему знакомству и боялся, что ты не придешь на встречу. Он и потом еще долго радовался и одновременно боялся. Вы не представляете себе, что означает знакомство с одним из вас, близкое знакомство. Это открывает новый мир, в духовном отношении, да и чего скрывать – в материальном тоже; таким знакомым можно хвастать, показывать его всем друзьям, ревниво оберегая. При этом всегда страшно, что наша экзотическая привлекательность вам прискучит, надоест и вы заинтересуетесь другими вещами или людьми.

Я мог бы ответить, что они тоже открыли для меня новый мир. Причем отнюдь не экзотический с его быстро преходящими прелестями, открылась другая половина нашего мира, разделенного стеной и железным занавесом. Благодаря этому я чувствовал себя дома во всем Берлине, почти во всей Германии и даже почти на всей земле.

Вместо этого я возразил. Мол, мне нет никакого дела до того, что миры у нас разные и что кто-то торгует доступом к одному миру в обмен на доступ к другому. Мы должны оставаться друзьями, а не менялами. Я не хочу быть западником, а они не должны быть восточниками. Будем просто людьми.

– Ты же не можешь не замечать Стены. Не замечать того, что дружба с нами не такая, как твои отношения с друзьями там или наши отношения с друзьями здесь.

Мы шли по пляжу. Мы с Паулой любили вставать пораньше, когда солнце только всходило над морем. Жили мы в разных отелях: она – в отеле для восточных туристов, я – для западных; на рассвете мы встречались у пристани и гуляли до завтрака. Ходили босиком.

– Смотри, – сказала она, наступив на мокрый песок, с которого только что схлынула волна, и сделав шаг назад, – набегут еще две-три волны, и ничего не останется.

– Ну и что?

– Ничего.

4

Мы долго не разговаривали о политике. Во второй половине восьмидесятых мир успокоился. Восток продолжал быть Востоком, хотя постарел, подустал и сделался мудрее, а Запад, которому уже не приходилось ни чего-либо бояться, ни что-либо доказывать, был сытым и довольным. О какой политике тут прикажете говорить?

После государственных экзаменов я три года проработал в Штутгарте, ассистентом одной из фракций тамошнего ландтага. Поначалу политика захватила меня, затем разочаровала. В Берлине моих политических интересов хватало лишь на то, чтобы регулярно просматривать газеты. Ту политическую информацию, которая мне требовалась для работы в качестве социального судьи, я получал из специальных журналов и из бесед с коллегами. Что касается Свена и Паулы, то я знал, что они ежедневно слушают большую информационную программу Немецкого радио[10]; газет они не выписывали, а кроме того, они хотели, чтобы Юлия росла без телевизора, поэтому такового дома не имелось. Мне казалось, что они тоже не интересуются политикой, но при занятиях Паулы преподаванием греческого, а Свена – литературными переводами с чешского и болгарского, это меня нисколько не удивляло.

Дело, однако, обстояло иначе – заметил я это осенью 1987 года. Первое подозрение шевельнулось у меня уже тогда, когда однажды они попросили меня передать на Западе по телефону зашифрованное сообщение, рассказав при этом путаную историю о приятелях, которые ждут с визитом западных родственников, но по разным причинам не могут с ними связаться. Когда просьба повторилась, я догадался, что история выдумана, а они поняли, что я догадался. Если бы все ограничилось этими двумя просьбами, я бы смолчал. Но на третий раз я потребовал объяснений. Меня злило не то, что я подвергался опасности, ее я не боялся, а то, что ожидал от них большего доверия.

Паула настаивала, чтобы я оставался в неведении. Для моего же блага, говорила она. До обращения в христианство и контактов с церковью она была активисткой Свободной немецкой молодежи и членом СЕПГ, поэтому то рвение, с которым она занималась Экологической библиотекой при Сионской церкви, и готовность использовать меня в своих целях показались мне реликтами ее партийного прошлого.

– Стало быть, цель оправдывает средства?

– Это подло. Я откровенно рассказала тебе, что была в партии, а теперь ты упрекаешь меня.

– Ни в чем я тебя не упрекаю. Если же я не имею права реагировать на твои слова по-своему, то введи цензуру. Чтобы уши твоих товарищей не страдали от простаков вроде меня…

– Да брось ты причитать и обижаться. Верно, надо было объяснить тебе все сразу. Объясняем теперь. В этой стране доверять непросто.

Она раскраснелась и, прислонясь к серванту, глядела на меня сверкающими глазами. Никогда не видел ее такой красивой. Почему она не распускает волосы, а сворачивает их пучком, подумалось мне.

За просьбами о передаче сообщений последовала просьба установить регулярный контакт с одним западным журналистом. До осени 1989 года я информировал его о репрессиях против Экологической библиотеки, об обысках и арестах, об акциях, которые проводили Паула с друзьями, старавшимися использовать рамки легальности, не переступая их. Я задавался вопросом, подозревает ли меня госбезопасность, следит ли за мной. Но контроль на границе не становился ни более частым, ни более пристальным. Да и никаких письменных текстов я при себе не имел.

Весной 1988 года Паула и Свен взяли меня с собой в Сионскую церковь. Там говорили о мире, экологии, правах человека, а в остальном, как мне показалось, шла обычная служба. Но Паула настойчиво утверждала, что я обратил на себя внимание и должен держаться в стороне от политических акций.

– И ты тоже.

– Что? – Свен с недоумением взглянул на нее.

– Ты же только из-за меня в этом участвуешь. Если со мной опять что-нибудь случится, это не должно коснуться и тебя. Подумай о Юлии.

– Ничего с тобой не случится.

– Откуда тебе известно, а?

Она пристально посмотрела на него, и он уступил.

5

Потом начались перемены. Паула выступала на демонстрациях, стала членом социал-демократической партии, участвовала в работе над новой конституцией, и ее чуть было не выбрали в состав последней Народной палаты. Свен вошел в группу, которая занималась архивом госбезопасности и подготовила первую книгу о ее структуре, деятельности, сотрудниках. Несколько месяцев оба пребывали в состоянии политической эйфории.

Но еще до объединения Германии Паула очнулась, заставила прийти в себя Свена, грезившего созданием новой партии или учреждением политического издательства, после чего они принялись устраивать жизнь заново. Свену повезло с должностью редактора в издательстве при берлинском Свободном университете, Паула стала доцентом Университета Гумбольдта. Они смогли позволить себе переезд со Шнеллерштрассе в район Пренцлауер-Берг. Жизнь наполнилась хлопотами, связанными с новой работой, новой большой квартирой, с поступлением Юлии в школу. Ностальгия по ГДР их не мучила. «Для нас перемены оказались к лучшему», – говорили они порой с удивлением, будто дела у них должны были бы идти так же, как у многих из тех, кто чувствовал себя в результате объединения Германии обделенным, поскольку теперь не были востребованы либо их приспособленчество, либо их диссидентство.

На какое-то время Свен поддался искушениям потребительства. Он купил большую машину, носил костюмы от Армани, наряжал Юлию, словно принцессу. Паула этого не одобряла. «Наше стремление к вещам было ничуть не лучше, чем ваше обладание ими, а теперь все до противности сравнялось». Но она и сама изменилась, пусть это не так бросалось в глаза. Она продолжала отдавать предпочтение серым и зеленым платьям или костюмам, которые, однако, сделались элегантнее, туфельные каблучки подросли, а очки в новой тонкой оправе придали ее лицу почти высокомерное выражение. Одновременно изменился и голос, стал более звучным и уверенным. Свен уговаривал ее распустить волосы. Ее это даже огорчило, будто распущенные волосы были их интимной тайной, которую он готов был предать ради прихоти моды.

Даже после того, как краткосрочные путешествия Свену и Пауле приелись, они иногда оставляли мне Юлию на ночь. После уроков она спускалась в ближайшую от школы станцию метро и выходила на ближайшей от меня станции, встречалась с Хансом, звонила от него родителям, сообщая, что решила переночевать у меня, а потом звонила мне сказать, что ждет меня. Девчушка стала совсем самостоятельной.

Весной 1992 года мы опять провели отпуск вместе, проехав по Тоскане и Умбрии до Анконы к самому морю. Мы вновь вставали с Паулой спозаранок, совершали на заре прогулки по берегу. Как-то я посетовал, что больше не вижусь ни с кем из их друзей, с которыми подружился и сам.

– Мы тоже мало с кем видимся. Слишком все изменилось.

– Может, Гаук[11] виноват?

Она пожала плечами.

– Мы решили не смотреть архивных дел. Мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы верить доносам и терзаться подозрениями.

– Кто это решил?

– Ханс и Уте, Дирк и Татьяна, чета Тейсен и четверка из оркестра. В последний раз мы встретились все вместе третьего октября тысяча девятьсот девяностого года, тогда и решили. Не злись, что тебя не спросили. Нам казалось, что это наша проблема, а не твоя.

Меня взяла досада. По-моему, друзья не должны были делить проблемы на свои и мои, не переговорив со мной.

Она почувствовала мою досаду, хоть я ни словом не обмолвился.

– Ты прав, нам надо было переговорить с тобой. Это и твоя проблема. Могу только сказать, что мы случайно затронули эту тему, а потом все ужасно разгорячились. В конце спора у всех было чувство, что нельзя ограничиться разговорами. Нужна какая-то определенность, вот и приняли решение.

– Единогласно?

– Нет, Ханс и Татьяна были против, к тому же Татьяна вообще отказалась признавать для себя наше решение. Она хотела ознакомиться со своим делом.

– Ознакомилась?

– Не знаю. Мы больше не общались.

Я не раз задавался вопросом, не было ли осведомителей в этом кружке друзей. Теперь мне захотелось это выяснить. Все еще сказывалась досада.

– Я тоже хочу взглянуть на мое дело.

6

Осенью Свен получил бессрочное трудовое соглашение. Он долго надеялся на него, но в конце концов перестал. И вдруг начальник отдела вручил ему контракт.

Свен позвонил мне в суд.

– Приходи вечером. Будем праздновать.

Вечером я поехал к ним с шампанским и букетом цветов. Свен готовил. Он открыл бутылку белого вина и уже наполовину опустошил ее; я еще никогда не видел его таким веселым.

– Шеф объяснил, почему так долго тянул с контрактом?

– Нет. Сказал лишь, рад, мол, что контракт наконец состоялся. И что я первый восточный немец на академической должности в Свободном университете, с которым подписано бессрочное трудовое соглашение. – Он просиял. – Знаешь, иногда меня грызет мысль о том, что мне никогда не стать светилом. Редактор по чешской и болгарской литературе – тоже мне достижение. Ты когда-нибудь начнешь заседать в Верховном суде, наденешь красную мантию. Паула достанет отложенную диссертацию, защитится и станет профессором. Но ведь нужны не только большие светила, но и маленькие светильники, чтобы в мире было светло и тепло. Вот у Паулы нет бессрочного контракта, и, если она однажды решит бросить работу или захочет дописать диссертацию, чтобы стать профессором, тогда окажется, что хорошо, когда в доме есть скромный светильничек вроде меня.

Пришли Паула с Юлией. Паула забрала Юлию с продленки и угостила по дороге мороженым, отчего та дома развеселилась, начала дурачиться. Они закружились со Свеном по кухне, потом по гостиной. Прислонившись к серванту, я попивал белое вино, чувствуя, как меня заражает их веселье. Через некоторое время я заметил, что Паула молчит. Иногда она улыбалась на какую-нибудь забавную выходку Юлии, легонько трепала дочь по голове, но вид у нее оставался отсутствующим. Когда Свен поставил пластинку с вальсом и пригласил ее на тур по кухне и коридору, она отказалась. Мне подумалось, ее раздражает, что Свен слишком много пьет, но она и сама пила бокал за бокалом.

Свен догадался, что Паула чем-то расстроена, и захотел ей помочь. Он стал внимателен, заботлив, нежен, при этом вел себя с трогательной неловкостью пьяного человека. В ответ следовал один отвергающий жест за другим; она отстранялась, когда он подходил к ней, пытался обнять или положить голову ей на плечо. Юлия начала растерянно поглядывать то на отца, то на мать.

Я ощущал собственную беспомощность. Мы сидели в гостиной за обеденным столом, Юлия и я с одной стороны, Свен и Паула – с другой, и я вспомнил о своем отчаянии, когда между моими родителями назревала ссора, а я боялся, что эта ссора вспыхнет и разрушит все, на чем зижделось мое доверие к этому миру. Вспомнились многочисленные вечера, когда я сидел за ужином с родителями, стараясь стать совсем незаметным, чтобы не вызвать у взрослых раздражения, способного обернуться родительской ссорой. Юлия тоже постаралась стать незаметной.

Я задался вопросом, много ли мне известно о семейной жизни Свена и Паулы. Их брак всегда казался мне гармоничным, но мне и хотелось, чтобы он был таким. Иногда Свен пробовал заговорить о себе и Пауле, но я не поддерживал разговора. Не желал слышать о размолвках между супругами, как ребенок не хочет знать о размолвках между родителями. Впрочем, об их семейном счастье я тоже не желал ничего слышать.

Я уложил Юлию в постель. О Свене и Пауле мы не разговаривали. Я прочитал ей сказку, посередине которой девочка заснула, утомленная то ли долгим днем, то ли событиями вечера, то ли переживаниями из-за ссоры родителей. Когда решил отправиться домой, Свен и Паула принялись уговаривать меня остаться. Вечер, дескать, не задался, однако можно посмотреть две видеокассеты с фильмами, которые мы давно собирались посмотреть, но откладывали, чтобы не портить удачные вечера. Они уговаривали меня с настойчивостью, которую им лучше было бы употребить на устранение размолвки.

Посмотрели оба фильма. Я с удовольствием увлекся бы ими, но не получалось. Чувствовалось напряжение между Свеном и Паулой, а у меня возникло идиотское чувство, что если я увлекусь фильмом и перестану следить за обоими, то произойдет нечто скверное. Мы выпили слишком много вина, поэтому Свену и Пауле не составило особого труда убедить меня не ехать домой, а заночевать у них.

7

Постелили мне в гостиной, проходной комнате с двумя дверями и окном, выходящим во двор. Я лежал на матраце прямо на полу, смотрел в открытое окно, где виднелись темная стена и темная крыша с темной трубой на фоне по-городскому светлого ночного звездного неба, слышал шум, который равномерно то нарастал, то затихал, будто это тяжело дышали окружавшие двор дома, разогретые духотой летней ночи. С церковной колокольни донесся бой колокола, и, ожидая следующих ударов, я заснул.

Все получилось похожим на сон, позднее я даже спрашивал себя, не приснилось ли мне все это.

Она сидела на краешке матраса. Я хотел спросить, что случилось, но не успел, так как она шепнула «тсс…» и дотронулась пальцем до моих губ. Я взглянул на нее, но не смог рассмотреть ее лица в темноте. Лишь слева на него попал луч света, чуть блеснув на щеке и в глазах. Волосы у нее были распущены, слева шея приоткрылась, пряди упали на правое плечо. Левой рукой она придерживала на груди халат, правой показывала жестом, чтобы я молчал.

Видела ли она, что творится со мной? Паула была женой моего друга, а жены друзей не могут быть желанными, они неприкасаемы, флиртовать с ними – это все равно что флиртовать с младшей сестрой или почтенной дамой, такой флирт остается просто игрой, которой не дано обернуться чем-либо серьезным. Нельзя сказать, чтобы я никогда не дотрагивался до Паулы, не обнимал ее, что не бывало мгновений, когда мы вместе смеялись, когда возникало чувство взаимопонимания и близости. В такие мгновения я мог бы себе представить, что люблю ее. Что мог бы любить ее сильнее и сделать ее счастливее, чем Свен. По-моему, и она порой задавалась подобным вопросом. Но все это были фантазии о каком-то ином мире, в котором Свен оставался бы моим другом и был бы счастлив со своей женой, а я любил бы даже не ее, а какую-то другую женщину, похожую на нее, вместо тех девушек, с которыми сходился на непродолжительное время. Нет, тут не было подавленного желания, которое наконец получило выход. Мы оба знали это, и если бы мы заговорили, то все было бы сказано и встало на свои места.

Но мы не говорили. Когда ее палец, касавшийся моих губ, чтобы я молчал, скользнул по моему лицу, очертил брови, тронул виски и щеки, мне расхотелось говорить. Я закрыл глаза, сохраняя образ Паулы, чужой и красивой, с распущенными волосами, с обещанием другой Паулы, не той, что я знал. Я чувствовал не только прикосновение ее пальцев, но и близость и тепло ее тела. Не дотрагиваясь до нее, я дышал ею. Когда я вновь открыл глаза, она взяла ладонями мою голову, наклонилась и поцеловала. Ее волосы закрыли наши лица.

Мы любили друг друга с таким спокойствием, словно делали это не впервые и перед нами была целая вечность. Будто совесть у нас была спокойной. Нет, только не у меня, я думал о Свене, который спал за стеной, о том, что произойдет, если он проснется и застанет нас вдвоем, и о том, как мне вести себя с ним утром. Но укоры совести были бессильны, словно она просто исполняла свою обязанность, не слишком интересуясь результатом. Я даже с каким-то злорадством отметил, что никто и ничто не удерживало ни меня, ни Паулу. Я чувствовал себя свободным. И сильным. Будто открыл для себя, что теперь она навсегда будет моей, стоит мне только захотеть. Я с гордостью ощутил ее оргазм, после чего настал мой черед, это ощущение той гармонии, которое испытываешь в танце от слаженного движения с женщиной, от ее привлекательности и от собственной легкости.

Потом мы лежали рядом. Это было правильное сочетание близости и оставленного простора, которое сложилось само собой, без всяких усилий. Теперь мне захотелось поговорить – не о том, хорошо ли ей было со мной, это я знал и так, а о том, что нам теперь делать дальше. Но она опять коснулась пальцами моих губ: «Тсс…» Раньше молчание объединяло нас, теперь разделяло. Потом я заметил, как на ее лице блеснули слезы. Я хотел приподняться, поцеловать мокрые щеки, вытереть слезы. Ей, наверное, показалось, что я хочу убрать ее пальцы от моих губ, чтобы все-таки заговорить, поэтому она села, набросила халат, затем, придерживая его на груди левой рукой, нагнула голову, подхватила правой рукой волосы, закинула их назад. На какой-то миг она замерла на краю матраса в той же позе, в какой сидела, когда пришла. Пока я решал, стоит ли мне удержать ее для разговора, она выскользнула из комнаты.

8

Когда я опять проснулся, было все еще темно. На этот раз я услышал скрип двери и шаги. Это была Юлия.

– Что случилось?

– Я проснулась и не могу заснуть. Папа с мамой ругаются.

Стоя перед моей постелью, она выжидающе смотрела на меня. Я пригласил ее присесть, надеясь, что запахи любовной сцены выветрились и она ничего не почувствует. Юлия юркнула под одеяло.

– Они очень громко ругаются, обычно так не бывает.

– Родители иногда ссорятся, бывает, потише, бывает, погромче.

– Но…

Я понял, что ей хотелось бы услышать, из-за чего могут спорить родители, лишь бы причины не были такими, из-за которых для нее мог бы нарушиться порядок вещей, но мне не хотелось чересчур смягчать возможный конфликт между родителями, поскольку я не знал, насколько он был серьезен.

– Знаешь историю про овечек?

– Которые прыгают через ограду и которых надо считать, чтобы заснуть?

– Нет, другую. Там тоже есть ограда, но калитка открыта, и овечек считать не надо. Рассказать?

Она кивнула с такой готовностью, что я разглядел это даже в темноте. Теперь и я расслышал голоса Свена и Паулы, хотя между нами был длинный коридор да еще поворот за угол, где находилась родительская спальня и комната Юлии. Голоса едва доносились, но мне хватило и этого, чтобы задаться вопросом, не стоит ли одеться и потихоньку убраться отсюда, чтобы никогда больше не появляться в этом доме. Я злился на Свена и Паулу, не умеющих справиться с семейными проблемами, на Паулу, которая, втянув меня в историю, бросила, на Юлию, которой я должен заниматься, будто у меня нет своих забот. А еще я злился на себя за то, что натворил в моих отношениях со Свеном, за то, что слишком близко допустил к себе Паулу.

– Не будешь рассказывать?

– Буду. Дело происходило в одном краю, где высокие-высокие горы. На самой вершине горы – только снег и лед, а пониже скалы и осыпи, еще ниже – луга и уж только потом густые леса. Перед самыми высокими горами находятся другие, поменьше, а на самых маленьких горах растет трава, такая же бурая, как на равнине, которая начинается там, где кончаются горы, и простирается она до самого горизонта, даже еще дальше, куда уже не хватает взгляда. Ты слушаешь?

– Да, только я все равно слышу, как папа с мамой ругаются.

– Я тоже. Рассказывать дальше? Только это не страшная история, а то от страшной истории не заснешь.

– Рассказывай.

– У подножия горы стояла овечья кошара. Большая кошара, где было много овец.

– А что такое «кошара»?

– Это загон для овец, без крыши, только ограда из двух перекладин. Представляешь себе кошару?

– Да.

– Представь себе, что утром ты оказалась в горах, самых высоких. И вот…

– А как я там очутилась?

– Не знаю. Может, ты там родилась.

– Ну.

– Во всяком случае, ты оттуда спустилась. Шла долго, сначала по глубокому снегу, потом по скользкому льду, иногда приходилось слезать со скал и пробираться по осыпям. Порой надо было взбираться на другой склон, чтобы на обратной стороне спуститься еще ниже. Затем ты долго продиралась через лесную чащу. И уже на самом закате ты вышла из леса и увидела последнюю маленькую гору, а за нею широкую равнину.

– А кошару?

– И кошару. Она прямо перед тобой. Солнце уже зашло за высокую гору, поэтому кошара уже в тени. А равнина еще освещена, солнце теплое, бурая трава отливает в его лучах золотом. Кто-то снял одну перекладину с ограды. Неизвестно кто, потому что вокруг нет ни одной человеческой души. Тебе только видно, что некоторые из овечьей отары – их, может, несколько сотен – осмелились выйти из кошары; они пасутся за изгородью, а следом начинают выходить другие, поначалу они пасутся рядышком, а потом разбредаются все дальше и дальше. Ты присаживаешься. У тебя был долгий и трудный день, поэтому тебе приятно отдохнуть. Ты хоть и чувствуешь усталость, но оглядываешься по сторонам.

– Ну. – Она легла на бочок.

Я погладил ее по голове, прикрыл одеялом.

– Оглядываешься и видишь, как овечки идут и идут из загона. Некоторые останавливаются, щиплют травку. Другие бегают туда-сюда. Но все идут на широкую равнину. Те, кто ушел далеко вперед, белеют на солнышке яркими точками, а на отстающих падает тень от горы. Потом солнце садится за гору, и равнина погружается в сумерки. И вся она в светлых пятнышках, которые потихоньку разбредаются дальше и дальше. Кошара опустела. Иногда до тебя доносится блеяние овечек. А пятнышки бредут все дальше и дальше. Видишь?

Юлия заснула.

9

Несколько раз Паула и Свен переходили на крик. Потом они затихли, и мне показалось, что ссора закончилась. Но вскоре она разгорелась опять. Мне вспомнились давние и мучительные размолвки с женой. Мы ругались до изнеможения, но изнеможение не умиротворяло нас, а только давало передышку, чтобы ссора могла возобновиться с прежней силой.

Я встал, натянул брюки и свитер, пошел на цыпочках по скрипучим половицам. Тихонько приоткрыв дверь, я выскользнул в коридор, закрыл за собой дверь. Прокрался к спальне.

– Сколько можно повторять? Мне в голову не приходило, что ты можешь так взбелениться. – Свен чеканил каждое слово.

– Почему ты мне ничего не рассказал?

– Таковы правила игры. Об этом не болтают.

– Это их правила, не наши. Мы же договорились обо всем рассказывать друг другу, а им сказать, что у нас нет секретов друг от друга.

– Тогда казалось, что нам не придется играть в их игры. А когда я в это дело ввязался, наша договоренность утратила силу.

– Ты не имел права ввязываться без разговора со мной, без моего согласия. В нашей договоренности не было условий, которыми ты мог распоряжаться по собственному усмотрению.

– Разве ты дала бы согласие?

– Нет, сколько бы ты ни спрашивал, я…

– А я спрашиваю не затем, чтобы получить твое согласие задним числом. Просто пойми, что я не мог рассчитывать на тебя, только на себя самого. Я должен был.

– Ничего ты не был должен. Даже не заикайся об этом. Ты сам хотел. И я битый час прошу тебя сказать наконец почему.

– Прекрати говорить так, будто это делалось ради моего собственного удовольствия. Я сделал это ради тебя.

– Ради меня? Помимо моей воли? За моей спиной? Да кто дал тебе право…

– Знаю, у меня нет права решать за тебя, что для тебя хорошо, а что плохо. Но пойми своей головой, у меня есть обязанность думать о ребенке. Ему нужна не героиня и не мученица, а мать. Я только старался сохранить ему мать.

– И поэтому предал все, что важно для меня? Что было важно для нас? Ты все это опошлил и испоганил.

Похоже, подобные слова произносились не впервые. Голоса казались усталыми, он говорил с обессилевшей рассудительностью, она безнадежно пыталась убедить, как ужасно его предательство. Мне не хотелось слушать их дальше. Я повернулся, чтобы уйти, но тут Свен распахнул дверь.

– Шпионишь? Шпик сразу замечает, когда за ним шпионят. Да, Паула, я был шпиком. А теперь это знает и наш приятель, охочий до замочных скважин. Добро пожаловать на судилище.

С ироническим поклоном он сделал рукой приглашающий жест. Я вошел в спальню, он затворил за мной дверь и встал у порога, словно сторожа выход от меня или Паулы. Она стояла у окна, повернувшись к нам спиной.

Я прошел в спальню, не зная, куда мне деться. Сесть не решился, остановился между Паулой и Свеном.

– Юлия пришла ко мне, потому что не могла спать из-за вашей ссоры. А потом я и сам не мог заснуть, слышал голоса.

– И решил поинтересоваться? Из чистого любопытства? Из властолюбия? Ведь знание – сила, а если все знаешь о друзьях, то получаешь над ними власть. А может, ты движим дружеским участием? Хочешь помочь друзьям в трудную минуту, для чего и пристроился к замочной скважине?

– Я не знал, в чем дело, не решился постучать или спросить. Собрался уйти.

– Уйти? Точнее, тихонько улизнуть, чтобы мы не заметили, что ты подслушивал. – Свен откровенно хамил, тыча в меня пальцем, будто подчеркивая каждое оскорбление.

– Свен, прекрати. – Паула одернула его, не оборачиваясь. Я разглядел ее лицо в оконном отражении. – Его ты тоже предал, как и всех остальных.

– А вот это уже лишнее.

– Они так или иначе все узнают.

– От тебя?

Она обернулась:

– Нет, Свен, не от меня. На будущей неделе Хельга идет на прием в ведомство Гаука, а ты знаешь, какой у нее длинный язык.

– Хельга – сплетница, никто не принимает ее всерьез.

– Очнись, Свен. Ты теряешь все – работу, друзей, жену. А когда-нибудь и Юлия захочет узнать правду, что ты тогда ей скажешь?

Свен умолк. Вытаращив глаза и открыв рот, он глядел на Паулу, и вид у него был глупый, недоумевающий, беспомощный.

– Почему ты хочешь уйти? Разве я обманул тебя? Сегодня даже супружеская измена не считается катастрофой. Тейсены со своими изменами справились, а мы… Я никогда не обманывал тебя, я бы просто не смог. Я всегда любил только тебя, Паула, и всегда буду любить только тебя.

– Знаю. – Она подошла к двери. – Пусти. Я хочу кое-что принести, чтобы показать тебе.

Он схватил ее за руку:

– Ты вернешься?

– Я же сказала.

10

Он взглянул на меня, по-детски пухлощекий, как во время нашей первой встречи, сделал рукой знакомый жест тщетного сожаления.

– Довольно тупиковая ситуация, а? Может, есть идея?

– Нет. – Я пожал плечами. Следовало бы обнять его, чтобы успокоить, но я не смог.

– Может, лучше тебе все рассказать… До того, как ты услышишь об этом от Хельги или прочтешь… Собственно, особенно рассказывать нечего… – Он сделал над собою усилие. – Я немножко хвалился тобою перед госбезопасностью. Говорил, что когда-нибудь ты займешь важный пост, а тогда я смогу получать от тебя интересную информацию. Собственно, я ничего о тебе и не рассказывал, просто обнадежил, дескать, не сейчас, а позднее, может, что-нибудь выйдет…

– Либо помолчи, либо говори правду. – Паула вновь появилась в дверях.

– Правду?.. Хорошо, я сказал, что политическая система ФРГ его разочаровала и что, может, мне удастся уговорить его работать на нас. Что из-за своих политических разочарований он ищет новые ориентиры и ценности, чтобы отстаивать их. – Свен перевел взгляд с Паулы на меня. – Мне очень жаль, очень. Мне казалось, что это никому не повредит, а пользу принесет многим – тебе самому, Пауле, а вместе с Паулой и Юлии, и мне. Я тебя не предавал. Никого не предавал. Я только…

Паула протянула ему ворох бумаг:

– Читай!

Опустив руку с бумагами, он переводил глаза то на нее, то на меня. Он искал какие-то слова, будто могли найтись такие, которые избавили бы его от чтения этих бумаг. Будто тогда сокрытая в них правда так и осталась бы сокрытой. Но таких слов не нашлось, и, тяжело вздохнув, он начал читать.

– Ты говорил с ним о нашей личной жизни. Погоди, сейчас будут интимные подробности. Он мог узнать их только от тебя.

Она снова встала у окна, скрестив руки и глядя прямо в лицо Свену.

Он продолжал читать. Потом опустил лист.

– Он был не так уж плох. Как-никак мы сотрудничали. Не то чтобы были товарищами по работе, но все-таки вроде этого, а ведь товарищи по работе разговаривают о женах, о женщинах. А главное, Паула, я же не сказал о тебе ничего дурного. Просто немножко хвастал тобой.

– Ты рассказывал этой твари из госбезопасности, как я веду себя в постели. Ты предавал нас, предавал нас – и себя, и меня. Ведь разговаривал ты не с другом, не с коллегой, а с одним из этих. Ты хвастал мной, хвастал тем, как я хороша в постели, чтобы сказать, что, вообще-то, дескать, я существо безобидное, только немножко чересчур напичкана гуманистическими идеалами и направлена церковью по ложному пути. Мол, не воспринимайте всерьез того, что она говорит на собраниях. Мол, она слишком легко поддается чужому влиянию, поэтому ее втягивают в неблаговидные дела. Этим ты подставил Хайнца. Ты сделал из него манипулятора и главаря, который…

– Только чтобы спасти тебя. Только ради того, чтобы тебя не… После всего, что случилось, им нужен был кто-то, и, если бы не Хайнц, взяли бы, наверное, тебя. А Хайнца через несколько месяцев выпихнули на Запад, больше ничего страшного с ним не произошло.

– Ты ничего не понял. – Ее трясло от волнения. – Ты не меня спасал, не такую меня, какая я на самом деле, а такую, какая подходит им. Безобидная женщина, хороша в постели, а остальное не стоит принимать всерьез. Вот какой ты меня спасал, а какая я на самом деле, тебе было совершенно безразлично. Хотя за то, что для меня важно, я готова на арест, но не предам этого, а что касается моей дочери, то пусть лучше ее мать сидит в Бауцене, чем станет предательницей, – и на все это у меня есть право, это моя жизнь, моя вера, я мать своей дочери. А ты у меня все отнял, вероломно, подло, трусливо. И не говори, что ради любви. Это не любовь.

– Но… – Побледнев, Свен в полной растерянности уставился на нее.

– Нет, не любовь. Что бы это ни было, я этого не хочу. И не говори, будто даже супружеская измена – не катастрофа. Ты не просто разок обманул меня. Ты у меня землю выбил из-под ног. Всю нашу жизнь разрушил. Я уйду. С тобой не останусь.

Свен оторвался от стены. Нетвердым шагом двинулся к двери, открыл ее, вышел в коридор. Было слышно, как открылась дверь ванной. Его тошнило.

11

Когда он закрылся в ванной и пустил воду, мы с Паулой переглянулись.

– Что там вышло с Хайнцем? – Вообще-то, мне хотелось спросить о другом.

– Мы устроили с ним вместе пацифистскую акцию на Александрплац. У часов, которые показывают время по всему миру. Это было первого января восемьдесят восьмого года, и мы прикрепили таблички, которые указывали, в каких регионах мира за истекший год шли вооруженные конфликты или гражданские войны, а также количество жертв. Они, естественно, сочли это провокацией. Разве можно, дескать, валить в одну кучу освободительные войны угнетенных народов и захватнические войны империалистов. Будто война от этого перестает быть войной. Нас арестовали, меня трое суток допрашивали, вынесли предупреждение и отпустили, а Хайнц отсидел семь месяцев, потом его выслали. Благодаря Свену мой поступок сочли просто глупой выходкой, а Хайнца обвинили в подрывной деятельности, агитации и пропаганде, которую он вел в церкви по наущению западных подстрекателей. При этом мы работали вместе несколько лет, он делал то же самое, что и я, не больше и не меньше.

– Хайнц об этом знает?

– У нас больше не было контактов. Он не давал знать о себе с Запада, даже после объединения. Возможно, думает, что я выдала его тогда, чтобы спасти собственную шкуру.

– Свен сообщал обо всем, что знал, в госбезопасность?

Она кивнула:

– И разговаривал со своим опекуном, будто со старым приятелем, о себе, обо мне, о Юлии.

– Когда это началось?

– Когда вы познакомились. Летом или осенью восемьдесят шестого.

– Ему платили?

– Подкидывали по паре сотен марок. Я иногда удивлялась, когда он приносил нам с Юлией подарки, но вопросов не задавала. Нет, корыстным он не был. Да и кто был корыстным в ГДР?

– Ты ни о чем не догадывалась?

– Потому что советовала держаться подальше от моих политических дел? – Она пожала плечами. – Не знаю. Пожалуй, нет. Знаю только, что не хотела догадываться.

– Паула?

– Да? – Она улыбнулась, устало и печально, будто уже знала дальнейший ход разговора и то, что ему суждено кончиться ничем.

– Почему ты решила переспать со мной?

Она не ответила.

– Паула!

Вздохнув, она отвернулась. Я вновь увидел ее лицо в оконном отражении.

– Ты сделала это, потому что он обманул тебя, а ты решила посмотреть, не удастся ли тебе помириться с ним, если ты ему изменишь и тоже будешь виновата?

Она ничего не сказала, не кивнула, а разглядеть выражение ее лица в окне я не сумел.

– Или ты хотела, чтобы я чувствовал себя виноватым перед Свеном и не упрекал его за предательство?

Она опять промолчала.

– Паула, скажи хоть что-нибудь. Ведь дело было не во мне, так? Дело было в тебе, ты хотела, чтобы я тебя утешил? Только ты не дала мне времени. – Я ждал. Ждал, что она скажет что-нибудь обо мне, пусть не о любви, хотя бы о том, что доверялась мне, нуждалась в моей близости.

Она продолжала молчать.

– Значит, дело только в тебе и Свене. Тогда признайся себе в этом и оставайся с ним. Чудовищно это или чудесно, но он предал тебя, а ты все равно его любишь.

Я подождал, решил уже, что она вновь отмолчится. Но она вдруг спросила у своего отражения:

– Разве можно любить того, кого презираешь?

– Почему он стал осведомителем?

– Он сам им предложил. За меня боялся. Давно боялся, а особенно после моего первого ареста в восемьдесят пятом году. Когда познакомился с тобой, понадеялся, что сможет давать информацию о тебе взамен на их снисходительное отношение ко мне. Только о тебе нечего было сообщать, – она улыбнулась, – пришлось кое-что самому придумывать, а потом он уж совсем оказался у них в руках.

Вдруг я заметил в спальне Свена. Я не слышал, как он вошел. Наверное, он нарочно двигался бесшумно. Интересно, давно ли он стоит здесь и слушает?

Паула резко обернулась.

– Продолжаешь? Крадешься, подслушиваешь. Если хочешь узнать что-нибудь, спроси меня. Только никогда больше не подкрадывайся, никогда… – Неожиданно крик ее оборвался. Паула махнула рукой. – Делай что хочешь. – Она шагнула к двери.

– Паула, не уходи, пожалуйста. Я не подкрадывался. Просто не хотел шуметь, чтобы не разбудить Юлию. А потом я подумал, что если буду знать, о чем вы говорили, то соображу, что мне надо еще вам сказать. Только я не подслушивал.

Они стояли лицом к лицу. Он с сожалением поднял руки, с сожалением опустил. На глазах у него были слезы, и в голосе слышались слезы.

– Я так боялся, так боялся все эти годы. За тебя, за нас, потом боялся, что ты все узнаешь. Ты ничего не хотела знать о моих страхах, о страхе за тебя и за нас, я с ума от него сходил, а ты не могла мне помочь. Я не такой сильный, как ты, никогда не был сильным. Я пробовал рассказать тебе о моих страхах, намекал, что, может, тебе не стоит заходить так далеко, но ты ничего не слышала. – Он всхлипнул. – Почему ты не бросила меня тогда, когда поняла, что я слабее, боязливее и что я не одобряю твоих дел? Потому что был тебе нужен? В постели? Чтобы заботиться о Юлии, на которую у тебя не оставалось времени? Чтобы вести хозяйство? – Он утер ладонями глаза и нос. – А теперь я тебе больше не нужен. Ты уходишь, потому что я больше не нужен.

– Нет, ты был бы мне нужен. Но ты уже не тот, каким…

– Я остался тем же самым. – Теперь он сам перешел на крик. – Тем же самым, слышишь? Может, я для тебя уже не хорош, может, ты хочешь кого получше или уже нашла кого получше. Тогда так и скажи, будет, по крайней мере, честно.

– Не кричи, Свен. Я сама скажу все, что сочту нужным.

– Да, если ты сочтешь нужным сказать! – Повернувшись ко мне, он в упор взглянул на меня. – А ты? Тебе разве нечего сказать? – Он ждал ответа, а не дождавшись, сел на кровать и уставился на собственные ноги.

Паула шагнула к двери, но не вышла из спальни, а прислонилась к стене там, где раньше, прислонившись к стене, стоял Свен.

12

Мы ждали. Чего, не знаю. Возможно, того, что кто-то скажет что-нибудь недосказанное? Или сделает что-нибудь? Например, что Паула откроет шкаф, соберет чемоданы и уйдет? Или того, что уйдет Свен?

Уйти хотелось мне самому. Но я не мог. Не мог уйти молча, но и не знал, что должен сказать. Так и остался стоять, будто парализованный и онемевший. Когда я поглядывал на Паулу, а она замечала мой взгляд, то устало и печально улыбалась в ответ. Иногда Свен отрывал взгляд от собственных ног, испытующе смотрел то на Паулу, то на меня.

На улице тем временем светало. Поначалу небо сделалось серым, потом белесым, затем голубым. Прежде чем дойти до соседней крыши, лучи солнца попали на купол телебашни, купол засверкал. До чего много в городе птиц, подумалось мне. Их громкий щебет доносился со старого каштана, который стоял во дворе. Подойдя к окну, я растворил его, чтобы впустить свежий воздух. Городской воздух, веющий утренней прохладой только потому, что прохладной выдалась ночь. Со двора доносился запах мусорных контейнеров и ямы с компостом, заложенной местными экологистами. На церковной колокольне часы пробили шесть.

Неожиданно в дверях появилась Юлия. Она смотрела на нас удивленными и заспанными глазами.

– Мне сегодня надо быть в школе в четверть восьмого. У нас репетиция. Завтрак мне дадите? – Повернувшись, она ушла в ванную.

Свен встал, пошел на кухню. Хлопнула дверца холодильника, потом духовки, звякнула посуда, вскоре засвистел чайник. Когда Юлия вышла из ванной в коридор, Паула оторвалась от стены и шагнула за дочерью. Было слышно, как в комнате у Юлии скрипнул шкаф, выдвигались и задвигались ящики, мать с дочерью обсуждали, что взять на репетицию и как спланировать день. Когда они прошли в кухню, Свен позвал меня.

На кухонном столе стояли четыре чашки и четыре тарелочки с разогретыми булочками.

– Тебе кофе? – Свен наполнил чашки.

Я сел. Юлия принялась рассказывать о пьесе, которую они решили поставить, о том, как идут репетиции, о подготовке спектакля. Иногда Паула или Свен вставляли какое-либо замечание, хвалили, задавали вопросы.

Когда Юлия встала из-за стола, Свен тоже поднялся.

– Я провожу тебя.

Паула кивнула:

– Я тоже с вами. Мне потом в институт.

Свен закрыл за нами дверь квартиры. Спускаясь по лестнице, Юлия держала меня за руку. Выйдя из дома, она закинула за спину ранец, который до этого несла в другой руке, и взяла за руки родителей. Улица была почти пустой. Паула поманила меня к себе со свободной стороны и подхватила меня под руку.

Так мы и пошли к школе. Ни людей, ни машин почти не было. Только булочники уже работали, обслуживая первых покупателей. Ближе к школе нам стали попадаться другие ученики, которые тоже спешили на репетицию. Юлия громко здоровалась с ними, но ладони родителей не отпускала.

13

Потом наши встречи прекратились. Мне не хотелось видеть Свена и не хотелось попадаться ему на глаза. Следовало ли мне покаяться? Только как каяться, не выдавая Паулы? Следовало ли покаяться за нас обоих? Иногда меня пугала мысль о том, что на Западе станут известны его доносы о судье из социального суда, который симпатизировал ГДР. Моей карьере ничего не грозило. Но пришлось бы выслушивать дурацкие колкости от коллег и адвокатов. От этой мысли я приходил в ярость. Но еще более яростно в моем воображаемом суде велись процессы: Паула против Свена, я против Паулы, Свен против меня. Я выглядел на них не очень хорошо, причем тем хуже, чем больше оправданий находилось для Свена. Да, он пользовался мной, доносил на меня. Но ему было чего бояться. Он хотел спасти Паулу и спас ее. Что означает мелкое стукачество по сравнению со спасением жены? Правда, история Хайнца с Паулой тянула потяжелее, чем на мелкое стукачество. Но насколько тяжелее? Мне ли судить? И чем мне оправдать самого себя? Ведь Паула вовсе не хотела облегчить мою участь, наоборот, она хотела поглубже вовлечь меня в их семейные проблемы.

Однажды я увидел ее на концерте. Она сидела в партере, а я на балконе. То уверенное спокойствие, с которым она слушала музыку, а в антракте встала, вышла в фойе и после звонка вновь вернулась на место, разозлило меня. А еще разозлило то, что волосы у нее были распущены, и ее жест, которым она заправила за ушко выбившуюся прядь.

От Юлии я знал, что Свен и Паула остались вместе. Судя по ней, ничего особенного дома не произошло. Когда она навещала Ханса, то заглядывала ко мне, иногда вместе с ним, порою одна, а если бывало поздно, могла переночевать.

Ярость моя была нехорошей. Хорошая ярость нацелена против других. Ей нужна ясность, а не та неразбериха, которую мы натворили. В неразберихе ярость нацеливается не только на других, перепадает и тебе самому. Я страдал от собственной ярости. Но чаще просто тосковал. Мне не хватало детской, доверчивой улыбки Свена, его реплик во время совместных походов в театр или кино, не хватало серьезности и строгости, с которой вела Паула наши беседы, ее пылающего лица и сверкающих глаз, когда она начинала горячиться.

Все истории отношений между Западом и Востоком были историями любовными, с присущими им надеждами и разочарованиями. Их питало любопытство к чужому, к тому, что у другого было, а у тебя нет, или наоборот, поэтому другой становился интересен, даже не приложив к этому особенных усилий. Много ли было таких историй? Достаточно, чтобы с падением Берлинской стены для немцев наступила прямо-таки весна восточно-западного любовного любопытства. Только то, что раньше было чужим и далеким, разом стало близким, обыденным и докучным. Как черный волос любовницы, оставшийся в умывальнике, или ее громадный пес, который прежде был так забавен на совместных прогулках, но в общей квартире начинает действовать на нервы. Любопытным может остаться лишь то, как разобраться с неразберихой, которую учинили вместе, – если, конечно, не наступило безразличие друг к другу.

На свой десятый день рождения Юлия пригласила и меня. Родители дали ей полную свободу в выборе гостей, а она сочла, что на празднике должны быть не только ровесники, но и взрослые. Надев первые очки, перейдя из начальной ступени в следующую и пережив размолвку родителей, она не по годам повзрослела.

Мы отправились в гости вместе с Хансом. Денек выдался погожим, и, когда мы вышли из метро на улицу, где жили Свен с Паулой, солнце засияло на фасадах, которые во время моего последнего визита сюда еще были обшарпанными и серыми, а теперь выглядели светлыми и свежими. Появились новые дорожки для велосипедистов и пешеходов, новый магазинчик с копировальной техникой, новое туристическое агентство, а на углу открылся африканский ресторанчик. Напротив, на детской игровой площадке красовались новые аттракционы, новые скамейки и зеленый газон. Прошлое ушло в отставку.

Мы поднялись по лестнице, позвонили. Дверь открыл Свен. Он распростер руки, будто собирался обнять меня. Но оказалось, это был все тот же жест сожаления и безнадежности, хорошо мне знакомый.

– Кофе закончился. Горячего шоколада хочешь?

В гостиной стол был раздвинут и празднично накрыт. Среди гостей были родители Свена, любимая учительница Юлии из начальных классов, сосед с двумя детьми, одноклассники. Из Западного Берлина, кроме меня и Ханса, пришел еще один славист, коллега Свена по Свободному университету. Дети носились по гостиной, коридорам и детской. Взрослые собрались на балконе, не зная, о чем завести беседу. Славист начал бранить Восток и Запад за то, что все произошло то ли чересчур быстро, то ли чересчур медленно, то ли потребовало лишних жертв, то ли принесенных жертв оказалось недостаточно. Но никто не хотел с ним спорить. Остальные предпочли расхваливать Юлию за то, как она повзрослела, стала подтянутой, рассудительной, отзывчивой.

Когда все уселись за стол, Юлия поднялась с места. Свен вопросительно взглянул на Паулу, та лишь пожала плечами. Юлия произнесла речь. Она поблагодарила за подарки, за то, что все откликнулись на приглашение, юные и взрослые, с Востока и Запада. К сожалению, мол, сейчас не получается встречаться так же часто, как раньше, прежде у людей было больше времени друг для друга. Теперь я вопросительно посмотрел на Паулу.

– Да, – заключила Юлия серьезно и решительно, – все распалось бы, если бы не мы, женщины.

Паула стиснула губы, но глаза ее рассмеялись. Свен потупился. Юлия закончила речь, кто-то захлопал, остальные подхватили, Ханс громко засмеялся, радуясь за Юлию, что дало Свену возможность поднять глаза и улыбнуться, за ним улыбнулась Паула, и мы с ней улыбнулись друг другу.

Сладкий горошек

Перевод Г. Ноткина

1

Когда Томас понял, что революции не будет, он вспомнил о своих прежних занятиях архитектурой, прерванных в 1968-м, возобновил обучение и завершил его. Специализировался он на достройке мансард: присматривал крыши, приискивал заказчиков и занимался проектированием, утверждением и надзором. Мансарды были в моде, а Томас делал свое дело хорошо. Через пару лет у него было больше крыш и заказчиков, чем он мог осилить. Но ему стало скучно. Крыши – и что, больше ничего?

Однажды он случайно узнал, что объявили конкурс на мост через Шпрее. Еще когда он был ребенком, на него производило впечатление то достоинство, с которым старый мост в Раштатте опирался своими быками на дно Мурга, та гордость, с которой железный мост в Кельне переносил своими арочными пролетами поезд через Рейн, и та легкость, с которой мост Золотые Ворота летел над морем, так что на его фоне большие корабли становились совсем маленькими. Книга о мостах, полученная в подарок на конфирмацию и много раз перечитанная, стояла на полке в его архитектурном бюро. Он набросал мост с такими хрупкими очертаниями, что пешеходы вступали бы на него с опаской, а автомобилисты автоматически сбрасывали бы скорость и ехали осторожнее. Ибо он не считал само собой разумеющимся, что можно вот так, ни за что ни про что, переправиться с одного берега на другой, а потому и оказавшимся над рекой это не должно было быть самоочевидно.

К своему и всеобщему изумлению, он выиграл вторую премию. Кроме того, его пригласили поучаствовать в конкурсе на мост через Везер. Не бросая бизнеса с крышами, проектировать мост через Везер и участвовать в дальнейших конкурсах – это было уже слишком. И он взял в дело Ютту, которая, еще будучи студенткой, проходила в его бюро практику и как раз получила диплом. Она строила крыши, он строил мосты. Когда она от него забеременела, они поженились. И одновременно въехали в прекрасную квартиру в мансарде, которую их бюро и построило: заказчик заболел и отказался от нее. С балкона открывался вид на Шпрее и Тиргартен, а вдали виднелись рейхстаг и Бранденбургские ворота. Из сада на крыше они смотрели, как на западе садится солнце.

Через какое-то время и мосты уже перестали его удовлетворять. Успех, оборот, бюро, семья – росли, и все же ему чего-то не хватало. Сначала он не понимал чего; думал, что ему нужен более серьезный профессиональный вызов, и работал еще больше. Но неудовлетворенность возрастала. И только когда летом в Италии он вместо проектирования мостов, своего обычного отпускного занятия, стал писать увиденные и понравившиеся ему мосты, нашлось то, чего ему не хватало, – живопись. Он увлекался живописью в школьные и студенческие годы, пока не решил, что ту же радость ему принесет архитектурное проектирование. И какое-то время он ощущал эту радость. Но потом ему все-таки стало недоставать живописи, хотя он об этом долго не догадывался.

Мир сразу встал на место. Архитектура уже не заполняла собой всю его жизнь, и ему стало легче заниматься ею. Он уже добился успеха как архитектор, ему не было необходимости самоутверждаться, добиваясь успеха в качестве художника. И он не следил за модой и направлениями, а писал то, что ему хотелось изображать на картинах: мосты, воду, женщин и виды из окна.

2

С гамбургской галеристкой, выставившей его картины, он познакомился случайно. В самолете, выполнявшем рейс из Лейпцига в Гамбург, их места оказались рядом; она возвращалась из филиала галереи домой, а он перелетал с одной стройплощадки на другую. Он рассказал ей о своих картинах, спустя пару недель принес показать несколько работ, кое-какие и написал в результате бесед с ней и однажды был ошеломлен и обрадован, увидев свои картины выставленными у нее. Она вытащила его в Гамбург под предлогом консультаций о перестройке галереи. А приехав, он увидел, что во всех залах висят его картины и все готово к вернисажу. Он приехал в четыре, в пять появились первые посетители, в восемь были проданы первые картины. А в девять Вероника и Томас были уже так пьяны шампанским, успехом и друг другом, что, не дожидаясь окончания вернисажа, поехали к ней домой. Утром он уже знал, что нашел женщину своей мечты.

Утомленный бессонной ночью и счастливый, он ехал на поезде в Берлин и готовился к объяснению с Юттой. Разговор предстоял нелегкий. Они были женаты двенадцать лет, знавали хорошие и плохие времена, делили заботы о трех детях, пережили тяжело протекавшую беременность дочкой, вместе вели борьбу за успех в профессии, преодолели одну ее измену и две его. Ему казалось, что они срослись и она – часть его существа, а он – часть ее. Они всегда были откровенны друг с другом, и это часто выручало, ведь мир был в движении, отношения изменялись и вместе с отношениями изменялись люди. Объяснение было нелегким еще и потому, что детям предстояло пережить развод, разъезд и появление новой женщины в его жизни. Но Ютта будет корректна, а уж Вероника найдет верную линию, верный тон общения с детьми. Она просто чудо.

В Берлине творилось черт знает что. Ночью на Ансбахерштрассе, в мансарде, которую они как раз достраивали, случился пожар. И заболела дочь. И женщина, которая вела их домашнее хозяйство и присматривала за детьми, уехала на две недели к родным в Польшу. Когда вечером, в десять, Томас и Ютта сидели на кухне и ели пиццу, они были совершенно измотаны.

– Я хочу тебе кое-что сказать. – Его слова задержали ее, когда она уже встала из-за стола и собиралась идти в спальню.

– Да?

– Я познакомился с одной женщиной. В смысле, я влюбился в одну женщину.

Она посмотрела на него. Лицо ее было непроницаемым. Или просто усталым? Потом она усмехнулась и коротко поцеловала его.

– Да, мой дорогой. С последнего раза прошло уже четыре года. – Она подсчитывала. – А с предпоследнего – восемь. – На мгновение она остановилась, глядя в пол. Он не знал, хочет ли она сказать что-то еще или ждет, что он скажет что-то еще. И она сказала: – Окно у Регулы закрой, пожалуйста.

Он кивнул. У дочки все еще держалась температура. Пока он укрывал ее и какое-то время смотрел на нее, спящую, Ютта легла в постель. Ему вдруг показалось каким-то ребячеством спать в гостиной на диване, как он собирался. Он разделся и лег на свою сторону кровати. Ютта, уже полусонная, прижалась к нему.

– Она тоже брюнетка, как я?

– Да.

– Расскажи мне завтра о ней.

3

Вероника его не торопила. Она понимала, что выяснять отношения с Юттой, разводиться с ней – не время, пока Регула больна. Пока экономка и бонна в Польше. Пока у Ютты, занятой последствиями пожара и включением в работу двух новых сотрудников, просто нет времени. Пока он занят проектом моста через Гудзон. И в конце концов, у нее самой, с ее галереей в Гамбурге и двумя филиалами в Лейпциге и Брюсселе, дел выше головы, а кроме того, она не из тех женщин, которым постоянно нужно, чтобы рядом был мужчина. И разве не достаточно того, что брак Ютты и Томаса превратился в пустую оболочку, сохраняемую ради бюро и детей, в то время как свою настоящую жизнь он проживает с ней? И проводит с ней каждую свободную минуту? Он начал делить отпуск. После недели катания на лыжах с Юттой и детьми он на неделю летел из Мюнхена во Флориду, где у Вероники была квартира. Летом он совершал десятидневный велопробег с обоими сыновьями, после чего две недели пешком путешествовал с Вероникой по Пелопоннесу. Рождество, сочельник и первый день праздников он проводил дома, а все последующие дни до Нового года – в Гамбурге. Вероника в своей просторной квартире устроила ему ателье, и он рисовал. Его семья с пониманием отнеслась к тому, что он вернулся к живописи, и никто не спрашивал – куда он к ней вернулся.

Так незаметно – весна, лето, осень, зима – пролетел год. Пятнадцатого января, в годовщину вернисажа, Вероника открыла вторую выставку его картин. И на следующее утро он снова ехал на поезде в Берлин, уже не такой утомленный, как год назад, и уже не такой счастливый. Но счастлив-то он был. Хотя и не считал свою двойную жизнь правильной. Ну нельзя же так жить. Ну нельзя же так поступать с женщинами. Ну нельзя же быть таким отцом своим детям – на полставке и вечно на низком старте. А что он будет делать, если и у Вероники родится ребенок? Она ему ничего не сказала, но он заметил, что она перестала предохраняться. Он твердо решил поговорить с Юттой. Но дома все было как всегда, и он не видел причин теперь, именно теперь говорить о разводе и разъезде. Когда они вечером ужинали за круглым столом, он понял, что не хочет терять семью. Вот его сыновья, немного несобранные, но славные ребята, непосредственные и готовые помочь, дочь, его светлый ангел, и Ютта, сердечная, великодушная, деловитая и по-прежнему привлекательная – он любит их. Почему он должен от них отказаться?

В этот второй год Вероника родила дочь. Он присутствовал при родах, навещал ее, когда пускали, ждал и, заполняя время, рисовал в ее квартире, пока не смог наконец забрать ее и Клару из роддома. Он не был в Берлине две недели, и по прошествии этого времени квартира в Гамбурге стала для него домом. Его вторым домом. Но уже не было так, что в Берлине он дома, а там – живет с другой.

Все становилось напряженнее. Вероника нуждалась в нем. По отношению к нему у нее появился раздражительный, насильственно сдерживаемый тон, который его бесил; она обращалась с ним как с каким-то не совсем равнодушным, но недостаточно надежным и в конечном счете эгоистичным свидетелем происходящего, что он воспринимал как оскорбление.

– Я не знаю, как мне со всем этим справиться, – закричала она ему однажды, – и я не в состоянии еще доказывать, что со мной все легче и эстетичнее, чем с твоей женой.

Потом она заплакала:

– Со мной сейчас тяжело, я знаю. Так бы не было, если бы мы наконец были по-настоящему вместе. Я тебя никогда не торопила, а теперь – тороплю. Ради меня и ради нашей дочери. В первые годы ты ей особенно нужен. У твоих берлинских детей эти первые годы давно уже прошли.

А в берлинском доме наседала Ютта. Они не переставали спать друг с другом, а в месяцы до и после рождения Клары Томас снова был полон желания и страсти, как в прежние времена. И когда они лежали рядом, опустошенные и удовлетворенные, Ютта развивала нью-йоркский проект. Не хочет ли он сам построить мост через Гудзон? Раз в жизни самому поруководить строительством моста? И на эти два-три года строительства моста не переселиться ли им всем в Нью-Йорк? Отправить там детей в школу? Въехать в одну из тех красивых квартир рядом с парком, которые они видели в их последней поездке? Все это Ютта развивала без нажима. Но его двудомное существование ей надоело, и она вела к тому, чтобы оно закончилось. Он это понимал, и его это напрягало.

Осенью ему все это стало уже невмоготу. И он с одним другом школьных и студенческих лет сорвался в многодневный пеший поход в Вогезы. Пестрела листва, солнце еще пригревало, и земля после прошедших дождливых недель источала тяжелый пряный дух. Их маршрут пролегал по горам на старой франко-германской границе. К вечеру они находили какую-нибудь сельскую гостиницу или спускались в деревню. На второй вечер они встретили в гостинице двух девушек-студенток из Германии, одна изучала историю искусств, другая – стоматологию. На третий вечер случай свел их снова. Общение получилось веселым, шумливым, необременительным, и то, что в конце он с медичкой оказался в комнате девушек, после того как его друг увел историчку искусств в комнату, которую он и Томас сняли на двоих, – вышло само собой. Хельга была блондинкой, в ней не было ничего от той нервической тонкости, элегантности и энергии, которые были свойственны и Ютте, и Веронике, но ее щедрое тело и ее безоблачная уверенность в том, что он доставит радость ей и она – ему, были так женственны и так заманчивы, что все его напряги, заботы и решения показались ему ничтожными.

На другой день поход продолжили вчетвером. А к концу следующего дня, когда девушкам уже нужно было возвращаться домой в Кассель, выяснилось, что на зимний семестр они переезжают в Берлин. Хельга дала ему свой адрес. «Нарисуешься?» Он кивнул. И в ноябре, когда все навалилось уже невыносимо, и он уже не мог больше слышать эти предложения Ютты и упреки Вероники и терпеть сладковатый детский запах в Гамбурге и пубертатный шум сыновей в Берлине, и было слишком много работы в бюро, и оставалось слишком мало времени для ателье, и он уже с трудом все это выдерживал и уже не мог выдержать, он позвонил Хельге.

Когда уже от нее он дважды позвонил и дважды сказал, что ему срочно нужно в Лейпциг, она, смеясь, спросила:

– У тебя что, две жены?

4

Без Хельги он бы эту зиму не осилил. Она не много спрашивала и вообще говорила не много, была красивой, была податливой, радовалась ему в постели – и поездкам с ним, и возможности посидеть с ним за столом, и его подаркам. Их отношения были для него таким счастьем, что он ее избаловал. Когда он уже не мог справиться со всем, что на него наваливалось, его спасением была она.

Пока не подошло время экзаменов. Ей нужен был пациент, она обратилась к нему, и отказать в ее просьбе он не мог. Он ожидал особенно болезненных уколов, особенно мучительного сверления, плохих пломб и косых коронок – и ради нее готов был все это принять. Но на деле пришлось принять нечто другое. Не было никаких перекосов, ничего болезненного или мучительного. Напротив, каждый шаг Хельги вначале контролировал ассистент, а потом – если у ассистента были сомнения или если шаг был ответственным или трудным – и старший врач. Томасу ничего не испортили. Даже ожидание ассистента и старшего врача не было скучным. Хельга и еще одна студентка, с которой они ассистировали друг другу, разговаривали и шутили с ним, и когда Хельга наклонялась над ним, он чувствовал ее грудь у своего лица. Но длилось все это нескончаемо. Он проводил в стоматологии много часов, день за днем. Когда его вызывали к девяти, рушился весь утренний график, а если он приходил к двум, то в пять он все еще сидел там и ни на какие переговоры, стройплощадки и заседания не попадал. Ему приходилось переносить деловые встречи на вечер, брать больше работы на уик-энды, и искусно выстроенная конструкция его берлинских и гамбургских часов и дней зашаталась.

Он осознал, на что он подписался – или на что Хельга его подписала, – и хотел с полузаполненными каналами и полуустановленными пломбами и коронками пойти к своему зубному, чтобы через два часа обо всем этом забыть. Он сообщил это Хельге; реакция была холодной и яростной. Если он сейчас так ее подставит, то чтобы и духу его никогда больше у нее не было. И хотя она еще не знает, как отомстит ему за все последствия срыва ее экзамена из-за его дезертирства, но уж она придумает что-нибудь такое, чего он никогда не забудет. Нет, он не хотел срывать ее экзамен, он просто не знал, что его «дезертирство» сорвет его, и он тут же сказал, что готов продолжать участвовать в лечении. И в таком залпе тяжелой артиллерии совсем не было нужды. Но происшествие показало ему, что за манящей женственностью Хельги скрываются жесткость и решительность.

С блеском выдержав экзамен, она поделилась с ним своим проектом частной стоматологической клиники. Подготовку она начнет во время предстоящей ей ординатуры. Не хочет ли он вписаться? Поучаствовать в планировании и строительстве вместе с ней в качестве архитектора? И как негласный компаньон обеспечивать вместе с ней финансовый успех и получать навар?

– Кому нужна частная стоматологическая клиника?

– А кому нужны твои квартиры? Или твои мосты? Или твои картины? – Она смотрела на него с вызовом, словно хотела спросить: «А кому нужен ты?»

Он сперва опешил, потом рассмеялся. Какая, однако, эта Хельга воительница! Надо будет внимательно читать архитектурный и компаньонский договоры, а то ведь, пожалуй, надует.

Она увидела, что его вопрос не был какой-то принципиальной позицией, и стала терпеливо объяснять ему преимущества стоматологической клиники перед зубоврачебной практикой:

– Ты, наверное, думаешь о том, что твой врач часто давал тебе направления в клинику, а твой зубной врач еще никогда тебя в стоматологическую клинику не посылал. Но ты состаришься, можешь не сомневаться, и тогда даже если твой стоматолог все так или сяк сделает, то отдельный специалист по консервативному лечению, и другой по протезированию, и еще один по пародонтозу обработают тебя куда лучше.

Сначала «кому ты нужен», а потом «ты состаришься» – Томас подумал, что в их взаиморасчетах дающего и получающего ему причитается несколько более любезное обхождение.

Она прочла это по его лицу. И она сказала ему, как ей подфартило, что он есть в ее жизни. И как она восхищается тем, какой он крутой архитектор и художник. И какой он мужчина. И как улетно она рядом с ним чувствует себя женщиной.

Больше ей ничего говорить не пришлось.

5

Лето было перенасыщено энергией. Город энергично тянулся в небо подъемными кранами, копал в земле ямы и растил дома. Энергия атмосферы разряжалась бесчисленными грозами. Днем стояла жара, к полудню набегали облака, а к вечеру небо мрачнело, поднимался ветер, и в сверкании молний и раскатах грома падали первые тяжелые капли дождя. Лило двадцать минут, или полчаса, или три четверти часа. Потом в городе пахло пылью и дождем и было тихо, пока люди, загнанные грозой в дома, не выходили на вечерние улицы. Ненадолго снова светлело: в лучах позднего солнца становились прозрачными сумерки между темнотой грозы и темнотой ночи.

Томас чувствовал себя энергичным, пружинистым, легким. Он успевал все: обдумывать мост через Гудзон, писать серию картин, разрабатывать проект частной стоматологической клиники, вести текущую работу в бюро. Он планировал с Юттой два-три года в Нью-Йорке, с Вероникой – совместную жизнь после развода с Юттой, с Хельгой – то, что она называла обеспечением их успеха и навара. Он испытывал восторг жонглера, который включает в свою игру все больше колец и которому его игра удается еще с одним кольцом, и еще с одним, и еще…

А как у жонглера насчет страха? Не растет ли и страх с каждым следующим кольцом? Понимает ли жонглер, что его игра не может продолжаться вечно и неизбежно споткнется, собьется и рассыплется? Или он этого не понимает? Или ему все равно? В это легкое лето легким представлялось Томасу и окончание игры. Осторожно откидывать в сторону одно кольцо за другим. Дружески сказать Хельге, что все в прошлом, что он будет рад остаться ее другом и помогать ей как друг, но что совместного строительства и негласного товарищества не будет. С Вероникой спокойно обсудить окончание отношений. Алименты, его контакты с Кларой, ее представительство, его ателье – она умеет вести переговоры, она деловая женщина и так же заинтересована в прибыльной продаже его картин, как он в контактах с дочерью. А Ютте сказать, что пятнадцати лет достаточно, они могут остаться родителями для детей и партнерами в бюро, но в остальном свободны. Что в этом трудного – вывести кольца из игры так же, как вводил? Или только одно из них, или сразу несколько…

В августе ему исполнялось сорок девять. Каждая из трех его женщин хотела отпраздновать этот день с ним. Он уже привык ускользать от двух, чтобы побыть с третьей. Так же легко было ускользнуть от всех трех.

Он провел этот день один, и это было похоже на прогул в школе. Он уехал за город на озеро; поплавал, повалялся на солнышке, попил красного вина, поспал, потом проплыл еще кружок. Вечером нашел на другой стороне озера ресторан с террасой. Ел, пил красное вино и смотрел в вечернее небо. Он был доволен собой и миром.

Благодаря красному вину? Благодаря тому, что день и вечер были хороши? Благодаря успехам в профессии и у женщин? У него оставался еще год времени до того, как стукнет пятьдесят и уже надо будет подводить итоги. Но за это время новых глав в книге его жизни не появится. Скоро уже тридцать лет, как он вошел в этот мир, чтобы сделать его лучше и счастливее. Потому что на земле ведь достаточно хлеба для всех – и роз, и миртов, и любви, и красоты, и сладкого горошка. Этот сладкий горошек у Гейне[12] особенно впечатлил его тогда – больше, чем коммунистическое общество у Маркса, – хотя он понятия не имел, как этот сладкий горошек выглядит, каков он на вкус и чем отличается от нормального. Но и о том, как выглядит коммунистическое общество, каково оно на вкус и чем отличается от нормального, он тоже не имел понятия. Сладкий горошек? Да, сладкий горошек найдется для всех – как только лопнут стручки.

Снова ввязываться в политику? Приписаться к зеленым, где были его тогдашние друзья? Или к социалистам, где обретаются нынешние? Они призывали его стать политически активным. Административно объединенные Берлин Восточный и Берлин Западный должны были срастись и политически, и архитектурно. Одно не пойдет без другого, и ни то ни другое не пойдет без таких мужчин, как он. Без мужчин… в политике он предпочел бы иметь дело с женщинами. С какой-нибудь политической эманципе в никелированных очках, с узлом рыжих волос, у которой, когда она развяжет узел, волосы роскошно падают на плечи, а глаза без очков смотрят удивленно и соблазнительно.

Он смеялся про себя. На этот раз дело было в красном вине. Но только ли в красном вине? Не сокрыта ли в бокале красного вина некая мудрость, которая осеняет того, кто осушает его? Мудрость сладкого горошка? Чтобы ты мог сделать кого-то счастливым, нужно, чтобы ты сам был счастливым. Нужно, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты этому радовался и мог поспособствовать тому, чтобы и другому было хорошо. И даже если осчастливишь только себя самого – хоть на грамм счастья, который принесешь в мир, то мир станет счастливее. Нужно только никого ничем не обижать. Он никого ничем не обижал.

С такими мыслями сидел Томас на террасе. Сияла луна, и ночь была светлой. Ах, как это приятно, когда ты заслуженно и по праву доволен собой и миром!

6

Осенью ему пришлось лететь в Нью-Йорк. Переговоры с мостовым консорциумом затянулись на недели, и стиль их ведения был для него невыносим. Фальшивая доверительность обращений по имени, фальшивая доверительность разговоров о жене, детях и вылазках на уик-энд, фальшивая сердечность утренних приветствий – ему было тошно от этого. И ему становилось тошно, когда в очередном письменном проекте договора он неизменно обнаруживал только половину достигнутых накануне устных договоренностей, а другую половину приходилось обсуждать заново. К тому же, когда переговорный и рабочий день в Нью-Йорке заканчивался, начинался рабочий день в Токио, и приходилось чуть не до утра еще раз обговаривать все по телефону с токийским партнером.

А в один прекрасный день все вообще встало. В Нью-Джерси возникли политические проблемы, решить которые мог только губернатор. И поскольку было ясно, что в тот же день губернатор решать их не будет, Томас не нашел причин для того, чтобы и дальше сидеть с остальными и ждать. Он ушел.

Он отправился бродить по городу, прогулялся по парку, заглянул в музей, прошел мимо домов, в которых понравилось бы жить Ютте, пересек квартал, в котором звучала только испанская речь, и наконец напротив большой церкви нашел кафе, которое ему приглянулось. Оно было не из тех шикарных заведений, где тебя молниеносно обслужат и так же молниеносно принесут счет: плати и иди. Здесь посетители сидели, читали, писали и болтали, словно в каком-нибудь венском кафетерии. Словно им вообще некуда было спешить. На тротуаре столики были заняты, и он уселся внутри.

По дороге он купил три открытки. «Дорогая Хельга, – написал он на первой, – это жаркий и шумный город, и я не понимаю, что люди в нем находят. Меня тошнит от переговоров. Меня тошнит от американцев и японцев. Меня тошнит от моей жизни. Я скучаю по живописи и более, чем по всему прочему, я скучаю по тебе. Когда я вернусь, мы все начнем сначала, да?» Он написал, что любит ее, и подписался. Хельга стояла перед его глазами, красивая, податливая, и в то же время твердая, расчетливая, и в то же время просчитываемая, часто холодная, но часто и нуждающаяся в тепле, и готовая дарить тепло. А ночи с ней… ах! «Дорогая Вероника», – написал он на следующей открытке и на этом застрял. Во время его последнего приезда они поругались. Она была к нему несправедлива, но он понимал, что это у нее от отчаяния. Потом она встала в дверях и крикнула ему вслед, чтобы он шел к черту – и еще раз, и еще раз, – ожидая, что он вернется, обнимет ее и прошепчет ей на ухо, что все будет хорошо. «Когда я вернусь, мы все начнем сначала, да? Я скучаю по тебе. Я скучаю и по живописи, но ни по чему так, как по тебе. Мне тошно дальше так жить. Меня тошнит от работы, от переговоров, от американцев и японцев. Меня тошнит от этого города. Он жаркий и шумный, и я не понимаю, что люди в нем находят. Я люблю тебя. Томас». Он долго сидел перед третьей открыткой. На ней тоже был Бруклинский мост в лучах заходящего солнца. «Дорогая Ютта! Помнишь, каким этот город был весной? А сейчас он жаркий и шумный, и я не понимаю, что люди в нем находят. От переговоров и от американцев и японцев, с которыми я их веду, мне бесконечно тошно. И мне тошно от моей жизни и оттого, что в ней нет живописи. И оттого, что в ней нет тебя. Я люблю тебя, и мне не хватает тебя. Когда я вернусь, мы все начнем сначала, да?» Он знал, как она будет усмехаться, читая, – удивленно, радостно, чуть скептически. Двадцать лет назад он влюбился и в эту усмешку тоже, и она все еще его очаровывала. Он приклеил на открытки марки, вышел, оставив пиджак на спинке стула и газету на столе, перешел через улицу и опустил открытки в почтовый ящик.

Он вернулся за свой столик и стал смотреть в окно на проходивших по тротуару. Окно было открыто; он мог бы окликнуть любого из них, и они бы поговорили. От тротуара Томаса отделяла какая-нибудь пара метров. Всего пара шагов – и он станет одним из них, прохожим на тротуаре. И наоборот, они могли, сделав несколько шагов, войти в кафе и, как он, сесть за столик, быть может, напротив него или рядом с ним. Один как раз свернул с тротуара в кафе, заказал у стойки кофе с пирожным, назвал себя, нашел столик, достал книгу, бумагу и ручку и, когда официантка с заказом на подносе поинтересовалась, кто тут Том, кивком подозвал ее к себе. Том. Вот, и зовут так же.

Он снова уставился в окно. На тротуаре кипела жизнь. И что только делают там все эти люди? Разумеется, он понимал, что вот те двое идут, тесно обнявшись, заглядывают в глаза друг другу и целуются, а эти отец и мать этого ребенка идут с полными сумками покупок; что негр в потрепанной одежде, раз за разом входящий слева в его поле зрения, попрошайничает; что там прошли мимо гуляющие туристы, а тут школьники и что человек в коричневых брюках и блузе доставляет пакеты в компании «Юнайтед Парсел Сервис». Но зачем все они делают то, что они делают? Зачем она, такая прелестная и милая, обнимает этого прыщавого нахала? Зачем эти родители произвели на свет своего визгливого мучителя, зачем растят его и накупают ему всякого? Зачем они сами нужны в этом мире? Папаша похож на ученого мужа, чванливого и ничего не добившегося, а для мамаши даже одного этого ребенка явно слишком много. Чего ждет этот попрошайка и как он дошел до такой жизни, что вот ждет… – а с какой стати он должен кого-то интересовать? Кому стало бы не хватать этих беспричинно веселых туристов, если бы земля вдруг разверзлась и поглотила их? А кому – этих школьников, если бы они сейчас умерли? Родителям? Но не все ли равно, будет ли их не хватать сейчас их родителям, или потом – их детям, или еще позже – их внукам и внучкам? Трагедия ранней смерти? Но то, что не удается пожить после ранней смерти, казалось Томасу столь же мало трагичным, как и то, что не удается пожить после поздней смерти – или вообще не удается пожить, не добравшись до рождения.

Курьер «Юнайтед Парсел Сервис» споткнулся и полетел на тротуар вместе с пакетом, который нес. Зачем он ругается? Если смерть ужасна, он должен радоваться, что живет, а если смерть прекрасна, то перед лицом ее вечности настоящее – и этот миг его падения – не имеет значения. Прошла красивая пара – гибкие, сильные, веселые, с умными, живыми лицами. Он не был прыщавым нахалом, она не была милой дурочкой. Но это ничего не меняло. Тщетность и ничтожность здесь не бросались в глаза, но Томас видел их и там, где они не были ясно заметны. Он видел их везде.

Он спросил себя, мог бы он, если б имел оружие, расстрелять этих прохожих, как его сыновья расстреливают противников в компьютере. Он заработал бы неприятности, а ему не нужны были неприятности. Но люди, появлявшиеся в рамке окна, не были для него ближе, реальнее, живее, чем фигурки, появлявшиеся на экране. Да, они были такие же люди, как он. Но от этого они не становились ему ближе.

7

Позднее он вспоминал, что его падение началось в этот день и в этом месте. С этого момента он уже был падающим – как на картине Макса Бекмана, которую он видел в квартире президента строительного консорциума. Он падал вниз головой, беспомощный, несмотря на всю силу мускулистого тела и несмотря на мощно выброшенные, как для плавания, руки и ноги. Он падал среди горящих домов, среди его горящих домов, тех, которые он строил, и тех, в которых он жил. Он падал в окружении птиц, которые его освистывали, ангелов, которые могли бы его спасти, но не спасали, лодок, которые устойчиво плыли в небе, как мог бы и он устойчиво плыть в небе, если бы не влетел в эти дома.

Он возвратился и продолжил прежнюю жизнь. Свою берлинскую жизнь с семьей, бюро и друзьями, для которых он был мужем Ютты, отцом троих детей, архитектором и художником-любителем. С этими друзьями и с их семьями он давно был связан, они ездили вместе в отпуск, переживали семейные кризисы, делили заботы о детях. Среди них он чувствовал себя как рыба в воде, когда каждый может во всем довериться каждому, хотя лучше, чтобы до этого не доходило, и когда все владеют совместным богатством воспоминаний, анекдотов и шуток. С гамбургскими друзьями все было иначе. Хотя не столь многочисленные, как в Берлине, друзья водились у него и там, с ними его свела не профессия, а Вероника; некоторые имели детей, но в большинстве они были бессемейные. Для них он был художник, с которым у Вероники договор и от которого у нее ребенок; этот художник был приятен в общении, но у него была еще другая жизнь, и из нее он вторгся в их мир в конечном счете как чужак. С лучшей подругой Вероники, работавшей детским врачом, у него установились теплые, доверительные отношения, но и тут были недомолвки из-за его другой жизни. Иной, но по-другому, была его вторая берлинская жизнь. Как и сама Хельга, ее друзья были почти на двадцать лет моложе его, они еще завершали учебу или входили в профессию, их мир еще не был выстроен, они готовы были принять многое, в том числе и «папика» Хельги, человека разностороннего, щедрого, готового дружески и разумно посоветовать, как начать свое дело или выбрать квартиру. Они бывали довольны, когда Хельга приводила его с собой или когда собирались у нее и он был в числе приглашенных. Но его контакты с ними были поверхностными, какими, по-видимому, они были и среди них самих.

Несмотря на эту поверхностность и его дистанцированность от гамбургских, да и – если уж быть честным – от старых берлинских друзей, общение с ними всеми как-то напрягало. Он не понимал почему; еще летом ему это было легко. Но теперь у него было такое чувство, словно он должен каждый раз заново выдумывать Томаса Хельги, или Вероники, или Ютты, Томаса-архитектора и Томаса-художника, Томаса – отца троих выросших детей и Томаса – отца годовалого ребенка, которому он почти годился в Томасы-деды. Иногда он боялся, что не сумеет достаточно быстро и полностью переключиться и заявится в Гамбург еще берлинским Томасом или к Хельге – Томасом Ютты. После того как одному из друзей Вероники в поздний и пьяный час утомительного дня он принялся развивать свои воззрения на жизнь в Нью-Йорке немецкой семьи с детьми школьного возраста, а с супружеской парой, с которой он и Ютта были дружны с давних пор, затеял обстоятельный разговор о трудностях галеристок, в одиночку воспитывающих детей, он стал осторожнее с алкоголем. Он приучил себя при переходе из одной жизни в другую концентрироваться, как перед переговорами с деловыми людьми, освобождать голову от всего и допускать в нее только непосредственно необходимое. Но и это напрягало.

Напряженнее стали и сны. Во сне он в самом деле теперь видел себя жонглирующим, но не кольцами, а тарелками, собирая их, как китайские жонглеры, стопкой на шесте, – или ножами, или горящими факелами. Вначале все шло хорошо, но потом количество тарелок, ножей или факелов возрастало настолько, что он уже не мог с ними управиться. Погребенный под ними, он просыпался в холодном поту. Порой ему удавалось поспать лишь несколько часов.

Однажды в утреннем поезде Гамбург—Берлин он разговорился с попутчиком. Тот оказался представителем компании, производившей жалюзи, и рассказывал о домашних и офисных, деревянных и пластиковых, солнцезащитных и шумопоглощающих моделях, об изобретении жалюзи и их превосходстве над шторами, о своих поездках и о своей семье. Это была незначащая, забавная и приятная беседа. Долгое время Томас только слушал. Когда же последовали вопросы к нему: откуда, куда, профессия, семья и жизненные обстоятельства, – он услышал, как рассказывает о своем предприятии в Цвиккау, о чертежных принадлежностях, которые он выпускает, о проблемах, связанных с переходом от работы за кульманом к работе за компьютером, о борьбе его семьи за предприятие в пятидесятые годы и после Объединения. Он рассказывал о своем доме у реки, о своей жене, прикованной к инвалидному креслу, и о своих четырех дочерях. В данный момент он возвращается из Гамбурга, где закупал сандаловое дерево и кедр для новой серии карандашей повышенной ценовой категории. О, за деревом для карандашей ему случалось доезжать до Бразилии и Бирмы.

8

Он решил связь с Вероникой прекратить. Каждый раз он приезжал в Гамбург с твердым намерением: вечером, когда дочь уже будет в постели, а они с Вероникой будут сидеть за столом в кухне, сказать ей, что он хочет вернуться к Ютте, сказать, что он, разумеется, всегда, когда она только захочет, готов обсуждать алименты, контакты с дочерью и продажу его картин, – сказать и спокойно уйти. Но когда они сидели вечером за столом в кухне, Вероника была так счастлива этим днем, прожитым с ним, что слова не шли у него с языка. Если же она была несчастна, он тем более не мог говорить, потому что не хотел сделать ее еще несчастнее. И он откладывал разговор до утра. Но утро принадлежало дочери.

Он сказал себе все, что можно сказать в подобной ситуации. Что речь идет просто о выходе из положения, которое стало невыносимым. Что он – если в самом деле не хочет остаться с Вероникой – не должен и ее удерживать, должен отпустить ее и дать ей жить своей жизнью. Что ужасный конец лучше, чем ужас без конца. Или, может быть, он все-таки хочет остаться с ней? Нет, и душой и телом он уже далеко от нее, он не может с ней остаться, и он не хочет снова к ней возвращаться. Нет, не было ничего, буквально ничего, чем он мог бы оправдать свою неспособность поговорить с ней. Он чувствовал эту неспособность физически, словно его губы, язык и голосовые связки не подчинялись ему, когда он хотел говорить, как парализованная рука не подчиняется приказу подняться и двигаться. Но его губы, язык и связки не были парализованы. И, сидя в поезде на Берлин, он испытывал стыд.

Тогда он решил перед более трудным делом сделать то, что полегче, потренироваться для тяжелого на легком и вначале прекратить связь с Хельгой. С ней он смог говорить. Он объяснил ей, что хочет вернуться к своей жене и семье. И что хотя из их амбициозных совместных планов ничего не выйдет, он охотно останется ее другом и будет рад дружески ей помогать. Разве им не было хорошо вместе? Так почему бы им и не расстаться хорошо?

Хельга внимательно выслушала его. Он закончил, и она подняла на него взгляд. У нее были большие глаза, и они были влажны, они были полны слез, слезы скатывались по щекам и падали на юбку. Потом она с рыданиями бросилась в его объятия; он держал ее, чувствовал ее податливое тело, хотел говорить и утешать, но она замотала головой и прижалась губами к его губам. На следующее утро за завтраком она рассказала ему о своей новой идее для стоматологической клиники. Прокатит?

С Юттой он даже и не пытался говорить. Однажды вечером, сидя напротив нее, он представил себе, что́ ей скажет, как она будет реагировать и как он будет спускать флаг. Да, и в разговоре с Юттой он тоже вскоре спустит флаг и будет рад, если сможет снова с ней помириться и она его в конце концов обнимет. Как жалки и тщетны его решения, как смешно он тычется во все углы – его начал душить смех, он не мог остановиться, он смеялся истерически, и наконец Ютта, не придумав ничего лучше, дала ему две оплеухи, которые и привели его в чувство.

Его удивляло, сколько он при этом успевал. Он пересматривал проект моста через Гудзон и проектировал новый мост через Дрину; он написал новую серию картин, на всех – женщина, гребущая в челноке: на одной сидя, на другой стоя, то одетая, то нагая, там черноволосая, хрупкая и нервная, здесь пышнотелая и блондинка, а тут рыжеволосая и сильная. Вероника выставила первые картины, когда цикл еще не был закончен, и тут же один из коллекционеров проявил интерес ко всей серии.

Аппендицит, случившийся в один прекрасный день, был просто спасением. Боли начались, когда он ехал в автомобиле из Дрездена в Мюнхен. Что-то желудочное, подумал он вначале. Но вскоре ему стало ясно, что это должно быть что-то другое, посерьезнее и похуже. Скрючившись над рулем – так было легче переносить боль – и изрядно перепугавшись, он добрался до окружной больницы за Хофом. Его сразу прооперировали. На следующее утро во время обхода врач сообщил ему, что, по симптоматике, это могла оказаться карцинома поджелудочной железы, так что радоваться надо, что это всего лишь воспаление аппендикса.

Томас оставался в больнице неделю. Он рисовал себе, как врач взрезает его, обнаруживает неоперабельную карциному поджелудочной железы или возникшие везде метастазы и – зашивает живот. Он бы тогда прожил еще несколько недель или несколько месяцев. Ни за что не нес бы ответственности, ничего никому не был бы должен, все обращались бы с ним внимательно и предупредительно, может быть, даже преклонялись перед ним, учитывая его положение. Он распрощался бы с Хельгой, Вероникой и Юттой, и они не могли бы его ни в чем упрекнуть, и ему самому не пришлось бы ни в чем себя упрекать. Он написал бы еще одну картину, свою самую последнюю и самую глубокую. Он проводил бы время со своими детьми, и это было бы время такой прекрасной близости, что оно еще долго освещало бы их жизнь после его смерти. Он написал бы эссе о мостах, свое теоретико-архитектурное завещание. Несколько месяцев, больше ему и не нужно, чтобы все закончить и обрести покой. И счастье. Он завидовал тем, кому остается жить лишь несколько месяцев. Они действительно освободились от забот.

Почему бы и ему не быть таким счастливчиком? Он позвонил в Берлин и Гамбург и сообщил о своей операции аппендицита. Но в ситуацию, в которой ему оставалось бы жить несколько месяцев, это вполне вписывалось: вначале, чтобы не пугать, сказать о слепой кишке, а правду раскрыть позднее и бережнее.

Он возвратился в Берлин и был таким же, как всегда, только чуть более тихим, печальным, отрешенным, порой погруженным в свои мысли – в точности таким, какими бывают отмеченные смертью. И потом он им это сказал. Он выдержал их испуг, их уговоры проконсультироваться с другими врачами, их беспомощное участие. Каждая спросила, что он теперь будет делать, и каждой он сказал, что будет продолжать жить, как раньше, что же еще. Но при этом он будет делать то, что важно, а на то, что не важно, махнет рукой. Будет писать картину. Будет сочинять эссе о мостах. Будет проводить время с детьми. И в самом деле, он поставил на мольберт новый холст, купил новую авторучку и начал строить планы с детьми.

9

Не то чтобы со всем этим он сам начал верить в реальность своей болезни. Но когда в один из уик-эндов, который он проводил в Гамбурге, Вероника накричала на него за то, что он после еды продолжает сидеть, вместо того чтобы заняться грязной посудой, он был возмущен. Как она, которая должна была верить, что у него рак, – как могла она требовать от него участия в домашних делах! Кроме того, шов действительно еще болел; и если бы ему вскрыли живот и потом зашили вместе со слепой кишкой и метастазами, шов не мог бы болеть сильнее, чем сейчас без всего этого. И слабость, и напряжение, и упадок сил он тоже ощущал.

Нет, Вероника не должна была так с ним обращаться, да и Ютта с Хельгой, вообще-то, могли бы быть предупредительнее. Ютта, которая теперь видела его дома чаще, чем все последние годы, просила его помогать сыновьям с домашними заданиями, забирать дочь после уроков музыки, чинить жалюзи и развешивать белье. «Это не будет тебе слишком трудно, да?» Правда, Хельга, желавшая, чтобы в поездках и разговорах, имевших целью отыскание недвижимости, подходящей для стоматологической клиники, он был рядом с ней, была готова сидеть за рулем, но он подозревал, что она не столько заботилась о нем, сколько хотела порулить его «БМВ». А когда он захотел с ней переспать, она покачала головой: «Пойдет ли это тебе на пользу?»

Он сам заметил, что стал мелочным и брюзгливым. Но по его мнению, ему платили черной неблагодарностью. Он надрывался для этих трех женщин, а теперь, когда его дела плохи и они могли бы быть ему полезны, они попросту продолжают жить своей жизнью. Он сделал Ютту равноправным партнером в бюро и делил с ней доход от своих успехов, и Веронике дал возможность заработать на его картинах больше, чем галереи вообще зарабатывают на картинах, и Хельгу он избаловал подарками, как какой-нибудь мелкий князек балует свою любовницу. Да, каждая готова была проводить с ним и больше времени. Но то время, которое он проводил с ними, было для них счастливым благодаря ему. И вообще, какая женщина не жалуется, что муж уделяет ей мало времени, даже если у мужа нет никого, кроме нее? Нет, он делал для них все, что только мог делать, а они отплачивали ему не так, как должны были бы отплатить. Они загнали его в такое положение, из которого он мог выйти только в рак и в смерть. Что, собственно, ему делать в эти несколько недель или месяцев? Ему, здоровому человеку? Они загнали его в какое-то безвыходное положение.

В один из этих дней он зашел к своему портному. Над дверями маленькой лавочки, к которой с улицы надо было спускаться на несколько ступенек, висела вывеска «Переделка одежды», но хозяин лавки, грек с огромными усами, умел не только переделывать и подгонять, но и шить новые превосходные рубашки, костюмы и пальто. Томас регулярно шил у него длинные, по щиколотку, ночные рубашки, каких ни в одном магазине не купишь. Он стоял в лавке, собираясь заказать новую ночную рубашку, и тут – только тут – сообразил, насколько абсурдный собирается он сделать заказ. Он, которому жить осталось несколько недель или месяцев!

Затем он увидел рулон материи; прочная темно-синяя шерсть блестела.

– Материал для пальто, ну или для куртки. Один клиент хотел заказать пелерину, но потом передумал.

– Сделаете мне что-нибудь из него?

– А что бы вы хотели?

– Рясу – такую, как монахи носят, до щиколоток, как мои ночные рубашки, с пришитым капюшоном и глубокими карманами.

– На пуговицах? На подкладке? С петлями для пояса или шнурка?

Томас задумался. На монашеских рясах есть пуговицы? А подкладка у них есть? Он высказался в пользу подкладки и петель и против пуговиц. Он будет надевать рясу через голову. Кроме того, он пожелал темно-зеленый шнурок и такие же темно-зеленые швы и подкладку.

– Желаете ли также… – рука грека лишь намеком изобразила крест на груди, – …вышивкой того же цвета?

Нет, креста Томас не желал.

– Хорошо, теперь я знаю все, что мне нужно.

– Сколько времени вам потребуется?

– Одна неделя.

Одна неделя.

В эти дни он сказал Ютте, Веронике и Хельге:

– Мне нужно какое-то время побыть одному. Я еще не знаю, куда поеду, но знаю, что хочу уехать. Слишком много всего навалилось. Мне надо вернуться к самому себе.

Он думал, что они будут протестовать, станут удерживать его или захотят сопровождать. Но они просто приняли это к сведению. Ютта только попросила отложить отъезд на два дня и присмотреть за рабочими, которые чинили крышу. Вероника сказала, что она тогда, пожалуй, поселит на следующую неделю в его ателье подругу. А Хельга спросила, поедет ли он на машине или может оставить тачку ей.

Он купил темный легкий длинный плащ от дождя. Он уложил плащ, запасную пару крепких ботинок, свитер, рубашку, белье, черные носки и джинсы, вместе с умывальными и бритвенными принадлежностями, в кожаную сумку. Он перенес отъезд на два дня, оставил Хельге «БМВ», а в ателье задвинул написанные и ненаписанные картины в угол. И мольберт с пустым холстом для его самой последней и самой глубокой картины – туда же. С кожаной сумкой и большим пластиковым пакетом он прибыл на станцию «Зоологический сад» и пошел в туалет. Там он натянул рясу, а в пакет сложил вещи, которые надел утром. Выкинул пакет в мусор, купил билет и сел в поезд.

10

Он странствовал год.

Поначалу тратил деньги не считая. Несколько недель прожил в пятизвездочном «Бреннерс Парк-отеле» в Баден-Бадене и несколько недель – в пятизвездочном «Баур-о-Лак» в Цюрихе. Персонал и гости вначале взирали на монаха с удивлением, но потом вступали в разговор и проникались к нему доверием. Он выслушивал истории жизни, истории горестные и преступные, истории любви, страданий, супружества, будничного прозябания. Однажды администратор ночью позвал его к женщине, которая хотела повеситься, но горничная случайно обнаружила ее и успела обрезать веревку. Он проговорил с женщиной до утра. На следующий день, уезжая, она оставила ему для его ордена чек на несколько тысяч долларов.

Иногда он посылал открытки в Берлин и Гамбург – не Ютте, Веронике или Хельге, а своим детям. Хельга, которой он как-то позвонил, первым делом спросила, собирается ли он забрать тачку. После чего заговорила о счетах, которые ему надлежит оплатить в рамках негласного товарищества. Он повесил трубку. Деньги на кредитке заканчивались; он испугался и стал снимать как можно меньше.

Но можно было и не пугаться. Он перестал жить в дорогих отелях, и деньги стали ему почти не нужны. По большей части он ночевал бесплатно в монастырях, где его бесплатно и кормили. Поначалу он стеснялся, рассказывая свою историю ордена томасианцев, который пережил в саксонской Трансильвании Реформацию и коммунизм, к которому сегодня принадлежат всего пять братьев и в который он, сам выходец из трансильванских саксов, вступил несколько лет назад. Но с каждым разом он рассказывал все увереннее, позволял себе приукрасить повествование, непринужденнее отвечал на вопросы. Зачастую монахи вообще не интересовались подробностями. Они отводили ему келью, кивком встречали его в церкви и трапезной и кивком отвечали на его прощальный привет. Когда монастырская жизнь ему надоедала, он останавливался в маленьких гостиницах и пансионах. В них, как и во время его поездок на поезде, люди искали беседы с ним. Он никого не осуждал, никого не оправдывал, никому не сочувствовал. Он выслушивал, и если его о чем-то спрашивали, просто отбивал подачу.

– Что мне делать?

– А что вы собираетесь делать?

– Я не знаю.

– Почему вы этого не знаете?

Однажды он чуть не сошелся с женщиной. Когда приходило время почистить рясу, он заходил в чистку и просил разрешения посидеть у них до вечера в уголке и подождать, пока они не закончат с рясой. В одном маленьком городке в горах Хунсрюк он ждал чистой рясы до позднего часа. Женщина закрыла лавку и спустила жалюзи. Потом подошла к нему, слегка поддернула халат, села верхом на его колени и притянула его голову к своей груди. «Петушок мой», – печально и участливо сказала она, потому что он, в своей белой, ставшей слишком широкой тенниске, в своих ставших слишком широкими джинсах, с плохо – собственноручно – остриженными короткими волосами, напоминал общипанного петуха. Он остался у нее на ночь, но не спал с ней. Утром за завтраком, когда он сидел напротив нее в домашнем халате ее умершего мужа, она спросила, не хочет ли он остаться на какое-то время.

– Тебе не обязательно прятаться. Ты можешь носить вещи моего мужа, и я скажу, что ты его брат и приехал погостить. Это даже странно, что без твоей рясы ты такой же, как…

Он это знал. Еще в самом начале своих странствий он несколько часов сидел в поезде напротив стройподрядчика, с которым часто сталкивался по работе; тот долго разглядывал его, но так и не узнал. Однако оставаться он не хотел. Криво усмехнувшись ей, он с сожалением пожал плечами:

– Мне надо ехать дальше.

Он считал, что, оставшись, должен будет с этой женщиной спать. Но он не хотел. Годы назад он в один день бросил курить, и легкость, с которой он обходился без тех пятидесяти или шестидесяти сигарет, которые раньше выкуривал за день, заставила его задуматься о том, без чего можно обойтись. Дальнейшие шаги – отказ от спиртного, потом от любви, потом от еды – представлялись ему легкими и естественными, и, сделав последний, он сможет обойтись без своего физического существования. Надев рясу, он отказался от спиртного и легко обходился без ранее привычной ежевечерней бутылки красного вина. Приняв целомудренную жизнь человека в рясе, он сделал следующий шаг, а еда и без того уже становилась ему все более безразлична.

Ему часто казалось, что он пребывает в каком-то взвешенном состоянии. Словно на самом деле он не касается ногами земли. И еще ему казалось, что люди не воспринимают его как реально существующего – или что ли́ца и тела́, которые он видит, принадлежат не реальным живым людям, а каким-то призрачным образованиям, которые формируются и растворяются, вновь формируются и вновь растворяются. Он иногда прикасался к ним, случайно или намеренно, и поэтому знал, что их тела оказывают сопротивление. И он не сомневался, что, если их поранить, потечет кровь. И если рана окажется достаточно серьезной, они закричат и перестанут двигаться. Но будут они двигаться или не будут – какое это имело значение? Мир полон такими движущимися образованиями, мир переполнен ими.

В особенности призрачной ему представлялась его жизнь в Берлине и Гамбурге. Что общего у него было с этими тремя женщинами? Для чего он рисовал картины и строил мосты? Зачем он вместе со многими другими участвовал в этой суете? В суете бюро, или галереи, или планов и проектов Хельги? И его дети тоже уже не составляли смысла. Что им-то еще надо в этом мире? Кто их сюда звал, кому они здесь нужны?

На озере Комо он был свидетелем того, как маленький мальчик упал с причала в воду. Мальчик закричал, забился и ушел под воду. Никого не было рядом, чтобы помочь ему. В конце концов Томас встал со скамьи, на которой сидел, подбежал к причалу, прыгнул в воду, вытащил мальчика и вернул его к жизни, но сделал это, потому что не хотел иметь неприятности. Если бы нашлись наблюдавшие за тем, как он сидит – и остается сидеть, и сообщили о своих наблюдениях полиции, его жизни в рясе пришел бы конец.

11

Его жизни в рясе пришел конец. Направляясь из Комо в Турин, он пересаживался в Милане. Двери поезда Милан—Турин закрылись автоматически в тот самый момент, когда он хотел войти. Он подался назад и обнаружил, что его рясу защемило в дверях. Тщетно пытался он снова открыть дверь, дергал рясу, бежал, дергая ее, рядом с тронувшимся поездом и вскоре был вынужден бежать рядом с набиравшим скорость поездом так быстро, что уже не мог даже пытаться высвободить зажатую дверьми рясу. Он слышал смех путешественников на платформе, которые не осознавали отчаянности его положения и находили бегущего синего монаха потешным. Вскоре удерживаться рядом стало уже невозможно, и он рванулся против хода поезда в надежде, что ряса порвется. Но прочная шерстяная ткань выдержала, и поезд тащил и волочил его по платформе, а потом по щебенке вдоль колеи. Когда один из уезжавших взглянул в окно и сначала увидел охваченных внезапным ужасом путешественников на платформе, а потом, осознав несчастный случай, рванул стоп-кран и поезд наконец остановился, Томас уже превратился в кровоточащий бельевой узел.

Его увезли в больницу. Когда, по прошествии нескольких дней, он пришел в сознание, врачи сказали ему, что у него поврежден позвоночник и его тело ниже грудной клетки останется парализованным. В Турин он хотел съездить, только чтобы посмотреть, остались ли там еще пролетки и извозчичьи клячи, как та, которую обнимал обезумевший Ницше.

В отделении интенсивной терапии все пациенты равны. Когда же Томаса перевели в общую терапию, он попал в зал на шестьдесят коек, построенный в двадцатых годах для временного размещения на случай катастроф, в котором теперь лежали пациенты низшей ценовой категории. Там было шумно даже ночью. Солдаты, уже здоровые, но изображавшие больных, поскольку больницу предпочитали казарме, пили, гуляли и периодически приводили на ночь девиц. Днем было жарко, пахло пищей, дезинфекцией, моющими средствами и испражнениями. Постель Томаса смердела: он не контролировал свои органы выделения. Монахини, ходившие за больными, пытались заботиться о синем монахе, но по-немецки они не говорили, а он не говорил по-итальянски. В один из дней какая-то монашка принесла ему немецкую Библию. Он был удивлен, как обильна в этой книге жизнь. Но именно поэтому он не хотел ее читать.

Раны его затягивались. Через три недели ему стало казаться, что в этом шуме и в этой вони он уже больше не выдержит. Но разве перед этим несчастным случаем жизнь не казалась ему призрачной, не стала безразлична, разве она не отдалилась от него и он – сам от себя? Теперь она была совсем близко, реальная и действовавшая на чувства, – жизнь инвалида в смрадной клоаке.

И только то ощущение парения, которое у него было до несчастного случая, оправдалось. Ему тогда казалось, что на самом деле он не касается ногами земли, так оно теперь и было: он на самом деле не касался ногами земли.

В конце четвертой недели за ним пришли, причем без предупреждения. В один из дней у его кровати остановились несколько мужчин со складной каталкой, переложили его на каталку и повезли.

– Куда вы меня?

– Мы должны доставить вас в реабилитационную клинику под Берлином.

– Кто вас послал?

– Если уж вы этого не знаете, то нам начальство вообще ничего не говорило. Но если вы не хотите, мы оставим вас здесь. – Санитары остановились. – Так вы хотите или нет?

Они остановились в дверях зала, в котором он пролежал почти четыре недели. Нет, куда бы его ни везли, оставаться здесь он не хотел.

12

В реабилитационной клинике он провел два месяца. Он научился управляться с обездвиженной и обесчувствленной половиной своего тела, со своими функциями выделения, с пролежнями и «просиднями», с тренажерами и креслом-каталкой. Много времени он проводил в воде, сначала в бассейне, а потом в озере, на берегу которого располагалась клиника. Его успехи в тренировках дали ему повод думать, что с такой волей и дисциплиной он снова все преодолеет: воду покорит с плавсредствами, землю – на кресле-каталке, а быстроту и подвижность изувеченному телу придаст силой своих рук. Но, получив в третий раз пролежни, характерные для сидящих в кресле-каталке, он понял, что, несмотря на всю тренировку, волю и дисциплину, никогда уже не сможет быть уверен в своем теле.

Он узнал, что переезд из Милана в реабилитационную клинику организовал его врач, давно ставший его другом. И переезд, и пребывание в клинике оплатила больничная касса. Когда ему понадобились деньги, чтобы купить белье, рубашки, брюки, книги и проигрыватель с компакт-дисками, он позвонил в свой банк. Его счет был исчерпан. Но потом на него перевели несколько тысяч марок, и банк их выдал. На шестую неделю пребывания в клинике выпал его пятьдесят первый день рождения. Утром ему принесли букет: пятьдесят одна желтая роза. На приложенной карточке была обозначена какая-то компания «ТТТ – утилизация и реализация», о которой он никогда не слышал. Во второй половине дня пришел его врач и друг.

– Хорошо выглядишь, загорел, здоровее и крепче, чем в прошлый раз. Когда мы виделись – года полтора назад? Или на твоем вернисаже весной? Во всяком случае, это прекрасно, что скоро ты снова будешь дома.

– Не представляю своей дальнейшей жизни. Ютте не хотел звонить, но придется. Мне дадут, наверное, пенсию по инвалидности, квартиру от соцобеспечения и какого-нибудь отказника от военной службы, – как думаешь, дадут?

– Таковые называются альтернативщиками; и если тебе кто-то положен, то Ютта его уже получила. Она заботится обо всем.

Они сидели на берегу озера, Томас на кресле-каталке, его друг на скамье. Томас чувствовал, что надо взвешивать то, что он говорит и спрашивает. Но он был любопытен. И осторожно сказал:

– Я все-таки многое хотел бы понять.

– Разъяснится по ходу дела. Думаю, с твоей стороны было умно предоставить все Ютте и ни о чем самому не беспокоиться. Будничное и так достаточно близко и тяжело[13]. – Друг положил руку на плечо Томаса. – И мне импонирует, что ты хочешь объясниться с Юттой, только когда снова будешь в форме.

– И когда это будет?

– Не ранее чем через два месяца. Я переговорил с врачами. Они считают, что ты будешь еще лучше, и это хорошо, что они еще какое-то время понаблюдают твое сердце.

Друг оставил посылочку от Ютты. Томас распаковал ее и обнаружил каталог своей весенней выставки. Ее в самом деле устроили в гамбургской галерее Вероники. Это была графика – Вероника собрала его эскизы, наброски и этюды и выставила по самым вызывающим ценам. Кроме того, Томас нашел тоненькую брошюру, представлявшую его как автора «Размышлений о строительстве фантастического моста через фантастическую реку». Это был доклад, который весной Ютта сделала вместо него в Гамбурге. Он узнавал мысли, которыми от случая к случаю развлекал себя и которые от случая к случаю записывал в тетрадку. Очевидно, Ютта нашла тетрадку и скомпоновала из этих мыслей доклад – ее вступительное слово было напечатано в брошюре в качестве предисловия. Ютта сумела представить его публике как человека, вышедшего из гущи жизни, но отошедшего от суеты, чтобы в свободном уединении еще глубже постичь и разработать архитектуру мостов. Поэтому он не захотел выступить с этим докладом; самое большее, что он мог сделать, это выразить свои мысли в рукописи и доверить выступление ей. Поэтому же, кстати, он не строит сам и мост через Гудзон. Он перепоручил это ей, чтобы самому целиком сосредоточиться на идее проекта, не отвлекаясь на урегулирование бюрократических, политических и финансовых вопросов. Томас смеялся; он не ожидал, что Ютта так ловко его утилизирует-реализирует и отхватит мост через Гудзон. Да и Вероника обнаружила таланты утилизации и реализации, которых он за ней не замечал. Он смеялся еще больше. Не хватало только Хельги!

13

Хельга прибыла на новом «БМВ».

– Твой старый я слила в счет оплаты за этот.

– А почему это ты меня забираешь? Почему не Ютта?

Он, прежде собиравшийся только в последнюю минуту и только в последнюю минуту проходивший на платформу к поезду или на контроль в аэропорту, ждал со вчерашнего дня, сидя с упакованными чемоданами, когда приедет Ютта, чтобы его забрать. Он был взволнован.

– У Ютты дел выше крыши. Ты что, не хочешь со мной ехать? Вызвать тебе тачку или водилу с грузовиком?

– Нет, но если я… – Он посмотрел на свой низ.

– Если у тебя будут заморочки с катетером? Можно подумать, я твою имелку не видела! – Она рассмеялась. – Полезай и не задерживай движение.

Она ехала быстро и уверенно, одновременно рассказывая о частной стоматологической клинике:

– Через несколько недель торжественное открытие, ты должен там быть и толкнуть спич. И кстати, тебе надо будет сразу начать проекты стоматологических клиник в Ганновере и Франкфурте. По корпоративному праву, франчайзинг не прокатит, но у меня есть идея, как мы…

– Хельга!

– …сможем получить тот же результат. Мы просто должны…

– Хельга!

– Что?

– Ты обиделась, когда я взял и просто сбежал тогда?

– Да все пучком. Ты поставил стоматологическую клинику на рельсы, остальное мы конкретно доделали и без тебя.

– Я не про клинику. Я…

– О других делах расскажут другие. Не то чтобы я их не знала, но это было бы не в тему.

Они попали в пробку, и поездка затянулась; она длилась дольше, чем планировалось. У него возникли проблемы с катетером, и Хельга помогла ему, деловито, без отвращения и без сострадания, так, словно это было самым естественным делом на свете.

– Спасибо.

Ему было неловко. Эротизм, сексуальность не исчезли, на что он иногда надеялся и чего иногда боялся. Он только не мог ничего такого осуществить. Он стал импотентом: верх еще хотел, но низ уже не мог. И то, что он не ощущал свой обездвиженный член, ему не помогало. Холодность и отчужденность Хельги тоже ему не помогали.

Его каталка как раз поместилась в лифте. Хельга пошла по лестнице. Когда он поднялся наверх, в дверях его встретили Ютта и Вероника.

– Добро пожаловать домой!

Он ошарашенно переводил взгляд с одной на другую:

– Здрасте!

Вероника хотела ему помочь, но он отстранил ее, въехал в квартиру сам и через коридор выехал на балкон. Знакомый вид на Шпрее и Тиргартен, за ними Бранденбургские ворота и рейхстаг. Новый купол уже достроили.

Он повернул голову. Ютта стояла в дверях, прислонясь к косяку.

– Где дети?

– У наших летние каникулы. Мальчики в Англии, Регула у родителей. А твоя маленькая – с няней.

– Как вы… Как у вас… Откуда вы знаете друг друга?

– Хельга нас свела. Она нас однажды просто пригласила.

Томас услышал, как Хельга, поднявшаяся по лестнице, вошла в квартиру и поздоровалась с Вероникой. Он развернул каталку и остановился перед Юттой.

– Мы можем поговорить друг с другом наедине? Я хочу объяснить тебе, как все дошло до этого. Я не хотел причинять тебе боль, я тебе в самом деле…

Ютта отрицательно покачала головой:

– Это все прошлогодний снег. Твоих извинений не нужно. Займемся-ка делом. Веронике скоро уезжать.

Она взялась за каталку, не обращая внимания на то, что он хотел ехать сам, позвала Хельгу с Вероникой и вкатила его в соседнюю комнату.

Комнату он узнал с трудом. Их гостиная была превращена в ателье с мольбертами, натянутыми на подрамники холстами, красками и кистями, а на стенах висело несколько его эскизов.

– Не узнаёшь? Это твои старые вещи из гамбургского ателье. – Вероника указала на эскизы. – Я их не взяла на выставку, потому что подумала, они могут тебе понадобиться. Вот этот железнодорожный мотив – тебе надо будет развернуть его в новую серию. Художественное сведение счетов с железной дорогой, которая тебя искалечила, – картины пойдут грандиозно.

Ютта укатила его сквозь раздвижную дверь в бывшую столовую. У окна он увидел свою чертежную доску, на полке – свои книги из бюро, а на месте обеденного стола – стол для заседаний и шесть стульев. Ютта остановила каталку во главе стола. Женщины сели.

– Это твоя квартира. Обе рабочие комнаты ты уже видел. Спальня осталась как была, в комнате мальчиков будет спать сестра, а в комнате Регулы та из нас, которая будет в данный момент о тебе заботиться.

Ютту перебила Хельга:

– Извини, что я влезаю. Но Веронике уже пора, и мне тоже. Про квартиру и хозяйство он уже врубился. С проектом надо шустрить, мы его обещали англичанам к осени, и на завтра я вызвала сюда Хайнера, чтобы он показал Томасу, что он там начертил. Хайнер, – она повернулась к Томасу, – уже немного подготовил проект. В следующий понедельник нарисуется журналистка из «Vogue». Значит, нужно, чтобы на мольберте уже было на что посмотреть. Если мы начнем запускать в прессу сейчас, то к зимней выставке уже будет пик сумасшествия. – Хельга задумалась. Потом перевела взгляд с Ютты на Веронику. – Ничего не забыла?

– Пару слов об организации в целом.

Хельга кивнула:

– Вероника права. О нашей компании утилизации и реализации ты узнал, уже когда получил цветы в твой день рождения. «ТТТ» – три Томаса. Ты передаешь нам права на твои работы, а мы о тебе заботимся.

– Права на мои…

– Точнее говоря, ты нам их уже передал. Когда ты взял и просто слинял, не позаботившись о своих детях, о нас, о вашем бюро, ее ателье и моей клинике, надо было как-то продолжать жить, а без твоих подписей дела не шли. Не парься, тебе это вредно. Мы не пользовались твоей кредиткой и не грабили твои счета. Мы не злоупотребляли твоей подписью, но мы ее употребляли, когда она была нам нужна.

– А если я сам хочу себя утилизировать и реализировать? Если я не стану подыгрывать вам в ваших играх? Я вам не кто-нибудь там…

– А кто ты? Ты – калека в кресле-каталке, нуждающийся в уходе. В постоянном круглосуточном уходе. Мы об этом позаботимся. И в отпуск тебя свозим, и погулять вывезем, и если ты захочешь посмотреть фильм или поесть спагетти алла путанеска, ты это получишь. Не дури и не заставляй нас отключать лифт и телефон, чтобы ты заработал пролежни или инфекцию мочевыводящих путей. Но, кроме этого, ты уже заработал репутацию архитектора, художника и основателя стоматологической империи. И если ты не впишешься, то мы найдем какого-нибудь молодого художника, который будет вместо тебя малевать, а Ютта будет проектировать мосты, а я – заниматься клиниками. А ты в это время будешь куковать тут без лифта и без телефона, и окна мы закроем ставнями. Если хочешь быть таким дураком – будь. Во всяком случае, мне твои тараканы надоели. Нам всем твои тараканы надоели. Мы достаточно играли в твои игры, мирились с твоими гонками, терпели твои задвиги, купались в твоем дерьме и в твоем…

– Хватит, Хельга, – засмеялась Вероника, – тормози. Он уже согласен. Он просто ломается.

– Я пошла. – Хельга встала. – Вы идете? – Она повернулась к Томасу. – В шесть кто-нибудь придет и останется до утра. И в следующие дни тоже. Для начала так будет лучше.

Хельга и Вероника ушли не попрощавшись. Ютта потрепала его по голове:

– Не глупи, Томас.

Потом исчезла и она.

Он проехался по квартире. Там было все, что ему было нужно для жизни. Он выехал из квартиры на лестничную площадку и нажал кнопку вызова лифта. Лифт не пришел. Он выехал на балкон и перевесился головой через перила. «Эй! – крикнул он вниз. – Эй!» Никто его не слышал. Он мог скатиться по лестнице без кресла-каталки. Он мог бросать вещи на улицу, пока его не заметили бы прохожие. Он мог написать на большом листе ватмана призыв о помощи и вывесить на перилах балкона.

Он сидел у перил и думал о речи, которую должен был произнести на торжественном открытии стоматологической клиники. Он думал о картинах, которые мог бы написать, и о том, проект какого же это моста хотят получить английские заказчики. Через Темзу? Через Тау? Он думал о сладком горошке. Теперь у него будет время и для политики. Сначала он выдвинется кандидатом в окружной совет, потом – в палату депутатов. А потом – почему бы и не в бундестаг? Если там у них все чисто, то квота для инвалидов должна быть больше квоты для женщин. А если квоты для инвалидов еще нет, он потребует ее ввести. Сладкий горошек для всех!

Потом мысли куда-то улетучились. Он смотрел на рейхстаг. Под куполом крохотные человечки бегали по винтовой лестнице вверх и вниз. Они бегали на здоровых ногах. Но он не завидовал им. И не завидовал человечкам, на здоровых ногах проходившим по улице и бежавшим вдоль реки. Женщины должны принести ему кошку – или двух. Двух маленьких кошек. Если они этого не сделают, он объявит забастовку.

Обрезание

Перевод Г. Ноткина

1

Празднование закончилось. Почти все гости разошлись, почти все столы были убраны. Наводившая порядок девушка в черном платье и белом переднике отдернула портьеры, раскрыла окна и впустила в комнату солнце, ветер и шум. По Парк-авеню шуршал поток машин, периодически останавливался перед светофором, пропускал скопившиеся на поперечной улице и нетерпеливо сигналящие машины и снова приходил в движение. Ворвавшийся ветер взвихрил и унес дым и запах сигар.

Анди ждал, когда вернется Сара и можно будет уйти. Она пропала куда-то со своим младшим братом, бар-мицву[14] которого праздновала семья, и оставила Анди наедине с дядей Ароном. Дядя Арон был приветлив, и вся семья была приветлива, даже дядя Иосиф и тетя Лия, о которых Анди знал – Сара рассказывала, – что они были в Освенциме и потеряли там родителей, братьев и сестер. Его спрашивали, чем он занимается, как живет, откуда он родом и чего хочет от жизни – все то, о чем спрашивают у молодого человека, которого дочь, или племянница, или молодая двоюродная сестра впервые приводит на семейное торжество. Никаких затруднительных вопросов, никаких вызывающих замечаний, задевающих намеков – ничего такого не было. Если бы кто-то ожидал, что он должен чувствовать себя иначе, чем какой-нибудь голландец, француз или американец, Анди бы это заметил; нет, приняли любезно, с благожелательным любопытством во взглядах, приглашающим и его бросить любопытствующий взгляд на членов их семьи.

Но он чувствовал себя не в своей тарелке. Одно его неверное слово, один неверный жест – и все, видимо, будет разрушено. Насколько правдоподобна эта благожелательность? Насколько она надежна? Или она может быть в любой момент отменена и отозвана? Разве дядя Иосиф и тетя Лия не вправе дать ему почувствовать при прощании, что больше не хотят его видеть? Эта необходимость избегать неверных слов и неверных жестов держала в напряжении. Анди не знал, что вообще может быть истолковано неверно. То, что он служил в армии, а не отказался? Что у него в Германии нет еврейских друзей и знакомых? Что для него в синагоге все было незнакомо и чуждо? Что он ни разу не был в Израиле? Что не смог запомнить имена присутствующих?

Дядя Арон и Анди сидели в конце длинного стола; между ними был угол стола, белая скатерть в пятнах и крошках, их смятые салфетки и пустые рюмки. Анди крутил между большим и указательным пальцем ножку рюмки, в то время как дядя Арон рассказывал о своем плавании по Средиземному морю. Он отвел себе на это плавание восемьдесят дней, как Филеас Фогг[15] на путешествие вокруг света. И как Филеас Фогг, он нашел в этом плавании жену – дочь одного еврейского рода, переселившегося где-то в 1700 году из Испании в Марокко. Дядя Арон рассказывал охотно и с юмором.

Потом он заговорил серьезно.

– А вы знаете, где ваши предки тогда жили и что делали?

– Мы… – Ответить на вопрос Анди не успел.

– Наши – единственные в местечке – пережили большую чуму тысяча семьсот десятого и поженились; он из простой семьи, а она – дочь рабби. Она научила его читать и писать, и он начал торговать лесом. Их сын лесную торговлю расширил, а их внук стал самым крупным лесным торговцем в черте оседлости или, уж во всяком случае, в польских и литовских губерниях. Вы знаете, что это значит?

– Нет.

– Это значит, что после большого пожара в тысяча восемьсот двенадцатом он со своим лесом снова построил синагогу, еще больше и красивее, чем раньше. Его сын расширял лесную торговлю дальше. До тысяча восемьсот восемьдесят первого, когда сожгли его склад на юге, от чего он уже не оправился, ни как купец и ни как человек. Вы знаете, что было в тысяча восемьсот восемьдесят первом?

– Погром?

– Погром, погром. Это был самый большой погром столетия. После этого они уехали; два его сына забрали с собой его и жену, хотя они не хотели с ними ехать. И двадцать третьего июля тысяча восемьсот восемьдесят третьего года они приехали в Нью-Йорк. – Он замолчал.

– А дальше?

– А дальше? Дети тоже всегда это спрашивают. Как было в черте оседлости, и почему разгорелся большой пожар, и что написал рабби, умерший в большую чуму, потому что он таки написал, – ничего этого они знать не хотят. Но потом семья приезжает в Нью-Йорк, и они пристают: «А дальше? А дальше?» – Он снова замолчал и покачал головой. – Они жили в Нижнем Ист-Сайде и шили. Восемнадцать часов за пятьдесят центов в день, шесть дней за три доллара в неделю. Они сэкономили достаточно, чтобы Вениамин мог с тысяча восемьсот восемьдесят девятого обучаться в школе Альянса[16]. Самуил поначалу кинулся в политику и писал для «Нейен цейт»[17]. Но когда у Вениамина после неудач с лесом и старым платьем получилось с металлоломом, Самуил вошел в дело. В тысяча девятьсот семнадцатом они продали свою ломовую торговлю и с этой выручкой за один год сумасшествия войны и биржи составили себе состояние. Вы можете себе это представить? За один год – целое состояние?

Он не ждал ответа.

– В сентябре тысяча девятьсот двадцать девятого, за три месяца до краха биржи, они продали все ценные бумаги. Они влюбились, оба двое, в двух молодых сестер, которые в тысяча девятьсот двадцать четвертом приехали из Польши. Они влюбились и желали заниматься уже только сестрами, а ценными бумагами заниматься они уже не желали.

– О-о, любовь сильнее биржи. – На мгновение Анди испугался излишней дерзости своего замечания.

Но дядя Арон усмехнулся:

– Да, и с этими деньгами, которые в разгар экономического кризиса были редкостью, они купили то предприятие по сбору металлолома в Питсбурге, которое в тысяча девятьсот семнадцатом купило их ломовую торговлю, и еще одно в Далласе и стали одновременно и счастливейшими мужьями, и успешнейшими бизнесменами.

– Это всегда совпадает?

– Нет, а было бы хорошо. И где есть счастье без капли горечи? У Самуила и Ханны не было детей. Зато у Вениамина и Тирцы – трое. Моего брата, врача, вы знаете. – Он указал на отца Сары, задремавшего в кресле у окна. – Меня вы теперь тоже знаете, только еще не знаете, что я шлемиль, неудачник, и к славе семьи ничего не прибавил. С моей сестрой Ханной вы еще познакомитесь. И поверите вы или нет, но это она ведет дело, и она расширяет дело, и как она это делает, для меня загадка, но это славная загадка, с которой живем мы все – и кузен Иосиф с Лией, которые выжили и переехали сюда. Что делал ваш отец во время войны?

– Был солдатом.

– Где?

– Сначала во Франции, потом в России, а в конце в Италии и там попал в плен к американцам.

– Когда Иосиф это услышит, он спросит вас, не проходил ли ваш отец через Косаровскую, но вы не будете этого знать.

– Да я и понятия не имею. Отец рассказывал о войне не намного больше того, что я вам сейчас сказал.

Дядя Арон поднялся:

– Мы все сейчас идем. Иосиф и Лия хотят в синагогу.

Анди смотрел на него с удивлением.

– Вы думаете, четырех часов сегодня утром достаточно? Мне – да, и большинству тоже. Но Иосиф и Лия рады сходить лишний раз, а сегодня бар-мицва Давида.

– Давид хорошо сказал свою де… – У Анди не сложилось слово, и он покраснел. – Мне понравилась эта маленькая речь, которую Давид произнес за столом.

– Да, дераша[18] Давида была хороша – и толкование Торы, и то, что он потом говорил о любви к музыке. И утром во время молитвы хорошо читал. – Дядя Арон устремил взгляд вдаль. – Он не пропадет. Никто больше не должен пропасть.

2

Анди и Сара шли через Центральный парк. Родители Сары жили к востоку от парка, а ее и его квартиры были с западной стороны. Низкое вечернее солнце удлиняло тени. Было прохладно, скамейки пустовали, изредка попадались бегущие трусцой, пролетали катившие на роликах или на велосипедах. Он обнял Сару за плечи.

– Зачем дядя Арон рассказал мне историю вашей семьи? История интересная, но у меня сложилось впечатление, что не поэтому он мне ее рассказывает.

– Почему не поэтому? А зачем тогда он ее рассказывал?

– Тебе не следует отвечать мне вопросом на вопрос.

– А тебе не следует меня строить!

Теперь они шли молча, каждый из них слегка злился на другого и каждый был в глубине души огорчен этой злостью – и своей, и другого. Они познакомились два месяца назад. Встретились здесь, в парке: собаки, которых они выгуливали, он – для своих уехавших соседей, она – для своих, знали друг друга. Спустя несколько дней молодые люди договорились встретиться вечером в кафе – и просидели до полуночи. Он понял, что влюбился, уже в этот вечер, она, со своей стороны, поняла то же, проснувшись утром. С тех пор они проводили вместе уик-энды и один-два вечера на неделе, а за вечерами – и ночи. У каждого из них было много работы: он получил в своем Гейдельбергском университете годичный отпуск и стипендию для написания диссертации по вопросам права, а она трудилась над программой компьютерной игры, которую должна была закончить через несколько месяцев. Поэтому время для них бежало быстро – то время, которое нужно было им для их работ и для себя.

– Праздник мне понравился, и я благодарен за то, что ты взяла меня с собой. Синагога понравилась, и обед, и разговоры. И я способен оценить то, что все меня приняли дружелюбно. Даже дядя Иосиф и тетя Лия, которым это наверняка было непросто.

Он вспомнил, как Сара в один из первых вечеров рассказала о них и об их семье, убитой в Освенциме. И он не знал тогда, что сказать. Сказать «ужасно» казалось ему пошлым, а спросить «большая была семья?» – неуместным, словно бы он считал, что убийство маленькой семьи не так скверно, как большой.

– Он рассказал тебе историю нашей семьи, чтобы ты знал, с кем имеешь дело.

Помолчав, он спросил:

– А почему он не захотел узнать, с кем вы имеете дело?

Она остановилась и озабоченно посмотрела на него:

– Что случилось? Почему ты так раздражен? Чем тебя задели? – Она обняла его за шею и поцеловала в губы. – Ты всем понравился. Я получила на твой счет кучу комплиментов, как хорошо ты выглядишь, и какой ты умный, и какой очаровашка, и как скромно и вежливо держался. Для чего им было приставать к тебе с твоей историей? Они знают, что ты немец.

И поэтому все остальное уже не важно? Но он не сказал это, только подумал.

Они пошли к ней домой и там любили друг друга, а за окном сгущались сумерки. Комната еще не успела погрузиться в темноту, как включился фонарь, стоявший напротив окна, и залил все – стены, шкаф, постель и их тела – резким белым сиянием. Они зажгли свечи, и комната наполнилась теплым и мягким светом.

Анди проснулся среди ночи. Свет фонаря заполнял комнату, отражался от белых стен, освещал все углы, скрадывал все полутени, делал все плоским и невесомым. Этот свет стер морщинки с лица Сары, и оно стало совсем юным. Анди всматривался в ее лицо, и длились мгновения счастья, пока его не захлестнула волна неожиданной ревности. Он уже никогда не увидит, как Сара первый раз в жизни танцевала, ехала на велосипеде, радовалась морю. Ее первый поцелуй и ее первые объятия отданы другим, и в ритуалах ее семьи, в их вере заключен бесценный для нее мир, который навсегда останется для него закрытым.

Он вспомнил их ссору. Это был первый раз, когда они друг с другом ссорились. Позднее эта ссора вспоминалась ему как предвестница всех последующих. Но задним числом видеть предвестия – большого ума не надо. В многообразии взаимоотношений двоих всегда найдутся предвестия для всего, что случилось потом, – и для всего, что не случилось.

3

На бар-мицве он познакомился с Рахилью, сестрой Сары. Она была замужем, имела двоих сыновей, трех и двух лет, и не работала. Не хочет ли он взять машину и прокатиться с ней? Не хочет ли он кое-что посмотреть – она могла бы ему показать то, чего он еще не видел? Одно из роскошных загородных поместий на Гудзоне? Сара поддержала идею:

– Она будет говорить, что это для тебя, но и сама прокатится с удовольствием: она же все время дома. Сделай это для нее – и для меня, я буду рада, если вы подружитесь.

Он заехал за сестрой. Утро было ясным и свежим, и поскольку припарковаться ему пришлось на некотором расстоянии от ее дома, они были довольны, что в машине тепло. Она захватила в дорогу кофе и шоколадное печенье; пока они ехали по городу, он, не отрывая взгляда от дороги, иногда съедал одно печенье и делал глоток кофе. Она не разговаривала, ела печенье, пила кофе, грела чашкой руки и смотрела в окно. Потом выехали к Гудзону и покатили на север.

– Хорошо… Я согрелась. – Она отставила чашку, потянулась и повернулась к нему. – Вы с Сарой любите друг друга?

– Мы этого друг другу еще не говорили. Она этого немного боится, да и я тоже. – Он усмехнулся. – Как-то странно говорить тебе, что я ее люблю, раньше, чем я сказал это ей.

Она подождала, не добавит ли он что-нибудь еще. Потом заговорила сама; рассказывала о том, как ее муж влюбился в нее и она – в него, о своем свекре, раввине, об умении свекрови готовить и печь, о работе мужа в проектном отделе электронной компании, о своей прежней работе в университетской библиотеке и желании снова пойти работать.

– Людей, которые любят книги и кое-что в них смыслят, множество, их как песка на взморье. Но туда, где бы они пригодились, часто берут не их, а пристраивают благожелательных дам, которые ничего не знают, но ничего и не стоят и получили эту возможность бежать от скуки благодаря тому, что их мужья сидят в наблюдательном совете или входят в число спонсоров. Знаешь, я с удовольствием вожусь с детьми, и в эти первые годы каждый день полон чудес. Но за работу на два или даже на один день в неделю… Нет, левую руку я бы не отдала. Но мизинец левой ноги или даже правой – отдала бы. Да и для детей было бы лучше. Я столько думаю о них, так о них беспокоюсь, что они это чувствуют, и им от этого тяжело.

Анди рассказывал о своем детстве в Гейдельберге.

– У нас мама тоже не работала. Я знаю, что матери имеют полное право работать, но мои сестры и я были счастливы тем, что у матери было на нас время. При этом играли мы тогда на улице; за домом начинался лес, и нас не приходилось возить на спорт, на музыку, к друзьям и уж тем более в школу, как детей в Нью-Йорке.

Они говорили о детстве в большом городе и в маленьком городке и о трудностях взросления там и тут. И были единодушны в том, что не хотели бы снова прожить юные годы ни в Нью-Йорке, ни в Гейдельберге, ни где бы то ни было еще.

– Но когда дети поступили в колледж, худшее ведь уже позади, да? Кто в институте не сел на наркотики, тот и потом к ним не пристрастится, а колледж – это уже образование, сумей только поступить, да?

– Что хуже всего: наркотики или непоступление в колледж? – Анди помотал головой. – Это то, от чего родители могут попытаться защитить своих детей, верно? От этого и еще кое от чего. Разумеется, есть и худшее, но против него родители бессильны. – Сказав, он спросил себя, верно ли это, и не почувствовал уверенности. – А что для тебя было бы хуже всего?

– Из того, что могло бы случиться с моими детьми? – Она посмотрела на него.

Потом он сожалел, что не может точнее припомнить выражение ее лица. Смотрела ли она вопросительно, потому что спрашивала себя, что именно он хочет знать? Или она смотрела нерешительно, потому что не могла решить, следует ли ей отвечать на его вопрос искренно? Или колебалась, потому что не знала, что было бы хуже всего? А вот место, которое они проезжали, когда прозвучал ее ответ, напротив, отчетливо отпечаталось в его памяти. От дороги, повторявшей изгибы береговой линии, налево отходила другая дорога к длинному мосту через реку. И железная или стальная конструкция этого моста со всеми ее арками и опорами целиком встала перед его глазами, когда Рахиль сказала:

– Хуже всего, что могло бы когда-то случиться с мальчиками, это выбрать в жены женщину-нееврейку.

Он не знал, что сказать, что подумать. А если сказанное Рахилью перевести на него, значило ли это, что для него было бы хуже всего, если бы его сын женился не на немке, не на арийке, а на еврейке, на негритянке? Или все дело только в религии? И насколько плохо будет для Рахили, если Сара и он поженятся? Потом он подумал, что последует что-то еще, какое-то объяснение, пояснение, чтобы он не понял ее неверно, чтобы не почувствовал себя задетым. Но ничего не последовало. Помолчав, он спросил:

– И почему это было бы хуже всего?

– Они бы все утратили. С кем могли бы мои сыновья зажигать свечи в пятничный вечер, произносить киддуш[19] над вином и благодарение за хлеб, есть кошерное, слушать шофар[20] на Рош ха-Шана[21], приносить покаяние в Иом Киппур[22], строить в Суккот[23] шалаш из ветвей и жить в нем, – с кем могли бы они делать это, кроме как с еврейкой?

– Но может быть, твои сыновья – или один из них – и не захотят всего этого? Может быть, твоему сыну доставит удовольствие решать со своей женой-католичкой, какой праздник им отмечать, иудейский, или католический, или еще какой-то, и какому ребенку какое давать воспитание? Почему он не может с сыном идти в субботу в синагогу, а она с дочерью в воскресенье – в кирху? Что в этом плохого?

Она покачала головой:

– Так не бывает. В смешанных браках нет не то что какой-то особенно богатой духовной жизни – нет никакой.

– А может быть, оба будут счастливы и вне иудаизма или католицизма. Они от этого не станут плохими людьми, ты ведь, наверное, ценишь и любишь и тех людей, которые не иудеи и не католики. А их дети могут вновь обрести богатую духовную жизнь в буддизме или исламе – или в том же католицизме или иудаизме.

– Как мой сын может быть счастлив, перестав быть иудеем? И потом, то, что ты говоришь, просто неверно. Во втором поколении к иудаизму уже не возвращаются. Разумеется, отдельные исключения бывают, но статистика свидетельствует: вступивший в смешанный брак для иудаизма потерян.

– Но может быть, он или его дети найдут себя в чем-то другом.

– Ты кто? Католик? Протестант? Агностик? Во всяком случае, вас так много, что вы можете принять смешанные браки. А мы не можем никого терять.

– А что, численность евреев в мире сокращается? Я статистики не помню, но как-то не могу этого представить. И потом, если когда-нибудь никто больше не захочет быть ни католиком, ни протестантом, ни агностиком или иудеем, – что в этом плохого?

– Что плохого, если однажды не станет иудеев? – Она недоверчиво посмотрела на него. – Ты так ставишь вопрос?

Он разозлился. Что это за вопросы? Он что, раз он немец, не имеет права думать, что иудаизм, как и всякая религия, живет до тех пор, пока ее избирают добровольно, а когда этого нет – умирает? Или она считает, что иудейская религия – это что-то особенное? И что евреи в самом деле избранный народ?

Словно расслышав его вопрос, она сказала:

– Если ты так мало веришь в свою религию, что допускаешь ее отмирание, это твое дело. А я хочу, чтобы моя жила и чтобы моя семья жила с ней и в ней. Да, я считаю мою религию уникальной, и я не понимаю, что тебя раздражает, ведь я никому не запрещаю считать и его религию уникальной. И то же самое в отношении моей семьи. Смотри, – она тронула его левой рукой за локоть, а правой указала вперед, – там отходит подъездная к Линдхерсту. Мы приехали.

Они осмотрели неоготическую роскошь поместья снаружи и изнутри, побродили по утопавшему в цветущих розах саду, пообедали, а потом сидели у Гудзона и говорили обо всем на свете – о книгах и картинах, о бейсболе и футболе, о школьной форме и архитектуре загородных дач. Это был легкий, доверительный и веселый разговор. Во время обратной дороги у него в голове вертелся вопрос, насколько плохо, по ее мнению, то, что они с Сарой любят друг друга, но он предпочел его не задавать.

4

У него в Нью-Йорке не было друзей и подруг, с которыми он мог бы познакомить Сару. И она не сразу начала представлять его своим подругам и друзьям. В течение первых проведенных вместе месяцев они были так счастливы вдвоем, им нужно было так много открыть друг в друге и друг с другом, что их не тянуло в общество. Вместе гулять в парке – в Центральном и в Риверсайд-парке; вместе ходить в кино, в театр и на концерты и вместе смотреть на видео взятые в прокате любимые фильмы; вместе готовить, говорить друг с другом – у них не хватало времени для себя, откуда было взять время для других?

В их первую ночь Сара долго смотрела на него так, что он наконец спросил, о чем она думает, и она сказала:

– Хочу надеяться, что ты никогда не перестанешь разговаривать со мной.

– Почему я перестану?

– Потому что подумаешь, что уже знаешь, что творится в моей голове, и больше уже не захочешь меня слушать. Мы вышли из двух разных культур, мы говорим на разных языках – хоть ты и хорошо переводишь с твоего на мой, мы живем в двух разных мирах, и если мы перестанем разговаривать друг с другом, мы разойдемся.

Их разговоры складывались по-разному. Иногда говорили легко и быстро, а поскольку зачастую и необдуманно, то не обходилось без замечаний, обид и извинений. Но следов не оставалось. Разговоры другого рода были медленными и бережными. Когда им случалось обсуждать различие их религий или немецкое в его мире и еврейское – в ее, каждый следил за тем, чтобы не задеть другого. Его впечатляли посещения синагоги, когда он заходил туда с ней; ему был интересен доклад о хасидизме, который он вместе с ней прослушал; ему нравилось бывать с ней в пятничный вечер у ее родителей. Он в самом деле охотно шел с ней, он хотел узнать мир, в котором она жила. То, что в этом мире отталкивало его, он скрывал не только от нее, но и от самого себя; он не признавался себе в этом. Такому же вытеснению подвергся у него и разговор с Рахилью.

– Все было замечательно, – сказал он, когда Сара спросила, как они съездили в Линдхерст, и, поскольку его отношения с Рахилью после этой поездки стали более дружескими, Сара была довольна.

Ей, в свою очередь, нравилась немецкая литература, она читала ее в переводах, которые приносил ей он; нравились вечера в Институте Гёте, на которые он брал ее с собой; нравились богослужения в церкви Риверсайда.

В апреле у него был день рождения, и неожиданно для него она устроила маленькое торжество. Она пригласила двоих его американских коллег, с которыми он жил в одной комнате в кампусе, и позвала своих друзей – двух программисток, университетскую преподавательницу с мужем, художником, зарабатывавшим реставрацией картин, Рахиль с ее мужем Ионафаном и несколько бывших студентов времен ее преподавания компьютерных наук. Она наготовила салатов, напекла сырных палочек, и, когда он вошел, гости, стоявшие в комнате со своими тарелками и бокалами, грянули «Happy birthday, dear Анди!». Сара с гордостью представляла его подругам и друзьям, и он всем улыбался.

Разговор зашел о Германии. Один из бывших студентов Сары попал в программу академического обмена и провел год во Франкфурте. Он восторгался точными, удобными и чистыми немецкими поездами, немецким хлебом и немецкими булочками, яблочным вином, пирогом с луком и жарким из говядины. Но его часто смущали выражения. Немцы говорили о польской бестолковости и еврейской суетливости. И когда их что-то доставало, они «доходили до ручки газа».

– «Доходили до ручки газа»? – вмешался художник и посмотрел на Анди.

Анди пожал плечами:

– Понятия не имею, как возникло это выражение. Подозреваю, что оно старше холокоста и идет из времен Первой мировой – или от самоубийств газом. И кстати, давно уже его не слышал; обычно говорят просто «до ручки», «до упора» или «по самое некуда».

Но художник не понимал.

– Когда немцев что-то достало, они говорят, что надо пустить газ? А если их достали люди?

Анди перебил его:

– Это значит, что дальше так невозможно, речь о том, что делают что-то, потому что дальше так невозможно. Блюют, потому что уже не могут больше есть, умирают, отравляются газом, потому что уже не могут справиться с жизнью. Речь о самом себе, а не о чем-то, что делают кому-то другому.

– Ну, не знаю. У меня такое впечатление, что… – Художник помотал головой. – А польская бестолковость? Еврейская суетливость?

– Это безобидные этнические шуточки – такие же, какие в ходу среди самих немцев, когда они говорят о вестфальской толстокожести, рейнской развеселости, прусской дисциплине или саксонской замшелости. Про автомобили, которые поляки воруют и перегоняют в Польшу, анекдоты ходят по всей Европе. – Он никогда не слышал, чтобы какой-то немец говорил о саксонской замшелости или чтобы какой-нибудь европеец рассказывал анекдоты о польских автоугонщиках. Но он легко мог себе это представить. – Мы ведь в Европе тесно посажены, куда теснее, чем вы здесь в Америке. Поэтому и больше дразним друг друга.

Преподавательница возразила:

– Я думаю, это как раз наоборот. Именно потому, что в Америке разные этнические группы тесно соприкасаются, у нас табу на этнические намеки. Иначе озлобление не утихало бы.

– Почему озлобление? Этнические намеки не обязательно должны быть злобными, они могут быть и веселыми.

В спор вмешался один из коллег Анди:

– Но веселые они и приятные или злобные и оскорбительные – решить может ведь только тот, кого они задевают, не так ли?

– Тут всегда вовлечен и тот, кто высказывается, и тот, кого это высказывание касается, – поправил другой коллега. – Договоры, предложения, расторжения – что ни возьми, это всегда касается обеих сторон.

Коллеги затеяли профессиональный спор. Анди перевел дух. Он сказал Саре о полученном в этот же день письме, уведомлявшем о продлении его отпуска и стипендии еще на год; она обняла его, в глазах ее стояли счастливые слезы, и она тут же всех оповестила. Были приветственные возгласы и тосты, и художник с Анди пили за здоровье друг друга с особенной теплотой.

Вечером, когда Сара и Анди обсуждали праздник и приглашенных, Сара вдруг сказала:

– Мой стойкий оловянный солдатик, зачем ты сражаешься за то, что сам же не считаешь правильным? Ты ни перед кем не обязан защищать злобные этнические насмешки. «Еврейская суетливость», «газом их» – это просто оскорбления.

Анди не знал, что подумать. Вспомнились американские и английские фильмы о войне, которые он видел в юности. Он понимал тогда, что немцы там были заслуженно представлены злыми, и тем не менее не мог с этим примириться. А насчет еврейской суетливости он даже не понимал, злобное это выражение или, может быть, в самом деле безобидное.

В постели он спросил ее:

– Ты меня любишь?

Она приподнялась и положила руку ему на грудь:

– Да.

– За что?

– За то, что ты милый, умный, порядочный, великодушный. За то, что ты мой стойкий оловянный солдатик и это так нелегко тебе дается. Ты хочешь всей справедливости для всех, и хотя ты многое делаешь, ты не можешь сделать всего, да и кто бы смог, но ты все равно стараешься, и меня это трогает. За то, что ты добр к детям и собакам. За то, что мне нравятся твои зеленые глаза и твои каштановые волосы, и за то, что мое тело тянется к твоему. – Она замолчала. Потом поцеловала его и прошептала: – Нет, не тянется – просится.

Через некоторое время она спросила:

– А ты? Ты знаешь, за что ты меня любишь?

– Да.

– Скажешь?

– Скажу. – Повисла долгая пауза. Сара подумала, что он заснул. – Я еще никогда не встречал женщины, которая так много замечает, у которой такой заботливый, такой проникающий взгляд. Вот за это я люблю тебя. Когда ты на меня смотришь, мне хорошо. И я люблю тебя за компьютерные игры, которые ты изобретаешь. Твоя голова работает для того, чтобы радовать других. Ты будешь замечательной матерью. И потом, у тебя… ты знаешь, кто ты, откуда пришла, к чему стремишься и что тебе нужно для того, чтобы жизнь шла так, как надо. Я люблю тебя за то незыблемое место, которое ты занимаешь в мире. И ты красивая. – Он обвел рукой контур ее лица, словно в комнату не проникал свет, и было темно, и он не мог ничего увидеть. – У тебя самые черные волосы, какие я когда-либо видел, и самый дерзкий нос, и самые волнующие губы, одновременно такие чувственные и такие умные, что у меня это никак не укладывается. – Он прижался к ней. – Обосновал?

5

В мае, после окончания семестра, Сара и Анди отправились в Германию. Прилетев еще до рассвета в Дюссельдорф, они сели в поезд на Гейдельберг. Когда у Кельна они переезжали через Рейн, взошло солнце, собор и музей засверкали.

– Хм, – сказала Сара. – Красиво!

– Да, и будет еще красивее.

Он любил поездки на поезде вдоль Рейна, любил эту реку с ее излучинами, ее то мягкие, то обрывистые берега, виноградники и лесистые склоны, города и маленькие селения – и грузовые суда, быстро плывущие вниз по течению и медленно, с трудом – вверх. Он любил эти пространства зимой, когда в морозном утреннем воздухе над рекой поднимается пар и солнце пробивается сквозь туман, и любил летом, когда в ясном солнечном свете отчетливо очерчивался игрушечный мир городов, сел, поездов и машин на другом берегу реки. Весной берега радовали цветами, а осенью – желтой и красной листвой.

В тот день, когда они с Сарой ехали этой дорогой, небо было голубым и безоблачным и в прозрачном воздухе развертывалась перед ними игрушечная Германия. Анди с детской горячностью все ей показывал – аллею замка в Брюле, остров Нонненверт, скалу Лорелеи и старинный дворец под Каубом. Когда свернули в Рейнскую долину, он увидел родные места, и у него защемило сердце. Широкая долина, горы на востоке и на западе, красные скалы песчаника, выплывающие, когда поезд подъезжает к Гейдельбергу со стороны Мангейма, – он родом отсюда, здесь он дома. И сюда он сейчас привез Сару. В Гейдельберге он развлекал ее всю дорогу, пока такси ехало через город и поднималось в гору на другом берегу реки. Они вышли из машины, прошли к «тропе философов», и здесь он с гордостью положил родной город к ее ногам: замок, Старый город, Старый мост через Неккар, гимназию, в которой учился, городской концертный зал, в котором на празднике выпускников играл с одноклассником концерт для двух флейт, и студенческую столовую, в которой обедал, когда учился. Он говорил и говорил, стараясь сделать все это интересным для нее и в то же время близким.

– Дорогой мой, – сказала она, приложив пальчик к его губам, – дорогой мой. Не бойся, что мне не понравится твой город. Я вижу его и вижу, как маленький Анди идет в нем в школу, а потом студент Анди – в столовую; мне нравится твой город, и я люблю тебя.

В дом его родителей они вошли сразу вслед за его сестрой, приехавшей с мужем и двумя детьми. Чуть позже подошли братья и сестры родителей, кузины и двоюродные братья Анди и несколько друзей семьи. На свою «мраморную свадьбу», как они называли сорокалетие брака, родители Анди пригласили двадцать человек. Как свободно Сара держится в кругу моей семьи, думал он, как хорошо она на своей смеси немецкого и английского со всеми общается и как свежо она выглядит, хотя почти не спала. Что за чудо-женщина у меня!

Перед обедом они сидели с его отцом и зятем.

– Откуда ваша семья родом? – спросила Сара его отца.

– Из Форста, это на другом конце долины. У нас в роду все, о ком сохранилась память, были виноградари и трактирщики. Я первый вывалился из строя. Зато вот дочка снова вернулась к виноградарству.

– Вам разонравилось вино?

Отец засмеялся:

– Да нет. Вино мне нравится, и виноградарство привлекает. Но раньше чем я решился идти на виноградники, мне пришлось идти в солдаты и на войну, а там я обнаружил, что мне нравятся организационные дела, так что, вернувшись из плена, я пошел в экономику. К тому же двоюродный брат, который из-за своей ноги воевать не мог, семь лет ухаживал за лозой, и я не хотел отнимать виноградник. Но мне его не хватало. Я потому и женился так поздно. Жениться и не уехать с женой на наш виноградник – долго я просто не мог себе этого представить.

– А что вы организовывали на войне?

– Все, что угодно. В России искусством занимался. Коммунисты устроили в церквях склады, мастерские, амбары и конюшни, и мы из-под хлама и навоза спасали удивительнейшие иконы, светильники и церковные облачения.

– И что с этими вещами стало?

– Мы их инвентаризировали, упаковывали и отправляли в Берлин. Что с ними произошло в Берлине, я не знаю. В организационном плане интереснее была Франция, там я занимался поставками зерна и вина.

– А Италия?

– Италия?

– Анди говорил, что ваша солдатская служба проходила во Франция, России и Италии.

– В Италии я был кем-то вроде экономического атташе при последнем правительстве Муссолини.

Анди слушал в изумлении:

– Так много ты никогда не рассказывал о войне.

– Вот, пришлось, иначе бы у нее навсегда осталось недоверие. – Взгляд отца был понимающим и дружелюбным.

Вечером, когда Сара и Анди уже были в постели, возник разговор об этом понимающем и дружелюбном взгляде его отца. Крупноголовый, с ежиком коротко подстриженных седых волос, отец хорошо выглядел, и в чертах его лица замечательным образом сочетались крестьянское происхождение и изощренный интеллект. Но под его взглядом она чувствовала себя неуютно.

– Откуда он знает, что я еврейка? Ты ему сказал?

– Нет, и я не знаю, на это ли он намекал, когда говорил о грозящем вечном недоверии. По тому, как ты спрашивала, не оставалось сомнений, что ты хочешь услышать ответы.

– И что за ответы я услышала? Что́ делал «кто-то вроде немецкого экономического атташе» при Муссолини, который держался только немецкими милостями? Что́ значит «заниматься поставками зерна и вина» из Франции в Германию? Речь же о добыче, как в России, так и во Франции, о разбое и грабеже.

– Что же ты его не спросила? – Но Анди был рад, что она не спросила и что отец не отвечал и не показывал иконы в своем кабинете.

– Поэтому я и сказала о его взгляде. Его взгляд говорил, что на все мои вопросы у него есть ответы, которые покажут мне, что я с моим недоверием не права, но ничего мне не скажут.

Анди вспомнил свои объяснения с отцом, при которых и у него возникало похожее чувство. В то же время он не мог оставить на своем отце обвинение в разбое и грабеже.

– А я ему верю, что сокровища русской церкви пропали бы, если бы он и его люди их не спасли.

Сара, лежавшая на спине, воздела руки, словно собираясь сказать что-то не подлежащее сомнению, но потом ее руки упали.

– Может быть. Да и не интересуют меня русские иконы, французское вино-зерно и муссолиниевские дела. И пока ты не смотришь так, как твой отец, пусть смотрит как хочет. А мама у тебя милая, и мне понравились твоя сестра и ее дети. – Она задумалась. – А характерец у твоего отца – ей-богу – тот еще! – Она повернулась на бок и посмотрела на Анди. – Какая эта поездка на поезде была чудесная! И вид с горы! Пробежимся завтра по городу? А любовь у нас сегодня будет?

6

В Берлине он впервые ощутил страх перед различием миров, из которых они вышли: оно могло таить в себе угрозу для их любви. Они побывали в Мюнхене и в Ульме, на Боденском озере, в Шварцвальде и во Фрайбурге, и Сара смотрела на все внимательным и дружелюбным взглядом. Природа ей нравилась больше, чем города, и ей запали в душу ландшафты на краю Рейнской долины, которые любил и Анди, – Бергштрассе, Ортенау, Маркгрефлерланд. Целый день они провели в Баден-Бадене на термальных источниках. Они вошли через раздельные входы для мужчин и женщин, раздельно получили массаж, раздельно потели в сухом финском и влажном римском тепле и встретились в обрамленном колоннами центре старинного сооружения – в бассейне, накрытом высоким куполом. Анди пришел сюда раньше и высматривал ее. Он еще никогда не видел, как она вот так, издалека, нагая, идет к нему. Как она была красива! – черные волосы до плеч, ясное лицо, округлые плечи, полные груди, плавная линия бедер, чуть коротковатые, но стройные ноги. Как грациозно она шла – гордая своей красотой и в то же время смущенная его откровенным взглядом! Как очаровательна была ее усмешка – ироничная, потому что ирония была у нее в крови, но счастливая его восхищением и лучащаяся любовью!

В городах, которые они посещали, она иронизировала над надежным постоянством, с которым немцы указывали на разрушения, принесенные Второй мировой войной. «Война закончилась пятьдесят лет назад! Вы что, так гордитесь тем, что в конце концов все-таки стали самыми сильными в Европе?» Когда они проезжали предместья, она иронизировала над маленькими беленькими домиками с прибранными палисадничками и аккуратными заборчиками, а за городом – над отсутствием тряски, заржавленных машин и гниющих диванов, вечно валяющихся возле мелких ферм в Америке. «У вас все выглядит так, словно только что с иголочки». Она иронизировала над дорожной разметкой, то и дело указывая Анди на заботливость, с которой тут выезд с полосы для стоянки отмечен заштрихованным треугольником, а там поворачивающим на перекрестке машинам указан путь штрихованными линиями, пересекающими штрихованные линии встречной полосы. «С ваших дорог надо убрать все машины и сфотографировать сверху – это были бы картины, настоящие произведения искусства!»

Сара иронизировала смеясь, и ее смех приглашал его присоединиться к иронии и усмешке. Анди заметил это. И он знал, что ирония была для Сары средством приобщения к миру: в Нью-Йорке она не менее охотно иронизировала над дирижером, хотя была в восторге от концерта, или над пошлым фильмом, хотя в конце его плакала и даже на следующий день, вспоминая его, вытирала глаза. Она иронизировала даже над бар-мицвой своего младшего брата и в то же время волновалась за него, когда он читал в синагоге и когда говорил за столом о Торе и любви к музыке. Все это Анди знал, и тем не менее ему была тяжела эта ее ничего не щадившая ирония. Он смеялся вместе с ней, но с напряженными лицевыми мускулами.

В Берлине они жили у его дяди, который унаследовал дом в Грюневальде и в нем отвел им небольшую квартиру, состоявшую из спальни, гостиной, кухни и ванной. Один раз он пригласил их на обед, который готовил сам, а в остальное время не беспокоил, предоставив им заниматься своими делами. Но как-то вечером накануне намеченной ими поездки в Ораниенбург они случайно столкнулись с ним у дверей дома.

– В Ораниенбург? А что вам в Ораниенбурге?

– Посмотреть, как это было.

– А как это могло быть? Это так, как ты это себе представляешь, но так это только потому, что ты это себе так представляешь. Я был пару лет назад в Аушвице – там не на что смотреть, то есть вообще не на что. Несколько кирпичных казарм, а между ними трава и деревья – больше ничего. Это все только в голове. – Дядя, учитель на пенсии, смотрел на них удивленно и сочувственно.

– Вот тогда мы и увидим, что мы видим у себя в голове. – Анди засмеялся: – Будем делать из этого проблему теории познания?

Дядя покачал головой:

– И какой смысл? Пятьдесят лет прошло. Я не понимаю, почему мы не можем оставить прошлое в прошлом. Почему именно это прошлое мы не можем оставить в прошлом, как все остальное прошлое.

– Может быть, это какое-то особенное прошлое? – Сара спросила по-английски, но немецкую речь, к удивлению Анди, поняла.

– Особенное прошлое? У каждого есть прошлое, которое для него особенное. И тем не менее все прошлое – и общее, и особенное – это то, что уже создано.

– Да, для моих сородичей немцы создали особенное прошлое. – Сара холодно смотрела на Андиного дядю.

– Разумеется, это было ужасно. Но должно ли из-за этого у людей в Ораниенбурге, или в Дахау, или в Бухенвальде быть ужасным настоящее? У людей, родившихся спустя годы после войны и никому ничего не сделавших? Потому что их места напоминают об этом особенном прошлом, взваливая вину на них? – Дядя достал ключ от дома из кармана пальто. – Но нет смысла спорить. Твоя подруга американка, а для американских туристов Европа – нечто другое, чем для нас. Вы были в итальянском ресторане на углу? Зайдите, не пожалеете.

Сара молчала, пока они не нашли столик и не сели.

– Надеюсь, ты не разделяешь мнение твоего дяди?

– Какое мнение?

– Что прошлое надо оставить в прошлом и что оно бы там и осталось, если бы его не ворошили евреи?

– А ты сама разве не говорила много раз, что война закончилась пятьдесят лет назад?

– И все-таки?

– Нет, мое мнение с дядиным не совпадает. Но для меня не все так просто, как для тебя.

– И насколько сложно?

Анди не хотелось с ней ссориться.

– Нам обязательно об этом говорить?

– Ответь хотя бы на этот вопрос.

– Насколько сложно? Прошлое нужно помнить, чтобы оно не повторилось; его нужно помнить, потому что оно требует уважения к судьбам жертв и их детей; но холокост, как и война, закончились пятьдесят лет назад, и как бы ни была велика вина поколений отцов и детей, поколение внуков не должно соглашаться с тем, что какая-то часть вины лежит и на нем; а скажи за границей, что ты из Ораниенбурга, и ты окажешься в скверном положении; и молодые становятся националистами, потому что им надоедает сгибаться под грузом прошлого, – правильно разобраться в этом, по-моему, непросто.

Сара молчала. Подошел официант, принял заказ. Сара по-прежнему молчала, и Анди увидел, что она тихонько плачет.

– Слушай, – сказал он, наклонился к ней над столом и взял в ладони ее лицо, – ты ведь плачешь не из-за нас?

Она отрицательно покачала головой:

– Я знаю, что у тебя хорошие мысли. Но это – не сложно. Правильное всегда просто.

7

Анди не решился сказать, что в Ораниенбурге он действительно чувствовал себя так, как предсказывал его дядя. То, что он видел, не было потрясающим. Потрясающим было то, что происходило в голове. Впрочем, довольно было и этого потрясения. Сара и Анди шли по лагерю молча. Через некоторое время они взялись за руки.

Вместе с ними в лагере были школьники – около тридцати двенадцатилетних мальчиков и девочек. Они вели себя так, как ведут себя двенадцатилетние дети: шумели, болтали и хихикали. Они больше интересовались друг другом, чем рассказом и объяснениями учителя. Увиденное служило им материалом для того, чтобы произвести впечатление на остальных, смутить их или рассмешить. Они изображали надсмотрщиков или заключенных и стонали в камерах, словно от мучений или жажды. Учитель старался, и его рассказ свидетельствовал, что он основательно готовил это посещение лагеря детьми. Но все его старания были тщетны.

Мы производим на Сару такое же впечатление, как эти дети на меня? Что можно возразить против того, что дети ведут себя как дети, и тем не менее они невыносимы. Что можно возразить против того, что отец на войне открыл в себе организаторские способности, и против того, что дядя хочет иметь покой, и что я, в отличие от одного и от другого, вижу здесь сложности? И тем не менее это приводит ее в отчаяние. А что бы я чувствовал, если бы среди этих детей были мои дети?

Анди был рад, что вечером они не встретились с дядей. Он был рад, что завтра они осмотрят новую, восточную часть города и получат новые впечатления. Во время Объединения он работал в Берлине и теперь радовался встрече с городом и предвкушал восторг Сары. Он был рад, что сможет показать ей так много граней этого города. «Ты увидишь, – часто повторял он, – Берлин – это почти Нью-Йорк». Но, представляя себе, как они проходят стройплощадку на Потсдамской площади, на Фридрихштрассе, у рейхстага – и вообще на каждом шагу натыкаются на стройплощадки, он заранее знал, что скажет Сара, а если даже не скажет, то все равно подумает. Почему все должно быть новым и выглядеть как с иголочки, словно у города вообще нет истории? Словно не было его ран и шрамов? И почему даже память о холокосте тоже должна быть похоронена под каким-то памятником? Он попытается объяснить ей, и то, что он будет говорить, не будет глупо и не будет фальшиво – и все равно будет Саре чуждо.

И нет вариантов, кроме «или-или»? Ты или мужчина – или женщина, или ребенок – или взрослый? Немец или американец, христианин или иудей? И нет смысла в словах, потому что хотя они и помогают понять другого, но терпеть его не помогают, и потому что все решает не понимание, а терпимость? Но где истоки терпимости – или терпят в конечном счете только себе подобных? Естественно, различия, без которых, наверное, вообще ничего не бывает, стараются сглаживать. Но не должны ли различия укладываться в какие-то определенные рамки? Если мы посчитаем наши различия принципиальными, сможем ли мы их сгладить?

Едва возникнув, эти вопросы испугали его. Терпеть только себе подобных – ведь это же расизм, или шовинизм, или религиозный фанатизм? Дети и взрослые, немцы и американцы, христиане и иудеи – разве не могут они терпимо относиться друг к другу? Они так и относятся друг к другу по всему миру, во всяком случае там, где мир таков, каким должен быть. Но возникает новый вопрос: ведь, может быть, они терпимо относятся друг к другу, потому что те или другие перестают быть теми, кем были? Потому что дети вырастают, или немцы становятся как американцы, или иудеи – как христиане. Не возникает ли расизм или религиозный фанатизм потому, что к этой задаче оказываются не готовы? Потому, что я не готов стать для Сары американцем или иудеем?

Следующий день прошел так, как он себе и представлял. Саре было интересно все, что он ей показывал; она с любопытством и удивлением смотрела на строительные площадки Потсдамской площади и на то, как решительно перестраиваются Фридрихштрассе и район вокруг рейхстага. Но и спрашивала о ранах и шрамах, о том, почему они невыносимы городу, и о вытесняющем смысле запланированного памятника холокосту. Она спрашивала, почему немцы не переносят беспорядка и не нашел ли в мании чистоты и порядка национал-социализма свое, конечно не нормальное, но тем не менее характерное выражение немецкий склад характера. Анди не нравились вопросы Сары. Но по прошествии некоторого времени ответы, которые он давал, уже нравились ему меньше, чем ее вопросы. От его стараний высказывать уклончивые, отстраненные суждения оставался какой-то осадок. Собственно, то, что он показывал Саре, не нравилось и ему самому, – не нравилась кичливость и не нравилась поспешность, с которой все заделывалось и застраивалось. Сара была права: почему он сражается за то, во что сам не верит? Почему в том, что сказал его дядя, он увидел повод для сложных рассуждений, вместо того чтобы просто сказать, что это возмутительно и оскорбительно?

Вечером они поехали в театр на Мессу си минор Баха. Она ее раньше не слышала, и он волновался, как волнуется всякий, кто хочет разделить с любимым человеком радость встречи с любимой книгой и любимой музыкой. Но волновался он не только поэтому: он боялся, что музыка покажется ей слишком христианской и слишком немецкой. Она могла почувствовать, что эта музыка не для концертного зала, а для церкви и что он ее предает, как бы пытаясь добиться торжества над ней своего церковного, христианского, немецкого мира. Ему хотелось поговорить с ней об этом, но и этого он боялся. Ему пришлось бы объяснить, почему он так любит эту музыку, а он не смог бы этого объяснить. Incarnatus est, crucifixus, passus et sepultus est et resurrexit[24] – эти слова ничего ему не говорили, и тем не менее музыка, написанная на эти слова, трогала его и дарила ощущение блаженства, как едва ли какая-то еще. Но если он поделится этим с Сарой, не подумает ли она, что их чуждость друг другу еще больше, чем было до сих пор заметно, потому что коренится в таких его глубинах, которых он не сознаёт и в которых не может дать себе отчет?

Когда они вышли из метро, мягкий свет заходящего солнца заливал площадь Жандарменмаркт. И она в триединстве с собором и театром царственно и сдержанно являла другой, лучший Берлин, и так как лавки уже были закрыты, а любители вечерних развлечений еще не проснулись, было пусто и тихо; город словно переводил дыхание.

– Ой, – сказала Сара и замерла на месте.

Во время Kyrie[25] она осматривалась. Потом закрыла глаза и через некоторое время взяла его за руку. В конце она положила голову на его плечо. Et expecto resurrectionem mortuoorum[26]. «Да», – прошептала она ему, словно ждала вместе с ним воскрешения умерших – или воскрешения их двоих из тех гиблых глубин, в которые они вновь и вновь погружались.

8

На следующий день они вылетели назад в Нью-Йорк. Три недели они день за днем проводили вместе, и иногда ощущение взаимного доверия становилось столь будничным и само собой разумеющимся, словно оно всегда было, и должно быть, и останется навсегда. И ни разу не было это ощущение так сильно, как во время обратного полета. Каждый понимал, сколько другому нужно покоя, насколько другой будет рад почувствовать, что ты рядом, какие мимолетные знаки внимания будут ему приятны. О фильме, который показывали в полете, они спорили, потому что было удовольствием совершать ритуал спора на взрывобезопасном материале. Когда после прилета в Нью-Йорк он вечером остался у нее, они были слишком утомлены, чтобы еще заниматься любовью. Но, засыпая, она взяла в руку его пенис, который в ее руке отвердел и снова обмяк, и Анди почувствовал, что он дома.

Стояло лето. В Чайна-тауне и Маленькой Италии, в Виллидже, на Таймс-сквер и Линкольн-сквер – вообще на Манхэттене – людей было больше, чем обычно. В районе Колумбийского университета, где жили Сара и Анди, народу было поменьше. Туристы сюда забредали редко, а студенты и профессора из города уехали. Днем было жарко; после нескольких шагов по улице одежда прилипала к телу. Вечером и ночью становилось чуть прохладнее. Но теплый и влажный воздух не был той легкой средой, которую не ощущаешь; он был густым, тяжелым и оказывал телу мягкое, но ощутимое сопротивление. Анди не понимал, как могут эти ньюйоркцы уезжать, лишая себя таких вечеров и ночей. Он не выносил зудения и шуршания учрежденческих кондиционеров и поэтому работал в парке на скамейке. Работал до позднего вечера, прикрепляя к книге или блокноту аккумуляторный фонарик. И потом шел к Саре, воодушевленный своей любовью к ней, работой, воздухом и отблесками огней на асфальте. Воздух, оказывавший сопротивление, рождал ощущение легкости: относительно этого воздуха тело теряло тяжесть. Анди казалось, что он затяжными, не требующими усилий шагами плывет над Млечным Путем.

Он был бы рад, если бы они с Сарой без долгих обсуждений пошли вечером погулять, или посидели за одним из уличных столиков, стоявших перед ресторанами на Бродвее, или посмотрели фильм в кино или на видео. Но Саре, которая и вообще была разговорчивее его, после одиночества у компьютера особенно хотелось поговорить. Она хотела услышать, что он прочитал и написал, и рассказать, как продвигается работа над компьютерной игрой. Пока она сидела за программированием, ей в голову приходили тысячи вещей, о которых она хотела поговорить с ним. А он, когда концентрировался на работе, не мог параллельно или в промежутках думать еще о чем-то, и вечером ему не о чем было говорить, кроме как о работе. Но о ней говорить он не хотел, потому что не хотел рисковать повторением ссоры, к которой однажды привел такой разговор.

Его работа была посвящена представлениям о праве и порядке, развиваемым в построениях американских утопистов – от шейкеров[27], раппистов[28], мормонов и гуттеритов[29] до социалистов, вегетарианцев и апологетов свободной любви. Для Анди тема была увлекательной. Ему было интересно знакомиться с утопическими программами, отыскивать письма, дневники и воспоминания утопистов и узнавать из пожелтевших газет реакцию окружавшего их мира. Иногда эти утопические проекты трогали его как воплощения коллективного донкихотства. Иногда ему казалось, что утописты сознавали тщетность своих усилий и только хотели воплотить какой-то героический нигилизм в коллективный творческий опыт. А иногда они казались ему детьми, которые обогнали свой возраст и передразнивали общество. Когда он рассказал Саре о своей теме и своей увлеченности, она задумалась и потом спросила:

– Это немецкое, да?

– Тема американских утопических проектов?

– Увлеченность утопией. Увлеченность преобразованием хаоса в космос, совершенным обществом, абсолютным порядком. А может быть, и увлеченность тщетностью – ты же рассказывал мне об одной вашей саге, где в конце все вместе героически и нигилистически идут на смерть. Нибелунги?

Анди воспринял не аргументы, а факт нападения и начал защищаться.

– Но американской литературы по моей теме в тысячу раз больше, чем немецкой, а что касается коллективных самоубийств, то американцы у Литтл-Бигхорн[30] и евреи Масады[31] дали не меньше материала, чем немцы.

– Меньше! Ты говорил, что эта сага – ваша важнейшая. А Литтл-Бигхорн и Масада – это только эпизоды. И количество публикаций тоже ни о чем не говорит. Я и не читая американскую литературу знаю, что́ в ней; там истории о том или другом утопическом эксперименте, о людях, об их семьях, работе, радостях и горестях, – там истории, написанные с воодушевлением и сочувствием. А немецкая литература деловита и основательна, она создает категории и системы, и страсть, которую в ней можно почувствовать, это страсть научного анатомирования.

Анди замотал головой:

– Есть разные научные стили. Знаешь анекдот про то, как француз, англичанин, русский и немец писали научные исследования о слонах? Француз написал «Любовь у слонов», англичанин – «Как охотиться на слона», русский…

– Я не желаю слушать твои дурацкие анекдоты. – Сара встала и ушла в кухню. Он слышал, как она яростно открывает посудомоечную машину, вытаскивает тарелки и рюмки и со звоном бросает на стол ножи и вилки. Наконец она появилась и встала в дверях. – Терпеть не могу, когда я говорю с тобой серьезно, а ты отвечаешь шуточками. Речь не о научных стилях. Когда ты не наукой занимаешься, а просто разговариваешь с моими друзьями и родными, ты тоже не проявляешь участия, во всяком случае это не то, что мы понимаем под участием, а такое анализирующее, анатомирующее любопытство. Я не говорю, что это плохо, ты – такой, и мы любим тебя таким. В другой раз и при других обстоятельствах ты можешь проявить и полное участие, но в разговоре…

– По-твоему, то, как меня встретили твои друзья и родные, это участие? Это в лучшем случае любопытство, к тому же в высшей степени поверхностное. Я…

– Не переворачивай все с ног на голову, Анди. Мои встретили тебя с таким же любопытством и участием, как и ты их, и все, что я сказала…

– Прежде всего, они встречали меня с предубеждением. Им уже все известно о немцах. Следовательно, им уже все известно и обо мне. И следовательно, им уже незачем было интересоваться мной.

– Мы недостаточно интересуемся тобой? Не так, как ты интересуешься нами? А почему у нас так часто возникает ощущение, что ты к нам прикоснуться брезгуешь? И почему такой холодный прием мы встречаем только от немцев? – Она говорила громко.

– У тебя что же, много знакомых немцев? – Он знал, что взятый им спокойный тон раздражает ее, но все-таки не мог его оставить.

– Достаточно, и кроме знакомых, которым мы рады, приходят те, которых век бы не знать, но с которыми нам пришлось познакомиться. – Она все еще стояла в дверях, уперев руки в бока, и вызывающе смотрела на него.

О чем она говорила? С кем она его сравнивала? С чьим холодным, жестоким, анатомирующим и анализирующим любопытством – Менгеле? Он покачал головой. Он не хотел спрашивать, что она имела в виду. Он не хотел знать, что она имела в виду. Он не хотел ничего говорить и не хотел ничего слушать, он хотел только покоя, лучше всего – с ней, но если с ней нет покоя, тогда – без нее.

– Извини. – Он натянул туфли. – Созвонимся утром. Пойду-ка я к себе.

Он остался: Сара слишком просила, и он не смог уйти. Но решил, что о своей работе говорить больше не будет.

9

Таким образом, для его любви выкраивалось все меньше материала. Стало затруднительно говорить о семьях, о Германии, об Израиле, о немцах и евреях, о его работе – и даже о ее, потому что такой разговор легко переходил к его работе. Он приучил себя подвергать цензуре то, что собирался сказать, воздерживаться от тех или иных критических замечаний о жизни в Нью-Йорке и по возможности не реагировать на те высказывания ее друзей о Германии и Европе, которые он находил неверными и претенциозными. Но было достаточно других тем для разговоров, была доверительность проводимых вместе уик-эндов и страсть проводимых вместе ночей.

Он так привык к самоцензуре, что уже не замечал ее. Он наслаждался тем, что их существование вдвоем становилось все легче и все прекраснее. Он радовался продлению стипендии и срока пребывания. Прошлой осенью и зимой он, еще не привыкший к городу, часто чувствовал одиночество. Грядущие осень и зима обещали стать счастливыми.

Но лишь до тех пор, пока ничтожнейший повод не привел к новому взрыву. В пуловерах и колготках Сары вечно были дырки. Она не обращала на них внимания, и, после того как Анди однажды указал ей на какую-то дырку, он уже знал, что, по ее мнению, и ему не следует обращать на них внимание. Но как-то вечером, когда они собирались в кино и она переодевалась, в пуловере оказались дырки на обоих локтях, а в колготках – на обеих пятках; Анди захохотал и указал Саре на дырки.

– Что такого смешного в моих дырках?

– Не обращай внимания.

– Нет, ты просто скажи, что в моих дырках такого интересного и комичного, что ты обязательно должен мне на них указывать и над ними смеяться.

– Я… Я должен был… – Анди затруднялся начать. – У нас так поступают. Когда у кого-то дырка или пятно, об этом говорят. Считается, что человек не надел бы вещь, если бы увидел, что на ней дырка или пятно, и, если узнает об этом, он это учтет. И тогда в другой раз эту вещь не наденет.

– Угу. Интересный взгляд. А что комичного?

– Боже мой, Сара! Четыре дырки сразу – по-моему, это забавно.

– А если кто-то так мало зарабатывает, что не может себе позволить быть разборчивым в одежде, тогда дырки тоже забавны?

– Заштопать дырки – не разорительно. И премудрость не велика, даже я мои дырки штопаю.

– Ты это делаешь во имя порядка. – (Он пожал плечами.) – Да-да, поэтому. Тина сказала бы, что это в тебе сидит наци.

Он на мгновение потерял дар речи.

– Извини, но я больше не могу этого слышать. Наци во мне, немец во мне – я больше не могу этого слышать!

Она с удивлением уставилась на него:

– Да в чем дело? С чего такая яростная реакция? Я знаю, что ты не наци, и я ничего не имею против тебя из-за того, что ты немец. И пусть Тина…

– Да не только Тина твоя ищет и находит во мне нациста, и другие твои друзья – тоже. И что это должно означать, что ты ничего не имеешь против меня из-за того, что я немец? Что именно можно против меня иметь, чего ты великодушно против меня не имеешь?

Она покачала головой:

– Да ничего нельзя против тебя иметь. И я не имею, и мои друзья тоже не имеют. Ты знаешь, что они тебя любят, и Тина хочет с Этаном и с нами поехать летом на море – не думаешь же ты, что она бы этого хотела, если бы считала тебя нацистом. Да, людям, которые тебя встречают, небезразлично, что ты немец, и они спрашивают себя, насколько ты немец, что именно в тебе немецкого и плохо ли это, – но это же для тебя не новость.

– А тебе это небезразлично?

Она посмотрела на него удивленно и нежно:

– Послушай, дорогой мой, ты знаешь, сколько радости принесли мне книги и музыка, которые ты любишь, и как счастлива была я нашей с тобой поездкой в Германию. Я люблю тебя вместе со всем тем прекрасным, что ты принес в мою жизнь, в том числе и с тем, что в этом было немецкого. Ты уже забыл? Я на третий день была влюблена в тебя по уши, несмотря на то что ты немец.

– Ты не понимаешь, что́ меня задевает?

Теперь она смотрела на него нежно и озабоченно. Потом медленно покачала головой: нет.

– А что бы ты почувствовала, если бы я сказал, что люблю тебя, несмотря на то что ты еврейка? Что мои друзья ищут в тебе еврейское? Что они в принципе не одобряют моей связи с еврейкой, хотя тебя они любят? Не сочла бы ты это антисемитским бредом? И почему так трудно понять, что антинемецкие предубеждения я считаю таким же бредом, и когда от женщины, которую я люблю, и от ее друзей…

– Как ты можешь, – она дрожала от возмущения, – сравнивать эти вещи? Антисемитизм – евреи никого не трогали. А немцы убили шесть миллионов евреев. И ты еще спрашиваешь, безразлично ли это человеку, когда он имеет дело с одним из вас, – ты что, такой наивный? Или такой бесчувственный и самовлюбленный? Ты скоро год живешь в Нью-Йорке, и ты хочешь мне сказать, что не знаешь, что холокост не отпускает людей?

– Какое отношение я имею…

– Какое отношение ты имеешь к холокосту? Ты – немец, вот какое отношение ты имеешь к холокосту. И это людям небезразлично, даже если они слишком вежливы, чтобы тебе это показать. Да, слишком вежливы, а кроме того, они думают, что им не надо тебе это показывать, потому что ты и сам это знаешь. Но это не значит, что они не дают тебе ни одного шанса.

Он провел рукой по покрывалу кушетки, на краях которой они сидели напротив друг друга; она сидела в позе портного, всем телом развернутая к нему, у него ноги были на полу, и только голова и плечи повернуты к ней. Он разглаживал складки, собирал новые – волнами, звездами – и снова разглаживал. Подняв взгляд от кушетки, он коротко посмотрел ей в глаза, потом на ее руки, сложенные между коленей.

– Не знаю, как я справлюсь с тем, что я нравлюсь и что меня любят «несмотря на то, что я немец». Мое сравнение с антисемитизмом тебя возмутило. Я слишком устал, чтобы придумывать что-то другое, – или слишком ошеломлен; ты, может быть, этого не поймешь, но я ошеломлен тем, что меня принимают не таким, какой я есть, а как некую абстракцию, некий конструкт, порожденный предубеждением. Мне дают шанс оправдаться, но предлагают представить оправдывающие доказательства. – Он помолчал. – Нет, я с этим не справлюсь.

Она печально смотрела на него:

– Когда мы встречаем кого-то – как можем мы забыть то, что знаем о его мире и людях, с которыми он связан происхождением и с которыми живет? Раньше я думала, что разговоры о типичных американцах, или итальянцах, или ирландцах – это шовинизм. Но это типичное на самом деле существует, и у большинства из нас это сидит внутри. – Она накрыла ладонью его пальцы, все еще собиравшие и разглаживавшие складки на покрывале кушетки. – Ты ошеломлен? Пойми же, что мои друзья и родные тоже ошеломлены тем, что сделали немцы, и спрашивают себя, что в этом типично немецкого и что из этого сидит в том или ином немце – и в тебе. Но этим они не выносят тебе приговор.

– Да нет, Тина выносит, да и другие тоже. Ваше предубеждение – такое же, как все прочие предубеждения, в нем немножко реальности и немножко страха, и оно делает жизнь немножко проще, как все те ящички и полочки, по которым раскладывают других. И вы ведь всегда найдете во мне то, что укрепит ваше предубеждение, иной раз в том, что я думаю, другой раз – в том, как я одеваюсь, а теперь вот в том, что я смеялся над твоими дырками.

Она встала, подошла к нему, опустилась перед ним на колени и уткнулась в его колени головой.

– Я постараюсь смотреть на тебя не столько в свете моей культуры, в котором твои высказывания иногда… – она искала слово, от которого ссора не разгорится вновь, – вызывают смущение, сколько в свете твоей. И я хочу лучше узнать твой свет.

– Ты прелесть. – Он наклонился вперед, уткнулся головой в ее голову и положил руки ей на плечи. – Мне жаль, что я был так резок.

Ему было приятно вдыхать запах ее волос и чувствовать ее. Они будут любить друг друга. Это будет прекрасно. Он радовался этому. Он видел людей в освещенных окнах дома напротив; они сновали туда-сюда, говорили, пили, смотрели телевизор. Он представил себе, как из окон этого дома напротив выглядят они. Пара, которая поссорилась и помирилась. Пара влюбленных.

10

Когда уже нужно признаться себе, что ссора была не просто ссорой? Что это не гроза, после которой снова светит солнце, и не дождливое время года, за которым последует благодатное, а нормальная плохая погода? Что примирение ничего не отменяет, ничего не исчерпывает, а лишь свидетельствует об утомлении и обозначает более или менее длительный перерыв, по истечении которого ссора продолжится?

Нет, говорил себе Анди, я преувеличиваю. Порой мы не ладим и ссоримся, а потом миримся и снова ладим. Двое любящих ладят то лучше, то хуже, то вообще никак. Так уж получается. И как часто можно ссориться – на это никакого закона нет. А кроме того, дело не в том, могут ли они помириться, а в том, могут ли примириться. Переносимы ли они друг для друга, потому что похожи, – или непереносимы, потому что не похожи. Отрекаются ли от того, что отделяет одного от другого, или держатся за это.

Все утопии начинаются с обращения. Вступая в утопический проект, люди отказываются от своих прежних религий, убеждений, жизненных привычек и начинают жить заново. Отказаться и вступить – вот что такое обращение, а не молния с небес, пробуждение, экстаз и тому подобная дребедень. Хотя и это тоже бывало. Но Анди был удивлен тем, что обращение в новую утопическую веру чаще всего было рассудочным, мотивированным жизнью решением. В особенности для тех мужчин и женщин, которые уходили в утопический проект безвозвратно. Любовь, желание быть вместе, невозможность одновременного существования в привычном и утопическом мирах, шансы на лучшую жизнь для детей, шансы на собственный профессиональный и коммерческий успех – таковы были их мотивы. Недостаточно было понимать утопическое воодушевление другого и не нужно было его разделять. Нужно было оставить привычный мир, который отделял тебя от другого.

Как-то Анди спросил у коллег, с которыми работал в одной комнате:

– Если взрослый человек переходит в иудаизм, будучи необрезанным, он должен сделать обрезание?

Один из коллег выпрямился и откинулся на спинку стула:

– А европейцы что, бывают необрезанные?

Другой коллега отозвался, не отрываясь от книги:

– Должен. Да и почему нет? Авраам сделал обрезание в девяносто девять лет. Но обращенный не должен делать обрезание сам, это делает мохел.

– Это врач?

– Не врач, но специалист. Отрезать верхнюю крайнюю плоть, подрезать нижнюю, сдвинуть кожу под головку и высосать ранку – для этого врач не нужен.

Анди положил руку на промежность, защищая член.

– Без анестезии?

– Без анестезии? – Коллега повернулся к нему. – Ты считаешь нас способными на такие ужасные вещи? Нет, обрезание взрослого производится под местным наркозом. Нашел утопическое еврейское общество, которое отказалось от обрезания? В девятнадцатом веке многие евреи его модифицировали или упразднили.

Анди поинтересовался у коллеги источником его познаний и узнал, что отец его коллеги был раввином. Также он узнал, что над новообращенными, которые уже были обрезаны, проводился обряд символического обрезания.

– Что уже отрезано, больше уже не отрежешь. Но совсем без ритуала нельзя.

Все прояснилось для Анди. Без ритуала нельзя. Но проходить ритуал, в котором мохел под местным наркозом отрезает верхнюю крайнюю плоть, подрезает нижнюю, сдвигает кожу под головку и высасывает ранку, предоставлять свое тело в распоряжение религиозного специалиста, обнажать свой пенис перед кем-то, с кем ничто тебя не связывает – ни любовь, ни отношение пациента к врачу, ни доверие приятеля к приятелю, – чтобы твой член щупали и калечили, и, может быть, демонстрировать его не только мохелу, но и раввину, и еще каким-нибудь старейшинам, свидетелям и восприемникам, и все это со спущенными штанами или без штанов, в одних носках, и потом стоять и ждать окончания ритуала, в то время как действие наркоза заканчивается и толсто перебинтованный, с трудом засунутый в штаны член начинает болеть, и обрезанная окровавленная крайняя плоть лежит в ритуальной чаше – нет, к этому он не был готов. Пусть обрезание, но это будет его личным делом. И он устроит его так, чтобы не было ни больно, ни унизительно. Но уж если становиться евреем, то обрезанным.

Анди размышлял о крещении, о монахинях и рекрутах, которых стригли наголо, о татуировках солдат СС и узников концлагерей и о клеймении скота. Волосы отрастают, татуировку можно свести, а при крещении окунаются, как при купании, во всяком случае выныривают внешне такими же. Что же это за религия, которая не довольствуется символом перехода, нет, она делает этот переход телесно необратимым. Это религия, которой ты можешь изменить душой, но твое тело навсегда сохранит ей верность.

11

Об этом спросил и его старый друг, хирург, которого он разыскал в первый же день по прибытии в Гейдельберг:

– Что ты хочешь от религии, которая для начала отрезает тебе письку?

– Речь только о крайней плоти.

– Я в курсе. Но если ножик соскочит… – Он ухмыльнулся.

– Оставь свои шуточки. Я люблю женщину, и она любит меня, но при наших разных мирах мы не уживаемся. И поэтому я перехожу через границу из моего мира в ее.

– Все так просто?

– Немцы становятся американцами, протестанты – католиками, а в синагоге я познакомился с негром, который стал иудеем, а до этого был адвентистом. Так что такой христианин, как я, без веры и без молитв, вполне может быть и иудеем. В церкви я медитировал; что мне помешает с тем же успехом медитировать в синагоге? Синагогальная служба не менее красива, чем церковная. А домашние ритуалы – знаешь, у нас дома их было не много, и я не против, чтобы их было больше. – (Друг покачал головой: нет.) – Нет да! Или она станет как я, или я стану как она. Терпят только себе подобных.

Они сидели в том итальянском ресторанчике, который облюбовали еще в студенческие времена. Среди официантов появилось несколько новых лиц, на стенах – несколько новых картин, а так все было по-прежнему. Как и тогда, Анди заказал салат, спагетти болоньезе и красное вино, а его друг – суп, пиццу и пиво. И как тогда, у друга было ощущение, что он рассудительнее и прагматичнее и что на нем лежит ответственность, какую несет более рассудительный и прагматичный в отношениях с романтиками и утопистами. Какие только идеи не залетали в голову Анди за эти годы!

– Женщина, которая требует от тебя…

– Сара ничего от меня не требует. Она даже не знает, что я хочу сделать обрезание и для этого здесь. Я ей сказал, что у меня выступление на конференции.

– Хорошо. Но что́ тебе женщина, с которой ты не можешь говорить откровенно?

– Откровенность предполагает общую основу. И чтобы принять эту общую основу, не нужно ничего говорить – только решиться.

Друг покачал головой:

– Представь, что твоя подруга подумает, что ты не хочешь ребенка, которого она ждет, и, не говоря с тобой, избавится от него. Ты был бы страшно обижен.

– Да, потому что она бы у меня что-то отняла. Я у Сары ничего не отнимаю, я ей что-то даю.

– Этого ты не знаешь. Может быть, ей нравится твоя крайняя плоть. Может быть, она не сторонница твоей забавной теории и хочет быть с тобой потому, что ты не подобен ей, а бесподобен. Может быть, когда вы ссоритесь, она не воспринимает это так серьезно, как ты. Может быть, эти ссоры ей нравятся.

Анди печально взглянул на него:

– Я не могу поступать иначе, чем так, как считаю правильным. Ты находишь мою теорию забавной, а я, куда ни посмотрю, везде – в прошлом, в настоящем, в большом и малом – нахожу ей подтверждения.

– И тебя не смущает, что решением, в котором ты воплощаешь свою теорию, ты лжешь?

– В смысле?

– Ты хочешь ради Сары стать евреем, но то, что требуется для превращения в еврея, ты хочешь обойти. Тебе это унизительно, это может оказаться для тебя мучительнее, чем необходимо, и ты этого не хочешь. – Друг посмеивался. – Я начинаю понимать, зачем евреи придумали себе обрезание. Они не хотят мягкотелых, которые…

Анди рассмеялся:

– Они не хотят необрезанных мягкотелых, вот и все. Поэтому я хочу, чтобы ты обрезал мягкость моего тела. Сделаешь?

Друг тоже рассмеялся:

– Представь, что… – Так они дискутировали, когда были студентами. Представь, что твой друг – террорист, которого разыскивает полиция, и он просит тебя спрятать его. Представь, что твой друг хочет покончить с собой; он парализован и просит тебя помочь. Представь, что твой друг признается, что переспал с твоей девушкой. Представь, что твой друг снискал успех как художник, – скажешь ли ты ему, что его картины плохи? А что его жена ему изменяет – скажешь? А предупредишь его, что он себя губит, если он делает что-то хорошее? – Через пару дней это желание у тебя может улетучиться.

– У меня есть желание через пару дней улетучиться в Нью-Йорк к Саре.

– Ну, приходи завтра днем. Наркоз будет коротким, и когда очнешься, ранка будет зашита ниткой, которую снимать не надо: внутри рассосется, а снаружи отвалится. Периодически – перевязки со свежей мазью – пантенол и бинт. И через три недели она – реабилитирована.

– Что это значит?

– Что это значит, что писька реабилитирована? Ну, то и значит!

12

Операция оказалась не страшной. Боли после нее были терпимыми, а через несколько дней вообще прошли. Но Анди все время чувствовал, что его член – часть его тела, поврежденная и угрожаемая часть. Он его перевязывал; одеваясь, осторожно убирал его в штаны; при неверных движениях и касаниях болезненно его ощущал и поэтому при всяком движении и касании старался оберегать – все это требовало уделять ему внимание.

Анди был в своем родном городе, в котором вырос, в котором работал до отъезда в Нью-Йорк и собирался работать после возвращения. Он жил у родителей – они были рады, что он дома, но не обременяли, – и встречался с коллегами и друзьями; разговор с ними продолжался с того места, на котором был прерван его отъездом. Иногда он встречал одноклассника, школьного учителя или подружку времен учебы, не знавших, что его здесь почти год не было и скоро снова не будет, и они приветствовали его как одного из тех, кто все время живет среди них. Он мог погружаться в свой город, как рыба в воду.

Но чувствовал он себя как выброшенный на берег, словно он не отсюда, словно этот город и эта земля с ее горами, рекой и долиной – уже не его родина. Улицы, по которым он проходил, были полны воспоминаний; здесь было подвальное окно, перед которым он с приятелем играл на тротуаре в бабки; там – велосипедный склад с подъездом, под крышей которого они стояли в дождь с его первой подружкой и целовались; через этот перекресток он ехал в школу на велосипеде и, переезжая трамвайные рельсы, свалился; а за оградой этого парка как-то воскресным утром они с матерью пытались писать акварели на натуре. Он мог бы написать этот город кистью своих воспоминаний в красках былого счастья, былых надежд и былой грусти. Но вписаться в эту картину он мог только прежним. Когда он пытался – или воспоминания приглашали его – сделать это, соединить прошлое и настоящее в то единство, которое называется родиной, какое-нибудь движение, какое-нибудь невольное прикосновение кошелька или связки ключей в кармане брюк вызывало в памяти совсем другое – обрезание и вместе с обрезанием вопрос: чему, кому он принадлежит?

Нью-Йорку? Синагоге Кехилат-Йешурум? Саре? Он звонил ей каждый день после полудня, когда у нее было раннее утро и она еще была в постели или сидела за завтраком. Он выдумывал какие-то эпизоды конференции и рассказывал о своих прогулках, о встречах с друзьями и коллегами и о тех близких, с которыми она познакомилась на «мраморной свадьбе». Она говорила «I miss you» и «I love you»[32], и он говорил «I miss you too» и «I love you too»[33]. Он спрашивал, что у нее нового и что она делает, и она рассказывала про собак ее и его соседей, о теннисном матче с ее старым профессором и об интригах и кознях, которые плела и строила в издательстве женщина, работавшая над другой компьютерной игрой. Он понимал каждое слово и все же не понимал ничего. Его нью-йоркское чувство юмора, понимание намека, умение различать иронию и серьезность – остались в Нью-Йорке. Или было отрезано вместе с крайней плотью? Быть может, то, что говорила Сара, она говорила с иронией? То, что она говорила, она, как правило, говорила с иронией. Но над чем, собственно, она иронизировала?

В Нью-Йорке, работая, он вечно воображал себя и Сару занимающимися любовью. Эти фантазии не мешали ему продумывать мысль или составлять предложение. Но, додумав до конца мысль или дописав предложение, он поднимал взгляд и видел за окном дождь и представлял себе, как они с Сарой любят друг друга под шум дождя, стучащего в окно; или он сидел на скамейке в парке, смотрел на детей и представлял себе, как они с Сарой любят друг друга и зачинают ребенка; или он видел женщину, стоявшую спиной к нему, облокотясь на перила, и смотревшую на Гудзон, и представлял себе, что это Сара и он подходит к ней сзади, поднимает ей подол и входит в нее. Когда он уставал, он представлял себе, как они засыпают, утомленные любовью, ее попа у его живота, его рука на ее груди, и запах любви окутывает их. Но и эти фантазии, и эти страстные желания остались в Нью-Йорке, пусть даже только потому, что эрекция, к которой они вели, причиняла боль.

Или так и должно быть? И это естественно, что он уже не принадлежит своей старой родине и еще не принадлежит новой? И тот, кто переходит через линию фронта, оказывается на ничейной земле?

13

И самолет над Атлантикой – тоже ничейная земля. В нем едят, пьют, спят, просыпаются, лодырничают или работают, но, что бы там ни делали, все это только воздушная возможность – пока самолет не приземлится и не состоится прибытие. Только когда сытость, выспанность или сделанная работа принесены в мир внизу, они становятся реальны. Анди не был бы удивлен, если бы самолет разбился.

В Нью-Йорке из прохлады здания аэропорта он вышел в тяжелый, горячий воздух. Было шумно; машины торопились и скапливались, такси сигналили, и регулировщик пронзительными свистками наводил порядок в этой суете ожидающих и отъезжающих. Анди высматривал Сару, хотя она предупредила, что встречать его не поедет и что в Нью-Йорке вообще никто никого в аэропорту не встречает. В такси при закрытом окне было слишком жарко, а при открытом – продувало. «Хватай такси и – ко мне, как можно скорее», – сказала Сара. Вообще говоря, он не мог себе позволить разъезжать на такси. И не понимал, почему он должен приехать как можно скорее. А что изменится, если он приедет через час? Или через три, или – семь? Или завтра? Или через неделю?

Сара купила цветы, большой букет красных и желтых роз. Она поставила охлаждаться шампанское и перестелила постель. Она ждала его в мужской рубашке с коротким рукавом, едва прикрывавшей попу. Она выглядела соблазнительно и соблазнила его раньше, чем он почувствовал страх, который, как он полагал, мог появиться в этот первый раз после обрезания: страх, что будет больно, или что ощущения будут искажены, или – притуплены, или что он стал импотентом.

– I missed you, – сказала она. – I missed you so much[34].

Она не заметила, что он обрезан. Не заметила ни когда они были в постели, ни когда он встал голый, не одеваясь открыл шампанское, наполнил бокалы и принес к кровати, ни когда они вместе стояли под душем. Они сходили поесть, потом в кино и потом шли по сверкающему асфальту домой. Она была все той же Сарой, Анди так хорошо знал ее голос, ее запах, ее талию, которую он обнимал. Стали ли они ближе друг другу? Больше ли он принадлежит ей, ее миру, этому городу и этой стране?

За едой она рассказала о командировке в Южную Африку, куда она должна была ехать вместе с заказчиком, и спросила Анди, не сможет ли он сопровождать ее. Он выразил сожаление, что не побывал в Южной Африке времен апартеида и не увидел мира, современником которого был и который канул безвозвратно. Она посмотрела на него, и он знал, о чем она подумала. Но почувствовал, что это стало ему безразлично. Он искал в себе прежнее возмущение и прежнюю потребность возражать и исправлять – и не находил. Она ничего не сказала.

Перед тем как заснуть, они лежали, повернувшись друг к другу. Он видел ее лицо, освещенное белым светом фонаря.

– Я обрезан.

Она ощупала его пенис:

– Ты был… нет, ты не был… или… Слушай, у меня от тебя голова кругом. Почему ты сейчас об этом сказал – что ты обрезан?

– Просто так.

– Я думала, ты не обрезан. Но если ты все-таки… – Она помотала головой. – У вас ведь это не так обычно, как у нас, да?

Он кивнул.

– Раньше мне хотелось узнать, какие ощущения, когда в тебе необрезанный мужчина, – другие ли они, лучше или хуже. Подруга говорила, что разницы нет, но я не знала, можно ли ей верить. А потом я сказала себе, что с необрезанным мужчиной не много выгадаешь, потому что другие ощущения, если они вообще другие, могут быть от любых причин. Но как по-разному чувствуешь обрезанных мужчин! – Она прильнула к нему. – И как хорошо чувствовать тебя!

Он кивнул.

На следующий день он проснулся в четыре часа утра. Он хотел заснуть снова. Но он не смог. Внутри у него было десять часов и был ясный день. Он встал и оделся. Открыл дверь квартиры, выставил туфли и сумку в коридор и так осторожно закрыл дверь, что замок лишь слегка щелкнул. Он надел туфли и вышел.

Сын

Перевод Г. Ноткина

1

После того как повстанцы обстреляли аэропорт и задели пассажирский самолет, гражданское воздушное сообщение было прервано. Наблюдатели прилетели на американском военном транспортнике, выкрашенном в белый цвет и с синими опознавательными знаками. Их встретили офицеры с солдатами и повели по рулежной дорожке, по длинным коридорам и через большой зал мимо замерших транспортеров, закрытых касс и пустых прилавков. Световая реклама не горела, информационные табло ни о чем не информировали. Большие окна были до уровня груди заложены мешками с песком. Во многих окнах не было стекол. Под ногами наблюдателей и сопровождающих хрустели осколки и скрипел песок.

Перед залом ждал маленький автобус. Дверь его была открыта, и наблюдателей пригласили внутрь. Как только последний из них вошел, два джипа выехали перед автобусом, два грузовика с солдатами пристроились сзади, и колонна тронулась в бодром темпе.

– Господа, я рад вас приветствовать.

В седом и седоусом пожилом человеке, стоявшем между передними сиденьями и державшемся за их спинки, наблюдатели узнали президента. Это был человек-легенда. Он был избран президентом в 1969 году и через два года смещен военными. Страну не покинул и позволил посадить себя в тюрьму. В конце семидесятых под давлением американцев был переведен под домашний арест, в восьмидесятые ему разрешили открыть адвокатскую практику, а в девяностые – организовать оппозицию. Когда повстанцы и военные вынуждены были начать переговоры о мире, обе стороны согласились восстановить его президентство. Никто не сомневался, что по итогам предполагавшихся свободных выборов он будет в этой должности утвержден.

Колонна добралась до окраин столицы; хижины из досок, пластиковой пленки и картона; кладбище, в склепах которого жили, а могильные плиты использовали в качестве фундамента под стены; маленькие кирпичные домики, крытые волнистым железом. Вдоль улицы бежали женщины, мужчины и дети с баклажками для воды. Было видно, как здесь жарко и сухо, все было покрыто песчаной пылью, даже асфальт дороги, и за колонной неслись вихри. Стекла автобуса через некоторое время потемнели. Президент говорил о гражданской войне, терроре и мире.

– Секрет мира – истощение. Но когда все уже выдохнутся? Мы будем рады, когда основные силы будут истощены. Но не слишком истощены: они должны помешать драться тем, кто хочет драться дальше. – Президент устало усмехнулся. – Мир – это состояние, в которое трудно поверить. Поэтому я просил прислать миротворческие силы, двадцать тысяч. Вместо них прислали вас, числом двенадцать человек, чтобы наблюдать, надлежащим ли образом идут согласованные формирования смешанных контингентов, выборы губернаторов и восстановления гражданских администраций. – Президент поочередно взглянул каждому из них в лицо. – Приезд сюда – это мужественный поступок с вашей стороны. Я приношу вам свою благодарность. – Он снова усмехнулся. – Знаете, как наша пресса вас называет? «Двенадцать апостолов мира». Благослови вас Бог.

Они были в самом сердце города. Он лежал на краю долины; несколько улиц, старинный собор, дома парламента, правительства и суда, сохранившиеся с девятнадцатого века, современные офисные и производственные здания, многоквартирные жилые дома. Президент попрощался и вышел. Автобус поехал дальше. На середине склона горы он остановился перед въездом «Хилтона». Стена отеля, обращенная к горе, – в оспинах от пуль; окна забиты досками. В парке устроены опорные пункты, обложенные мешками с песком.

Управляющий встретил их лично. Он попросил извинения за то, что работа и обслуживание не идеальны. Военные отбили отель всего несколько дней назад. Тем не менее он уверил их, что номера вновь приведены в идеальное состояние.

– И вечером распахивайте дверь на балкон! Ночью прохладно, благоухают цветы нашего сада, а москиты вьются у побережья. Так что отсутствия кондиционеров, которые пока еще не работают, вы даже не заметите.

2

Ужин был сервирован на террасе. Наблюдатели сидели за шестью столами, которые соответствовали шести провинциям страны. С каждой парой наблюдателей, направляемой в одну провинцию, ужинал офицер тамошних военных и полевой командир тамошних повстанцев. Температура, как и обещал управляющий, понизилась до приятной. Сад благоухал; в пламени свечи время от времени вспыхивал ночной мотылек.

Немецкий наблюдатель, профессор международного права, в последнюю минуту вызвался кого-то заменить. Он уже работал в различных международных организациях, заседал в комитетах, готовил доклады и составлял проекты соглашений. Но на месте исполнения еще никогда не бывал. Почему он от этого уклонялся? Потому ли, что наблюдательство не влиятельно и не престижно? А почему же теперь ему этого захотелось? Потому ли, что он стал казаться себе каким-то шарлатаном, никогда не видавшим той действительности, которой распоряжался за письменным столом? Может быть, думал он, может быть, поэтому. В этой группе наблюдателей он был старше всех, и его утомили перелеты через Атлантику и через Залив и выяснение отношений с подругой в Нью-Йорке, затянувшееся на всю ночь между этими перелетами.

Его сотоварищем был канадец, инженер и предприниматель, который, поставив дело так, что оно шло уже и без него, подвизался в одной из организаций по правам человека. Когда офицер и полевой командир, с которыми они завтра должны были отправиться в одну из двух прибрежных провинций – в ту, что севернее, – не проявили интереса к рассказам канадца о его прежних наблюдательных миссиях, он вытащил бумажник и разложил на столе фотокарточки жены и своих четверых детей.

– У вас есть семьи?

Офицер и полевой командир удивленно и смущенно переглянулись и замешкались. Но затем полезли в карманы курток за своими бумажниками. У офицера была с собой свадебная фотография: он в черном парадном мундире и белых перчатках, его невеста в белом платье с фатой и шлейфом, и глаза у обоих серьезны и печальны. Была у него и фотография детей; они сидели рядом на стульях, дочь в тюлевом платье с кружевами и сын в камуфляжной форме, оба еще слишком малы, чтобы доставать ногами до пола, и у обоих тот же серьезный и печальный взгляд.

– Какая красавица! – Канадец прищелкнул языком, восхищаясь невестой, круглолицей девушкой с алыми губами и черными глазами. Офицер быстро убрал фото, словно желая защитить своих от этого восхищения. Канадец посмотрел на портрет жены командира, улыбающейся студентки в шапочке и мантии бакалавра, и сказал: – О, и ваша жена – красавица!

Полевой командир выложил на стол второй снимок, на нем был он сам, на руках у него два маленьких мальчика, перед ними – могила. Немец заметил, что офицер прикрыл глаза и стиснул зубы. Но жену командира убили не солдаты, она умерла при рождении третьего ребенка.

Затем взгляды всех устремились на немца. Он пожал плечами:

– Я разведен, и мой сын уже взрослый.

Он понимал, что это не мешало ему иметь при себе портрет сына. Но он не носил с собой фотографию сына и раньше, когда тот был еще маленьким. Зачем? Чтобы она напоминала ему, что перед сыном, которому во время развода было пять лет, которого растила мать и которого он редко видел, у него остался непогашенный отцовский долг?

Подали ужин. За первым блюдом в быстром темпе последовали второе, третье и четвертое. А к этому еще красное вино с побережья. Полевой командир ел и пил сосредоточенно, нависая головой и грудью над тарелкой. После каждого блюда он брал кусок хлеба, досуха вытирал им тарелку, клал его в рот и выпрямлялся, словно собираясь что-то сказать, но ничего не говорил. Он был едва ли старше офицера, но казалось, принадлежал к другому поколению – поколению медленных, неповоротливых, скупых на слова, все испытавших людей. Временами он посматривал на остальных – на канадца, рассказывавшего о своей жене и детях, на офицера, который задавал вежливые вопросы и отставлял мизинцы, когда брал нож и вилку, и на немца, который, устав есть, откинулся на спинку стула и встречал взглядом взгляд полевого командира.

Надо говорить, думал немец, надо подшлифовать мой заржавевший испанский. Однако ему ничего не приходило в голову. Хотя остальные, достав и продемонстрировав свои фотографии, не составили братство женатых и отцов семейств, но у него было такое чувство, словно они оказались как-то друг с другом связаны и имели на этот мир какое-то право, которого у него не было.

Когда они сидели за десертом, раздались выстрелы, протрещала автоматная очередь. Разговор оборвался, все вслушивались в ночь. Немцу показалось, что офицер и полевой командир быстро взглянули друг на друга и отрицательно покачали головой.

– Это был один из ваших, – сказал канадец и посмотрел на полевого командира. – Это был «калашников».

– У вас хороший слух.

– Если бы все «калашниковы» были в их руках, – офицер кивнул в сторону командира, – было бы хорошо.

Из долины поднимался неумолкаемый вечерний шелест – шум электростанции, кондиционеров в конторах, магазинах и жилых домах, шум машин, мастерских и ресторанов. И дыхания спящих, подумал немец, любящих и умирающих; и эта мысль была ему приятна.

3

Он проснулся в четыре утра, как всегда просыпался после перелетов через Атлантику. Вышел на балкон. В долине лежал погасший город. Из сада шло благоуханное дыхание цветов. Было прохладно. Он разложил шезлонг и улегся. Даже не вспомнить, когда он видел столько звезд. Одна светлая точка двигалась; он следил за ней, потом потерял, снова нашел, снова потерял, нашел еще раз и проводил взглядом до горизонта.

К пяти часам посветлело. Небо из черного вдруг стало серым, звезды пропали, огни, кое-где горевшие в городе и на склонах, погасли. И тут же запели птицы, все разом, – громкий диссонирующий концерт, в котором иногда возникал обрывок мелодии, словно замаскированный привет. Не потому ли в разных культурах музыка звучит по-разному? Потому что по-разному поют птицы?

Он возвратился в комнату. В шесть должен быть завтрак, и в семь им выезжать. Он принял душ и оделся. В сумке с одеждой оказался незнакомый галстук. Должно быть, подруга всунула между костюмами после их споров. Ей ли переезжать к нему в Германию или ему к ней в Нью-Йорк, не попробовать ли им завести ребенка, не может ли он меньше работать – ему было непонятно, как можно было проговорить об этом всю ночь. Еще меньше он понимал, как после таких споров, которые довели их до ожесточения и опустошения, его подруга могла как ни в чем не бывало засунуть ему в сумку этот галстук.

Он снял трубку, не надеясь, что телефонная связь действует. Но связь была, и он набрал номер больницы, в которой несколько недель назад начал работать врачом его сын. Он ждал, пока позовут сына, и шорох в трубке напоминал ему давешний шум города.

– Что случилось? – Сын с трудом переводил дыхание.

– Ничего. Я хотел спросить тебя… – Он хотел спросить, не сможет ли сын прислать ему по факсу фотографию, поскольку при телефоне наверняка работал и факс. Но не решился.

– Что случилось, папа? Я на работе, мне нужно назад в отделение. Откуда ты звонишь?

– Из Америки.

Прошло уже несколько недель со времени последнего разговора с сыном. Было время, когда он звонил сыну каждое воскресенье. Но общение складывалось трудно, и со временем эту привычку звонить регулярно он оставил.

– Сообщи, когда снова будешь здесь.

– Я люблю тебя, мой мальчик. – Он никогда такого не говорил. Каждый раз, слыша в американском фильме, как отец или мать с легкостью говорят это сыну или дочери, он напоминал себе, что надо будет сказать это. Но для него в этом всегда было что-то тягостное. И для сына это тоже оказалось тягостно.

– Я… я… я тоже желаю тебе всего доброго, папа. До скорого!

Потом он спрашивал себя, не следовало ли сказать что-то еще. Что эти слова о любви он всегда хотел высказать. Или что, находясь так далеко от своего привычного окружения, он задумался о вещах, действительно важных для него, и что при этом он… Нет, лучше не получилось бы.

Выехали на четырех джипах: впереди офицер, за ним канадец, потом немец и последним – полевой командир. Каждый из них сидел на заднем сиденье, на переднем – водитель и второй номер. Канадец и немец хотели сесть вместе. Но офицер и полевой командир им не разрешили. «Но, инхэниеро» сказали они канадцу и «но, профэсор» – немцу. Если на дороге через горы все-таки окажутся мины, в одном джипе не должны взлететь на воздух сразу два наблюдателя.

Машины неслись со скоростью, представлявшей опасность для жизни. Было свежо, в открытом джипе ветер свистел в ушах, и немцу было холодно. Через некоторое время асфальт кончился, дальше пошла щебенка, потом земля с воронками от взрывов – поехали медленнее, но все еще достаточно быстро, чтобы немца бросало из стороны в сторону, хотя он крепко держался. К тому же ему стало жарко.

Дорога, петляя, шла вверх по склону. В середине дня у них должен быть отдых на перевале, на ночь они остановятся в монастыре на полпути в долину, а к вечеру следующего дня доберутся до столицы провинции.

– Вы можете мне объяснить, почему они не переправили нас вертолетом через эти идиотские горы? – У второго джипа прокололась покрышка, водитель менял колесо, и канадец предложил немцу хлебнуть виски из плоской серебристой фляги.

– Возможно, это вопрос протокола. В вертолете мы были бы в руках военных, а так мы в руках повстанцев в той же мере, что и в руках солдат.

– И вместо того чтобы договориться о протоколе, они готовы рисковать тем, что мы взлетим на воздух? – Канадец помотал головой и глотнул еще. – А вот я спрошу.

Но он оставил эту затею. Офицер и полевой командир стояли вместе и возбужденно что-то обсуждали. Потом полевой командир пошел к своему джипу, сел за руль, проехал по откосу мимо остальных машин так, что полетели из-под колес трава и земля, а канадец и немец отпрыгнули в сторону, и остановился посреди дороги перед джипом офицера. Канадец, воздержавшись от комментариев, снова протянул флягу немцу:

– У меня там есть еще.

4

Чем выше они поднимались, тем медленнее продвигались вперед. Дорога становилась все уже и все хуже. Она была пробита в осыпа́вшемся склоне, который с одной стороны уходил круто вверх, а с другой круто падал в долину. Временами им приходилось убирать с дороги обломки скалы, или заваливать камнями и ветками промоины, или страховать тросом задние джипы, когда скала осыпа́лась под колесами передних. Воздух был тяжелым и влажным, в долине лежал туман.

Когда они добрались до перевала, было уже темно. Полевой командир остановился:

– Сегодня дальше не поедем.

Офицер подошел к нему, они тихо о чем-то переговорили, немец не мог разобрать, о чем, и офицер крикнул:

– Вылезайте! Дальше поедем завтра.

Слева от дороги была большая площадка; на ее краю прилепилась маленькая церквушка, черневшая на фоне сумеречно-серых, подернутых туманом силуэтов горных вершин, в которых терялся взгляд. Церковь была сожжена. Пустые дверные и оконные проемы были покрыты сажей, стропила обуглены. Но колокольня не пострадала: основательный куб, на нем тоже четырехугольная, но вытянутая звонница, и над ней купол с большим крестом. Когда темнота скрыла следы пожара, темный силуэт церкви на фоне серого неба стал более живым. Почти так могла бы выглядеть какая-нибудь церковь в предгорье баварских или австрийских Альп.

И вновь перед глазами немца возникла та сцена. Это было, наверное, лет двадцать назад. Они с сыном проводили две недели каникул на озере под Мюнхеном. Вечером в начале второй недели они пошли к церкви на краю деревни, они ходили туда каждый вечер. Церковь стояла на пригорке, перед ней была деревенская площадь, а за ней луга застилали холмы и возвышенности и вдали поднимались в Альпы. Они с сыном сидели на каменной скамье у церкви. Осенний вечер был прохладным, но камень скамьи еще хранил дневное тепло. На краю площади остановился кабриолет, из машины вышли его разведенная жена и ее новый молодой друг; они подошли и остановились перед скамьей; жена, одновременно кокетливая и робеющая, была в белом платье с золотым поясом, а ее друг – в белой открытой рубашке и черных кожаных штанах; он стоял, широко расставив ноги.

– Здравствуй, мама, – первым сказал мальчик и подался на скамье вперед, словно собирался вскочить и подбежать, но остался сидеть.

– Здравствуй.

И тут заговорил друг. Он настаивал на том, чтобы сын уехал с ними. На осенние каникулы суд присудил отцу только одну неделю с сыном, вторая неделя принадлежит матери.

Это была правда, хотя на эту осень они с женой договорились иначе. Жена это помнила, но ничего не сказала. Она боялась. Она боялась потерять этого друга, хотя видела, какой он надутый и как значительно говорит о том, что мальчик принадлежит своей матери и ему, мужчине, который рядом с ней. Отец видел ее страх и видел спрятанный за значительностью страх ее друга, чувствовавшего, что по своим возможностям и общественному положению он уступает и даже преимуществом молодости воспользоваться не может. И отец видел страх своего сына, который делал вид, что происходящее его не касается.

Ее «другой» вошел в раж, шумел о похищении, суде и тюрьме и кричал сыну, чтобы тот шел с ним к машине. Сын пожал плечами и встал; он ждал. Отец читал в его глазах вопрос, призыв бороться и победить – и разочарование капитуляцией отца. Отец должен был наорать на этого другого, отколотить его или убежать вместе с сыном. Все было бы лучше, чем вот так подчиниться, тоже пожать плечами и с беспомощной улыбкой кивнуть сыну, сожалея и ободряя.

Хотел ли он облегчить этим положение сына? Или матери? Или был втайне рад тому, что сына забирают и можно снова заняться своей работой?

Джипы, проехав площадку и не выключая моторов и фар, припарковались перед церковью. Офицер и полевой командир отдали приказы, и солдаты зашли в церковь. Немец пересек площадку, обошел колокольню и обнаружил за ней еще одну, тоже сгоревшую, двухэтажную пристройку на два помещения, а за хором[35] – лестницу, которая вела куда-то вниз по склону. Было слишком темно, чтобы он мог разглядеть куда. Он стоял и смотрел на ступени. Время от времени снизу доносился какой-то крик, словно во сне кричала птица. Затем его позвал офицер.

Он повернулся и пошел назад. Только тут он заметил, что кто-то сидит, съежившись, у верхней ступени лестницы. Он испугался, возникло чувство, что его подслушивают, за ним наблюдают. Он не мог разглядеть, была эта фигура в темном облачении мужской или женской. Не поднимая к нему лица, фигура что-то произнесла, но он не разобрал что. Он переспросил, и она снова что-то сказала, но он даже не понял, повторила ли она сказанное или сказала что-то другое. Офицер снова позвал его.

В церкви при свете фар копошились водители, стаскивали в кучу обугленное дерево стропил, скамей и исповедален и расчищали в хоре пол вокруг алтаря. Офицера и полевого командира нигде не было видно. На каменном пороге двери, ведущей на колокольню, сидел канадец с плоской серебристой фляжкой в руке.

– Идите сюда! – Канадец помахал немцу фляжкой.

Немец сел и, набрав в рот глоток виски, катал его во рту, пока не начало жечь.

– Вы можете мне сказать, зачем у них с собой спальники и продукты, когда мы должны же были ночевать в монастыре? Они там устраивают очаг для варки и наши спальные места в хоре.

Немец проглотил виски и сделал еще один глоток.

– На всякий случай. Они знают, что́ это за дорога, и знают, что может случиться всякое.

– Они знают, что это за дорога? И предпочли тащить нас на джипе, вместо того чтобы перенести через горы вертолетом?

– Никогда не летал на вертолете.

– Ро-то-то-то-то, – изобразил канадец и покрутил фляжкой по кругу над головой. Он был пьян.

Потом они услышали два выстрела и спустя мгновение – третий.

– Это командир. Во всяком случае, его пистолет. А у вас есть?

– Пистолет?

Из темноты выступили полевой командир и офицер.

– В кого стреляли? – крикнул навстречу им канадец.

– Ему показалось, что он услышал гремучую змею, – командир кивнул в сторону офицера, – но здесь их нет. Не беспокойтесь.

5

За ужином канадец обратился к полевому командиру. Это стрелял он, а не офицер, так почему он это отрицает? Чуть помедлив, офицер начал иронизировать над инхэниеро. Значит, он точно слышал, что выстрелы были из «токарева»? Значит, он знает, как звучит «токарев», и «макаров», и «браунинг», и «беретта»? Разве это не удивительно? Что именно он так точно различает звуки выстрелов? Что он так хорошо разбирается в оружии? Именно он.

Канадец смотрел вопросительно.

– Вы же в свое время убыли из Америки в Канаду, потому что не захотели иметь дело с оружием, разве нет?

– Ну и что?

Офицер расхохотался и хлопнул себя по ляжкам.

Огонь догорел; они лежали в своих спальниках, и немец сквозь остатки балок крыши смотрел в небо. Обилие звезд вновь захватило его. Он поискал падучую, чтобы снова последить за ней взглядом. Но не нашел.

Настоящий отец борется за своего сына. Бьется за него. Или убегает с ним. Но не сидит наблюдателем и не пожимает плечами. И не смотрит с неловкой улыбкой на лице, как кто-то отнимает у него сына.

В памяти его возникали другие, тоже постыдные, сцены. Обед с высокопоставленными коллегами, которые его не признавали и которых он презирал, но которым тем не менее старался понравиться. Вечер с женой и ее родителями, когда ее отец дал ему понять, что желал бы для своей дочери другого мужа, а он вежливо усмехался и оставался сидеть. Урок танцев, когда последний танец он танцевал с самой красивой девочкой, которую как партнершу последнего танца должен был провожать до дома и которую у него, смеясь, увел из-под носа кто-то из больших и сильных, а он делал хорошую мину при плохой игре.

У него горело лицо. Он буквально сгорал от стыда. Ни воспоминания поражений его жизни, ни провалившиеся проекты, ни умершие надежды – ничто не ощущалось так телесно, как стыд. Он словно пытался убежать от себя и не мог от себя оторваться, его словно тянуло, тащило в разные стороны. Словно разрывало надвое. Да, думал он, да, это стыд. Это телесное ощущение разорванности – от двоедушия, нынешнего или прежнего. Одной половиной души я презирал коллег, а другой хотел им понравиться; тестя наполовину ненавидел и наполовину чтил, ради жены; и красивую девочку желал не всем сердцем и не со всем мужеством. И моему сыну я был только полуотец.

Он заснул. Проснулся сразу в ясном сознании. Сел, вслушиваясь в темноту. Он хотел понять, что его разбудило. Вновь слышались только крики какой-то птицы и какой-то шелест, словно ветра в листве. Внезапно джип, припаркованный перед порталом, вспыхнул, произведя громкий хлопок. Пока немец выбирался из спальника, офицер пробежал сквозь портал на площадку к джипу, стоявшему рядом с горевшим, снял его с тормоза и начал толкать. Немец прибежал следом и стал помогать. От огня шел палящий жар; каждый миг немец ждал, что огонь перекинется. Но они успели. Два других джипа стояли в безопасном отдалении.

– Вы разве не…

– Да, я поставил часовых перед входом.

Офицер увлек немца в церковь. Хор был пуст. Все стояли у входа в том месте церкви, которое не было освещено пламенем. Пока огонь не погас, никто не произнес ни слова. Затем офицер и полевой командир шепотом отдали приказы, и люди растворились в ночной темноте.

– Мы поднимемся на колокольню. Вы идите в хор. Вот, профэсор, возьмите мой пистолет. – Офицер отдал немцу свое оружие. Затем он и полевой командир тоже исчезли.

Канадец задержал немца:

– Утром, когда рассветет, берем один джип и пару ребят и валим назад. Если они не хотят, чтобы мы добрались в их идиотский город, черт с ними. Не для того я в свое время поехал в Канаду, а не во Вьетнам, чтобы позволить им прикончить меня здесь.

– Но…

– Где ваш рассудок? Они не хотят нас. Они не прикончили нас, хотя могли, потому что они вежливые люди. Но для них это серьезно, и если мы не ответим вежливостью на их вежливость, то и они станут невежливы.

– Кто «они»?

– Откуда я знаю? Да меня это и не интересует.

Немец колебался.

– Но разве перед нами не стоит…

– …задача принести в страну мир? И разве мы не двое из двенадцати апостолов мира? – Канадец рассмеялся. – Не понимаете? Все так, как сказал этот их президент: пока что им слишком нравится драться, чтобы с ними можно было заключить мир. Это как с алкоголем. Пока алкоголик не опустится – не опустится так низко, что уже ниже некуда, – он пить не перестанет. – Канадец вытащил из кармана фляжку. – Ваше здоровье!

6

Немцу было холодно, но все-таки он заснул. Проснулся он с одеревеневшими руками и ногами; уже брезжило утро. Он поднялся; два аккуратно припаркованных рядом джипа стояли слева, еще один смутно рисовался посреди площадки. Немец не заметил, что ночью они его откатили так далеко. Деревья на склоне за площадкой плыли в тумане. Свет был серый и тем не менее резал глаза.

Немец слышал шорохи. Раз за разом металл звякал о камень и раз за разом, сочно чавкая, земля шлепалась на землю. Водители копали могилу? Блеклым желтым шаром вставало солнце.

Звяканье заступов напомнило ему каникулы у моря и замок на песке, который они с сыном построили, потому что все отцы строят со своими детьми замки на песке, и его сын хотел, чтобы у него был отец как у всех, и хотел строить с отцом то, что все строят со своими отцами. К тому же сын хотел особенный песчаный замок, такой, чтобы им можно было похвастаться. Он хотел бы похвастаться перед товарищами по школе и по играм, но там никого из них не было, и это строительство отца и сына, на которое было потрачено много труда, цели своей не достигло. Как не достиг цели и поход в горы несколько лет спустя. Они не зашли так далеко, как собирались или как, по его представлениям, должны были зайти, чтобы сын почувствовал себя победителем, принявшим вызов. В памяти всплывали и другие эпизоды, когда он делал не то, что должен был: требовал, вместо того чтобы похвалить, ругался, вместо того чтобы утешить, устранялся, вместо того чтобы вмешаться. Они тянулись в его воспоминаниях, как длинный поезд, ползущий вдоль горизонта. Поезд, в который он должен был сесть, но который давно ушел.

Он почувствовал слабость, прислонился к цоколю колонны и посмотрел на солнце. У него стучали зубы. Это солнце словно подвешено на небе, подумал он. Ему стало страшно, что оно сорвется. Ударится ли оно о землю, и там, где оно ударится, все с шипением сгорит и испарится? Или упадет мимо Земли в пустоту?

Он знал, что в голове у него чепуха, и он знал, что в голове у него чепуха, потому что его лихорадит. И что этот охвативший его страх не более серьезен, чем озноб. Было не так уж холодно и не так уж много причин для страха. Уже не нужно было бояться, что его сын войдет в мир неподготовленным, пристрастится к наркотикам, бросит школу, впадет в депрессию, не найдет жены. Все прошло хорошо, даже если это и не заслуга отца. Даже если отец и не помог этому тем, чем должен был помочь. Даже если отец остался должен. Даже если он не погасил свой долг.

Шорохи могилы затихли. Немец слышал только, как стучат его зубы. Он должен был принять решение, поедет ли он с канадцем – или даже без него – назад или с офицером и полевым командиром – дальше. Он не хотел рисковать жизнью. Скоро его сыну может понадобиться любящий, добродушный и щедрый дед. Скоро… но сначала должны быть загружены джипы, офицер и полевой командир должны, очевидно, сесть в первый, канадцу предоставить второй, а ему – третий, и канадец, скорее всего, все-таки сядет, с фляжкой в руке, и все будут ожидать, что и он не станет задерживать и тяжелое завершение этой тяжелой поездки не станет делать еще тяжелее. Он должен принять решение. Притом что едва ли смог бы сейчас стоять, не опираясь на цоколь колонны.

Он не увидел, откуда вдруг вынырнули канадец, офицер и полевой командир. Они стояли у входа в церковь.

– Нам поставлена задача доставить вас в город, и мы доставим вас в город.

– Вам поставлена задача доставить нас в город живыми. Но если мы поедем дальше, тот, кто ночью прикончил часовых и сжег джип, позаботится, чтобы мы взлетели на воздух. Пафф!

– А вы что же думали? Что на прогулку едете? На пикник? – Командир был в бешенстве.

Офицер излучал спокойствие:

– Кто бы это ни был сегодня ночью, но то, что он пришел ночью и вчера не показывался, означает, что он слишком слаб, чтобы показаться в дневное время.

Немец встал и вышел из церкви. Его бил озноб, болела голова. Справа возле церкви водители вырыли могилу. С одной стороны могилы в кучу вынутой земли были воткнуты складные лопаты. По другую сторону лежали два тела. Немец узнал человека с взрезанным окровавленным горлом, это был его вчерашний водитель. Рядом лежала женщина, несколько пуль попали ей в грудь. Немец еще никогда в своей жизни не видел убитых. Ему не стало дурно, он не был потрясен. Мертвые выглядели просто мертвыми. Та ли это женщина, которая сидела у верхней ступени лестницы? Почему офицер или полевой командир ее расстрелял? Подозрения? Нервозность?

Появились два водителя, опустили мертвых в могилу, закопали и прихлопали землю лопатами. И без креста, подумал он, но потом увидел, что один из водителей связывает крест из двух деревянных колышков.

Остальные укладывали в джипы снаряжение, спальники и провизию. Канадец что-то говорил сновавшему туда и сюда офицеру, бегал за ним и тщетно пытался его остановить: тот не обращал на него внимания. Полевой командир уже сидел в джипе.

Увидев немца, канадец отстал от офицера и подошел:

– Они не хотят отпустить нас назад.

Потом он заметил, что куртку немца оттягивает пистолет, который немец, получив ночью от офицера, положил в карман, и канадец вытащил пистолет раньше, чем немец сообразил, что́ тот ищет в его кармане. Канадец подбежал к офицеру, встал перед ним и принялся размахивать пистолетом.

7

Все дальнейшее – движения, возгласы, выстрелы – произошло так быстро, что немец ничего не понял. И я никогда не узнаю, что случилось, – была его первая мысль, когда он заметил, что попали в него.

Ему вспомнилась книга, в которой кто-то описывал свой инфаркт: пот на лбу и ладонях, ядовитый огонь в легких, тянет в левой руке, больно в груди, накатывает и отпускает, словно при схватках, страшно. Вот так, подумал он тогда, покатится когда-нибудь к обрыву и моя жизнь. Но он не ощущал действия яда, ничего не тянуло, не было больно, не было страшно. В груди было приятное чувство, словно там поместился пузырь с какой-то теплой жидкостью, и теперь она растекалась по телу.

Стрельба прекратилась. Полевой командир выкрикивал приказы, несколько человек бежали к джипам, другие – к офицеру и канадцу, который упал на землю. Немец не мог увидеть, насколько серьезно он ранен. В какое-то мгновение он подумал, что надо бы это выяснить, но тут же понял нелепость этой мысли. Ему хотелось побыть одному. Медленно переставляя ноги и опираясь о стену правой рукой, он ощупью двинулся вдоль церковной стены. Ему хотелось добраться до лестницы.

Большое желтое солнце теперь висело чуть выше. Он видел, что склон, уходивший за церковью вниз, зарос кустарником и высокой, по грудь, травой. И этот склон, и следующий, и тот, что за ним. Кое-где над травой маячила пальма с ободранной кроной. Это была скупая, негостеприимная, неприветливая земля. Поднялся холодный ветер, и высокая трава, покрывавшая холмы, заволновалась. Словно ветер играет на воде, подумал он.

И потом стал думать о долгах, которые не погасил. Придется ли вместо него расплачиваться за них его сыну? Предъявят ли сыну счет? Или смысл его смерти в том, что ею он погасит свои долги? И что счет сыну не предъявят? И сыну не придется расплачиваться за его счастье?

Он ощутил мгновенную радость. Нет, говорил он себе, еще не поздно, мне еще не поздно любить моего сына. Не он ли поднимается сейчас по лестнице? Даже если это только видение – как прекрасно было бы, если бы это он сейчас поднимался по лестнице, в халате врача, со стетоскопом на шее, каким он никогда его не видел, или в вечных джинсах и вечном голубом свитере, или маленьким мальчиком, бегущим, смеющимся, задыхающимся.

Задыхающимся? Куда исчезло тепло из его груди? Почему его ноги, только что державшие его, больше его не держат? Прежде чем он успел сесть на лестнице, его ноги подогнулись, и он упал на каменные плиты у верхней ступени. Он лежал на левом боку и видел засохшую кровь, траву между каменными плитами и какого-то жука. Он хотел приподняться, добраться до лестницы и сесть на верхней ступеньке. Он хотел так сидеть там, чтобы, если будет умирать, поникнуть и, поникнув, оставаться сидеть. Он хотел так сидеть там, чтобы, если будет умирать, видеть всю большую страну и чтобы вся большая страна видела его, как прямо он сидит на верхней ступени и умирает.

Он так и не понял, откуда это предсмертное тщеславие, ведь никого там не было, никто его не видел, ни на кого не мог он произвести впечатление и никого не мог разочаровать. Он мог бы это понять, если бы поразмышлял об этом, но на эти размышления ему потребовалось бы больше времени, чем у него оставалось. Приподняться он не смог. Он оставался лежать на земле, ощущая холодный ветер, но уже не видя, как волнуется трава. Он с удовольствием увидел бы снова и общипанные, ободранные пальмы. Они напоминали ему что-то; быть может, он вспомнил бы – что, если бы еще раз их увидел.

Он понял, что у него осталось лишь несколько мгновений. Одно мгновение для мысли о его матери, одно – для женщин его жизни, одно… Его сын не поднимется по этой лестнице. Уже слишком поздно. Ему было грустно, что в эти последние мгновения не пробежала перед глазами лента его жизни. Он хотел бы посмотреть. Он хотел бы ничего не делать, расслабиться и смотреть. Вместо этого приходилось до последнего мгновения думать. Лента… почему смерть не выполняет того обещанного, чего от нее ждут? Но уже он был слишком усталым, чтобы еще смотреть эту ленту.

Женщина при бензоколонке

Перевод Г. Ноткина

1

Он уже не знал, действительно ли видел когда-то этот сон или с самого начала только фантазировал. И уже не знал, что послужило толчком – картина ли какая-то, или рассказ, или фильм. Ему тогда было, наверное, лет пятнадцать или шестнадцать – так долго уже преследовал его этот сон. Поначалу он погружался в эти фантазии, когда было скучно на уроке в школе или на каникулах с родителями, позднее – во время деловых переговоров или поездок; когда уставал, он откладывал свои бумаги, откидывал голову и закрывал глаза.

Несколько раз он рассказывал этот сон – приятелю, и другому приятелю, и женщине, с которой они любили друг друга, и расстались, и, встретившись годы спустя в чужом городе, прошлялись и проболтали целый день. Не то чтобы он делал из этого сна тайну, но и часто рассказывать его не было поводов. И потом, он не знал, почему этот сон преследует его; он догадывался, что сон что-то приоткрывает в нем, но не понимал что, и мысль о том, что кто-то другой может это понять, была ему неприятна.

2

Во сне он едет на машине по широкой пустынной равнине. Дорога идет прямо, иногда исчезает в ложбине или за холмом, но, взглянув на горы у горизонта, он всякий раз видит ее. Солнце в зените, и воздух над асфальтом дрожит.

Он давно уже не видел встречных машин и никого не обгонял. По указателям и карте ближайшее селение только в шестидесяти милях, где-то в горах или за ними, и слева и справа, на сколько хватает глаз, домов не видно. Но вот слева у шоссе бензоколонка. Большая песчаная площадка, две колонки в середине, за ними двухэтажный деревянный дом с крытой верандой. Он тормозит, сворачивает на площадку и останавливается у колонки. Песок, взвихрившийся за его машиной, оседает на землю.

Он ждет. И в тот момент, когда он уже собирался вылезти и постучаться в дом, там открывается дверь и из дома выходит женщина. Когда он увидел сон впервые, это была еще юная девушка; с годами она превратилась в молодую женщину, но потом стареть перестала, остановившись где-то между тридцатью и сорока. И когда ему уже перевалило за сорок и за пятьдесят, она оставалась все той же молодой женщиной. Чаще всего она была в джинсах и клетчатой рубашке, иногда – в длинном платье, тоже из джинсовой светло-голубой застиранной ткани с выцветшими голубыми цветами. Она среднего роста, плотная, но не толстая, лицо и руки в веснушках, темно-русые волосы, серо-голубые глаза и крупный рот. Она идет уверенным шагом, уверенными движениями берет левой заправочный пистолет, поворачивает правой рычаг раздачи и наполняет бак его машины.

Затем сон совершает скачок. Как он ее приветствует и она его, как они смотрят друг на друга, что они говорят, приглашает ли она его остаться выпить кофе или пива – или он спрашивает, может ли он остаться, как получается, что она идет с ним наверх в спальню, – он никогда себе не представлял. Он видит ее и себя лежащими в разворошенной после их соития постели, видит стены, пол, шкаф и комод, все светлое, зеленовато-голубое, видит железную кровать и пробившиеся сквозь жалюзи из деревянных реек, тоже зеленовато-голубых, яркие солнечные лучи, падающие на стены, на пол, на мебель, на простыни, на ее и его тела. Это не сцена с действиями и словами – только краски, свет, тени, белизна простыней и формы их тел. Когда сон вновь приходит в движение, уже вечер.

Он припарковал машину возле дома рядом с ее маленьким бортовым грузовичком. За домом еще одна крытая веранда, теплица, защищающая от песка всяческие ягоды, и несколько грядок, на которых растут помидоры и дыни. Дальше – пустыня с виднеющимся кое-где мелким кустарником и трех-четырехметровое русло высохшего ручья, которое бегущая в нем зимой вода за десятилетия или столетия прогрызла в каменистом грунте. Женщина показала ему это русло, когда вела к насосу, поднимавшему воду из глубокой скважины. Теперь он сидит на веранде и смотрит на темнеющее небо. Он слышит, как она возится на кухне. Когда подъезжает машина, он встает, проходит сквозь дом, идет к бензоколонке и заливает бензин. И он встает, когда она включает на кухне свет и сквозь открытую дверь полоса света падает на пол веранды; из коридора он включает фонарь, который стоит между колонками и освещает площадку. И он спрашивает себя, будет ли этот фонарь гореть всю ночь и светить в спальню, – эту ночь, и следующую, и все ночи, которые еще впереди.

3

Сны, которые нас преследуют, часто контрастируют с жизнью, которую мы ведем. Авантюристу снится возвращение домой, а домоседу – отъезд, дальние страны и великие дела.

Сновидец этого сна вел спокойную жизнь. Не обывательскую и не скучную; он говорил по-английски и по-французски, строил карьеру дома и за границей, оставался верен своим принципам, даже когда встречал сопротивление, преодолевал кризисы и конфликты и, приближаясь к шестидесяти, оставался бодрым, успешным и контактным. Он всегда был немножко напряжен – и на работе, и дома, и в отпуске. Не то чтобы его работа была особенно суетливой или нервной, но под гладью спокойствия, с которым он слушал, отвечал и работал, вибрировало напряжение – следствие его концентрации на задаче и его нетерпения из-за того, что в действительности все происходило медленнее, чем в воображении. Иногда он ощущал это напряжение как что-то болезненное, но иногда – и как энергию, как силу, которая окрыляла.

У него было обаяние. Ведя дела и переговоры, он умел быть симпатично рассеянным и неловким. Если же он замечал, что его рассеянность и неловкость в этих делах и в этих переговорах неуместны, на его лице возникала извиняющаяся улыбка. Она ему шла: в уголках губ появлялось что-то ранимое, в уголках глаз – что-то печальное, и, поскольку эта просьба извинить была не обещанием исправиться, а лишь признанием недостатка, улыбка была смущенной и исполненной самоиронии. Жена никак не могла понять, насколько естественно это обаяние, кокетничает ли он своей рассеянностью и неловкостью, знает ли, что эта ранимость и эта печаль вызывают в людях желание утешить его? Она так и не поняла этого. Как бы то ни было, его обаяние располагало к нему врачей, полицейских, секретарш, продавщиц, детей и собак, в чем он, казалось, не отдавал себе отчета.

На нее это обаяние уже не действовало. Вначале она думала, что оно поизносилось – точно так же, как изнашивается все, чем долго пользуются. Но однажды она заметила, что это обаяние для нее оскорбительно. Оскорбительно, да. Они с мужем были в отпуске в Риме, сидели на пьяцца Навона, и он гладил по голове какого-то бродячего пса-попрошайку так же ласково-рассеянно, как иногда гладил по голове и ее, и на губах его была та же смущенно-ласковая улыбка, которая сопровождала этот жест и тогда, когда объектом была она. Он включал свое обаяние лишь для того, чтобы самоустраниться и уклониться. Это был ритуал, за которым ее муж прятался, когда ему надоедали.

Если бы она упрекнула его в этом, он не понял бы упрека. Их брак был чередой ритуалов, именно это и делало его удачным. И разве не все удачные браки живут своими ритуалами?

Его жена была врачом. Она всегда работала, даже когда их трое детей были маленькими, а когда они подросли, занялась исследованиями и стала профессором. Ни ее, ни его работа никогда не вставала между ними; они оба устанавливали такой распорядок дня, что, при всей занятости, всегда находилось время, которое было священно, – время, зарезервированное для детей, и время друг для друга. И когда подходил отпуск, они каждый год на две недели оставляли детей на попечении гувернантки (которой их вручали и в другое время) и уезжали вдвоем. Все это требовало дисциплинированного, ритуализированного обращения со временем и оставляло мало места для каких-то стихийных проявлений, они это видели, но видели и то, что стихийность их друзей создавала не больше, а меньше возможностей для единения. Нет, этими ритуалами они организовали свою жизнь разумно и более чем удовлетворительно.

Только ритуал исполнения супружеских обязанностей оказался утрачен. Когда и почему так получилось, он не знал. Он помнил то утро, когда, проснувшись, увидел припухшее лицо лежавшей рядом жены, услышал острый запах ее пота и ее свистящее дыхание – и почувствовал отвращение. Он помнил и пережитый испуг. Откуда вдруг это отвращение, когда раньше ее припухшее лицо хотелось целовать, ее острый запах возбуждал, а свист дыхания веселил. Иногда он подхватывал мелодию и, насвистывая этот cantus firmus[36], будил ее. Нет, еще не в то утро, но позже их взаимное влечение как-то иссякло. Как-то никто из двоих уже не делал первого шага, хотя каждый с удовольствием откликнулся бы на первый шаг другого. С маленьким удовольствием, как раз с таким, какого хватило бы для второго шага, но для первого не хватало.

Однако из общей спальни никто из двоих не уходил. Она могла бы ложиться в своем рабочем кабинете, а он – в одной из пустовавших детских комнат. Но к такому нарушению совместных ритуалов раздевания, засыпания, пробуждения и вставания ни один из них не был готов. Даже она, хотя была строже, трезвее, энергичнее его – но в то же время и боязливее. И не хотела терять то, что оставалось от их ритуалов. Она не хотела терять их совместную жизнь.

И все же настал день, когда эта жизнь закончилась. Они тогда готовились к своей серебряной свадьбе: списки приглашаемых, рассадка, обед в ресторане, прогулка на теплоходе… Они посмотрели друг на друга и поняли, что все это не имеет смысла. Им нечего было праздновать. Они могли бы в свое время отметить пятнадцать лет брака, может быть, еще и двадцать. Но потом в какой-то момент их любовь исчезла, она как-то рассеялась, и хотя в том, что они тем не менее оставались вместе, лжи не было, – празднование было ложью.

Она высказала это, и он сразу же согласился. Они отменят празднование. Решив это, они почувствовали такое облегчение, что выпили шампанского и поговорили, как давно уже не говорили друг с другом.

4

Можно ли во второй раз влюбиться в одного человека? Ведь во второй раз ты уже слишком хорошо его знаешь. А разве влюбленность в человека не предполагает того, что ты его еще не знаешь, того, что на карте его существа еще есть белые пятна, на которые ты можешь проецировать собственные желания? Или – при соответствующей потребности – сила этой проекции такова, что рисует картины желаемого не только на белых пятнах карты другого, но и на его законченной раскрашенной географической карте? Или бывает любовь без проекции?

Он задавал себе эти вопросы, но они больше развлекали его, чем смущали. То, что происходило с ним в последующие недели – были ли это проекции, или это был новый опыт, – доставляло ему удовольствие. Ему было приятно поговорить с женой, приятно условиться с ней сходить в кино или на концерт, приятно выйти с ней вечером погулять – они возобновили такие прогулки. Была весна. Иногда он перехватывал ее у института, но ждал не прямо у входа, а метров за пятьдесят, на углу, потому что ему нравилось смотреть, как она идет к нему. Она шла большими шагами, она спешила: его прямой взгляд смущал ее, она стеснительно убирала левой рукой волосы за ухо, на лице ее застывала робкая кривая усмешка. Он вновь узнавал смущение той юной девушки, в которую когда-то влюбился. Та же манера, та же походка, и так же, как тогда, подпрыгивают при каждом шаге груди под свитером. Он удивлялся: где были все эти годы его глаза? Сколько же он потерял! И как же хорошо, что теперь у него снова открылись глаза! И что она осталась такой же красивой. И что она его жена.

Они по-прежнему не спали друг с другом. Вначале тело другого оставалось чужим. Но и тогда, когда они снова друг к другу привыкли, все ограничивалось ласковыми прикосновениями при пробуждении, во время прогулки, за столом или в кино. Вначале он думал, что близость еще придет и будет еще прекраснее. Потом он уже стал сомневаться, действительно ли она придет, действительно ли будет прекрасна и, собственно, хотят ли они еще этого. Или он уже не способен? За те годы, в которые их брак был покрыт золой, он провел с другими женщинами две ночи: одну – с переводчицей, другую – с одной из коллег, обе ночи – после больших возлияний, с глубоким и тягостным утренним отчуждением; случались и моменты безрадостного самоудовлетворения, большей частью в гостиницах, во время поездок. У него что, разрушилась естественная связь любви, желания и соития? Он что, стал импотентом? Чтобы доказать себе свою потенцию, он попытался прибегнуть к самоудовлетворению, у него не получилось.

Или его жена и он просто должны подождать какое-то время? Он говорил себе, что никаких причин спешить у них нет и близость между ними с тем же успехом может возникнуть через год, через месяц, через неделю или послезавтра. Но чувствовал он иначе. Он хотел, чтобы это уже произошло, испытывая и здесь нетерпение из-за того, что в действительности все происходило медленнее, чем в воображении. Вообще, чем старше он становился, тем сильнее возрастало его нетерпение. Все, что оставалось неисполненным, беспокоило его, даже когда он знал, что исполнить это ему будет нетрудно. Все предстоящее таило в себе что-то неисполненное и беспокоящее – наступающая неделя и приближающееся лето, покупка новой машины и приезд детей на Пасху. Даже эта их поездка в Америку.

Это была идея жены. Второе свадебное путешествие: разве то, что они испытывают, это не вторая свадьба? Они ведь часто об этом мечтали, когда были молодые: проехать на поезде через Канаду, от Квебека до Ванкувера, и дальше до Сиэтла, и потом на машине вдоль побережья до Лос-Анджелеса или Сан-Диего. Сначала такая поездка была слишком дорогой, потом слишком долгой для их недель отпуска без детей, а для детей слишком скучной из-за бесконечных переездов на поезде и автомобиле. Но теперь они могли распоряжаться отпуском по своему усмотрению, могли взять и четыре недели, и пять или шесть и могли позволить себе любой спальный вагон и любой мощности автомобиль – так не пришло ли время осуществить старую мечту?

5

Они поехали в мае. В Квебеке погода была еще апрельская; шли частые короткие дожди, а в промежутках между ними пелена облаков разрывалась и мокрые крыши блестели на солнце. В Онтарио поезд полз по равнине сквозь зеленые поля, кончавшиеся только там, где небо сходилось с землей, – сине-зеленый мир. В Скалистых горах поезд попал в снежную бурю, застрял в заносе, и снегоочистителя пришлось ждать целую ночь.

В эту ночь они спали друг с другом. Укачивающее движение поезда расслабило их тела, как жаркий день или теплая ванна. Поезд встал на открытом участке, отопление работало слабо, вокруг вагона завывала буря, а от пола и сквозь окно в купе тянуло холодом. Они забрались вместе в постель, смеялись, дрожали, обнимались и прижимались друг к другу, пока теплый кокон не окутал их. Желание охватило его совершенно неожиданно; боясь, что оно снова уйдет, он спешил, испытав радость, только когда все состоялось. Среди ночи она разбудила его, и соитие было словно вздох облегчения. Утром он проснулся от свистка, которым их локомотив приветствовал приближающийся снегоочиститель. Он смотрел в окно на снег и небо, на этот сине-белый мир. Он был счастлив.

Они задержались на несколько дней в Сиэтле. Номер «кровать и завтрак» они сняли в доме, стоявшем на склоне холма Королевы Анны, с которого открывался широкий вид на город и бухту. На многополосном автобане между небоскребами тянулась редко прерывавшаяся цепь машин; днем – пестрой лентой, вечером – гирляндой фар и гирляндой задних фонарей. Как река, подумалось ему, текущая с одной стороны вниз, а с другой – вверх. Иногда к ним на холм долетал звук сирены, которой полицейская машина или карета «скорой помощи» разгоняла по сторонам автомобили, и в первую ночь – ему никак не удавалось заснуть – он каждый раз вставал и подходил к окну посмотреть, как машина с мигающими на крыше синими и красными огнями прокладывает себе дорогу. Иногда к ним наверх прилетал и приветственный гудок парохода, входившего в гавань или покидавшего ее. Это шли высоко и пестро нагруженные контейнеровозы, а вокруг них плыли большие и маленькие яхты с выгнутыми пестрыми парусами. Все время дул крепкий ветер.

Заснуть не удавалось, и он смотрел на спящую жену. Он видел ее возраст, видел складки кожи, обвисшей под подбородком, возле ушей, вокруг глаз. Припухшее лицо, острый запах и свистящее дыхание его уже не отталкивали. В последнее утро в поезде он разбудил ее свистом, как когда-то, с удовольствием взял ее лицо в ладони и ощутил его в ладонях и в мгновения близости с удовольствием вдыхал под одеялом запах любви и пота. Дай бог, чтобы он снова мог так ее будить, чтобы он еще владел и наслаждался ритуалами их любви, чтобы и она не забыла их и не разучилась исполнять! Пошли бог выздоровление их миру!

Он понял, что их любовь создала мир, который был больше их чувства друг к другу. И даже когда чувство оказалось утрачено, этот мир остался. Его краски выцвели до черной и белой, но этот выцветший мир оставался их миром. Они жили в нем и по его закону. И теперь этот мир снова расцвел.

Они обсуждали планы. Это тоже была ее идея. Не перестроить ли им дом? Вместо трех детских не хватит ли одной для все более редких приездов детей и – когда-нибудь – внуков? Ведь он всегда хотел большой кабинет, в котором он мог бы читать и писать книгу, которую много лет назад задумал и для которой собирал – при случае – материал? Не поучиться ли им обоим играть в теннис – пусть даже большими игроками они уже не станут? А что с тем предложением, о котором он рассказывал, – поработать полгода в Брюсселе – оно еще действительно? Не взять ли ей отпуск и не поехать ли им вместе на полгода в Брюссель? Он радовался ее идеям и ее энтузиазму. И участвовал в планировании вместе с ней. Но на самом деле он не желал ничего менять ни в своей, ни в ее жизни, ему только не хотелось это говорить.

Ему не хотелось говорить о своей тоске неисполненного, о том, что он не понимает, что значит эта тоска, откуда она приходит и почему она растет с течением его лет. Она пряталась и за его нежеланием перемен; он чувствовал, что с каждой переменой бремя неисполненного становится тяжелее. Но почему? Потому ли, что перемены отнимают время, а оно течет и утекает все быстрее? Но почему оно течет быстрее? Или проживаемое в действительности время относительно и зависит от того, сколько его еще осталось? Ускоряется ли время с возрастом потому, что сокращается оставшееся время жизни, – так же, как вторая половина отпуска с приближением его конца пролетает быстрее, чем первая? Или все дело в целях? Потому ли в юные годы твое время так ползет, что ты не можешь дождаться, когда уже наконец добьешься успеха, почувствуешь уважение, разбогатеешь, – и не потому ли оно так летит в поздние годы, что больше уже нечего ждать? Или с возрастом дни уходят быстрее, потому что уже известны все маршруты дня – как всякая дорога пробегает тем быстрее, чем чаще по ней проходишь? Но тогда именно перемен он и должен был бы желать. Или время жизни уже слишком сжалось, чтобы терять его на всякие перемены? Но уж не так он еще стар!

Она не замечала, что за его возражениями стоит нежелание вообще что-то менять. Но когда он стал особенно упорно настаивать на каком-то особенно нелепом возражении, она, раздраженно рассмеявшись, спросила, а чего он, собственно, хочет? Жить так, как эти последние годы?

6

Они взяли напрокат большую машину – кабриолет с кондиционером, проигрывателем компакт-дисков и всякой электронной дребеденью. Они закупили большой запас записей, и тех, какие любили, и других, наудачу. Когда они выехали на мыс, с которого впервые увидели Тихий океан, жена поставила симфонию Шуберта. Он предпочел бы и дальше слушать американскую станцию, передававшую музыку времен его молодости. И он предпочел бы остаться в машине, вместо того чтобы вылезать под дождь и стоять там. Но симфония подходила к дождю, серому небу и серым набегающим волнам, и он чувствовал, что не вправе мешать этой сценической постановке жены. Она отыскала маленькую улочку, ведущую к пляжу. Она позаботилась о том, чтобы в багажнике нашлась голубая полиэтиленовая накидка, которой она окутала его и себя. Они стояли на пляже, вдыхали запах моря, слушали Шуберта, чаек и дробь дождя по накидке и видели на западе, за дождевыми тучами, полоску светлого вечернего неба. Было прохладно, но воздух был влажным и тяжелым.

Через какое-то время ему уже стало невмоготу под полиэтиленом, он постоял в нерешительности на дожде, потом, подойдя по песку к воде, вошел в воду. Вода была холодной, мокрые туфли отяжелели, мокрые брюки прилипли к ногам и животу – ничего от той легкости, которую тело обычно чувствует в воде, и тем не менее ему было легко, он рубил руками воду и нырял в волны. Вечером, когда они уже лежали в постели, жена все еще восторгалась его стихийностью. Он был скорее напуган и смущен.

Они вошли в ритм поездки, проезжая ежедневно около ста миль на юг. Они тратили утреннее время попусту, часто останавливались, посещали национальные парки и виноградники и долгие часы катили вдоль побережья. Вечером останавливались где придется, иногда в убогом мотеле у хайвея, где в больших номерах пахло дезинфекцией и телевизоры были привинчены на уровне головы, иногда в каком-нибудь жилом доме, где предлагали «кровать и завтрак». Вечером они оба рано чувствовали утомление. Во всяком случае, это подтверждалось тем, что они рано ложились – с книжками и бутылкой вина, – и глаза у него быстро слипались, и он выключал свой ночник. Впрочем, когда он как-то проснулся около полуночи, она все еще читала.

Иногда он устраивал так, чтобы ждать ее прихода и смотреть, как она приближается. Он просил высадить его у ресторана и ждал у входа, когда она припаркуется и от парковки перейдет через дорогу к нему. Или бежал вперед к пляжу, поворачивался и смотрел ей навстречу. Это всякий раз было приятно – видеть ее фигуру и ее походку, и в то же время в этом было что-то грустное.

7

В Орегоне побережье и улицы скрыл туман. Утром они надеялись, что погода улучшится к обеду, а вечером переносили надежду на завтра. Но и на следующий день туман снова лежал на улицах, висел в лесах и скрывал фермы. Если бы селения, которые они проезжали, – иногда всего лишь несколько домов – не были обозначены на карте, они бы их не заметили. Иногда они час или два ехали через лес, и им не попадалось ни одного дома, и они не видели ни одной встречной машины и ни одной машины не обгоняли. Один раз они остановились, вышли, и звук работающего мотора, ударяясь о густые деревья по обе стороны дороги, не таял, оставался рядом и в то же время звучал в тумане глухо. Они выключили мотор, и все звуки исчезли – ни хруста в кустах, ни птиц, ни автомобилей, ни моря.

Когда последнее селение осталось далеко позади, а до следующего оставалось тридцать миль, дорожный знак предупредил о приближении бензоколонки. Вот уже и она: большая гравийная площадка, две колонки, фонарь, и за площадкой – размытые очертания дома. Он затормозил, свернул на площадку и остановился у колонки. Они подождали. Когда он вылез из машины, чтобы постучаться в дом, дверь открылась и из дома вышла женщина. Она прошла через площадку, поздоровалась, взяла заправочный пистолет, повернула рычаг раздачи и стала наполнять бак. Она стояла у машины, держа в правой руке пистолет и уперев левую в бок. Она видела, что он не может отвести от нее глаз.

– Пистолет дохлый, приходится стоять с ним. Но стекла я сейчас протру.

– Одинокое здесь место… не скучно?

Она взглянула на него удивленно и недоверчиво. Она была уже немолода, и это была недоверчивость женщины, которая слишком часто увлекалась и слишком часто разочаровывалась.

– Последнее село было двадцать миль назад, а до следующего еще тридцать – не очень-то здесь… Я имею в виду, вы не чувствуете одиночества? Вы живете здесь одна?

Она увидела серьезность, концентрацию и нежность в его взгляде и усмехнулась. Она не желала поддаваться магии его взгляда и усмехнулась насмешливо. И он ответил усмешкой, счастливый и смущенный тем, что сейчас скажет.

– Вы красивая.

Она чуть-чуть покраснела, едва заметно при ее обилии веснушек, и усмешка исчезла. Теперь и ее взгляд стал серьезен. Красивая? Красота ее осталась в прошлом, и она это знала, хотя все еще нравилась мужчинам, еще могла разбудить в них желание и гордость и еще могла внушить робость. Она всмотрелась в его лицо.

– Да, жить здесь одиноко, но я к этому привыкла. И потом… – Она помедлила, опустила глаза к пистолету, снова подняла взгляд и теперь смотрела ему в глаза; румянец совсем залил ее лицо, она совсем выпрямилась и упрямо призналась в своем желании: – И потом, не всегда же я буду одна.

Несколько мгновений она стояла так – выпрямившаяся, покрасневшая, глядя ему прямо в глаза. Затем бак наполнился, она закрыла его, отошла от машины и повесила пистолет на колонку. Наклонилась, вытащила губку из ведра, откинула дворники и стала протирать стекло. Он видел, что она с любопытством разглядывала его жену, которая, изучая разложенную на коленях карту, на миг подняла голову, чтобы кивнуть и улыбнуться женщине, и продолжила изучение.

Ему было неприятно стоять рядом, ничего не делая, пока она протирала стекло. В то же время он с удовольствием смотрел на ее работу и на нее. На ней были совсем не джинсы и клетчатая рубашка – и не застиранное голубое платье, а полукомбинезон на бретелях, темно-синий, с логотипом топливной компании, и под ним – белое теннисное поло. Она была плотная, но двигалась легко. В ее движениях была грация, она словно получала удовольствие от силы и легкости своего тела. Бретель комбинезона сползла у нее с плеча, она одним пальцем снова накинула ее; в том и в другом было для него что-то трогательное, словно интимное.

Когда она закончила протирать стекло, взяла у него деньги и пошла к дому за сдачей, он пошел вместе с ней. Они сделали рядом несколько шагов по скрипящему гравию, и она притронулась ладонью к его руке:

– Вам не нужно идти со мной, я вынесу сдачу.

8

И он остался стоять посреди площадки на полпути между своей машиной и ее домом. Она вошла внутрь, и дверь за ней закрылась.

Сколько у меня на то, чтобы решиться? – думал он. Минута? Две? Сколько ей нужно, чтобы набрать сдачу? Насколько она привержена порядку? Есть у нее касса с разложенными купюрами и монетами, из которой ей нужно только взять там пару монет, а тут пару купюр? Будет ли она спешить, или она знает, что я рад подождать лишнюю минуту, и еще одну, и еще?

Он посмотрел на землю перед собой и увидел, что от тумана гравий стал влажным. Носком туфли он перевернул один камешек, он хотел посмотреть, влажный ли камешек и снизу, да, и снизу. Он учил своих сотрудников, что размышление и решение – разные стороны медали, из размышления не обязано вытекать не то что правильное решение, но вообще – никакое, напротив, размышление может так осложнить и затруднить решение, что парализует его. Он любил повторять, что размышление требует времени, а решение – смелости, и он знал, что сейчас ему не хватает не времени для размышления, а смелости для решения. И еще он знал, что решения, которые ты не принял, жизнь так же поставит тебе в счет, как и те, которые ты принял. Не приняв решения остаться здесь, он поедет дальше, даже если и не примет решение ехать дальше. Остаться здесь… и что я должен ей сказать? Я что, должен спросить, могу ли я здесь остаться? И что она должна будет ответить? Разве не должна она будет сказать «нет», даже если бы ей хотелось сказать «да», потому что должна будет отклонить ту ответственность, которую возложит на нее мой вопрос? Когда она снова выйдет из этой двери, машина уже должна была бы уехать, а я должен был бы стоять здесь с моим чемоданом и сумкой. А если она не хочет, чтобы я здесь был? Или если даже она сейчас и хочет, чтобы я здесь был, а потом не захочет? Или если я потом не захочу оставаться? Нет, так это не может быть. Если мы хотим этого сейчас, то мы хотим этого навсегда.

Он пошел к машине. Он хотел сказать жене, что они ошиблись, что они не могут восстановить их брак, даже если бы очень этого желали. Что в эти последние недели в его радости всегда было что-то грустное и что он не хочет жить дальше с этой грустью. Что он понимает, что сошел с ума, поставив все на эту женщину, которой не знает и которая не знает его. Но что он предпочтет стать сумасшедшим, чем оставаться разумным и грустить.

Он сделал еще несколько шагов к машине, и жена подняла голову. Она посмотрела на него, наклонилась через сиденье водителя, опустила стекло и что-то прокричала ему. Он не разобрал что. Она повторила: она нашла на карте большие дюны. За завтраком они вспоминали виденные когда-то картины, изображавшие большие дюны, и искали их на карте, но тщетно. И вот она их нашла. Это недалеко, и они успеют еще до вечера. Она сияла.

Как его удивляла и трогала ее способность радоваться всяким мелочам! И эта доверчивость, с которой она делилась своей радостью! Это была какая-то детская доверчивость, полная ожидания, что и другой обрадуется чему-то доброму и ответит добром. Много лет он не видел свою жену такой, эта доверчивость вернулась только в последние недели.

Он видел ее радость. Эта радость летела к нему и окутывала его. Он готов? Они могут ехать?

Он кивнул, ускорил шаг, словно собирался бежать, сел в машину и включил мотор. С площадки он выехал не оглядываясь.

9

Жена рассказывала, как она нашла дюны на карте и почему они не могли найти их утром. И когда они вечером туда приедут. И где им можно остановиться, и сколько им надо будет проехать завтра. И какие это высокие дюны.

Через некоторое время она заметила, что что-то не так. Он ехал медленно, внимательно всматриваясь в туман, временами откликаясь на ее слова утвердительным или одобрительным мычанием; то, что он не говорил, было нормально – но не сжатые губы и не стиснутые челюсти. Она спросила, что случилось. Что-то с мотором? с колесами? развал? туман? не видно дороги? что-то другое? Вначале ее вопросы были непринужденными, но он не отвечал, и в них появилась озабоченность. Ему нехорошо? Что-то болит? Когда он съехал на обочину и остановился, она была уже уверена, что это сердце или сосуды. Он сидел не двигаясь, руки на руле, взгляд устремлен вперед.

– Оставь меня, – сказал он и хотел ехать дальше, словно ему нужен был только момент передышки, но сорвавшиеся слова сбросили напряжение, которое сжимало его губы, сводило скулы и сдерживало слезы.

Он не плакал десятки лет. Он пытался подавить всхлипы, но, сдавленные, они стали стоном, а стон – воем. Он делал руками какие-то движения, просившие извинить его и долженствовавшие объяснить, что это что-то на него нашло, что он не хочет плакать, но иначе не может. Но затем потребность извиняться и объяснять слезы схлынула, и он просто сидел, сжав руки на коленях, опустив голову и судорожно вздрагивая, – и выл. Она обнимала его, но он не шел в ее объятия, а оставался сидеть как сидел. Рыдания не прекращались, и она решила в ближайшем населенном пункте поискать гостиницу и, может быть, врача. Она хотела приподнять его и перетащить на сиденье пассажира, но он сам туда сдвинулся.

Машина тронулась с места. Он продолжал плакать. Он оплакивал свою мечту и то предложение, которое получил от жизни и от которого отказался и убежал, он оплакивал невозвратимое и невосполнимое – свою жизнь. Ничто не повторяется, упущенное нельзя наверстать. Он оплакивал свое слабодушие: то, чего он хотел, он мог бы хотеть сильнее, и он часто не знал, чего хочет. Он оплакивал тяжелые и тягостные моменты их брака – и моменты их счастья. Он оплакивал те разочарования, которые они принесли друг другу, и те надежды и ожидания, которые они делили в последние недели. Не то чтобы все всплывавшее в его уме оборачивалось своей печальной или болезненной стороной, но все, даже самое прекрасное и счастливое, оказывалось лишь преходящим. Любовь, брак в его лучшее время, счастливые годы с детьми, радость делания, восхищение книгами и музыкой – все это прошло. Воспоминания развертывали перед его внутренним взором картину за картиной, но еще до того, как он успевал всмотреться в очередную страницу, на нее падал штемпель и появлялась надпись жирным шрифтом в черной рамке: прошло.

Прошло? Но это не просто прошло где-то за его спиной, без его участия. Он сам разрушил тот мир, который они создали своей любовью. И этого мира не стало; не то чтобы разноцветный мир стал черно-белым – не стало никакого.

Слезы кончились. Он был истощен и опустошен. Он смутно сознавал, что оплакивал свою жизнь в семье, словно время ее прошло, и свою жену, словно он ее потерял.

Она взглянула на него и улыбнулась:

– Прошло?

Они проехали указатель с названием населенного пункта, числом жителей и высотой над уровнем моря. Несколько сотен человек – и уже маленький городок, подумалось ему. Всего на несколько метров выше уровня моря; должно быть, он уже близко, хотя в тумане не видно.

– Останови, пожалуйста.

Она съехала на обочину и остановилась. Сейчас, подумал он, сейчас.

– Я выйду здесь. Дальше не поеду. Я знаю, что так не поступают. Мне стоило бы знать это лучше. Но я не знаю, как бы я мог знать это лучше. Мы попытались обжиться в развалинах. Я не хочу обживать с тобой развалины. Я просто хочу сделать еще одну попытку.

– Что? Какую попытку?

– Жизни, любви, нового начала, вообще всего.

Под ее отчужденным, оскорбленным взглядом все, что он говорил, казалось детским ему самому. Если бы она спросила его, что он собирается делать, что он здесь собирается делать, чем он будет жить, что будет с его домашней жизнью, – он ничего не смог бы ответить.

– Давай доедем до дюн. Убежать ты всегда успеешь. Удержать тебя я не могу. Давай поговорим, если ты сейчас вообще в состоянии. Может быть, ты прав, и мы к тому, что между нами было – или уже не было, – на самом деле еще не готовы. Тогда мы подготовимся. – Она положила руку на его колено. – Да?

Она была права. Разве не могут они все-таки доехать до городка у дюн и обо всем поговорить? Или разве не может он хотя бы сказать, чтобы она просто оставила его здесь и ехала дальше, что ему нужно всего лишь несколько дней побыть одному и он нагонит ее, в крайнем случае, к отлету? И не должен ли он рассказать ей о своем сне и о женщине при бензоколонке? Ведь это было бы честнее?

– Я могу убежать только сейчас. Открой, пожалуйста, багажник.

Она отрицательно покачала головой.

Он встал, обошел машину, открыл дверцу с ее стороны и потянул за маленький рычажок между дверцей и сиденьем. Крышка багажника подскочила. Он вытащил и поставил на землю свой чемодан и сумку. Потом захлопнул крышку багажника и подошел к дверце. Она все еще была открыта. Жена смотрела на него снизу вверх. Он мягко и спокойно закрыл дверцу, но у него было ощущение, что он ударил ее этой дверцей в лицо. Жена все смотрела на него снизу вверх. Он взял чемодан, вскинул на плечо сумку и пошел. Делая шаг, он не знал, сможет ли сделать следующий, а если сможет, то сделает ли еще один и еще… Если он остановится, он должен будет обернуться, вернуться и сесть в машину. И если она сейчас не уедет, он не сможет продолжить бегство. Уезжай, просил он, уезжай.

И тогда она тронулась с места и поехала. Он обернулся, только когда машины уже не было слышно. А потом туман поглотил и его.

10

Он нашел какой-то мотель и, выторговав скидку, снял номер на весь следующий месяц. Он нашел какой-то ресторан с длинной стойкой, пластмассовыми стульями и музыкальным автоматом. Он много выпил; в какие-то мгновения был нелепо весел, в другие снова заплакал бы, если бы не сказал себе, что для одного дня наплакал достаточно. Это был единственный ресторан в городке, и весь вечер он краем уха прислушивался, не подъедет ли автомобиль, не выйдет ли из него кто-то и не узнает ли он в шагах по щебенке шаги своей жены. Он этого ждал, он этого страстно желал и страшно боялся.

Утром следующего дня он пошел к морю. Над пляжем снова висел туман, небо и море были серыми, а воздух теплым, влажным и душным. И у него было такое чувство, словно впереди у него бесконечно много времени.

Возвращение

Перевод А. Белобратова

Часть первая

1

В детстве я всегда проводил летние каникулы в Швейцарии, у дедушки и бабушки. Мама отводила меня на вокзал и усаживала в вагон; если мне везло, то я ехал без пересадки и через шесть часов выходил на перрон, где меня уже поджидал дед, а если не везло, на границе приходилось делать пересадку. Один раз я перепутал поезд и сидел в вагоне, заливаясь слезами, пока добрый дядя-кондуктор не успокоил меня и через несколько остановок не пересадил на другой поезд, передав с рук на руки новому кондуктору, а тот переправил меня дальше, и вот так, по кондукторской эстафете, меня доставили на место.

Я любил ездить на поезде. Мне нравилось смотреть, как мимо пролетают селения, как сменяют друг друга пейзажи за окном, нравилось уютное купе, нравилось, что я такой самостоятельный. У меня был свой билет, свой документ, было что поесть и что почитать в дороге, я был сам по себе, и никто мне был не указ. В швейцарских поездах купейных вагонов не было. Зато все места были парные, у окна или у прохода, и тебе не грозило оказаться, как в купе, зажатым попутчиками с двух сторон. Да и светлые деревянные сиденья у швейцарцев были, на мой вкус, намного симпатичнее, чем красно-коричневая пластмассовая отделка у немцев, а серый цвет вагонов, надпись на трех языках «SBB – CFF – FFS»[37] и герб с белым крестом на красном поле выглядели намного благороднее грязновато-зеленой немецкой краски и надписи «DB»[38]. Я гордился тем, что я наполовину швейцарец, хотя от неказистых немецких поездов веяло чем-то близким, родным, домашним, напоминая и неказистый городок, в котором жили я и мама, и неказистый люд, который нас там окружал.

Я доезжал до большого города на берегу озера, и там мое путешествие заканчивалось. Это была конечная станция, и мне нужно было просто идти вдоль перрона к вокзалу, ведь разминуться с дедушкой я никак не мог: он был большой и сильный, с пышными седыми усами и лысиной на голове, с темными глазами, одетый в светлый полотняный пиджак, с соломенной шляпой и тростью в руке. Он весь был сама надежность. Он остался для меня таким же огромным, даже когда я его перерос, и таким же сильным, даже когда он стал ходить, опираясь на палочку. Когда я стал студентом, он иногда по-прежнему брал меня на улице за руку. Я немного стеснялся, но мне не было стыдно.

Дедушка и бабушка жили в одном из городков, растянувшихся по берегу озера, и при хорошей погоде мы с дедушкой садились не на поезд, а на пароход. Больше всего мне нравился большой старый колесный пароход, в самой середине которого находилась машина, и я зачарованно глядел, как в ней движутся бронзовые и стальные поршни и рычаги, блестящие от смазки. На пароходе было несколько палуб, открытых и закрытых. Мы стояли на передней палубе, дышали полной грудью и смотрели на маленькие городки, появлявшиеся один за другим на берегу и вновь исчезавшие из виду; вокруг парохода кружили чайки, по озеру плавали, красуясь тугими парусами, яхты, и спортсмены на водных лыжах выделывали разные фигуры. Иногда из-за ближних гор показывались вершины Альп, и дедушка каждую из них называл по имени. Проложенная солнцем по глади воды световая дорожка, ярко искрившаяся посредине и распадавшаяся по краям на танцующие осколки, двигалась вместе с пароходом, и мне это казалось необъяснимым чудом. Я уверен, дедушка тогда объяснил мне природу такого оптического явления, и все же по сю пору я воспринимаю его как чудо. Световая дорожка начинается там, где как раз стою я.

2

В то лето, когда мне исполнилось восемь, у мамы не нашлось денег мне на билет. Она, уж не знаю как, отыскала водителя-дальнобойщика, и тот согласился довезти меня до границы и передать там с рук на руки другому водителю, который довезет меня до дедушки и бабушки.

Мы уговорились встретиться возле товарной станции железной дороги. Маме было некогда дожидаться, пока машина приедет; она поставила меня вместе с чемоданом перед воротами и строго-настрого наказала не отходить ни на шаг. Я ждал, тревожно вглядываясь в выезжавшие из ворот грузовики, а потом смотрел им вслед, одновременно успокоенный и разочарованный. Я раньше и не представлял себе, что они такие огромные, так громко рычат моторами и выпускают из выхлопной трубы такой вонючий черный дым. Настоящие чудовища.

Не знаю, сколько я тогда прождал. Часов у меня не было. Через какое-то время я уселся на чемодан и каждый раз вскакивал, когда очередной грузовик замедлял ход, словно собираясь остановиться. Наконец один грузовик затормозил рядом со мной, водитель поднял меня вместе с чемоданом в кабину, а его напарник уложил меня на спальное место, расположенное за водительским креслом. Мне было сказано, чтобы я держал рот на замке, не высовывался головой над краем лежанки и спал. Было еще светло, но я не смог уснуть, даже когда стемнело. Поначалу водитель или его напарник время от времени оборачивались в мою сторону и ругались, если я высовывался. Потом они обо мне позабыли, и я спокойно глядел в окно.

Угол обзора был небольшой, но через боковое стекло со стороны напарника виден был закат солнца. Из разговора водителя с напарником я уловил какие-то обрывки: речь шла об американцах, о французах, о грузе и о деньгах. Я задремал под равномерный шум колес и мягкое потряхивание, пока грузовик ехал по дороге из больших бетонных плит, которыми в ту пору мостили автомагистрали. Скоро магистраль закончилась, и мы поехали по разбитой каменистой дороге. Из-за рытвин водителю приходилось постоянно переключать передачу. Эта ночная поездка выдалась беспокойной.

Грузовик время от времени останавливался, в кабину заглядывали какие-то люди, водитель с напарником выходили из машины, открывали задний борт и что-то двигали и переставляли в кузове. Иногда грузовик останавливался у фабрик и складов, где ярко светили лампы и звучали громкие голоса, иногда – на плохо освещенных или совсем темных заправках, парковках, а то и вовсе посреди поля. Должно быть, водитель и его напарник занимались и собственными делами: наряду с основным грузом перевозили то ли контрабанду, то ли краденое, и поэтому весь путь занял намного больше времени, чем они рассчитывали.

Как бы то ни было, до границы мы добрались с опозданием, другой грузовик уже уехал, и мне пришлось несколько часов в предрассветных сумерках просидеть на площади городка, названия которого я не запомнил. На площадь выходила церковь, там стояли два-три новых дома и несколько зданий с сорванными крышами и пустыми глазницами окон. С первыми лучами солнца на площади появились люди и развернули на ней рынок; они привезли с собой мешки, ящики и корзины на больших двухколесных тележках с плоской грузовой площадкой, в которые грузчики впрягались, накинув себе через плечо лямку. Меня всю ночь мучил страх: я боялся капитана и рулевого, управлявшего грузовиком, боялся нападения пиратов и несчастного случая, боялся, что захочу в уборную. Когда появились люди, я испугался, что кто-нибудь меня заметит и станет мной командовать, одновременно я боялся, что меня никто не заметит и никто обо мне не позаботится.

Когда солнце поднялось выше, я очутился на самом солнцепеке, но не решался отойти от скамейки, пока наконец рядом со мной у тротуара не затормозила легковая машина с откинутым верхом. Шофер остался в машине, его попутчица вышла, взяла мой чемодан и положила в багажник, а меня усадила на заднем сиденье. То ли из-за того, что машина была огромная, то ли из-за яркой одежды водителя и его спутницы, то ли из-за независимой манеры их поведения и легкости жестов, то ли из-за того, что, когда мы пересекли границу со Швейцарией, они купили мне мороженое, первое мороженое в моей жизни, но с тех самых пор я всякий раз вспоминал этих двоих, когда слышал о богатых людях или читал о них. Кто они были? Такие же контрабандисты или укрыватели краденого, как шофер-дальнобойщик? Одним словом, и с ними мне тоже было страшновато, хотя эти двое, сами еще молодые, обращались со мной ласково, словно с младшим братишкой, и доставили меня к бабушке и дедушке как раз к обеду.

3

Дедушкин дом был построен архитектором, который изрядно постранствовал по белому свету. Далеко выступающая вперед крыша на искусно обтесанных деревянных подкосах, мощный эркер второго этажа, украшенный водостоками балкон на третьем этаже и окна с полукруглыми кирпичными арками делали его похожим на колониальную усадьбу, испанский замок и романский монастырь одновременно. Причем одно с другим хорошо сочеталось.

Кроме того, все это скреплялось воедино еще и садом: слева росли две высокие ели, справа – огромная яблоня, впереди – старая и плотная живая изгородь, по правой стене дома вился дикий виноград. Сад был большой; улицу от дома отделяла лужайка, с правой стороны были разбиты овощные грядки с помидорами и фасолью, тянулись кусты малины, смородины и ежевики, там же находилась компостная куча, по левую сторону шла широкая, посыпанная гравием дорожка, которая сворачивала за дом, где находилась входная дверь, обрамленная двумя кустами гортензии. Когда мы с дедом по скрипучему гравию подходили к дому, бабушка, издалека заслышав наши шаги, распахивала дверь, прежде чем мы оказывались на крыльце.

Скрип гравия, жужжание пчел, стук мотыги или металлических граблей на огороде, запавшие мне в память с тех пор, как я проводил лето у бабушки с дедушкой, стали для меня звуками лета. Пахнет же лето горьковатым запахом нагретого солнцем самшита и гниловатыми испарениями компостной кучи. А летняя тишина – это тишина послеобеденной поры, когда не слышно ни детских голосов, ни собачьего лая, ни дуновения ветра. На улице, где стоял наш с мамой дом, всегда было оживленное движение; когда мимо проезжал трамвай или грузовик, у нас звенели оконные стекла, а когда строительные машины сносили разбомбленные соседние дома или работали на новостройке, в комнате дрожали полы. У дедушки и бабушки никакого транспорта не было и в помине, ни перед домом, ни в деревне. А если мимо проезжала запряженная лошадью телега, дед посылал меня за совком и ведром, и мы с ним неторопливо шествовали за подводой, собирая лошадиные яблоки для компостной кучи.

В этом городке имелся железнодорожный вокзал, пристань, несколько магазинов и две или три гостиницы, причем в ресторане одной из них алкоголя не подавали, и бабушка с дедушкой иногда водили меня туда по воскресеньям обедать. Дед ходил за покупками через день, следуя маршрутом от молочной лавки к сырной, потом к булочной и кооперативному продуктовому магазину, заворачивая иногда в аптеку или к сапожнику. Дедушка ходил в светлой полотняной куртке и светлой полотняной кепке, в кармане куртки лежала книжечка, которую бабушка сшила ему из обрезков бумаги, в книжечку он записывал, что надо купить, в правой руке у него была палка, а левой он держал за руку меня. Я нес старую кожаную сумку, а поскольку мы ходили за покупками через день, она никогда не заполнялась доверху, и нести ее было не тяжело.

Быть может, дедушка ходил за покупками через день, чтобы доставить мне удовольствие? Я любил эти походы: любил запах аппенцеллерского и грейерцерского сыров в молочной и сырной лавках, запах свежего хлеба в булочной, мне нравилось изобилие товаров в продуктовом магазине. Он был намного красивее той лавчонки, в которую мама всегда посылала меня, потому что там нам отпускали товар в долг.

Совершив покупки, мы шли к озеру, кормили лебедей и уток остатками черствого хлеба и смотрели на проплывавшие по озеру, отходившие от пристани и причаливавшие пароходы. И здесь царил полный покой. Волны плескались о прибрежную стену, и этот чмокающий звук лета тоже запечатлелся в моей памяти.

А еще были звуки вечера и наступавшей ночи. Мне разрешали оставаться со взрослыми, пока не пропоет дрозд. Лежа в постели, я не слышал ни звука моторов, ни голосов; я слышал, как часы на церковной башне отбивали время, слышал, как каждые полчаса по железной дороге между домом и озером проезжал поезд. Сначала вокзал, находившийся в верховье озера, звоном колокола сообщал вокзалу, находившемуся в низовье, что в его сторону направляется поезд, через несколько минут поезд проезжал мимо нас, и проходило еще несколько минут, прежде чем нижний вокзал сообщал верхнему, что поезд прибыл. Нижний вокзал находился от нас дальше, чем верхний; звук его колокола был еле слышен. Через полчаса проходил поезд, направлявшийся к верховью озера, и те же звуки повторялись в обратной последовательности. Сразу после полуночи проходил последний поезд. И потом до моего слуха доносился только шум ветра в деревьях и шуршащего по гравию дождя. А так царила полная тишина.

4

Лежа в постели, я никогда не слышал звука шагов по дорожке. Бабушка и дедушка никуда не ходили по вечерам и сами никого в гости не приглашали. Лишь проведя у них не одно лето, я понял, что они по вечерам работали.

Поначалу я не задумывался о том, на какие средства они жили. Мне было ясно, что они зарабатывали деньги не так, как мама, которая утром уходила из дому, а вечером возвращалась домой. Я видел, что многое из того, что у них подавалось на стол, было взято из собственного сада и огорода, однако ведь одним приусадебным хозяйством нельзя было прокормиться. Я даже знал, что такое пенсия, однако никогда не слышал, чтобы бабушка и дедушка жаловались на нехватку денег, как жаловались у нас в городе старики из нашего подъезда, которых я встречал в лавке, и поэтому я не понимал, что бабушка и дедушка тоже пенсионеры. Я вообще не задумывался, на что они живут.

После смерти деда остались его мемуары. И только из них я узнал, откуда он родом, чем занимался и на какие средства жил. Он много чего рассказывал мне во время наших прогулок и пеших походов, но совсем ничего не рассказывал о себе. А ведь ему было что рассказать.

Он мог бы рассказать, например, об Америке. В девяностые годы девятнадцатого века отцу моего деда жизнь в деревне опостылела, после того как оползень разрушил его дом и погубил сад, и он, как многие из его деревни, вместе с женой и четырьмя детьми отправился в Америку. Он хотел, чтобы дети его стали настоящими американцами. На поезде они добрались до Базеля, оттуда на речном пароходе до Кёльна, а потом на поезде, на океанском пароходе и в повозке – соответственно до Гамбурга, Нью-Йорка, Ноксвилла и Хэндсборо: в мемуарах повествуется о величии достроенного Кёльнского собора, о просторах Люнебургской пустоши, о спокойном и о бурном море, о том, как они увидели статую Свободы, о встрече в Америке с родственниками, которые выехали туда много раньше и процветали или бедствовали. В Хэндсборо умерли сестра и брат моего деда, а жестокосердый родственник не разрешил, чтобы их похоронили на принадлежавшем ему кладбище, и их похоронили рядом с кладбищем, – наконец-то я понял, что означала фотография, висевшая в спальне стариков: на ней перед маленьким, уютным, обнесенным кованой решеткой кладбищем с каменными воротами виднелись две невзрачные могилки, огороженные досками. Эмигранты устроились в Америке, однако счастья им это не принесло. Их мучила тоска по родине, а эта болезнь иногда бывает смертельной. В мемуарах деда рассказано, как в деревенской церкви частенько оглашали прихожанам и записывали в церковную книгу, что такой-то человек умер от ностальгии в Висконсине, в Теннесси или в Орегоне. Через пять лет семья, уехавшая в Америку вшестером, вернулась на родину вчетвером, с теми же большими чемоданами, которые им сколотил деревенский столяр.

Моему дедушке было что рассказать об Италии и Франции. Побывав учеником у ткача и у прядильщика, он несколько лет проработал в Турине и Париже, и снова его мемуары повествуют о том, с каким интересом он осматривал достопримечательности и знакомился со страной и людьми, рассказывают о скудном жалованье, о нищенском жилье и о суевериях, царивших среди рабочих и работниц в Пьемонте, о конфликте между католицизмом и свободомыслием и об усилении национализма во Франции. И здесь тоже говорится о том, как его мучила тоска по родине. Потом он стал управляющим прядильной фабрикой в Швейцарии, женился и создал свой домашний очаг, купил дом в Швейцарии – наконец-то он зажил не вопреки собственной природе, а в согласии с нею.

Когда накануне Первой мировой войны он занял пост управляющего немецкой прядильной фабрикой, ему не пришлось покидать родные края. Он ездил на фабрику через границу и возвращался после работы домой – до тех пор, пока после Первой мировой войны из-за инфляции его жалованье не обесценилось и в Германии, и особенно в Швейцарии. Он старался поскорее тратить жалованье на приобретение разных долговечных вещей, и у меня в доме до сих пор сохранилось одно из тяжелых шерстяных одеял, которые он в большом количестве приобрел по случаю при ликвидации немецкого лошадиного лазарета и которым действительно нет сносу. Однако лошадиными попонами не накормишь жену, чтобы она была здоровой и сильной, забеременела и родила ребенка, и тогда дедушка снова стал управляющим на швейцарской прядильной фабрике.

Он навсегда сохранил преданность немцам. Его издавна занимала судьба немцев за границей, – возможно, он считал, что они так же страдают от тоски по родине, как когда-то страдал он сам. Когда бабушка готовила еду, дед всегда ей помогал: он брал круглую металлическую сетку со свежевымытым, мокрым салатом, выходил на порог дома и тряс ею, пока салат не высохнет. Нередко, выйдя на крыльцо, он застревал там надолго, и тогда бабушка посылала меня за ним. Я шел и заставал его сосредоточенно рассматривавшим капли воды, которые он разбрызгал на каменные плиты перед входом, когда размахивал сеткой.

«Что с тобой, дедушка?»

Капли на плитах напоминали ему о рассеянных по свету немцах.

После того как дедушка и бабушка пережили Первую мировую войну, грипп и инфляцию, после того как дедушка стал больше зарабатывать на процветающей швейцарской прядильной фабрике и, запатентовав два изобретения, с большой выгодой продал патенты, у них наконец-то родился сын. С этого момента на страницах дедушкиных записок то тут, то там обнаруживаются наклеенные фотографии: мой отец с бумажной шапочкой на голове, верхом на деревянной лошадке на палочке, вся семья за столом в садовом домике, мой отец в костюмчике и с галстуком в день поступления в гимназию, вся семья с велосипедами, одна нога на педали, другая – на земле, словно они вот-вот отправятся в путь. Несколько фотографий были просто заложены между страницами. Мой дедушка в школе, мой дедушка – молодой супруг, мой дедушка – пенсионер, мой дедушка за несколько лет до смерти. Взгляд у него всегда серьезный, печальный, он растерянно смотрит перед собой, словно не видя ничего вокруг. На последней фотографии у него изборожденное морщинами лицо, худая старческая шея торчит из широкого воротника рубашки, словно у черепахи из-под панциря; взгляд стал робким, а душа будто готова спрятаться за маской нелюдимости и чудачества. Однажды он рассказал мне, что всю жизнь страдал головными болями, боль шла от левого виска к затылку, «как перо на шляпе». Об изводивших его депрессиях он мне никогда не говорил, да он, пожалуй, и не знал, что и печаль, и растерянность, и страх могут быть диагнозом, у которого есть название, – да и кто тогда о таком помышлял! Впрочем, дело редко доходило до того, чтобы он не мог встать, что-то делать, работать.

Он вышел на пенсию в пятьдесят пять лет. На прядильной фабрике он зарабатывал себе на жизнь, но по-настоящему его интересовали история, общество и политика. Вместе с друзьями он купил газету и стал ее издателем. Однако газета в вопросе о швейцарском нейтралитете занимала позицию, противоположную общественному мнению, и, обладая лишь незначительными финансовыми средствами, не смогла выдержать конкурентную борьбу. Все это предприятие доставляло ему и его друзьям больше забот, чем радости, и через несколько лет газету пришлось закрыть. Однако газетная деятельность позволила деду установить контакт с книгоиздателями, и он вместе с бабушкой взялся за свою последнюю работу, которая заполняла все их вечера: они редактировали серию «Романы для удовольствия и приятного развлечения».

5

Своей любви к истории дедушка давал выход в чтении и в наших с ним прогулках. Ни одна прогулка, ни одно путешествие, ни один пеший поход, как он называл наши вылазки, не обходился без рассказов о событиях из швейцарской и немецкой истории, и в особенности – из истории войн. Его память была неистощимым кладезем, хранившим схемы баталий, которые он чертил тростью на земле: Моргартен, Земпах, Санкт-Якоб-на-Бирсе, Грансон, Муртен, Нанси, Мариньяно, Росбах, Лейтен, Цорндорф, Ватерлоо, Кениггрец, Седан, Танненберг и многие другие, названий которых я уже не помню. К тому же он обладал даром рассказывать живо и увлекательно.

У меня было несколько любимых сражений, историю которых я готов был слушать снова и снова. Во-первых, битва при Моргартене. Герцог Леопольд ведет за собой весь цвет австрийского рыцарства, ведет словно на охоту; он намерен одержать легкую победу, обратить в бегство якобы безоружных и не способных сопротивляться граждан Швейцарии и быстро захватить добычу. Однако швейцарцы закалены в борьбе и готовы к бою. Они знают, за что сражаются: за свободу, за дом и семейный очаг, за жен и детей. Им известно, в каком направлении намерен ударить Леопольд. Рыцарь фон Хюненберг, добрый сосед и друг швейцарцев, послал в их лагерь стрелу из лука, привязав к ней пергаментную записку с предупреждением о грозящей опасности. И вот они затаились на горе в ожидании австрийского войска, которое должно пройти по узкой дороге между озером Эгери и горой Моргартен. Когда австрийское войско сгрудилось на узком пространстве и всадники стали напирать друг на друга, вниз полетели обломки скал и стволы деревьев, и швейцарцы сбросили часть врагов в озеро, а потом ринулись в атаку и перебили остальных. Рыцари, пытавшиеся спастись вплавь, под тяжестью лат потонули и нашли свою могилу в пучине вод.

Меня впечатляла храбрость швейцарцев. В то же время меня волновал вопрос о стреле, посланной рыцарем фон Хюненбергом. Разве это не предательство? Разве предательство не принизило подвиг швейцарцев?

Дедушка кивнул:

– Твой отец меня тоже об этом спрашивал.

– Ну и что ты ответил?

– Рыцарь был свободным человеком. Он не обязан был держать сторону австрийцев, а мог встать на сторону швейцарцев или не вставать ни на чью сторону.

– Но ведь он не сражался на швейцарской стороне. Он действовал исподтишка.

– Даже если бы он сражался на стороне швейцарцев, он не мог бы оказать им большей помощи. Если правильный поступок приходится совершать тайком, он от этого не становится неправильным.

Я стал допытываться, что произошло потом с рыцарем фон Хюненбергом, но дедушка этого не знал.

Битва при Земпахе. Австрийцы снова понадеялись на свое тяжелое вооружение, они снова недооценили боевые навыки и храбрость пастухов и крестьян. Правда, швейцарцам, атакующим клином, до полудня не удается прорвать боевой строй австрийцев, ощетинившийся копьями. Однако день битвы выдался самым жарким в году, солнце раскалило железные латы всадников, и доспехи становились все тяжелее и тяжелее. К тому времени, когда Арнольд Винкельрид ухватил столько вражеских копий, сколько поместилось в его руках, и, бросившись вперед, накрыл их своим телом, австрийцы были уже слишком изнурены, чтобы противостоять натиску швейцарцев. Они снова потерпели полное поражение.

Поначалу я удивлялся только тому, как это Арнольд Винкельрид, совершая свой подвиг, успел произнести такую длинную фразу: «Граждане Швейцарии, я проложу тропу к свободе. Позаботьтесь о моей жене и детях!»

Однако дедушка не успокоился, пока не втолковал мне, что австрийцы проиграли сражение, потому что не сделали должных выводов из поражения у горы Моргартен.

– Недооценка противника, тяжелое вооружение, превратности, вызванные силами природы, каковыми оказалась не вода, а солнце, – избежать ошибок не может никто. Однако никто не обязан повторять одну и ту же ошибку.

Когда я усвоил этот урок, он преподал мне следующий:

– Полезный урок надо извлекать не только из своих поражений, но также из одержанных тобою побед.

Он рассказал об англичанах, которые во время Столетней войны выигрывали у французов битву за битвой благодаря своим длинным лукам, однако пришли в полное замешательство, когда французы тоже взяли на вооружение длинные луки и успешно применили их в битве.

Битва при Санкт-Якобе-на-Бирсе. Само имя противника – арманьяки – приводило швейцарцев в трепет. Дедушка рассказал об этом тридцатитысячном войске, составленном из французских, испанских и английских наемников, закаленных в Столетней войне, но превратившихся в жестоких разбойников. Французский король более не нуждается в них и охотно предоставляет в распоряжение австрийцев для борьбы со швейцарцами, поставив во главе дофина, жаждущего получить корону. Против них всего полторы тысячи швейцарцев. Их выслали вперед не на битву, это всего лишь передовой разведывательный отряд, однако, ввязавшись в стычку и одержав сначала одну, а потом и другую победу, а потом еще одну, они в конце концов оказались лицом к лицу со всем войском арманьяков. Они отступили, укрылись за стенами карантинного дома церкви Святого Якоба и отражали натиск до самого вечера, сражаясь до последнего человека. Арманьяки победили, но понесли столь большие потери, что им расхотелось воевать и они заключили мир.

– А что в этом поучительного?

Дед засмеялся:

– Даже самые безрассудные дела надо делать с полной самоотдачей. Иногда это приносит успех.

6

И еще одна тема вызывала у дедушки нескончаемый поток историй – это тема судебных ошибок. Среди них у меня тоже были особенно любимые, которые я готов был слушать снова и снова. И здесь мы тоже обсуждали мораль этих историй. Хотя сами истории были непростые. Ведь несмотря на то, что отличительным признаком судебной ошибки является несправедливость, знаменитые судебные ошибки зачастую приобретали историческое значение, далеко выходившее за пределы несправедливости решения, а порой несправедливость приводила даже к справедливым последствиям.

Процесс графа фон Шметтау против мельника Арнольда. Мельник отказывается платить графу за аренду, потому что ландрат, вырыв пруд для разведения карпов, отвел от мельницы воду, и тогда граф подает на мельника в суд. Граф выигрывает дело в первой, во второй и в последней инстанции, представленной судебной палатой Берлина. Мельник пишет прошение Фридриху Великому, тот, заподозрив за этим решением кумовство, подкуп и подлость, приказывает посадить судей в тюрьму, лишить ландрата должности, засыпать пруд и отменить приговор, вынесенный в пользу графа. Это было чистым произволом и несправедливостью, потому что воды для мельничных колес хватало и так, аренда окупалась, мельник же был мошенником. Однако это распоряжение поддержало авторитет Фридриха как справедливого короля и Пруссии как государства, в котором перед судом все равны – слабые и сильные, бедные и богатые.

В случае с судом над Орлеанской девой несправедливость хотя и не оборачивается справедливостью, однако в итоге приводит к такому результату, который иначе вряд ли был бы достигнут. Шестнадцатилетняя Жанна, красивая крестьянская девочка, появляется при дворе Карла, который слишком слаб, чтобы победить англичан, короноваться в Реймсе и стать французским королем. Франция вот-вот окажется под пятой англичан. Однако происходит чудо: французское войско под предводительством Жанны одерживает победу; ей удается завоевать Орлеан, добиться возведения Карла на французский престол и двинуться с войском на Париж. Тут ее берут в плен и выдают англичанам. Король, который мог бы освободить ее, не предпринимает ничего. Стойкую женщину подвергают пыткам и насилию, епископ Пьер Кошон приговаривает ее к смерти по обвинению в колдовстве, и ее сжигают на костре как ведьму. Однако суд и вынесенный Жанне приговор сделали ее мученицей, символом освобождения Франции, и через двадцать лет англичан удается изгнать. Как без мельника Арнольда не существовало бы прусское правовое государство, так без Жанны не состоялось бы освобождение Франции.

А вот следующая история была всего лишь ужасной, и ничего более. Впрочем, она и не так знаменита. В 1846 году Меннон Элькнер, красивая дочь портного-протестанта из Нанси, полюбила Эжена Дюрвиеля, сына палача-католика, и он ответил ей взаимностью. Палач, которому соседка портного рассказала о любовных отношениях юноши и девушки, был против их свадьбы и вырвал у Меннон обещание, что она откажется от Эжена. Девушка страдала вдвойне: она потеряла любимого и ждала ребенка. Она родила двух мертвых мальчиков и закопала их в саду. И тут ее опять выследила соседка; Меннон схватили, обвинили в двойном детоубийстве и приговорили к смерти через отсечение головы. Слушатель уже догадывается, что будет дальше. Однако дело обернулось и того хуже. Эжен заступает на должность палача вместо своего отца и поднимается на эшафот, чтобы совершить свою первую казнь, зная только, что ему предстоит отрубить голову женщине, повинной в двойном детоубийстве. Узнав в несчастной женщине Меннон, он покрывается бледностью, голова у него идет кругом, колени слабеют, руки дрожат. Отец, стоящий тут же, подбадривает его, а чиновники приказывают ему выполнить свою работу. Он дважды ударяет мечом, ранит Меннон в подбородок и в плечо, потом отбрасывает прочь свое грозное оружие, не в силах продолжить казнь. Однако казнь должна свершиться, и честь семьи палача надо спасать – отец, вне себя от ярости, набрасывается на Меннон с ножом, чтобы завершить начатое сыном. С каждым ударом толпа зрителей приходит во все большее негодование. Потом толпа штурмует эшафот.

Бабушка, которая по моей просьбе читала мне стихи о битвах под Лютценом и Гохштедтом, о мельнике Арнольде и о Жанне из Орлеана, знала наизусть и безыскусное непритязательное стихотворение безымянного автора о судьбе прекрасной Меннон. Дедушка доходил в своем рассказе до того места, когда взбунтовалась толпа, и обрывал историю:

– Попроси бабушку. Она лучше умеет рассказать, чем все закончилось.

Всего стихотворения я уже не помню, но две последние строфы звучат примерно так:

Толпа ревет, обрушились каменья

На головы жестоких палачей.

А что Меннон, возможно ли спасенье?

Несчастную несут, зовут врачей.

Она жива, к Спасителю взывает,

Но смерть ее от мук телесных избавляет.

Пять жизней суд забрал неотвратимый!

А начиналось все с любви большой,

Продолжилось же казнью нестерпимой.

Как не оплакать жребий наш земной?

Пусть жертвы там, где вечности теченье,

Обнимутся, достигнув примиренья.

7

С войнами, битвами, героическими деяниями, судами и приговорами, которыми так интересовался дед, бабушка соприкасалась только через поэзию. Она считала, что война – это глупая, очень глупая игра, отстать от которой мужчины никак не могут, потому что еще не повзрослели, да, пожалуй, и не повзрослеют никогда. Она прощала дедушке его страсть к военной истории, потому что он выступал против употребления алкоголя, пагубной привычки, которую она считала почти такой же злой напастью, как война, и отстаивал избирательное право для женщин, а еще он всегда уважал ее иной, миролюбивый, женский взгляд на вещи и образ мыслей. Возможно, их брак вообще был во многом обязан именно этому уважению и на нем держался. Летом, когда дедушка работал в Италии, его навестила мать. Она приехала напомнить ему, что пора бы создать семью, и перечислила тех девушек, которые, как она предполагала, ему не откажут, если он посватается. А еще она упомянула его кузину, которую встретила на чьих-то похоронах и которая ей очень понравилась. Следующим летом дедушка съездил к своим родителям, поработал на сенокосе и, удовлетворяя свой интерес к истории, в одиночку исходил все окрестности, осматривая замки; так продолжалось до тех пор, пока мать наконец не напомнила ему, что пора бы навестить тетушку. Там он и встретился с кузиной, которую не видел с самого детства. С фотографии этого времени на нас глядит молодая женщина с густыми темными волосами, живым и гордым взором и пухлыми губками, в которых дремлет затаенная чувственность и одновременно готовность к улыбке, словно красавица в следующий миг рассмеется веселым смехом. Интересно, где были глаза у молодых мужчин в ее краях и как получилось, что кузина дождалась своего родственника, у которого к тому времени волосы уже изрядно поредели. В своих мемуарах дед описывает их короткий разговор у окна и как он «был поражен ее умными мыслями, которые она, держась спокойно, уверенно и скромно, изложила своему кузену, склонному в ту пору к заносчивости». После этой встречи между ними завязалась переписка – «о чем мы друг другу писали, в моей памяти не сохранилось», – он в письме предложил ей руку и сердце, она в письме приняла его предложение, через год состоялась помолвка, а еще через год сыграли свадьбу.

Не знаю, были ли они счастливы в браке. Впрочем, я не уверен, имеет ли вообще смысл спрашивать, был ли их брак счастливым и задавали ли они себе этот вопрос. Они прожили вместе целую жизнь, в которой были и хорошие, и плохие дни, они относились друг к другу с уважением и доверяли друг другу. Я никогда не слышал, чтобы они всерьез ссорились, однако часто был свидетелем того, как они поддразнивали друг друга, как шутили и смеялись. Им было приятно и радостно друг с другом, приятно было показаться на людях рука об руку, ей – с видным мужчиной, каким мой дед стал в старости, ему – с красивой женщиной, какой она до старости оставалась. И все же на них словно бы лежала какая-то тень. Все было словно приглушенным: то, как они радовались друг другу, их шутки и смех, их разговоры обо всем, что ни есть в этом мире. Ранняя смерть моего отца отбросила тень на их жизнь, и тень эта никогда не исчезала.

И это я тоже понял много позже, читая дедовы мемуары. Иногда в разговоре дедушка и бабушка вспоминали моего отца, и это происходило так естественно, и рассказывали они так обстоятельно, что у меня не возникало чувства, будто они не хотят о нем говорить. Так я узнал, какие из дедушкиных историй мой отец любил больше всего, узнал, что он собирал почтовые марки, пел в хоре, играл в ручной мяч, рисовал и много читал, был близорук, хорошо учился в школе и был прилежным студентом юридического факультета, узнал, что он не служил в армии. В гостиной висела его фотография. На ней стройный молодой человек в костюме с брюками-гольф из ткани с рисунком в елочку стоял у стены, опершись правой рукой о карниз и скрестив ноги. Поза его была свободной, но глаза за стеклами очков выдавали нетерпение, словно молодой человек ожидал, что же произойдет дальше, чтобы, если ему это не понравится, не мешкая заняться чем-то другим. В чертах его лица я заметил ум, решимость и некоторую заносчивость, но, быть может, я подумал так, потому что сам хотел обладать такими же свойствами характера. Глаза его были посажены, как и мои, чуть раскосо, один глаз немного больше другого. Иного сходства со мной я в нем не заметил.

Мне этого было вполне достаточно. Мама никогда не говорила о моем отце, и в доме не было его фотографий. От бабушки с дедушкой я слышал, что он отправился на войну как сотрудник швейцарского Красного Креста и погиб. Не вернулся с войны, пал, пропал без вести – эти формулы безвозвратности я слышал в детстве так часто, и они долгое время представлялись мне могильными плитами, которые не сдвинешь с места. Портретные фотографии мужчин в военной форме, иногда с черным флером, прикрепленным к серебряной рамочке, которые я видел в домах моих школьных товарищей, вызывали во мне такое же болезненное впечатление, как и маленькие фотографии покойников, которые в некоторых странах помещают на могильном камне. Люди словно бы не хотят оставлять мертвецов в покое, вытаскивают их на свет, даже в смерти требуя от них военной выправки. Если для вдов это единственный способ зримо поминать своих мертвых мужей, то уж лучше бы они, как моя мама, отказались от этой зримой памяти.

Как бы ни далеко от меня был мой умерший отец, одно нас с ним все-таки связывало. Бабушка рассказала мне однажды, что отец любил стихи и что самой его любимой была баллада Теодора Фонтане «Джон Мейнард». В тот же вечер я заучил ее наизусть. Бабушке это понравилось, и многие годы подряд она то об одном, то о другом стихотворении говорила, что его любил мой отец, и я сразу учил это стихотворение наизусть. Быть может, она, знавшая наизусть много стихов, просто одобрительно относилась к тому, что я по вечерам учил стихи?

8

После ужина бабушка и дедушка убирали со стола, мыли посуду, поливали цветы в саду, а потом принимались за работу – они редактировали серию «Романы для удовольствия и приятного развлечения». Они садились за обеденный стол, опускали пониже лампу, висевшую под потолком, и принимались читать и править рукописи, длинные полосы гранок и сверстанные книги, сложенные по формату журнальной тетрадки. Иногда они сами садились писать; они настояли на том, чтобы в конце каждого выпуска серии помещалась краткая поучительная и познавательная статья, и, если таковой не было, сами ее сочиняли: о важности чистки зубов, о борьбе с храпом, о разведении пчел, о развитии почтового дела, о регулировании течения реки Линт Конрадом Эшером, о последних днях Ульриха фон Гуттена[39]. Они порой и романы переписывали, если считали, что какой-то пассаж написан беспомощно и выглядит неубедительно или непристойно, или же если им в голову приходила более удачная мысль. Издатель предоставил им полную свободу. Когда я сделался постарше и меня перестали укладывать в постель сразу после того, как пропоет дрозд, дед разрешал мне посидеть с ними за одним столом. Мы сидели в световом кругу лампы, низко опущенной над светлой столешницей, огромная комната тонула в полумраке. Мне нравилась эта атмосфера, я чувствовал себя уютно. Я что-нибудь читал или учил наизусть стихотворение, писал письмо маме или делал записи в моем каникулярном дневнике. Если я обращался к дедушке и бабушке с вопросом, отвлекая их от работы, они всегда терпеливо отвечали. И все же я не смел надоедать им, я видел, насколько они поглощены работой. Они обменивались друг с другом скупыми репликами, и я с моими расспросами чувствовал себя пустомелей. Вот я и читал, учил стихи и писал, не нарушая тишины. Иногда я осторожно, чтобы они не заметили, поднимал голову и глядел на них: на деда, карие глаза которого были очень внимательны, когда он работал, но могли и отрешенно смотреть вдаль, и на бабушку, которая все делала с необычайной легкостью, читала с улыбкой, писала и правила рукописи легкой и быстрой рукой. А между тем работа ей, наверное, давалась тяжелее, чем деду; он любил книги по истории, а к романам, которые они редактировали, относился деловито и отчужденно, она же любила литературу, любила романы и стихи, обладала непогрешимым литературным вкусом и, должно быть, страдала оттого, что ей приходилось иметь дело с банальными поделками.

Мне эти романы читать не позволялось. Время от времени, когда они обсуждали какую-нибудь книгу, во мне просыпалось любопытство. На мои расспросы они отвечали, что роман этот мне вовсе читать не надо: предмет, о котором в нем идет речь, гораздо лучше изложен в романе или новелле Конрада Фердинанда Мейера, или Готфрида Келлера, или какого-нибудь другого классика. Бабушка вставала из-за стола и приносила мне эту самую «гораздо лучшую» книгу.

Вручая мне при отъезде лишние сверстанные экземпляры, которые могли пригодиться дома для черновиков, они строго-настрого наказывали мне не читать, что там написано. Лучше бы уж они мне вообще ничего не давали! Однако бумага тогда стоила дорого, а мама зарабатывала мало. Поэтому долгие школьные годы все, что не нужно было сдавать учителям на проверку, я записывал на чистой стороне «оборотки»: латинские, английские и греческие слова, задачки по арифметике и геометрии, черновики сочинений, изложений и описаний картин, названия столиц, рек и гор, исторические даты, послания, адресованные соученикам и соученицам, сидящим несколькими партами дальше. Бумага для сверстанных романных тетрадок была прочная, а сами тетрадки были почти в сантиметр толщиной; я одну за другой отрывал исписанные страницы, тетрадки становились тоньше и тоньше, однако скрепки по-прежнему удерживали на сгибе клочья бумаги, остававшиеся от вырванных листов. Мне нравятся толстые тетради с листами из плотной бумаги. И поскольку я был послушный ребенок, я много лет подряд держал обещание и не читал того, что было написано на обороте.

9

Поначалу дедушка и бабушка считали, что летняя жизнь у них для меня слишком одинока, и они пытались познакомить меня с детьми моего возраста. Они знали своих соседей, переговорили с несколькими семьями и в конце концов достигли того, что меня стали приглашать на дни рождения, загородные экскурсии и в совместные походы в купальню. Я видел, как они старались ради меня, добиваясь этих приглашений, и не решался их отклонять. Однако я каждый раз радовался, когда общение со сверстниками кончалось и я снова оказывался дома у дедушки с бабушкой.

Порой я не понимал местных детей, говоривших на здешнем диалекте. Я не понимал с полуслова, о чем они говорят. Вся система школьного обучения, все их школьные дела и внешкольные развлечения, вся их социальная организация – все это было совершенно иным, чем у меня на родине. Они возвращались домой не сразу после уроков, а после организованных школой спортивных мероприятий, после спевки в хоре или театральных репетиций, возвращались только в четыре или в пять часов, а я после школы вместе со своими товарищами всю вторую половину дня был предоставлен сам себе. И хотя наши уличные шайки и войны, которые мы между собой вели, были совершенно безобидными, они никак не подготовили меня к добропорядочным играм благовоспитанных швейцарских детей.

Даже в купальне они вели себя не так, как мы. В воде никто не устраивал потасовок, никого не сталкивали в воду, не окунали в нее с головой. Девочки и мальчики вместе и на равных правах играли в водное поло, играли ловко и по правилам. Купальня представляла собой деревянную конструкцию, уходящую с берега в озеро; деревянная клеть размером двадцать метров на двадцать располагалась под водой, обеспечивая перепад глубины от метра до метра семидесяти, держалась она на сваях, с трех сторон ее обрамляли кабинки для переодевания и деревянные мостки, и в этой купальне барахтались те, кто не умел плавать; с четвертой стороны купальня была открыта к озеру, и, чтобы заплыть в него, нужно было поднырнуть под канат. Как-то раз, стараясь произвести впечатление на швейцарских детишек, я из чистого социального протеста взобрался на крышу самой дальней кабинки для переодевания и спрыгнул прямо в озеро.

Возможно, эти встречи и общение могли бы перерасти в приятельские отношения и дружбу, если бы мы виделись почаще. Однако почти сразу после того, как я приезжал к дедушке и бабушке, швейцарских детей распускали на каникулы, а бывало так, что они уезжали еще раньше и возвращались незадолго до моего отъезда. С одним мальчиком я сошелся поближе на почве общего интереса к полярным экспедициям. Нас интересовало, был ли Кук обманщиком, а Пири – дилетантом, был ли Скотт великим человеком, или безумцем, или тем и другим вместе, двигало ли Амундсеном голое тщеславие, или он выполнял миссию. Отцу моего приятеля я, кажется, тоже понравился.

«У тебя глаза как у твоего отца», – сказал он мне, увидев меня в первый раз. Он произнес это с дружелюбной и печальной улыбкой, которая смутила меня больше, чем его слова. Однако вопреки всем благим намерениям, которые были у меня и у этого мальчика, нам так и не удалось наладить друг с другом переписку.

Так вот и получилось, что на каникулах у меня не было товарищей моего возраста, с которыми я мог бы играть. И я снова совершал все те же прогулки к озеру, пешие походы к ущелью, к дальнему пруду и на возвышенности, с которых открывался вид на озеро и на Альпы. Я снова совершал все те же вылазки в замок в Рапперсвиле, на остров Уфенау, в большой монастырь, в музеи и в картинную галерею. Регулярные пешие походы и вылазки были такой же неотъемлемой частью каникул, как и работа в саду. Собирать яблоки, ягоды, салат и овощи, мотыжить грядки, полоть сорняки, срезать увядшие цветы, подстригать живую изгородь, стричь траву, укладывать компост, заполнять лейки водой и поливать огород и цветы – все эти работы повторялись по заведенному порядку, поэтому порядок всех других занятий мне представлялся естественным. К естественному ритму каникул относились и похожие один на другой вечера за столом под лампой.

В моих воспоминаниях каникулы остались тем временем, когда я дышал всей грудью, ровно и глубоко. Мои каникулы предвещали мне размеренную жизнь. Жизнь, исполненную повторений, в которой все время происходит одно и то же, меняясь разве что самую малость, жизнь у озера, волны которого накатывались равномерно одна за другой, и ни одна новая волна не была точно такой же, как предыдущая.

10

Правда, одно лето выдалось непохожим на другие. Целое лето у меня была подружка по играм. Девочка из маленькой деревеньки в Тессине приехала на каникулы к своей двоюродной бабушке, которая жила с нами по соседству. Отношения у них не заладились. Бабушка, болезненная и с трудом передвигавшая ноги, надеялась, что внучатая племянница будет читать ей вслух, раскладывать с нею пасьянсы и вышивать. А внучатая племянница мечтала о большом городе, расположенном неподалеку. К тому же бабушка почти не говорила по-итальянски, а внучка по-немецки.

При этом Лючия обладала даром просто не замечать языкового барьера. Когда через забор, отделявший нас от соседей, она заговорила со мной по-итальянски, а я по-немецки ответил, что не понимаю, она продолжала говорить так, словно бы я осмысленно поддержал начатую ею беседу. Потом она помолчала, пока я произносил несколько слов о школе, где учил латинский язык, а потом снова застрекотала. Она смотрела на меня сияющим взором, полным надежды и ободрения, и я тоже стал о чем-то с ней говорить; я рассказывал обо всем, что мне приходило в голову, а потом попытался переделать латинские слова, которые выучил в школе за два года, в слова итальянские. Она рассмеялась, и я рассмеялся в ответ.

А потом пришел дедушка, он обратился к ней на итальянском языке, и она ответила целым каскадом слов, фраз, взрывов смеха и радостных восклицаний, буквально переполнившись счастьем. Щеки ее пылали, темные глаза блестели, а когда она, смеясь, мотала головой, ее каштановые локоны разлетались во все стороны. На меня вдруг нахлынуло какое-то чувство, в котором я еще не мог разобраться, не знал, что это такое и как это называется, однако я ощутил всю его силу. Прекрасное мгновение, соединившее было нас, вдруг потеряло свою ценность. Лючия предала его, а я проявил слабость. Впоследствии, уже взрослым, мне довелось испытать и более сильные муки ревности, но никогда больше я не бывал так беззащитен перед ее терзаниями, как в тот первый раз.

Ревность прошла. Тем летом во всех совместных прогулках, на которые мы с дедушкой брали с собой Лючию, она всегда давала мне понять, что я и она – заодно, как бы они ни флиртовали друг с другом по-итальянски.

«Она вас обоих просто обворожила», – шутила бабушка, когда мы с дедом прихорашивались перед очередной встречей с Лючией. На пароходную прогулку по озеру на остров Уфенау вместе с нами, как всегда, отправилась и бабушка; она обожала Конрада Фердинанда Мейера, помнила наизусть его поэму «Последние дни Гуттена» и на острове, куда мы высадились, радовалась встрече с поэтом, с его стихами и с поэзией вообще. Она тоже была очарована Лючией, ее восторгами, непосредственностью и веселостью. Когда мы плыли обратно и я вместе с Лючией сидел напротив них, дед взял бабушку за руку, – это было единственное проявление нежности, которое мне довелось наблюдать между ними. И сегодня я спрашиваю себя: может быть, они всегда мечтали о дочери, а может быть, дочь у них и была, а они ее потеряли? В ту пору я был просто-напросто счастлив, день, проведенный на острове, был прекрасен, вечер на озере был прекрасен, дедушка с бабушкой любили нас и любили друг друга, а Лючия тоже держала меня за руку.

Был ли я в нее влюблен? В любви я смыслил так же мало, как и в ревности. Я радовался встречам с Лючией, скучал по ней, расстраивался из-за несостоявшихся встреч. Был счастлив, если была счастлива она, был несчастен, если она была несчастна, а еще больше – если она злилась. Она могла рассердиться в одну секунду. Если что-то у нее не получалось, если я не понимал ее или она не понимала меня, если я не был к ней столь внимателен, как она этого ожидала. Очень часто она сердилась на меня совсем несправедливо, однако спорить с ней о справедливости было бесполезно из-за языкового барьера, хотя я правильно переделал латинское iustitia в итальяское giustizia. Думаю, что Лючии дискуссии о справедливости все равно были бы неинтересны. Я научился принимать ее веселость и раздражение как перемену погоды, с которой ведь не поспоришь, а только воспринимаешь ее либо как радостную, либо как грустную.

Мы очень редко оставались наедине друг с другом. Лючия раскладывала со своей бабушкой пасьянсы и вышивала, массировала ей голову и растирала ступни, слушала рассказы старушки.

«Если уж она меня не понимает, то пускай хотя бы послушает», – говорила ее двоюродная бабушка моей бабушке, напрасно пытавшейся встать на сторону Лючии. Лючии хотелось как можно чаще участвовать во всем, чем были заняты мы с дедом, – в прогулках, походах и вылазках, в работе в саду. Однажды мы даже взяли ее собирать лошадиные яблоки. Иногда мы сидели в нашем жилище, которое с помощью деда устроили на ветвях яблони. Правда, как всегда бывает, само обустройство жилища было намного интереснее, чем игры уже в готовом домике, а кроме того, незнание языка доставляло нам меньше неудобств, когда мы вместе что-то делали. Когда каникулы подошли к концу, мы даже не обменялись адресами. Какой нам от них прок?

А еще я совершенно не понимал, что такое красота. Живость и подвижность Лючии, ее внимание, ее интерес, ее танцующие локоны, глаза, взор, губы, смех, брызжущий и захлебывающийся, веселье, серьезность, слезы – все это было слито воедино, и я не мог разложить это единство на отдельные части, на ее характер, поведение и внешний вид. Вот только складочки на лбу у Лючии оказывали на меня особое воздействие. Лоб над левой бровью был у нее совершенно гладким, и вдруг на нем появлялась милая ямочка. Эта ямочка выражала беспомощность, растерянность, разочарование и печаль. Меня эта ямочка очень трогала, ведь она словно обращалась ко мне, когда сама Лючия не хотела или не могла со мной говорить. Эта ямочка появлялась, радуя меня и тогда, когда Лючия злилась, пусть ее раздражение и расстраивало меня и я вовсю старался не разозлить ее еще больше, обнаружив свое веселье.

Когда я несколько лет спустя влюбился в свою одноклассницу, я уже понимал, что такое красота, любовь и ревность, и за теми переживаниями, которые у меня при этом возникли, совсем затерялся тот опыт бессознательной любви, которую я испытал к Лючии. У меня было такое чувство, что я влюбился впервые. Я даже позабыл про подарок, который Лючия преподнесла мне на прощание.

Утром, накануне своего отъезда, она зашла к нам – мы были в саду, и она по привычке принялась было помогать. Она прощалась с садом, с моими дедушкой и бабушкой; весь день ей предстояло провести со своей двоюродной бабушкой, а наутро времени останется разве что на короткое прощание. Я проводил ее до дома, и она показала мне на дверь в подвал, расположенную со стороны сада: «Приходи сюда в шесть часов, я открою».

Это была дверь в домовую прачечную. Я приоткрыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, и сразу же закрыл за собой, увидел большой медный котел для кипячения белья, корыта и ведра, стиральную доску и бельевой валек, ощутил запах свежевыстиранного белья. На растянутых веревках висели белые полотенца. Два окна были больших размеров, но сквозь решетки, густо поросшие виноградом, свет почти не пробивался. Вся прачечная словно погрузилась в зеленоватую полутьму.

Лючия уже ждала меня. Она стояла в другом конце помещения, прижав пальчик к губам, я тоже стоял молча и не шевелился. Мы смотрели друг на друга, потом она наклонилась вперед, двумя руками взялась за подол юбки, высоко задрала его и показала мне свою плоть. Она кивнула мне, и я понял, чего она хочет, расстегнул ремень и пуговицы на моих коротких штанишках, спустил их вместе с трусами и выпрямился. Моя плоть еще ни разу не возбуждалась, не пошевелилась она и на этот раз. В отличие от Лючии, у меня на лобке волос еще не было. И все же я стоял перед ней с пылающим лицом и сильно колотящимся сердцем, стоял, полностью охваченный желанием, хотя я и не знал, на что это желание направлено.

Мы какое-то время неподвижно стояли друг против друга. Потом Лючия засмеялась, выпустила край юбки из правой ладони и подошла ко мне. Левой рукой она по-прежнему удерживала юбку вверху, демонстрируя мне краешек голого живота, голые бедра и плоть, и я не мог решиться, продолжать ли мне смотреть вниз или глядеть ей в лицо, которое возбуждало меня так же, как ее нагота. Подойдя ко мне, она правой рукой обхватила мою голову, быстро прижалась губами к моим губам, и мое тело на короткий миг ощутило теплоту ее тела. Потом она повернулась ко мне спиной и выскользнула в другую дверь, ведущую в дом, прежде чем я пришел в себя. Я услышал, как она пробежала по коридору, взбежала по лестнице, а потом открыла и захлопнула за собой еще одну дверь.

11

Не после этого ли события я начал читать то, что было написано на запрещенной стороне верстки? Не пробудил ли роман, который был у нас с Лючией, мою страсть к чтению романов? Или это случилось много позднее, просто от скуки? Во время какого-нибудь очень скучного урока в школе? Или при выполнении скучных домашних заданий? А может, во время поездок на поезде, когда у меня не было с собой ничего другого, что бы почитать? Когда мне исполнилось тринадцать, мама вместе со мной переехала из города в деревню, где она купила скромный домик, и мне приходилось ездить в школу по железной дороге.

В первом романе, который я прочитал, рассказывалось о немецком солдате, бежавшем из русского плена и по пути домой пережившем много опасных приключений. Все эти приключения скоро стерлись у меня из памяти. А вот его возвращение домой запомнилось. Солдат добирается до Германии, он приходит в город, где живет его жена, отыскивает дом, квартиру. Он звонит в дверь, и ему открывают. На пороге стоит жена, такая же красивая и молодая, какой он помнил ее долгие годы, находясь на войне и в плену, нет, она стала еще красивее, и хотя выглядит немного старше, это ей идет, она расцвела, стала более женственной. Однако она смотрит на него без радости, с ужасом, словно он – призрак, а на руках у нее маленькая девочка, ребенку нет и двух лет, а еще одна девочка, постарше, прижимается к матери, смущенно выглядывая из-за ее юбки, а рядом с женой стоит какой-то мужчина, положив ей руку на плечо.

Борются ли эти двое мужчин за женщину? Знали ли они друг друга раньше? Видят ли они друг друга в первый раз? Тот, что обнимает женщину за плечи, – не обманул ли он ее, сказав, что другой, ее муж, погиб? Или, может быть, он выдал себя за этого другого, когда вернулся с войны или из плена? Влюбилась ли в него женщина без оглядки, ищет ли она с ним свое новое счастье? Или она сошлась с ним из нужды, без любви, потому что без его помощи не выдержала бы всех бед, которые ей пришлось пережить как беженке, и не смогла бы начать жизнь заново? Или ей нужен был мужчина, который позаботился бы о ней и ее первой дочери – о первой дочери, которая вовсе не дочь нового мужа, – ее отец стоит тут, на пороге, оборванный, потерявший веру, отчаявшийся?..

Ничего этого я не узнал. Из тетрадки с версткой я давно уже вырвал первые страницы и выбросил их. Первые страницы как раз и были последними страницами недочитанного мной романа.

12

Я хотел дочитать роман следующим летом. Последние страницы отсутствовали, но титульный лист с именем автора и названием сохранился. Я знал, что дедушка и бабушка хранят серию в своей спальне; книги заполняли все полки в узком высоком шкафу.

Я подумал, что отыскать нужный роман будет нетрудно. Обычно сброшюрованная верстка не имела номера выпуска, под которым книга выходила в серии и в соответствии с которым ее ставили на полку, но поскольку верстку этого романа мне дали прошлым летом, а ежемесячно публиковалось по два романа, то я решил, что отыщу роман среди последних двадцати четырех номеров. Однако я ее не нашел. Мне было известно, что бабушка с дедушкой иногда изменяли название романа, и я стал искать книгу по фамилии автора, но и в этом случае мои поиски не увенчались успехом. Тогда мне в голову закралось подозрение, что они изменили не только название, но и фамилию автора, и я стал искать книгу по первым страницам текста. Мне не удалось найти роман ни по названию, ни по фамилии автора, ни по началу. Я стал искать среди книг, выходивших раньше, вытаскивая одну тетрадку за другой, но романа так и не нашел, правда, я проверил не все четыреста номеров. Первая неделя была солнечная, а потом зарядили дожди до самого конца каникул. В саду бабушка и дедушка больше не работали, поэтому у меня не было возможности под каким-нибудь предлогом подняться по лестнице, забраться в их спальню и продолжить поиски.

Следующим летом я об этом романе и не вспомнил. Это были последние каникулы, которые я с начала и до конца провел у дедушки с бабушкой. Мои друзья и подружки совершали совместные путешествия или по школьному обмену отправлялись в Англию или во Францию. Мне предлагали принять участие в совместном велосипедном туре, но, увы, мне это было не по карману. Хотя я вот уже полгода как разносил журналы и неплохо зарабатывал, лишних денег у меня не было. Мне приходилось самому тратиться на одежду и книги; моя мама залезла в долги, купив собственный дом.

Я был расстроен, что не мог отправиться в поездку с товарищами, но в то же время я радовался тому, что проведу каникулы у бабушки с дедушкой. Меня всегда злило, когда мама продолжала обходиться со мной как с ребенком и начинала воспитывать. У бабушки с дедушкой мне нравилось, что со мной обходились как с ребенком, которого принимают таким, какой он есть, и при этом любили меня и относились ко мне серьезно. Я радовался тому, что снова буду просыпаться в своей постели под картиной Штюкельберга «Девочка с ящеркой», помогать бабушке готовить на кухне и просить ее прочитать какое-нибудь стихотворение, звать дедушку на кухню, отрывая его от дум о немцах, рассеянных по всему миру, а вечером сидеть вместе с ними за светлым столом. Я предвкушал запах бабушкиной туалетной воды в ванной комнате, радовался тому, что вновь увижу комнатную липку в дедовом кабинете, посуду с красными цветочками по ободку, столовые приборы с ручками из слоновой кости, большую стеклянную сырницу с крышкой. Я радовался предстоящей летней тишине, летним шумам и запахам.

Каникулы не обманули моих ожиданий. Мои воспоминания о доме и саде, о городке, об озере и окружающей природе наполнены картинами, которые запечатлелись у меня тем последним летом.

Поступив в университет, я приезжал к дедушке и бабушке на короткое время: на несколько дней перед Рождеством или после, на несколько дней после окончания весеннего семестра или перед началом зимнего. Я посылал дедушке свои письменные работы, думая, что они будут ему интересны. Он сразу отвечал мне одобрительным письмом; вопросы и критические замечания, которых у него возникало достаточно, он придерживал до нашей следующей встречи. Он собирал для меня вырезки из газет, главным образом о положении немцев в Силезии, Семиградье[40] и Казахстане, чему, по его мнению, я уделял недостаточно внимания. Раз в семестр я получал от них бандероль с кипой газетных вырезок, с сушеными яблоками, приготовленными бабушкой для меня, и с пятимарковой купюрой.

13

Зимой перед экзаменами я побоялся, что не успею толком подготовиться, и решил не ездить на Рождество к бабушке и дедушке. Однако они написали мне, чтобы я обязательно приехал. Хотя бы ненадолго. Дело не терпит отлагательств.

Они всегда содержали свой дом в большом порядке. Когда я приехал к ним в последний раз, порядок был прямо-таки пугающий. Дедушка и бабушка избавились от всех вещей, в которых не было особой надобности и которые, по их мнению, не заинтересовали бы меня, их единственного внука. В дом престарелых они переезжать не желали. Они хотели сохранить свое жилище. Однако они готовились к смерти и не хотели, чтобы их окружало что-то лишнее и ненужное.

Они обошли со мной все комнаты, спрашивая, что бы я готов был себе оставить. Некоторые знакомые мне вещи уже исчезли, а шкафы и стеллажи были наполовину пусты. Мне хотелось сохранить все, ведь все было связано с воспоминаниями и все, что дедушка и бабушка ради меня оставили бы в доме, удерживало бы их в этой жизни, но они с той будничной простотой, с которой готовились к смерти, невозмутимо объяснили мне, что я могу забрать лишь немногие вещи. Я, как студент и будущий референдарий[41], вряд ли сниму большую квартиру, а платить за место на мебельном складе у меня тоже денег не хватит. Мне нужно только то, что поместится в одной комнате. Может быть, дедушкины письменный стол и кресло? Его книги по истории? Или бабушкины книги? Готхельф, Келлер и Мейер? Или фотография с изображением прядильной фабрики, которой управлял дед? У меня стоял комок в горле, я не мог говорить и только кивал на все их предложения.

Все «Романы для удовольствия и приятного развлечения» по-прежнему стояли на полках. Их мне бабушка с дедушкой не предложили, а сам я не стал просить. Они бы мне их точно не дали. Мне бы пришлось признаться, что однажды я поступил вопреки их наставлениям и прочитал сначала роман о солдате, вернувшемся домой, а потом и другие романы. Дедушка и бабушка отказались продолжать редактирование серии, и она после этого была прекращена, но старики гордились выпущенными романами, о которых редактор издательства «Киоск» в Берне всегда отзывался как о лучших в своем роде. Кроме того, при всей серьезности своих предсмертных приготовлений бабушка и дедушка, как ни странно, сохраняли веселое настроение. В те несколько дней, что я провел у них после Рождества, я часто готов был расплакаться, а они вот нисколечко.

Когда я от них уезжал, дед, как всегда, проводил меня на вокзал. Как всегда, он выбрал для меня нужный вагон и нужное купе. Вагон – в середине поезда, потому что при столкновении поездов здесь бывает безопаснее всего, а купе он выбрал с попутчицей – дамой солидного возраста, которой он меня представил, сообщив, что я его внук и направляюсь домой, и попросил ее присмотреть за мной в дороге. Как всегда, он не разрешил, чтобы я, обняв его на прощание, проводил на перрон. Я высунулся в окно и смотрел, как он выходит из поезда и идет по платформе; в конце перрона он обернулся, помахал мне, а я помахал ему в ответ.

Через несколько недель дедушку и бабушку задавил автомобиль. Они пошли в деревню за покупками и уже возвращались домой. Водитель был пьян и заехал на тротуар. Бабушка умерла еще до приезда «скорой помощи», дедушка умер в больнице. Он умер сразу после полуночи, но я решил, что на могильной плите дата смерти у бабушки и дедушки будет одна и та же.

Часть вторая

1

Дедовы письменный стол и кресло сохранились у меня до сих пор. Остались и книги дедушки с бабушкой, и фотография прядильной фабрики. Письменный стол и кресло сначала стояли в моей комнате в материнской квартире, потом в моей первой собственной квартире – одна комната, кухонный уголок, душевая кабина да вид из окна на вокзал, – а потом я перевез их в одну из обычных в то время запущенных квартир в старом фонде – с высокими потолками, лепниной и двустворчатыми дверями, мы с моей подругой туда переехали, когда она родила ребенка. Когда мы расстались и я выехал из квартиры, письменный стол и кресло вместе с другими вещами я сдал на склад на хранение.

Я не мог оставаться, мне надо было уехать от красивой, взбалмошной и неверной подруги, уехать от ее вечно хнычущего, сучащего ножонками сына, уехать из города, в котором я вырос, в котором ходил в школу и в университет и в котором меня повсюду подстерегали воспоминания. Я собрал всю волю в кулак, бросил место ассистента, не имея другой работы, продал швейцарские облигации, которые получил в наследство от дедушки с бабушкой, и уехал.

Собственно, в отказе от места ничего особенно героического не было. Написав кандидатскую диссертацию, я шесть лет просидел над докторской, но так ее и не закончил. Я давно понял, к чему идет дело, но долгое время не признавался себе в этом. «Польза справедливости» – это была дедова тема, по ней существовала груда интересной литературы, и простор мыслям был огромный. Однако мои мысли никак не складывались в систему, а были скорее случайными, связанными с разного рода судебными казусами – дедовы размышления на дедову тему. Я тщился доказать, что справедливость лишь тогда приносит пользу, когда ее постулаты теоретически обосновываются и практически реализуются без оглядки на ее общественную полезность. Fiat iustitia, pereat mundus[42] – я действительно считал, что именно эти слова следует принять как девиз справедливости, и если мир считает, что подчинение требованиям справедливости приведет его к гибели, то он волен их отвергнуть и нести за это ответственность, справедливость же не обязана умерять строгость своих требований.

Я собирал многочисленные примеры, брал их из рассказов деда, из показательных процессов Фрайслера[43] и Хильды Беньямин[44], из решений Конституционного суда, который не стремился отстоять право и справедливость, а старался осуществить функцию политического посредничества и примирения или служить общественной пользе каким-нибудь иным образом. Разумеется, Фридрих Великий, епископ Пьер Кошон, Фрайслер, Хильда Беньямин и судьи Конституционного суда по-разному представляли себе, что такое справедливость. Однако, как я считал, я смогу доказать следующее: они, вынося свои политические приговоры, осознавали, что служат не одной только справедливости, независимо от того, что они под справедливостью понимали, а и другим целям. Эти самые другие цели были столь же различны, как различны были их представления о справедливости: благо короля или церкви, классовая или расовая борьба, политический мир. Правда, в одном они сходились – в том, что эти цели были для них важнее справедливости, под знаком которой проводилось судебное разбирательство и выносилось решение.

Так-то оно так. Только вот каким образом привести в систему, взвесить и оценить тот вред, который они причинили, и пользу, которую они принесли, пользу и вред для справедливости и для общества, пользу и вред относительно ближней и дальней перспективы? В конце концов мне осточертели не тема и не материал, а собственные мысли, не желавшие складываться в систему, в которую им следовало сложиться. Мне осточертело бесконечное множество слов, прочитанных, передуманных и написанных мною. Мне захотелось покинуть не только мою подругу, ее ребенка и город, но и уехать прочь от этой толпы слов.

Собственно говоря, в моем внезапном отъезде тоже не было ничего особенно героического. Я намеревался провести в Америке несколько месяцев, и хотя еще ни разу не уезжал так надолго и так далеко в одиночку, но в Нью-Йорке и Сан-Франциско у меня были адреса, по которым я мог остановиться, и была надежда, что в Ноксвилле и Хэндсборо, расположенных на моем маршруте от Восточного к Западному побережью, возможно, отыщутся еще какие-нибудь родственники. Чего же мне было бояться?

Однако за несколько дней до отъезда я чувствовал себя отвратительно. Я не боялся, что мой самолет разобьется, а поезд сойдет с рельсов. Так мне и надо, если мое путешествие неожиданно закончится тем, что самолет упадет в Атлантический океан. Я испугался чужбины, которая вдруг представилась мне чем-то устрашающим и ужасным, испугался утраты всего привычного и знакомого, всего, что вдруг стало мне казаться единственно для меня подходящим, отвечающим моей сущности и благорасположенным ко мне. Дедова ностальгия навалилась на меня еще до того, как я отправился в путь. Я едва удержался, чтобы не сказать подруге: не лучше ли нам вновь сойтись и оставить все по-старому? Зато во время самого путешествия ностальгия меня совсем не мучила.

Южнее Сан-Франциско я попал в настоящий рай. Там цвели сады, простирались луга, уютно вписывались в ландшафт немногочисленные невысокие здания, отгороженные от шоссе лесом, вниз к океану спускались каменистые террасы, все было залито солнцем, теплом и наполнено запахом моря и цветов. В зданиях располагался ресторан, общие залы и номера ровно на шестьдесят постояльцев. В залах и на близлежащих лужайках рая нас обучали йоге, гимнастике тай-ши, медитации, правильному дыханию и массажу. На сеансах групповой терапии – я сейчас уже не помню, как эти сеансы назывались и какие методы там применяли, – кроткие люди учились впадать в буйство, а буйные и крикливые – становиться кроткими и тихими. По одной из каменистых террас стекали горячие воды сернистого источника, заполняя бассейн, в котором можно было провести хоть целую ночь, глядя в звездное небо и прислушиваясь к шуму прибоя. Через какое-то время ход мыслей замедлялся, потом мысли словно исчезали куда-то, исчезали и мечты. И голова обретала покой.

Если бы пребывание там обошлось подешевле, я бы остался еще на неделю, на месяц, на год, целиком отдаваясь этому волшебству. Потратив за три недели половину своей наличности, я услышал от кого-то, что в Сан-Франциско есть институт, где за три месяца обучают ремеслу массажиста. Из всех удовольствий, полученных мной в этом раю, массаж произвел на меня самое сильное впечатление. Я и не предполагал, что телесный контакт с другим человеком, контакт без слов, без секса и эротики, может быть таким интенсивным, что чьи-то руки могут касаться тебя и доставлять ни с чем не сравнимое умиротворение, что массируемые тела могут становиться такими прекрасными и что массаж, который делаешь счастливому человеку, приносит тебе счастье, а массируя изнемогшего человека, ты приводишь в изнеможение себя. Я хотел стать своим человеком в этом мире телесных ощущений. Стоимость обучения была вполне сносной. Один мой знакомый в Сан-Франциско, художник, готов был предоставить мне комнату в своей большой квартире. Грусть, вызванную расставанием с райским местом, развеял мой тамошний учитель. «Тебе не стоит печалиться, что ты покидаешь эти места, – сказал он. – Скорее нужно радоваться, ведь ты в любой момент можешь сюда вернуться».

Я три месяца ходил на занятия в институт, сам массировал других, другие массировали меня, слушал лекции по анатомии и по этическим и экономическим аспектам профессионального массажа, а по выходным зубрил латинские названия костей и суставов, мускулов и жил и учился произносить их с американским акцентом, в последнюю же неделю разрабатывал тот вариант массажа, который я должен был показать на экзамене. Я был счастлив оттого, что учусь, радовался своему плохому американскому произношению, которое уберегало меня от искушения говорить умно и с юмором, был счастлив, что слова не играли никакой роли в том, чем я занимался. У меня было такое чувство, будто я живу в новом мире и по отношению к прежнему миру мне удалось создать необходимую дистанцию. Иногда меня слегка сбивали с толку насмешливые замечания художника, с которым мы подружились. Он говорил, что я учусь на массажиста как истый трудоголик и чудовищный аккуратист. Я настоящий супернемец суперпротестантского пошиба. Что такое сотворила со мной моя матушка? Что такое сделал я сам с собой?

2

Сидя в самолете, летевшем в Германию, я в мечтах строил планы, как бы я жил в Калифорнии, работая массажистом. В поезде, по дороге из аэропорта в родной город, проезжая по местности, заселенной словно по линейке, мимо чистеньких городов с аккуратно покрашенными домами, ухоженными палисадниками, низенькими заборчиками и мокрыми от дождя, сияющими чистотой улицами, я с ужасом понял, насколько этот мир ненастоящий и все в нем не так, понял, что я его неотъемлемая часть и никогда не смогу из него вырваться. Это было просто невозможно.

На первое время я поселился у матери. Мы почти не виделись: она уходила рано, возвращалась поздно и сразу укладывалась спать. Она была секретаршей, работала у своего шефа с тех пор, как он начинал с самых низов, а теперь вместе с ним поднялась наверх. Она всегда держалась на уровне своей секретарской техники, секретарской моды и правил секретарской корпорации. Когда любовная связь, в которую вступил с ней шеф, через год закончилась, она снова стала только секретаршей, и ничем больше. Однако она всегда была к его услугам, если неудача или успех требовали женского участия. Само собой разумелось, что она в любой момент была готова выполнить для него любую работу. Ее шеф был к ней тоже на свой манер лояльным. Он не только позволил ей подниматься вместе с ним наверх, ступенька за ступенькой, но и пробил для нее персональную зарплату.

Она этим гордилась. Она мечтала изучать медицину, но в войну не смогла сдать экзамены на аттестат зрелости, потому что ее призвали на обязательные работы, не смогла завершить учебу и после войны, потому что появился я и надо было зарабатывать деньги. Родители ее были люди состоятельные, но во время бегства от наступавших русских они погибли от пуль самолета-штурмовика и помочь ей уже никак не могли. Когда ей в 1952 году выплатили компенсацию за погибших родителей, мать решила, что заканчивать школу и поступать в университет для нее уже поздновато, и она купила себе дом в одной из окрестных деревенек. Винила ли она меня в том, что я своим рождением разрушил ее планы на жизнь? Она бы смогла стать хорошим врачом, аккуратным, умеющим отличить важное от несущественного, постоянно следящим за новейшими достижениями науки в своей области. Недостаток сердечного участия она бы компенсировала внимательностью и усердием; пациенты, вероятно, не очень бы ее любили, но наверняка ценили бы ее компетентность.

Она всю жизнь была человеком долга, и врачебная профессия подошла бы ей более всего остального. Быть может, она презирала себя за то, что свою энергию и дисциплинированность вкладывала только в борьбу за материальный достаток, а не направляла на высокие цели. Постоянным рефреном моего детства были ее слова, что учеба в школе – это привилегия и что уж если ей приходится вкалывать ради денег, то я, получив эту привилегию, тем более должен стараться. Когда я забросил свою докторскую диссертацию, она была жестоко разочарована, чуть ли не оскорблена. При этом и в школе, и в университете она не слишком-то облегчала мне жизнь: и в школе, и в университете мне приходилось подрабатывать, чтобы пополнить скудные средства, которыми мать меня обеспечивала, хотя на нашем бюджете уже не лежала тяжким грузом выплата по рассрочке за дом. Мое путешествие в Америку она не одобрила, как не одобрила и то, что, вернувшись, я не засел за диссертацию и не взялся за первую же работу, которую мне предложили.

По счастью, долго искать мне не пришлось. Я очень быстро нашел место редактора в издательстве, и мне это дело сразу же понравилось. Издательство планировало расширить программу выпуска юридических книг, и мне предстояло создать журнал и разработать серию учебников. Существовавшие в то время журналы и учебники вызывали у меня раздражение. Я горел желанием применить на практике все, чему научился за годы своего ассистентства, и готов был создавать новый журнал, публиковать учебники, находить нужных издателей и авторов, устанавливать контакты с читателями-студентами, разъезжать по университетским городам.

Издательство находилось в соседнем городе, там я снял новую квартиру, и она была намного лучше всех моих прежних жилищ. Три этажа виллы, построенной в двадцатые годы, переделали в три квартиры, моя квартира располагалась на втором этаже, она состояла из двух маленьких и одной большой комнаты; в большой комнате был огромный балкон с видом на большую лужайку, окруженную густыми елями, которые закрывали соседние дома. Я перевез на квартиру дедовы письменный стол и кресло, свою половину двойной супружеской кровати, кухню, которую уступила мне моя бывшая подруга, и целую гору картонных коробок. Изо дня в день я после работы, сидя на полу в большой комнате, разбирал упакованные вещи: одежду, постельное белье, полотенца, посуду, несколько вариантов моей первой диссертации, материалы и записи ко второй диссертации, старые рефераты, свидетельства и аттестаты, тетради и рисунки, письма и дневники, плюшевых зверюшек, пластмассовые машинки, индейцев из папье-маше, ковбоев и солдатиков, а также другие детские сокровища – молочные зубы, подшипники, магниты и пазлы, а еще – американский стальной шлем, найденный мной в развалинах заброшенного дома, и керосиновую лампу, которую я стянул со стройки. Я распаковал все коробки, потому что, начиная новую жизнь, хотел выбросить все лишнее и оставить только необходимые вещи, как когда-то поступили мои бабушка и дедушка.

Мои индейцы, ковбои и солдатики порастеряли в боях свое оперение, наконечники стрел и штыки, ноги и руки. Я устроил им последний парад. Вспоминая, как зовут каждого из них и кто какие подвиги совершил, я брал их по очереди в руки и вдруг сообразил, что плотная бумага, из которой бабушка и дедушка мастерили эти фигурки, была мне давно знакома. Я стал разворачивать бумагу, увидел на ней с одной стороны буквы и принялся читать. Прочитав несколько фраз, я понял, что читаю роман о солдате, возвращающемся домой. Я собрал все сохранившиеся странички и клочки бумаги, расправил их и отсортировал. Иногда несколько страниц подряд шел связный текст, иногда попадались большие и маленькие пропуски. Я просмотрел все бумаги, в которые были завернуты машинки и прочие детские сокровища, но других страниц не нашел. Отсутствовала и первая страница, с фамилией автора и названием романа.

3

Я стал читать:

…быстрее, чем он рассчитывал, Карл крикнул: «Вперед!» – и все они – граф, гренадер, Герд, Юрген, Гельмут и оба силезца – одновременно спрыгнули на железнодорожную насыпь. Когда они уже катились вниз по откосу, вслед за ними спрыгнули еще двое. Они опоздали с прыжком и не рассчитали полет. Они угодили прямо под колеса, и их жуткие вопли перекрыл гудок локомотива.

Поезд шел быстрее, чем предполагал Карл, и длина состава была короче. Состав проехал, прежде чем они успели добраться до ближайшего леса, и охрана, появившаяся на железнодорожном полотне, открыла огонь. Первая пуля попала в Гельмута: тело его пролетело в воздухе несколько метров и неподвижно застыло на земле. Еще несколько пуль угодило в двух силезцев. Потом громко вскрикнул Юрген, но продолжал бежать. Карл споткнулся, перевернулся через голову и так, кувырком, докатился до кустов и остался лежать под ближайшими деревьями. Остальным беглецам тоже удалось добраться до леса и спрятаться за деревьями.

Пули продолжали свистеть над ними. Однако огонь велся наугад. Охранники их уже не видели. Преследовать их охранники тоже не могли, иначе им пришлось бы оставить без охраны других пленных.

Беглецы лежали, прижавшись к земле, пока не утихли выстрелы, крики команд, громкие голоса. Лежали до тех пор, пока не наступила тишина, которую нарушало только пение птиц, стрекот цикад и жужжание пчел. «Карл», – прошептал…

…чешь умереть? – Карл взглянул на него, словно ему было безразлично, каким будет ответ, важно было только, чтобы он наконец прозвучал. – Если не хочешь умереть, надо ее отнять.

Юрген стоял, прислонившись к дереву и тупо уставясь на свою левую руку, распухшую, словно фаустпатрон, серо-лилово-зеленоватого цвета, издающую жуткую вонь, и медленно качал головой. Потом он с детским выражением взглянул на других беглецов и детским голоском сказал:

– Моя Эльза поет, и если я не смогу больше на пианино…

– Руку надо отнять! – Герд покачал головой и направился к Юргену, он шел решительной, размеренной походкой, словно собирался положить ладони на ручки плуга и провести длинную и прямую борозду. Он подошел к Юргену и левой рукой мягко провел по его волосам, а правой резко и сильно ударил его в подбородок, подхватил обмякшее тело и заботливо опустил на землю.

– Глупый мальчишка.

Карл отдал команду: разгрести угли, один нож раскалить на костре, другой – в кипящую воду, рубашку разорвать на бинты, Юргена держать крепко. Потом он стал резать руку, оскалив зубы, в глазах горел азарт точной, страшной и необходимой работы. Юрген пришел в себя и закричал. Покричав писклявым голосом, он снова потерял сознание. Когда руку отрезали, кровь хлынула ручьем. Карл взял раскаленный нож из костра и приложил его к обрубку. Железо зашипело, от дыма и жуткого запаха графа стошнило.

– Он выживет?

Карл зло прошипел:

– Откуда мне знать, я же не врач.

Он перебинтовал обрубок.

– Откуда тебе было знать, что он умрет, если не…

Карл выпрямился.

– Рука у него совсем загноилась. – Он рассмеялся им в лицо. – Вы ведь уже с трудом переносили эту вонь. Вы хотели его бросить. Хотели оставить его здесь, на острове, – по-вашему, так было бы благороднее?

Снова в его глазах мелькнуло что-то особое, жестокое, холодное, презрительное, внушавшее другим беглецам страх. Когда он опустил оба ножа в кипящую воду и сказал, что через десять минут надо…

…только на вид, только как картинка, а закоченевшие руки и ноги так и не отогрелись. Потом большой красный шар поднялся немного выше, и наступил единственный приятный миг этого дня.

Радуйтесь! Этот миг скоротечен. Солнце потеряет свою багровую окраску, приобретет золотистый цвет. Скоро оно перестанет согревать тело и будет жечь его. Скоро вам придется обмотать голову тряпками так, что останутся только щелочки для глаз с воспаленными, набухшими, отяжелевшими веками. Скоро вокруг зароится мошкара, каждого облепит целая туча, которая будет сопровождать вас до тех пор, пока не наступит холодная ночь. Одежда не защитит вас, не защитят тряпки, которыми обмотана голова, не защитит обувь, и укусы мошкары будут не только чесаться, но и нестерпимо терзать вас, словно нарывы с сочащимся из них гноем.

Радуйтесь! Руки и ноги согрелись, и тундра наполняется запахами. Жалкие пятна мха, редкие цветы и клочки травы, карликовые сосенки – все это благоухает, дурманя голову и дразня обещанием. В этом запахе вы различаете запах родины, запах леса и пустоши, и запах чужого края, в котором растет незнакомая на вкус трава и распускаются невиданные прежде цветы.

В душах товарищей царит тоска по дому и тоска по дальним краям, и беглецы вздыхают, и вздохи их наполнены сладким томлением. Они потягиваются, сами себе удивляясь, потому что в студеную ночь и представить себе не могли, что руки и ноги еще смогут им служить, и усаживаются на землю. Гренадер распределяет жалкие припасы – пригоршню ягод, кусок вяленой рыбы и, пока не вышел запас, по половинке картофелины. Потом они вновь отправляются в путь, стараясь не упустить этот благоприятный миг. Но и тогда, когда это мгновение осталось в прошлом, они снова и снова отправляются в путь, не жалуясь и не мешкая. Путь ведет их домой.

Лишь в то утро, когда они устроили привал у лоченов, все было иначе. Юрген лежал неподвижно; Карл сначала подумал, что Юрген умер, но потом увидел, как тот улыбается. Герд и гренадер проснулись, уселись спиной друг к другу и смотрели вокруг, словно они здесь на летней прогулке. Но увидеть им ничего не удалось. Местность, в которой была стоянка лоченов, сейчас опустела.

– Они обещали вернуться за нами. – Граф, приставив ладонь козырьком ко лбу, всматривался в даль. – Мы должны их здесь дожидаться.

– Здесь так красиво, – сказал Герд.

– Почему, – дивился гренадер, – почему мы все это время считали, что нам надо двигаться дальше?

Юрген с улыбкой смотрел на свою культю.

Карл оскалил зубы. Ему придется идти дальше одному? В эти последние недели он порой мечтал о том, чтобы остаться одному. Часто его спутники висели на нем грузом, словно колодки на ногах, в один прекрасный день они могут стать для него камнем на шее. Они не нравились ему. Не нравился ни Юрген, ребенок, который никогда не станет взрослым, ни глуповатый, заносчивый граф, ни гренадер, боевая машина, из которой никогда не сделать мирного обывателя, как не сделаешь трактор из танка, ни Герд, крестьянская и религиозная праведность которого действовала на нервы. Однако он знал, что будет снова тормошить их, что они будут ныть, нюнить и упираться, что он будет гнать их пинками под зад, пока из них с потом не выйдет та дурь, которой их вчера угостили лочены. Он не отвяжется от них, пока они не поймут, что идут домой.

Добродушный народ эти лочены, подумал…

4

Читал ли я раньше о смердящей руке или о добродушном народе – лоченах? Не припомню. Я перелистывал страницы; одно приключение следовало за другим. Мне хотелось знать, что в книге уцелело от концовки, и я прочел последние страницы:

…все время вперед, до окраин Москвы и до вершин Кавказа. После Сталинграда мы о нем больше ничего не слышали.

Карл покачал головой.

– Он вернется. Он вернется и снова поставит на ноги свое дело и приведет в порядок дом.

Старик язвительно засмеялся:

– Было бы прекрасно. Но что-то не верится. От всех, кто оказался у русских, мы получили весточку, а от него нет.

Он пристально взглянул на Карла.

– Ты тоже вернулся из русского плена? Выглядишь так, словно проделал долгий путь и не ждешь впереди ничего хорошего. Можешь ночевать здесь, на складе, пока не подыщешь чего получше.

– А жена его еще жива?

– Да.

Старик смотрел перед собой не мигая.

– Только она здесь больше не живет.

Он поднял было руки и снова их опустил.

– Тяжелые времена для женщин.

– Я хочу передать ей привет от мужа. Где я…

– От ее мужа?

Старик покачал головой и поднялся.

– Ложись спать. Завтра рано утром я тебя разбужу.

Итак, свою первую ночь на родине он провел на полупустом складе своего магазина. Он прошелся по помещению, чтобы увидеть, что уцелело: множество стульев, несколько шкафов и комодов, первые опытные образцы письменного стола, который он спроектировал, прежде чем его отправили на фронт. Ему по-прежнему нравились эти столы; он правильно поступил, сконструировав письменный стол не для директора фабрики или какого-нибудь партийного бонзы, а для писателя или ученого. Он с благодарностью подумал о старике, спасшем мебель и охранявшем склад. Старик почти ослеп, плохо слышал, с трудом передвигался, ему все это стоило огромного напряжения сил. И он бы здесь не остался, если бы не сохранял хоть немножечко надежды на то, что его молодой шеф вернется с войны. Стоит ли ему открыться?

На следующее утро что-то удержало его от этого намерения, он и сам не знал что. Он поблагодарил старика. Потом он отправился в магистрат; верхние этажи здания были разрушены, но в подвале и на первом этаже явно пахло государственным учреждением, словно ничего и не произошло. Все оказалось очень просто. Его жена проживала в соседнем городе по адресу: Кляйнмюллерштрассе, 58. Он вышел на обочину шоссе, проголосовал, и его подобрал маленький трехколесный грузовичок, который через двадцать минут доставил его до центра соседнего городка. Он шел по улицам, удивленно озираясь: дома не разрушены, сады в цвету, нигде не видно развалин, мусора и воронок от бомб. Колокола на обеих колокольнях церкви пробили полдень, а на рыночной площади продавали картошку, овощи и яблоки. Словно в мирные времена, подумал он, хорошо, что его жене не приходится жить среди развалин.

Он долго стоял перед домом. Дом из красного песчаника, дверь такая, словно кто-то за нею заперт, балкон, на котором можно было бы установить пушки, несколько больших окон и несколько узких, словно бойницы, все здание массивное и мрачное, несмотря на сад, его окружающий. У Карла стало тяжело на душе. Он перешел улицу, открыл садовую калитку и поднялся по ступеням…

Жаль. Я бы с удовольствием еще раз прочел о том, как Карл позвонил в дверь, как ему открыли и как на пороге появилась его жена. И что потом произошло… Читая сейчас книгу, я вовсе не ожидал узнать больше, чем узнал при первом чтении, но тем не менее я читал с напряженным интересом, словно эта история на сей раз могла иметь продолжение и развязку.

5

Устроившись у себя в квартире, я начал устраиваться в городе. Я бывал здесь раньше; этот город был словно красивый родственник моего некрасивого родного городка, и еще школьниками мы ездили туда, в шикарную старинную часть города, в барах, кафе и подвальчиках которого было намного интереснее, чем у нас. Некоторые из моих друзей поступили там в университет, ведь и университет здесь намного старше и известнее, чем наш, и я бы тоже выбрал его, если бы не получил в университете родного города возможность подрабатывать лаборантом.

Чтобы освоиться в городе, я обошел все местные рынки, – в каждую субботу по одному рынку. В этот день недели на рынках вместе с редкими торговцами устанавливали прилавки многочисленные крестьяне из окрестных мест – небольшие прилавки, с которых они сами, или их жены, или бабушки продавали фрукты и овощи, мед, домашнее варенье, фруктовые соки. Понятное дело, что на каждом из рынков стояли разные прилавки. Однако ассортимент всюду был примерно один и тот же, и везде стояли одни и те же запахи, звучали одни и те же слова, густо окрашенные местным диалектом, призывы покупать мангольд или свежую землянику. Публика была разношерстная, и, приглядываясь к ней, можно было познакомиться с разными районами города: вот это явно квартал, населенный старожилами, мелкими буржуа, держащимися особняком, а вот квартал, в котором дома всегда поддерживались в ухоженном состоянии, там старое богатство соседствовало с богатством новоприобретенным, а вот квартал, который перестраивают, – рядом с мрачными и неухоженными жилыми зданиями и небольшими фабриками шикарные, капитально отремонтированные дома и тихие, закрытые для машин улицы с перекрестками, выложенными камнем.

Шел 1980 год, и города, преодолев лихорадку сноса и строительства 50–70-х годов, возвращались к былому самоуважению.

Квартал вокруг площади Фридрихсплац как раз и был одним из перестраиваемых. Часть отдельно стоящих домов, украшенных то тут, то там элементами ренессансного и югендстилевского декора, была уже отремонтирована. Более скромные старые дома рядовой застройки еще ждали своей очереди, но кое-где уже были забраны в строительные леса. Церковь Иисуса с двумя колокольнями, построенная из красного песчаника и желтого кирпича, так нарядно возвышалась над каштанами, рыночными киосками и оживленной площадью, что было сразу видно: ее недавно почистили. По улицам вокруг расположенной по соседству школы проезд транспорта был запрещен, а остальные улицы, на которых было введено одностороннее движение, отпугивали водителей своей сложной паутиной. Я прошелся по рынку, сделал покупки и отправился в ресторанчик на площади с уличными столиками перед входом.

6

Лишь после того, как прочитанное о солдате, возвращающемся домой, однажды мне приснилось, я начал наяву узнавать описанные в романе места.

Во сне я, словно тот самый Карл из романа, пришел в город, проделав долгий путь, бродил по улицам, не узнавая, как и он, прежних домов, пересек рыночную площадь и, как и он, очутился перед массивным, мрачным, угрюмым зданием из красного песчаника. Тут я проснулся и понял, что дом этот мне знаком. Я понял, что видел его, когда сидел на рыночной площади, но тогда не обратил на него внимания.

После работы я отправился туда. Улица, которая идет от Фридрихсплац, называется не Кляйнмюллерштрассе, а Кляйнмайерштрассе, и номер у того самого дома не 58, а 38. Все остальное совпало: красный песчаник, дверь как в тюрьме, балкон как пушечная платформа и окна-бойницы. Дом выглядит мрачно и не бросается в глаза, фасад смотрит на восток и укрыт тенью, но могу себе представить, что в лучах утреннего солнца он выглядит более приветливо. Я это выясню. Я все выясню.

Я открыл садовую калитку, поднялся по ступеням к входной двери и стал читать фамилии жильцов на табличках рядом с кнопками звонков. Карл в романе поднимался по лестнице – я об этом еще помнил, – стало быть, его жена жила на втором, третьем или четвертом этаже. Ни одна из фамилий мне ничего не говорила. Я хотел было позвонить, но удержался. Я записал все фамилии, чтобы потом написать этим людям или позвонить.

Карла подобрал на шоссе маленький трехколесный грузовик, доехали они за двадцать минут. Вероятно, он жил и владел мебельным магазином в городе, в котором я вырос; его жена переехала в соседний город, в котором я теперь живу и работаю. В романе не сказано, где находился склад его магазина. Может быть, неподалеку от нашей старой квартиры? Когда он вернулся с войны, я уже появился на свет. Возможно, я как раз играл на улице, когда он проходил мимо.

Меня развеселила мысль о том, что я едва не встретился с романным героем. Не странно ли, что эта рукопись попала в руки дедушке и бабушке? Быть может, автор был другом моей матери, а она порекомендовала его дедушке и бабушке? Или это произошло случайно? Я помню, что «Романы для удовольствия и приятного развлечения» писали не только швейцарские, но и немецкие авторы. Почему бы не оказаться среди них кому-нибудь из моих земляков? Человеку, который не придумывал города и дома, а заимствовал их из реальности?

7

Дома я продолжил чтение:

…река была широкая, шире всех рек, которые им прежде доводилось видеть.

– Должно быть, это Амазонка, – уважительно произнес Юрген. – Я читал…

Граф издевательски хохотнул:

– Амазонка…

– Заткните глотки.

Гренадер махнул рукой куда-то вверх по течению:

– Что там такое?

Это не было похоже на пароход. Ни на пассажирское, ни на грузовое судно. Ни на баржи, связанные цепочкой, какие Карл видел на Рейне. Казалось, что вниз по реке плывет остров, целый остров с домом посредине и забором вокруг него. Карл понял, что этот плавучий остров – их единственный шанс. Переплыть всю реку они не в состоянии, а вот до острова доплывут, а уж потом, с острова, смогут добраться до другого берега. Он снял башмаки, штаны и рубашку и уложил все в мешок. Зная, что его спутники не удовольствуются никаким объяснением, но все равно последуют за ним, он прыгнул в воду.

Они доплыли. Даже Юрген, который держал свою культю над водой, даже граф, которого охватил нелепый страх, что вода зальет ему нос. Через полчаса, переводя дух, они сидели на бревнах, связанных воедино и образующих плавучий остров.

– А это что такое?

Гренадер показал на забор, над которым возвышалась крыша дома.

– Сейчас узнаем.

Карл поднялся и кивнул гренадеру:

– Пойдем!

Они обошли забор, обнаружили вход, их впустили и отвели к главному.

– Немцы, – рассмеялся тот, – солдаты. Вам тут делать нечего. Вам нет места ни в России, ни в Сибири.

– Да мы и не хотим здесь остаться. Мы хотим домой.

– Ага! – Главный снова засмеялся и хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Вам повезло. Вам повезло, что прибились к аольцам. Если согласитесь на меня работать, я возьму вас с собой, пока те, что на берегу, про вас не забудут.

Он показал рукой сначала на один, а потом на другой берег:

– Советский Союз там, и вот там тоже Советский Союз, а здесь – свободная территория. Никаких партий, никаких комиссаров, никаких Советов. У меня шесть дочерей и шестеро сыновей, и если каждый из них будет иметь по восемь детей, то нашу свободную страну будет населять большой свободный народ. Да здравствует свободная Аолия!

– А что будет, когда вы доплывете до конца?

Карл не знал, что это за река и куда она течет, но ведь куда-то эти плоты сплавляют, куда-то их следует доставить, и явно по эту сторону границы, а не по ту.

Главный взглянул на него враждебно и недоверчиво. Он был огромный, как медведь. На какую-то секунду Карлу показалось, что эти медвежьи лапы его сейчас раздавят. Однако главный снова рассмеялся и хлопнул себя по ляжкам:

– Хитрому немцу хочется знать, что случится, когда путешествие закончится? Свободная Аолия бросится врассыпную. Нас унесет ветром, а когда он опустит нас на землю, свободная Аолия снова сомкнет свои ряды.

Он подошел к широкому, плоскому, сколоченному из грубых досок строению и распахнул ворота. Внутри находился гидросамолет.

Карл задался вопросом, как в один прекрасный день великому и свободному аольскому народу посчастливится долететь на этом маленьком самолете до верхнего течения реки. Правда, если главному удалось достать маленький самолет, он, вероятно, сможет раздобыть и большой. А может, он раздобудет и такой самолет, который вместе с ветром унесет их на родину или, по крайней мере, за границу?

Они пробыли на плоту целый месяц. Каждый вечер главный, его жена и дети устраивали праздник, и беглецы праздновали вместе с ними. Каждое утро они вставали с первыми лучами солнца и рабо…

…словно бы напали великаны, собиравшиеся их уничтожить. На них сыпались градом камни, словно брошенные тысячей сильных рук. Деревья, под которыми они устроили привал, ломались, словно чей-то кулак с размаху обрушивался на маленький лесок, составленный из спичек играющими детьми. Земля содрогалась, готовая провалиться в никуда. Карл, устроившийся на ночлег за скалой и тем самым спасшийся от летевших обломков, за глухими ударами падавших камней и треском ломавшихся деревьев услышал крики своих товарищей. Он различил крик Юргена, такой же пронзительный, как тогда, когда Карл ампутировал ему руку, различил хриплый крик графа и вопль гренадера, который ревел так, словно он, уже раненный, бросился на врага в штыковую атаку. Голоса Герда он не услышал, но потом увидел его в бледном свете луны, в нескольких шагах от скалы, за которой прятался, увидел, как на Герда падало дерево, за секунду до этого защитившее его от камней, и Карлу хватило этой секунды, чтобы протянуть руку и затащить Герда за скалу. Они лежали в укрытии, тяжело дыша, а снаружи продолжала бушевать ярость великанов, и крики людей доносились все глуше и наконец вовсе умолкли.

На следующее утро они решились выглянуть из своего укрытия и не узнали местности, в которой находились вчера. Герд попытался приподнять несколько камней в поисках своих товарищей, но вскоре вынужден был отказаться от этой затеи. Месиво из сломанных деревьев, веток и камней образовало слой толщиной метра два, покрывавший то место, на котором вчера их товарищи расположились на ночлег. Чтобы их отрыть, потребовался бы экскаватор.

– Вчера нам не повезло с самолетом, а ведь граница была совсем близко, и вот сегодня новая беда. Неужели мы обречены?

Карл презрительно фыркнул:

– Обречены? Все равно это лучше, чем сгинуть на руднике. Самый худой день на свободе лучше, чем самый хороший в шахте.

Он задумался о сказанном, потом добавил:

– Даже смерть на воле лучше, чем рудник.

Герд покачал головой:

– Я знаю, ты прав, но нас словно сам Господь подвергает испытанию.

– Надо уходить.

– Погоди. – Герд взял Карла за локоть. – Ты ничего не чувствуешь? Не чувствуешь, как они прощаются с нами и хотят, чтобы мы с ними попрощались?

Он приложил ладонь к уху, словно прислушиваясь.

Карл попытался справиться со своим нетерпением, начав считать про себя. «Я досчитаю до пятидесяти», – подумал он, а потом досчитал до ста, потом – до ста пятидесяти. Продолжая считать, он услышал, как Герд тихонько напевал: «Был у меня товарищ, уж прямо брат родной…»[45]

8

Как раньше я не мог вспомнить, что уже когда-то читал о смердящей руке и приветливых лоченах, так и теперь, сколько ни напрягал память, не мог припомнить, встречался ли мне раньше отрывок о свободной Аолии и о ярости великанов. Не помнил я ничего и о встрече со стариком, верно охранявшим хозяйский мебельный склад, хотя конец истории занимал меня особенно сильно. И все же несмотря на то, что при чтении этих отрывков я не узнал чего-то ранее прочитанного, они вызвали у меня впечатление чего-то давно знакомого и близкого. Близкого и все же одновременно нового – чего-то здесь явно не хватало. Иногда мне казалось, что здесь не хватает водных просторов, что в приключениях Карла, о которых я словно бы читал в какой-то другой книге, вода играла значительно большую роль. Не только широкая река, но и большие озера и бескрайние моря, острова и побережья, озеро Байкал и Аральское море, Каспийское и Черное моря.

Этот обман памяти действовал на меня раздражающе. В бытность мою ассистентом я некоторое время вместе с коллегами работал над компьютерной программой по разрешению юридических казусов, и программа эта должна была выдавать ответ на вопрос, был ли тот или иной иск решен положительно, были ли выдвигаемые претензии обоснованными, а возмещение ущерба обязательным. Вскоре мы поняли, что проблема заключается не в хитростях программирования, не в объеме памяти и скорости вычислений. Она заключалась в том, что мы не знали точно, как поступают юристы, когда они разбирают дела. И пока мы в этом досконально не разобрались, невозможно было создать симуляцию этого процесса в компьютере. И хотя мы нашли много материалов о том, что обязаны делать юристы, разбирая судебные дела, мы не обнаружили почти никаких данных о том, что они в действительности делают. Одной из немногочисленных зацепок было предположение, что при разрешении юридических казусов, как и при постановке врачом диагноза или во время опытов, проводимых химиком, решающую роль играет распознавание типовых моделей, и мне поставили задачу провести интервью с юристами по поводу роли распознавания моделей в их работе.

– Ощущение дежавю, – ответил мне один судья на пенсии, – ощущение узнавания чего-то уже знакомого, хотя на самом деле с этим прежде не сталкивался. С возрастом это случалось со мной все чаще: мне казалось, что в новом судебном деле я узнаю старое, прежде знакомое, я выносил решение, не задумываясь, но когда я собирался поставить папку с завершенным делом на полку рядом со старым, выяснялось, что этого старого дела не существовало в природе.

– А как вы объясните?..

– Мы с вами сейчас толкуем о моделях. С годами в мозгу не только накапливается память о прежде рассмотренных делах и принятых решениях, но элементы, из которых эти прежние образцы состоят, складываются в новые образцы и модели. Их-то и узнаешь в случае дежавю.

– Они сами складываются в новые модели?

– Ну, знаете, возможно, что эти варианты ты уже однажды обдумывал, когда искал решение для одного из дел. Говорят, что у Наполеона утром перед битвой под Аустерлицем было такое дежавю. Мне это понятно. В его памяти хранились не только битвы, которые ему были известны и в которых он участвовал, но и все битвы, о которых он по той или иной причине мог подумать, то есть сплошные образцы и модели, состоявшие из таких элементов, как солдаты, пехота и кавалерия, пушки, местность, позиция. Одной из таких моделей и оказалась модель битвы под Аустерлицем.

Использование существующих моделей при разработке нашей программы уже само по себе представляло весьма сложную задачу. Что уж тут говорить о моделях вымышленных? Каковы элементы, из которых составляются модели юридических решений? Если бы и удалось их определить, то как программе удалось бы соединить их с вымышленными моделями, причем не произвольными, а связанными с вынесением справедливого решения? А уж тем более с образцами справедливого решения, которые не несли бы на себе ни малейших следов, связанных с размышлениями о пользе дела?

Мне не удалось найти ответ ни на один из этих вопросов. Я просто представил отчет о моих интервью, вот и все. Я с удовольствием работал в издательстве как раз потому, что там не надо было заниматься такими загадками. Как надо обходиться с авторами, может ли быть принята та или иная рукопись, хорошо или плохо продается та или иная книга? Загадками тут и не пахнет.

А вот теперь я снова столкнулся с загадкой. У меня было ощущение дежавю и был шанс вспомнить, как было дело. Чем занимались герои этого романа за моей спиной, в какие модели укладывались их судьбы?

9

Я дочитал до конца:

…был оживлен и весел, но глаза были усталые, а у рта грустная складка.

– Все погибло: магазин, дом – все.

– Мы все отстроим заново.

– Как рождественские ясли, – улыбнулась мать, и Карл вспомнил, как на Рождество двоюродный брат новым мячом разнес на куски старые рождественские ясли и разметал все фигурки и как они с матерью снова все восстановили.

Он хотел было улыбнуться в ответ, но ее улыбка уже погасла, и она снова сказала:

– Все разрушено: магазин, дом – все.

Он не хотел повторять сказанного, но другие слова не приходили ему в голову. Сказать, что дом – это всего лишь дом, а магазин – всего лишь магазин? И что важно только одно: жив ты или нет?

– Все…

– Перестань!

Он так громко закричал на мать, что проснулся и вскочил на ноги. Герд спросил:

– С тобой все в порядке?

Он кивнул:

– Мне жаль, что я тебя разбудил.

– Тебе снился рудник? Мне каждую ночь снится, как я толкаю вверх вагонетку. Помнишь ту тяжелую вагонетку, которой убило Вестфалена, когда он не в силах был больше толкать ее и она его задавила?

Карл кивнул:

– Спи, Герд. Не думай о вагонетке. Не думай о мертвых. Думай о родине.

Спустя некоторое время Герд спросил:

– Как-то они нас примут?

Карл презрительно усмехнулся:

– Я их об этом спрашивать не стану.

…и если они не заплатят, его проклятие будет лежать на них. С тем он их и отпустил.

Они двинулись в путь. Карл и Герд шли, поочередно меняя друг друга, то Карл впереди, то Герд. Почва была каменистой, но песок, до которого вроде бы оставалось еще четыре дня пути, уже скрипел на зубах. Ветер дул непрестанно, он забивал рты песком, засыпал волосы и одежду, забивал уши, нос и глаза, которые превратились в узкие щелочки. Горы вечером первого дня казались столь же далекими, что и утром в начале пути, то же самое было на второй и на третий день. На четвертый день пути они больше не обращали внимания на горы. Они добрались до колодца. Хотя они были к этому подготовлены и не слишком многого ожидали, разочарование было сильным: вода была зловонной.

– Он сказал, что воду можно пить.

Карл оборвал его:

– Хватит тебе. Если у нас нет выбора, нечего ныть и причитать. Мы станем пить эту воду, мы возьмем ее с собой про запас, и мы за нее заплатим.

В углублении за камнем с начертанными на нем буквами уже лежало несколько монет; Карл, как было обещано, положил туда деньги.

Вода отдавала затхлостью, и все же это была вода. Она напитала губы, рот и гортань. Она булькала в животе. Она смочила их лица и руки.

– Очень хорошо, – торжественно произнес Герд, – очень хорошо.

Они наполнили водой бутылки и продолжили путь. Герд ничего не замечал вокруг, а Карл не сказал ему о темных тучах над кромкой гор. Что бы там ни затевалось, ничего не остается, как идти дальше. Облака скоро закрыли не только горизонт, но и край неба над горами, а потом и половину небосклона.

Теперь и Герд их заметил:

– Скоро будет дождь!

Карл кивнул. Он следил, как туча увеличивается в размерах. Это была не простая туча. Она была как живая, как рой москитов, как пчелиный рой, как птичья стая. Внутри тучи происходило круговое движение, что-то там переворачивалось, что-то извергалось наружу, а потом снова втягивалось внутрь, и туча продолжала расти. Кроме того, раздавался странный шум, словно пронзительный свист, – Карл ничего подобного не слышал и не хотел бы никогда услышать. Шум этот напоминал ему шипение, исходящее от линии электропередач, и в этот момент он заметил всполохи молний. Не обычные молнии, какие он видел раньше, не короткие всполохи и вспышки света, а ослепительное переплетение молний, словно переплетение артерий на руке жуткого, грозного, бичующего древнего бога. Разразилась настоящая электрическая буря. Карл услышал, как в воздухе раздается треск, и почувствовал, как волосы на голове у него стали дыбом, а потом до него донесся ужасный вопль, режущий слух, словно лезвие ножа, разверзающийся, словно открытая рана, и увидел Герда, которого на секунду охватило пламя, а потом он упал, покатился по земле и затих у него в ногах, весь почерневший. Его черное, искаженное гримасой лицо мелькнуло лишь на секунду, а потом все почернело вокруг, обрушился ветер, песчаная буря хлестнула по лицу, и Карл упал на колени.

«Вот он, Страшный суд, – подумал он. – Если я переживу это, то переживу и все остальное. – Он почувствовал, как его все сильнее засыпает песком. – Мне нельзя здесь оставаться, не хочу, чтобы меня здесь засыпало. Не хочу, чтобы меня здесь похоронило».

Он поднялся на ноги и двинулся вперед, шаг за шагом. Он шел без цели, из последних сил; он передвигал ноги только усилием воли. Черт бы все побрал: этот песок, эту пустыню, эту смерть, но он им просто так не сдастся. Трижды он валился с ног и чувствовал, как песок вырастает вокруг него и грозит погрести его под собой, и трижды он снова вставал и продолжал путь. А потом он шел не сам, а что-то толкало его вперед, несло и бросало по сторонам. Туча больше не старалась засыпать и похоронить его. Она то вдыхала его в себя, то выдыхала, поднимала в воздух и несла прочь, сдувала его с земли, словно хотела позабавиться и поиграть с ним. Он ничего не мог сделать, ничего. Он только отмечал про себя, что еще жив.

Вдруг он ощутил, что в состоянии открыть глаза. Песчаная буря прекратилась. Небо снова сияло голубизной, сияло высокомерием, словно не хотело, чтобы кто-то заметил, как его унизили, укутав в тучу столь грубым образом. Карл порадовался солнцу, которое он так часто проклинал, бредя по пустыне, приветствовал его как друга после мрачной бури. Он увидел, что буря вынесла его к подножию гор. На одном из серых склонов он заметил круглую скальную вершину, на которой стояла маленькая хижина, и понял, что буря направила его к цели.

Когда он почти добрался до хижины, дверь в ней отворилась, на порог вышла женщина и направилась в его сторону. Она идет словно королева, подумал Карл, и его охватил страх. У него не осталось ни сил, ни воли, он совсем ослабел. Он был в лохмотьях, весь покрыт коркой грязи, от него несло вонью – сейчас она позовет своих мужчин, и они прогонят его, словно бродячего шелудивого пса. Он видел, как она красива, видел ее волнистые волосы, сильные плечи, полную грудь, округлые бедра и длинные ноги. Когда она подошла ближе, он увидел в ее глазах немой и дружелюбный вопрос, увидел, как она улыбается. Он попытался что-то ответить, но смог выдавить из себя только какой-то хрип, и в этот же самый момент он споткнулся о камень и упал на бок. Последнее, что мелькнуло в его сознании, была мысль, что он хотел пасть ей в ноги.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит на постели. Он чувствовал прикосновение льняных простыней, и впервые за многие годы это было ощущение словно от чистой воды или от свежего хлеба. Он услышал пение, открыл глаза и увидел…

…тебя не удерживаю. Я дам тебе длинное пальто и большую отцовскую сумку, дам в дорогу припасов, чтобы тебе хватило на переход через горы и долину, по которой проходит граница.

Карл не знал, стоит ли ей верить.

– Я…

– Ничего не говори.

Калинка обвила руками его шею и прижалась головой к груди.

– Если тебя так мучают воспоминания о родине… Воспоминания о другой… Будет ли тебе с ней хорошо? Будет ли она петь тебе песни на сон грядущий? Знает ли она, какие травы нужно собрать, если вновь заболит старая рана? Прижмет ли она твою голову к своей груди, если тебе приснится рудник и ты в страхе проснешься? Как бы я хотела, чтобы ты остался еще на девять месяцев, а потом еще и еще – навсегда.

Калинка выпустила его из объятий и ушла в хижину. Он устремил свой взор в ту сторону, куда ему предстояло идти, в сторону пустыни, отрогов гор и вершин, и во взгляде его не было ничего от той печали, которая одолевала его, когда он частенько стоял здесь и смотрел вдаль. Он грустил, что приходится расставаться, но радость от мысли, что он отправляется в путь, была сильнее.

Некоторое время спустя она позвала его. Она приготовила шинель и сложила дорожную сумку. Она подала ему еду, такую же, как и в прошлые вечера. Она обнимала его ночью точно так же, как во все прошлые ночи. Когда он утром встал и отправился в путь, она притворилась спящей. А потом она стояла у порога хижины и смотрела ему вслед. Смотрела, как он поднимался в горы все выше и выше…

Девять месяцев! Он встретил Калинку на девяносто третьей странице, а покинул ее на девяносто пятой, то есть девять месяцев он не занимался ничем другим, кроме как ел, печально вглядывался в даль и любил женщину. Девять месяцев, в течение которых он не мог отправиться дальше, – нет, девять месяцев, в течение которых он не хотел отправляться дальше, несмотря на тоску по дому и жене.

Я удивился, что мои высокоморальные дедушка и бабушка позволили герою так себя вести. Или они наказали его за такое поведение, повернув сюжет так, что по возвращении домой он узнал: его жена живет с другим? Если роман заканчивался наказанием Карла, то жена его не могла встретить мужа, считавшегося погибшим, радостным криком после первых мгновений испуга, не могла заключить его в объятия. И другому мужчине, разоблаченному лжецу и обманщику, не пришлось убираться прочь. И Карл, если бы он осмелился бросить вызов сопернику, потерпел бы жалкое поражение.

10

На выходные я съездил к матери. Когда деревенька на берегу Неккара, в которую она переехала вместе со мной, стала предместьем города, она переселилась в деревню на краю Оденского леса. Она со всеми здоровалась, любила поболтать с другими женщинами в лавке, но в остальном жила сама по себе. Она всегда любила водить машину и теперь, когда смогла себе это позволить, купила спортивный кабриолет. По дороге на работу ей приходилось торчать в пробке. А вот вечером она работала допоздна и по дороге домой наслаждалась быстрой ездой. Летом она откидывала верх автомобиля, распускала длинные светлые волосы по ветру и во время остановки перед светофором наслаждалась восхищенными взглядами мужчин, на которые она обычно никак не реагировала. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не строгость во взгляде и презрительная усмешка на губах. Всего этого в машине у светофора было не разглядеть. Иногда выражение строгости и презрения исчезало с ее лица. Возможно, в этом были виноваты сумерки на террасе ее дома или свет от свечи в ресторане.

Я навещал ее раз в месяц, иногда мы встречались в городе, чтобы вместе пойти в кино или поужинать, – это были легкие и скучноватые встречи. Мать обходилась со мной не то чтобы без особой душевности, но как-то очень сдержанно. Она вообще была сдержанной, а по отношению ко мне она эту сдержанность подчеркивала, потому что хотела добавить к моему воспитанию немножко мужского начала. Ей были чужды нежность, доверительность, умение грустить о том, что довелось пережить, или о том, что упущено, чужда всякая нерешительность и неопределенность. А может, она все эти чувства так долго и глубоко прятала в себе, что они больше не пытались выйти наружу. Мы рассказывали друг другу о событиях своей жизни, не особенно их комментируя. Ко мне она продолжала относиться со строгостью, но свои упреки облекала в приличествующую случаю вопросительную формулу: «Ты еще вспоминаешь о своей докторской диссертации? Ты еще встречаешься с той женщиной, с которой меня тогда познакомил?»

Иногда я привозил с собой все необходимые продукты и готовил еду. Мать не любила и не умела готовить. Я вырос, питаясь хлебом, бутербродами и разогретыми готовыми блюдами. Она редко бывала такой открытой и воодушевленной, такой по-девически оживленной, как в тех случаях, когда я возился на кухне у плиты, накрывал на стол, а она рядом со мной занималась чем-нибудь необязательным или потягивала шампанское из бокала. Запретные темы оставались запретными: об отце, о ее отношениях с ним, о ее связях с другими мужчинами и с ее шефом она и в такие вечера ничего не рассказывала. Зато она рассказывала о своем детстве, о том, как после бегства от русских начинала все заново, как мешочничала по крестьянским дворам в окрестностях, о продуктовых пакетах с американской помощью, о том, как собирала крапиву и варила ее.

– Ты варила крапиву?

– Да, представь себе.

– А меня ты с собой брала, когда мешочничала?

– Да, тогда я была маленькой храброй светловолосой женщиной с ребенком на руках. Ты рано стал зарабатывать деньги.

Я расспрашивал ее о «Романах для удовольствия и приятного развлечения». Насколько мне известно, она никогда не ездила со мной к бабушке и дедушке, и без меня тоже туда не ездила. Помню, я еще в детстве приставал к ней с расспросами, пока она мне не объяснила: дедушка и бабушка не могут ей простить, что их сын полюбил ее и женился на ней и поэтому остался в Германии и погиб, и хотя она понимает горе дедушки и бабушки, но не видит причин, почему ей надо каждый раз нарываться на эти несправедливые упреки. Я скрепя сердце, но с гордым видом сказал ей тогда, что в этом случае я тоже к ним больше не поеду. Нет, расставила она все точки над «i», мне ведь, в отличие от нее, не приходится от этого страдать. «И не вздумай обижаться на дедушку и бабушку. Они тебя любят, и ты их тоже. Они хорошие люди. Вот только с горем своим никак не могут справиться».

– Ты помнишь ту романную серию, которую дедушка с бабушкой издавали после войны? Ты когда-нибудь рекомендовала им кого-то из авторов? Ну, там, друзей или знакомых, которые писали романы?

– Ты ведь сам знаешь, у меня с бабушкой и дедушкой отношения ограничивались только самым необходимым. Я у них узнавала, когда твой поезд прибудет к ним, когда ты вернешься от них домой, сколько времени ты у них пробудешь. Никаких авторов я им не рекомендовала.

– А тебе знаком дом из красного песчаника по адресу: Кляйнмайерштрассе, тридцать восемь, неподалеку от Фридрихсплац, рядом с церковью Иисуса?

– Это что, допрос? Позволено мне будет узнать, в чем меня обвиняют?

– Это не допрос. Я просто пытаюсь кое-что выяснить об одном из романов, вышедших в этой серии.

Я рассказал ей о том, что читал много лет назад и что снова прочел совсем недавно, рассказал о приключениях Карла и о том, как я обнаружил этот дом.

– Автор, вероятно, жил в этих краях!

– Тебе что, нечем больше заняться?

– Ты о моей диссертации? Знаешь, мама, я не стану ее дописывать. Ты и представить себе не можешь, как я рад, что от нее отделался. Иногда я с удовольствием размышляю о той или иной проблеме. А вот закончить диссертацию – нет, мне важнее узнать о том, чем закончилась история этого Карла.

– Есть с десяток вариантов концовки подобной истории. Ты и представить себе не можешь, какую бездну историй о тех, кто вернулся домой, рассказывали и печатали после войны. Был даже такой жанр – романы о солдатах, вернувшихся с войны, как, к примеру, жанр любовного и военного романа.

– Расскажешь мне какой-нибудь вариант?

Она задумалась. Ей потребовалось время, чтобы поразмыслить как следует. Потом она сказала:

– Она остается с другим. Ей сообщили, что Карл погиб, и она горевала о нем, а потом встретила другого человека и полюбила его. Карл сохраняет спокойствие, когда она ему об этом говорит. А потом он требует от нее и от того, другого, чтобы они поклялись жизнью своих дочерей, что никогда и никому не расскажут о том, что он жив. Она удивляется, он настаивает на своем, и она дает такую клятву, а вслед за ней клянется и тот, другой мужчина. И Карл уходит навсегда.

11

«Неужели тебе нечем больше заняться?» Мать умела пробудить во мне угрызения совести. Это был ее способ воспитания, с помощью которого она добилась, что я хорошо учился, и позаботилась о том, чтобы я примерно выполнял свои обязанности по дому и в саду, аккуратно разносил журналы и был вежлив со своими друзьями и знакомыми. Привилегию учиться в школе, жить в красивом доме с прекрасным садом, иметь деньги на все необходимое, а также на кое-какие излишества, наслаждаться дружбой приятелей и любовью матери – все это нужно было еще заслужить. И заслуживать это следовало охотно и радостно; решение конфликта между долгом и желанием заключалось, по мнению моей матери, в том, чтобы выполнение долга стало для меня желанной обязанностью.

Повзрослев, я стал над этим смеяться. Я думал, что я от этого избавился, когда с легким и радостным сердцем отказался от завершения докторской диссертации. Однако стоило матери задать свой вопрос-упрек, как угрызения совести снова дали о себе знать с прежней силой, причем, как и раньше, для этого даже не потребовалось повода в виде дурного поступка. Меня опять мучила совесть, хотя я не знал за собой никакой вины.

Однако кто ищет, тот всегда найдет. В калифорнийском раю я принял решение оставаться для моей бывшей подруги и для ее сына добрым другом, коли они в этом нуждались. Выполнить это решение мне так и не удалось. А ведь это было похвальное решение, и моей сумасбродной подруге Веронике нужен был хороший друг, а ее сын Макс, о котором его родной отец никогда не заботился прежде и не заботится теперь, за восемь лет проживания со мной под одной крышей привязался ко мне больше, чем к кому-либо еще, и мне удалось отговорить его от многих глупостей. Я не хотел, чтобы Макс расплачивался за то, что я не хочу встречаться с мужчиной, с которым Вероника закрутила роман перед тем, как мы с ней расстались.

Встретился я уже не с этим человеком, а с ее новым любовником. Вероника отказалась от моей дружеской поддержки: я, дескать, нужен был ей, когда ее оставил прошлый ухажер, а теперь она и без меня обойдется. Но Макс так обрадовался мне, и мы с ним вспомнили о нашей старой привычке и раз в две недели стали вместе ходить в кино. Иногда мы не только ходили в кино, но заглядывали в кафе, чтобы съесть пиццу или жареные колбаски с картошкой фри и выпить стакан-другой колы.

Теперь мне было чем заняться по крайней мере раз в две недели. Но именно эти занятия вдруг помогли мне взять след в моих поисках, в моих попытках узнать, чем закончилась история Карла, и я воспринял это как знак свыше, позволивший мне не мучиться угрызениями совести и продолжить разыскания. Мы сидели с Максом в кино и смотрели «Приключения Одиссея» с Кирком Дугласом в главной роли, и тут вдруг у меня словно пелена с глаз упала. То, что наводило меня на мысли о Каспийском или Черном море, на самом деле было связано с Эгейским. История «Одиссеи» как раз и была тем образцом, по которому выстраивались истории Карла и его спутников, все их блуждания, приключения, все выпавшие на их долю испытания, их гибель и возвращение Карла домой.

О приключениях Одиссея я читал в детстве в сборнике греческих мифов и легенд. В школе я переводил отрывки из «Одиссеи» с греческого на немецкий, а девяносто шесть первых строчек греческого оригинала я даже учил наизусть. Полифем, сирены, Сцилла и Харибда, Навсикая, Пенелопа, месть женихам – все это сохранилось в моей памяти. В ту же ночь я перечитал «Одиссею». Я начал читать с конца. Я думал, что Одиссей обрел счастье и родину на Итаке вместе с Пенелопой. А тут я узнал, что он, оказывается, снова с нею расстался и с веслом на плече отправился в путь и странствовал, пока не пришел в страну, жители которой не имели представления о том, что такое весло, корабль, море и соль. Он не остался в этой стране и отправился дальше. Правда, умереть ему было суждено вдали от моря, а поскольку Итака – это остров, то, значит, и умер он далеко от родины. Так предсказал ему Тиресий, когда Одиссей спускался в Аид, а Гомер в конце «Одиссеи» подтверждает, что предсказание Тиресия сбылось.

Обнаруженное мной в конце поэмы указание Гомера отсылало к той ее книге, в которой Одиссей сошел в царство мертвых и от Тиресия узнал о своем будущем. В этой же книге Одиссей попал к лестригонам, великанам, которые съели многих из его спутников и разбили корабли, а перед этим он нашел приют в семье Эола, имевшего шестерых сыновей и шесть дочерей и обитавшего на плавучем острове, а еще прежде Одиссей силой заставил продолжить путешествие своих спутников, потому что они забыли о родине, полакомившись листами лотоса у гостеприимных лотофагов. В Аиде Одиссей разговаривал не только с Тиресием, но и со своей матерью, а после этого его спутники посягнули на быков и овец бога солнца и в наказание погибли во время бури, а Одиссея волны выбросили на остров к нимфе Калипсо, где он оставался ровно девять лет, прежде чем она отпустила его.

Кроме того, Одиссей и его спутники попали к циклопу Полифему и провели в усладах целый год у богини Цирцеи, а еще их искушало волшебное пение сирен, и они проплыли между угрожавшими гибелью Сциллой и Харибдой. Вероятно, мой автор заимствовал и другие приключения, описанные на несохранившихся страницах романа. Итак, встреча с Полифемом превратилась в сцену, когда Карла и его товарищей засыпало в пещере, из которой они, обманув спасательные команды русских, смогли выбраться самостоятельно? А Цирцея стала сибирской волшебницей-шаманкой? Сирены превратились в хор сотрудников КГБ[46], водоворот и скала в романе не упомянуты, однако, возможно, они превратились в узкое горное ущелье или в большой водопад. Автор произвольно варьировал сюжеты. Аольский предводитель не был повелителем ветров, но владел самолетом и, вероятно, помог Карлу раздобыть самолет, с управлением которого товарищи Карла не справились точно так же, как спутники Одиссея с мехом Эола, в котором были заключены подвластные ему ветры; великанов в романе не было, но природная стихия бушевала так, как бушуют великаны; Карл встретил мать не в Аиде, а во сне; а вот Герд хотя и не крал у бога солнца быков и овец, но, предположительно, украл монеты у хозяина колодца. Песчаная буря была вместо бури морской – и отчего же автору нельзя было написать о Каспийском или о Черном море? А девять месяцев, проведенных у Калинки, равнялись в наш ускоренный век девяти годам у Калипсо, – возможно, это было связано с тем, что автор писал свой роман после войны?

Юрген со смердящей рукой обязан своим появлением Филоктету с его зловонной ногой, а за образом верного старика скрывался пастух Эвмей, которого Одиссей первым встретил на Итаке и который помог ему в борьбе с женихами. Такой помощи вряд ли можно было ожидать от старика, верно служившего Карлу, ведь он был почти слепой, глухой и слаб на ноги. Да и вообще, концовка романа во многом не совпадала со своим образцом, поэтому «Одиссея» не могла мне подсказать разгадку, чем же закончился роман. В романе не было Телемаха, то есть сына Карла. Карлова Пенелопа не противилась женихам, а выбрала одного из них и родила от него ребенка, а то и двух. Убить его было делом не столь очевидным, как свирепая расправа, учиненная Одиссеем над наглыми женихами, которые унижали, притесняли и обкрадывали Пенелопу. Нет, в доме 58 на Кляйнмюллерштрассе или в доме 38 на Кляйнмайерштрассе никакой резни не случилось.

12

Почему автор в конце истории отклонился от выбранного им образца? Но не менее интересен был и другой вопрос: почему он следовал этому образцу почти до самого конца? Из того, что я прочитал, у меня не возникло такого впечатления, – казалось, перед автором лежали чистые листы, а рядом «Одиссея», которую он без какой-либо доли фантазии просто пересказывал своими словами, перенося все приключения из мира легенды в мир Карла. Скорее тут чувствовалась некая игра. Человеку нужно было написать книгу, он затеял рассказать историю о солдате, возвращающемся с войны, он знал, как эти люди говорят, знал «Одиссею» и решил не затрачивать особых усилий. Он не дал себе труда ознакомиться с географией Сибири, с ее границами и растительностью. Ему было не важно знать, что в Сибири реки текут не на юг, а на север. Он знал, что в Сибири есть тундра, леса и реки, что в южной ее части есть жаркие и сухие края и что они граничат с другими странами. К чему обременять читателей лишними названиями!

Да и так ли уж мы жаждем точного знания? Я вспомнил своего старого друга, который, как никто другой, может рассказать о расположении и названиях звезд и созвездий. Все это он сам выдумывает, но, даже зная это, слушаешь его с увлечением. Потому ли, что подлинные имена для нас столь же бесполезны, как и вымышленные? Потому ли, что для нас важно только одно: дав звездам имена и обозначив их место, он сделал мерцающий светилами небосвод понятным и знакомым для нас?

После «Одиссеи» я прочел книгу Йозефа Мартина Бауэра «Пока шагают ноги»[47]. Помню о громадном успехе, который имела эта книга в 1955 году при своем появлении, и успехом этим она была обязана тому, что люди воспринимали ее как подлинную историю. Немецкой душе и уму было приятно, что немецкий солдат в одиночку добрался из Сибири до порога родного дома. Долгий путь Клеменса Форелля, как и путь Карла, пролегал через реки, тундру и леса, пустыни и горы. Оба беглеца двигались на юг; как бы они добрались до Германии из Сибири, если бы двигались через Урал, всю Россию, Польшу и Чехословакию! Маршрут Клеменса Форелля описан подробно, со всеми этапами, а обстоятельства его прибытия в Иран представлены в таких деталях, что у читателя создается впечатление полной достоверности. Я задался вопросом, не слишком ли я упрощаю дело, представляя себе автора человеком с богатой фантазией, разыгравшим читателя? Ведь могло быть и так, что автор, рассказавший о Карле, поведал нам истинную или по крайней мере возможную историю, только слегка приукрасив ее?

Вопрос о жизни немецких военнопленных в Сибири подробно изучен, и об этом существует доступная литература. Из этих источников я узнал, что у большинства немецких военнопленных воля была сломлена, им не хватило внутренней силы, которая нужна, чтобы решиться на побег. Тем немногим, кто на это отважился, побег не удался. Роман «Пока шагают ноги» приблизил читателя к великому явлению, показал на примере выдуманной истории, что из безвыходности плена есть выход, что из плена все же можно бежать и после долгих странствий добраться домой.

Итак, дело все же в авторе, которому понадобилось написать книгу и который не стал себя особенно утруждать. Как случилось, что человеку, который до тонкостей знал «Одиссею», пришлось вдруг писать «для удовольствия и приятного развлечения»? Я был уверен, что за плечами этого человека наверняка стоит гимназическое образование. А дальше, по-видимому, был университет. Возможно, его взяли на фронт, а после войны он не сразу вернулся к прежней профессии и перебивался тем, что писал приключенческие романы. Написал сначала роман на сюжет «Одиссеи», потом воспользовался мифом о Ясоне, потом об Эдипе, а потом об Оресте? А когда жизнь более-менее наладилась, он стал учителем греческого языка, преподавателем философии или директором театра?

Я отправил запросы в Немецкую национальную библиотеку и в Швейцарскую земельную библиотеку, чтобы выяснить, имеются ли в фондах этих библиотек «Романы для удовольствия и приятного развлечения», и получил отрицательный ответ. Мне написали, что в принципе в их фондах хранятся все издания, напечатанные в Швейцарии и Германии; правда, некоторые прошлые издания мелких издательств могли к ним и не поступать.

Я поместил объявления в «Новой цюрихской газете»: «В научных целях разыскиваю книжки из серии „Романы для удовольствия и приятного развлечения“, выходившие с начала сороковых до начала шестидесятых годов. Прошу присылать названия книг и фамилии авторов, а также запрашиваемую цену на номер…» Я получил один-единственный ответ, и к письму был приложен 242-й выпуск серии, роман Гертруды Риттер «Тревожный вызов в полночь». По крайней мере, мне удалось таким образом выяснить, что серия выходила в Базеле, в «Рейнском издательстве», на логотипе которого была изображена река с плывущим по ней крытым паромом. «Рейнское издательство» моему знакомому книготорговцу было неизвестно. Однако в Торговом регистре я обнаружил название издательства, а фамилию его владельца нашел в телефонной книге города Базеля. Я позвонил по телефону и поговорил с сыном этого человека, носившим ту же фамилию. Он сказал мне, что отец его уже умер, издательство закрыто, а сам он торгует компьютерами. Он помнил моего деда; когда он был маленьким, старый господин регулярно приносил в издательство рукописи и забирал гранки и верстку. Архив издательства? Нет, архива не сохранилось.

13

Как-то в четверг после работы я отправился к дому на Кляйнмайерштрассе, 38, и позвонил в звонок квартиры, расположенной на втором этаже. Именно на втором этаже – ведь чем дольше я пытался вспомнить, чем закончился роман, тем больше проникался уверенностью, что Карл поднялся по лестнице именно на этот этаж. Я не стал ни писать, ни звонить заранее; мне захотелось подняться по лестнице и остановиться перед дверью, как это когда-то сделал Карл, – прийти без предупреждения, не подготовленным к тому, что произойдет.

На табличке рядом с кнопкой звонка была написана фамилия Биндингер. Я помедлил. На Фридрихсплац играли дети, колокола церкви Иисуса пробили шесть. Когда я позвонил во второй раз, я услышал жужжание замка и распахнул тяжелую дверь. Лестничная клетка была просторная, лестница пологая, а ступени широкие, стена была обшита деревянными панелями, доходившими до уровня груди и украшенными рельефным меандром; за панелями явно ухаживали, а на первом этаже напротив входа в квартиру висело потемневшее панно во всю стену, на котором был изображен всадник, окруженный множеством народа в разноцветных одеждах со знаменами и вымпелами. Я пошел по лестнице наверх.

В проеме распахнутой двери стояла женщина моего возраста, среднего роста, среднего телосложения, с тусклыми светлыми волосами, собранными в пучок на затылке и заколотыми шпильками, на ней были широкие синие джинсы и просторный красный пуловер, ноги были босые. Она вынула шпильки из волос, мотнула головой так, что волосы распустились, и сказала:

– Я только что вошла в дом.

– С работы?

Она кивнула:

– А вы откуда?

– Тоже с работы.

Она улыбнулась:

– Я хотела сказать, что вас сюда привело?

– Трудно объяснить. Это связано с далеким прошлым и касается не вас, а вашей квартиры. Кто жил здесь до вас после войны?

– Мы здесь жили.

– Мы – это кто?

– Мои родители, моя сестра и я. А вы кто?

– Моя фамилия Дебауер. Петер Дебауер.

Я порылся в карманах, нашел визитку и протянул ей:

– Можно мне рассказать вам всю историю?

Она посмотрела на визитку, потом на часы, потом, повернув голову, бросила взгляд вглубь квартиры и вновь посмотрела на меня. Она кивнула и протянула мне руку:

– Меня зовут Барбара Биндингер.

Прихожая в квартире была большая и отделана деревом, как на лестничной клетке. Сквозь распахнутые створки дверей видна была комната с лепниной на потолке и паркетным полом, а сквозь открытую стеклянную дверь – балкон. Квартира была просторная, светлая, отделанная богато. Однако мебель, портьеры и ковры, явно приобретенные в пятидесятые и шестидесятые годы, не очень ко всему этому подходили, а кроме того, мне сразу бросилось в глаза, что здесь давно не прибирали и не мыли.

– Присядем на балконе? Думаю, что погода достаточно теплая.

Я начал свой рассказ. Через некоторое время она встала, принесла бутылку вина и два бокала и наполнила их. Слушала она внимательно. Когда она появилась передо мной в проеме двери, когда шла по коридору и по комнате на балкон, да и теперь, когда она сидела напротив меня, вид у нее был неброский. Но мне понравилось движение, которым она распустила волосы, понравилась ее теплая, задиристая, слегка кривящая губы улыбка. Только сейчас, на балконе, в ярком свете я разглядел ее голубые глаза и цвет лица, едва заметный румянец на бледной коже, такой белизны и наготы, что я невольно смутился, словно позволил себе глазеть на ее грудь или бедра. На верхней губе я разглядел маленький шрамик, оставшийся то ли после не очень удачной операции, то ли после удара при падении. Губы ее были прекрасны.

Когда я закончил свой рассказ, она снова улыбнулась и пожала плечами:

– Я не припомню, чтобы я ребенком смущенно выглядывала из-за юбки матери, когда в квартиру к нам поднялся чужой человек. Или это моя сестра смущенно глядела на незнакомца, а меня мать держала на руках? Ни о каком другом мужчине, кроме моего отца, я не могу вспомнить, никого не было ни тогда, ни после. Мои родители были счастливы в браке, в том смысле, как это понимали люди их поколения. Не могу себе вообразить, что у матери были тайны, что у нее был любовник. Хотя откуда мне знать? Архив матери остался у сестры, и, возможно, там обнаружится и ее дневник, возможно, что между страницами дневника лежат фотографии и письма любовника, лежит высушенная роза, которую он, возможно, подарил ей после первой совместной ночи или после первых объятий в какой-нибудь гостинице. Я бы ее не осудила, особенно после стольких-то лет вдовства. Но это все равно далековато от концовки вашего романа, не так ли?

– Могу я поговорить с вашей сестрой?

– Она живет не здесь. Хотя не так уж и далеко отсюда.

По ее ответу я не мог понять, отказ это или обещание свести с сестрой. Настаивать я не хотел, да и не было такой возможности, потому что она продолжала:

– Итак, номер дома совпадает, совпадает этаж, совпадает и то, что были две сестры, младшая и старшая, быть может, автор жил в этом доме? Вероятно, мы могли бы выяснить, не жил ли здесь после войны безработный учитель греческого языка. Или как вы его там называли? Преподаватель философии, директор театра? Этажом ниже жил директор театра, мы обязаны ему списанным театральным реквизитом, которым украшена лестничная клетка, но он въехал сюда в пятидесятые, а в шестидесятые снова съехал. Жаль, что мы не сможем расспросить маму.

– Ее уже нет в живых?

– Она умерла три месяца назад. Все здесь кругом осталось, как было при ней; я переехала сюда всего две недели назад и после работы не успеваю привести квартиру в порядок. К счастью, Маргарета забрала к себе все, что осталось из нужных вещей; мне же предстоит только разобрать и выкинуть все ненужное.

Я рассказал ей о том, что у меня в квартире еще пусто.

– Что, по-вашему, лучше? Пустая квартира или квартира, заполненная вещами, которые тебе не нравятся?

– Пустая квартира – это великолепно. У меня сейчас просто нет никакого желания таскаться по мебельным магазинам и антикварным лавкам в поисках новой мебели.

Она спросила меня, не помогу ли я ей избавиться от старья. Она учительница. Шесть лет работала в Кении, здесь она мало кого знает.

– В субботу? Я закажу транспорт, а вечером что-нибудь приготовлю на ужин. Поверьте, я хорошо готовлю.

14

В субботу мы вынесли из квартиры вещи, оставшиеся после ее матери, и погрузили их в мусорный контейнер.

Барбара приготовила блюдо по-африкански. Ели мы, сидя на полу; Барбара оставила в квартире только холодильник, плиту, посуду и столовые приборы, полотенца, простыни и шерстяные одеяла. Постель себе она устроила тоже на полу. Я спросил ее, где же мебель из Кении. Она ответила, что та мебель ей надоела и она ее там оставила. Она обходится тремя великолепными чемоданами-шкафами с вмонтированными вешалками и большими выдвижными ящиками, чемоданы эти она купила по случаю в Кении. «Я не слишком домовитая хозяйка».

Однако поиски красивой мебели оказались достаточно важным делом, и в течение нескольких недель мы по пятницам отправлялись по антикварным и мебельным лавкам. Сначала мы прочесали лавки в ближайшей округе. Потом мы расширили наши поиски до Шпессарта, Хунсрюка и Айфеля. Барбара заранее просматривала телефонные книги в поисках мебельных агентств, звонила по найденным адресам и к концу недели знала, куда нужно ехать. Очень удачными оказались большие магазины с большими складскими помещениями, в лабиринте которых можно было по дешевке найти то, что в маленькой лавке выставляли в витрине как дорогой предмет роскоши. Барбара искала мебель в югендстиле, и приобретенный ею по частям гарнитур для столовой, а также письменный стол, кресло и книжный шкаф настолько удачно подошли к ее квартире, словно были сделаны на заказ. У нее был хороший вкус. Я в своих поисках не руководствовался определенным стилем. Мне удалось отыскать высокий и узкий шкаф с большим овальным зеркалом, укрепленным на единственной дверце, и широкую кровать. И шкаф, и кровать были из вишневого дерева. А еще я купил книжные полки со стеклянными дверцами, и они хорошо подошли к дедушкиным письменному столу и креслу.

– Если бы мы сейчас надумали съехаться, квартира была бы полностью обставлена, – со смехом сказала она.

Сначала мы ездили за покупками в пятницу, в два часа выезжали и вечером возвращались. Потом стали оставаться на ночевку и брали в гостинице номер на двоих.

– Ты ведь не против? Зачем зря тратить деньги?

Я не решился сказать, что я против. Мне всегда претило физическое соседство в спальне, когда оно не было связано с интимными отношениями: я не любил ночевать в школьных летних лагерях и в альпинистских хижинах, не любил ночевать вместе с друзьями, с матерью, даже с дедушкой и бабушкой не любил, когда они меня, ребенком, однажды уложили в своей спальне, потому что мою спальню, в которой была протечка, как раз покрасили. Я ей ничего не сказал. И был поражен, насколько простым и приятным было ее присутствие в комнате во время этих совместных ночевок. Ничто не раздражало меня, ничто не казалось лишним, не мешало своей близостью – не мешало, что Барбара то устраивалась почитать перед сном, то пораньше ложилась спать, не мешали шумы и запахи, с нею связанные, не мешало то, что приходилось ждать, когда она пользовалась ванной, не мешало, что иногда мы пользовались ванной комнатой одновременно, не мешало ее лицо, когда она засыпала или просыпалась или когда сидела перед зеркалом, не мешало ее тело и полноватые груди, не мешали тяжеловатые бедра, не мешал ее целлюлит, не мешало и поношенное, застиранное нижнее белье. Она двигалась так естественно и так легко, что я, несмотря на застенчивость, которую не излечили несколько недель, проведенных в калифорнийском «раю» и в массажном институте, тоже обрел новую легкость движений. А еще она всегда была довольна и весела, поначалу я отнесся к этому настороженно, но потом заразился ее настроением. Она принимала всякие смешные позы, изображала барочного ангела, имперского орла, несчастного и беспомощного бобра и умирающего лебедя. Под звуки музыки, доносившиеся из радиобудильника, она просыпалась, приплясывая бежала в ванную и приплясывая возвращалась в комнату, в конце концов я тоже оказался вовлеченным в этот танец. Когда она, заливаясь смехом, стала декламировать короткие и веселые стихотворения Гернхардта[48], которые я знал наизусть, я решил выучить еще несколько стихотворений. Даже ее молчание, казалось, выражало удовольствие или умиротворенность.

Я еще никогда не влюблялся в хорошо знакомую женщину. Иногда я влюблялся с первой встречи, чаще – со второй или третьей, а бывало и так, что в промежутке между этими встречами я наутро вдруг обнаруживал, что в одночасье влюбился в женщину, с которой провел сегодняшнюю ночь. С Барбарой все было иначе. Когда она в мебельном магазине сказала, что вот если бы мы сейчас съехались, то квартира была бы уже полностью обставлена, я без всяких задних мыслей рассмеялся вместе с ней. А потом я подумал, что мы бы вполне ужились друг с другом, а потом – что хотел бы жить с ней вместе. Через какое-то время я понял, что речь идет не просто о совместном проживании, а о чем-то большем, о том, как я представлял себе счастливую и дружную жизнь: жить с ней в одной квартире, засыпать и просыпаться рядом с ней, готовить и есть вместе, делить с ней будни и завести детей. А уж потом я почувствовал то, что обычно чувствовал, когда влюблялся; и тогда я подумал, что надо бы мне остановиться, оглянуться и решить для себя: броситься ли мне в любовный омут с головой или все же не стоит. А между тем я уже погрузился в него с головой.

В следующие выходные мы отправились в район Айфеля, на огромный мебельный склад где-то между Кёльном и Бонном, набитый рухлядью и старьем, среди которого попадались отдельные великолепные экземпляры – от бидермайера до ар-деко. Барбаре особенно приглянулись кровать и кожаный диван. Она решила купить кровать и стала торговаться с продавцом, а тут я, посмеиваясь, чтобы в случае чего все сошло за шутку, возьми да и скажи ей: «Может, только диван? Кровать-то у нас и так уже есть». Она рассмеялась в ответ и сказала продавцу, что передумала и берет диван.

На следующую ночь она сама забралась в мою постель и прижалась ко мне. Потом она села, стянула с себя ночную рубашку и сказала: «Ты тоже с себя все сними, я хочу почувствовать тебя». Голос ее звучал необычно. А потом мы любили друг друга.

15

Я воспринял это как залог молчаливого согласия. Когда на следующее утро она проснулась, голова ее покоилась на моей затекшей руке, а рука лежала на моей груди, и тогда я подумал: теперь все будет иначе, теперь все правильно. В наш первый раз мы вели себя бурно и неловко. А потом среди ночи мы проснулись с таким чувством, словно наши тела давным-давно знают друг друга.

Нежность Барбары была для меня счастьем, в которое я поначалу не смел верить, но которым я скоро и сам заразился. Наши руки так и тянулись друг к другу, и в автомобиле, и когда мы шли по улице, и в магазине, и в ресторане. Ее страсть была безудержна, и она увлекала меня за собой, сметая всякую неловкость, застенчивость, угловатость. От одного только звука ее голоса, когда она обращалась ко мне, желая предаться любовным объятиям, меня охватывал жар, а маленькая темная капелька крови, иногда проступавшая из шрама на ее верхней губе, когда мы целовались, зажигала в моем сердце настоящий пожар. Я впервые чувствовал, что мое тело живет полной жизнью. Еще большим чудом, чем ее страсть, была ее нежность, которая волшебно преображала привычные очертания и целого дня, и каждого отдельного мгновения. Да, все стало не так, как раньше.

И в то же время все оставалось таким, каким всегда. Возникшие между нами отношения продолжали занимать в нашей жизни ровно столько же места, сколько и раньше. Мы по-прежнему уезжали вместе на выходные. Мы по-прежнему встречались друг с другом на неделе не чаще одного раза. Мы по очереди приглашали друг друга к себе на ужин, и если раньше расставались поздно вечером, то теперь проводили вместе всю ночь. Однако если я, задержавшись на работе в издательстве, звонил ей и спрашивал, нельзя ли мне приехать и переночевать у нее, оказывалось, что сегодня ничего не получится. Ее или не было дома, или ей нужно было срочно куда-то отлучиться, отправиться на родительское собрание или встретиться с подругой, или ей надо было подготовиться к занятиям или проверить тетради, или она устала, или у нее были месячные, болела голова или спина. Она отвечала очень нежно, смеясь и радуясь нашему предстоящему свиданию в другой раз. Я отвечал ей, как мне жаль, что она не сможет со мной встретиться, однако находил себе другое занятие и не забивал себе этим голову. Я не хотел ни о чем тревожиться.

И уж если я не мог расширить то пространство, которое занимали наши отношения, я все же хотел в нем кое-что изменить. Иногда провести выходные у меня или у нее, встретиться с ее новыми или старыми друзьями, пойти вместе в магазин, вместе готовить, ходить в кино, в театр или на концерт. Или сходить в гости к ее сестре.

И тут мы впервые поссорились. Я спросил:

– Почему ты ее от меня прячешь? Она здесь жила, она была здесь зарегистрирована – я могу получить ее адрес в жилищном управлении и съездить к ней.

– Что ты ей хочешь сказать?

– Я скажу ей, что она выведена в одном романе и что я хочу выяснить, как это все с романом связано, есть ли… Да что я говорю, ты сама все знаешь.

– И что ты ей скажешь, каким образом ты вышел на ее след?

– Это же было совсем несложно. Я могу…

– То есть через меня. Ты скажешь ей, что разговаривал со мной и я тебе о ней рассказала. А что ты еще ей обо мне расскажешь?

Мы сидели у меня дома, ужинали, пили кофе. Я продолжал настаивать на том, чтобы мы съехались; мы, правда, никогда об этом еще не говорили, но зато покупали мебель так, чтобы вещи дополнили друг друга в нашей будущей общей квартире, – например, она покупала кожаный диван, а я два кожаных кресла и подходящий к ним столик, она – большое зеркало в золотой раме в свою прихожую, а я – светильник в стиле ар-деко для своей прихожей, который, как она несколько раз повторила, очень органично вписался бы в обстановку ее столовой. Столовой у меня не было, мы ели на кухне. Она сидела напротив, спиной к открытому темному окну, и враждебно смотрела на меня. Над самым краешком ее левой брови появилась ямочка, ямочка Лючии, ямочка гнева и упрямства. Меня это обрадовало, я ей улыбнулся, и, естественно, моя радостная улыбка еще больше ее разозлила. Она вскинула голову, оскалилась, сверкнула на меня глазами, и на ее лице появилось незнакомое, злое выражение.

– Я пока не придумал, что же мне сказать твоей сестре. Я считаю, что нам следует поехать вдвоем и с ней поговорить. Если это невозможно, потому что у тебя какие-то сложности в отношениях с сестрой, то объясни мне, в чем дело, и подскажи, если нужно, как мне вести себя с ней.

– Да, – произнесла она, и с каждой фразой голос ее звучал все громче, – у меня сложности в отношениях с сестрой. Не возьму в толк, почему я должна тебе об этом докладывать. Я считаю, что ты мог бы и сам догадаться, но поскольку иначе не получается, то скажу тебе прямо: у меня с сестрой сложные отношения. Ты мог бы понять, что я не хочу об этом говорить. Но если и это у тебя не получается, то скажу: я не хочу говорить о сложностях с сестрой. Ясно тебе?

– Так что же, мы никогда к ней не поедем?

– Никогда, никогда… Я не знаю, поедем ли мы к ней, а если поедем, то когда. Посмотрим.

– А что, если я один?..

– Тебе нечем больше заняться?

Я рассмеялся:

– Ты говоришь как моя мать. Что же плохого в том?..

Когда я сравнил ее с мамой, она совсем вышла из себя. Я не мог понять, в чем тут дело. Она никогда не видела мою мать, и я ей о матери рассказывал мало, во всяком случае никогда не говорил ничего дурного. Неужели женщины страдают архаическим страхом, что мужчины идентифицируют их с собственными матерями? Я не успел спросить Барбару об этом. Она обрушила на меня поток оскорблений, охаяла мое поведение, характер, внешний вид, то, какой формы у меня член, и то, как я занимаюсь с ней любовью, и то, какой образ жизни я веду. Я заметил, что она словно дает выход какому-то напряжению, которое не связано ни с тем, что я сравнил ее со своей матерью, ни со сложностями в отношениях с сестрой, ни с нашим разговором и нашими отношениями. Однако с чем связано это напряжение, я не смог выведать у нее и позже, когда Барбара успокоилась и снова выглядела довольной и нежной.

– Я еще девчонкой так себя вела. Это ничего не значит. Такое со мной бывает. Извини.

16

Я впервые позвонил в ее дверь в августе. Только что начались занятия в школе. В конце каникул она вернулась из Кении со своими огромными чемоданами.

До начала ноября стояла теплая погода. Потом стало холодать с каждым днем, зачастили дожди. Мне нравилось слушать ночной шум дождя, нравилось смотреть на дождь из окна моего кабинета, который от этого становился уютнее. Я подумал, что теперь-то самое время нам съехаться.

В среду Барбара позвонила мне на работу, чтобы обсудить планы на выходные.

– Давай поедем в Базель. Я была там в детстве с родителями, город мне понравился, я хочу показать его тебе.

– Да, Базель я тоже люблю. Правда, на выходные будет дождь, а под дождем все города выглядят серыми. У нас ведь столько всего с тобой, чем мы еще никогда не занимались, а если ты ничем другим не хочешь заниматься, то давай станем печь кексы. Через полтора месяца Рождество.

– Ты ведь знаешь, что я не хочу на выходные оставаться дома.

– С тех пор как мы познакомились, мы каждые выходные куда-нибудь ездим.

– Но мы ведь оба любим ездить. Или тебе не понравилось?

Я уловил в ее голосе уже знакомое мне напряжение, и мне не хотелось снова стать свидетелем того, как оно выходит наружу.

– Нет-нет, мы прекрасно проводили время.

– Тогда о чем разговор? Мы вместе уезжали, потому что оба этого хотели. Если ты хочешь остаться, а я хочу уехать, то оставайся, а я уеду. Позвоню в понедельник.

Она повесила трубку.

Меня разбирала злость, я был разочарован. Если это все, то как смогут сбыться мои надежды? Съехаться с ней? Об этом и речи не шло. А зачем она тогда играла со мной в эту игру с мебелью? Или вовсе не играла? Или я только придумал себе, что мы играли в эту игру с мебелью? Я ничего не мог понять.

Поначалу я только делал вид, что с удовольствием провожу выходные один. Я хотел доказать это ей и себе. А потом я действительно стал наслаждаться выходными без нее. Я пошел с Максом в кино, хотя и прежде ходил с ним в кино, правда, походы эти были не такими продолжительными, как раньше. На этот раз после пиццерии мы ели еще и мороженое, и я попытался вникнуть в те проблемы, которые были связаны у Макса с новым другом Вероники, стараясь при этом не раздражаться и не лезть с советами. Я затеял уборку в квартире и, завершив ее, ощутил приятное удовлетворение в связи с тем, что и жизнь моя вот так же хорошо прибрана и упорядочена. Я просмотрел счета, заполнил бланки для нескольких банковских переводов, подшил старые документы, а те дела, которые я не успевал закончить, сложил в коробку. Я прочитал рукописи, которые поступили для первых номеров юридического журнала, и написал письма авторам, статьи которых требовали переделки; в суете рабочего дня для этого не находилось ни времени, ни настроения.

А потом я занялся тем, чем уже давно хотел заняться. Я привел в порядок материал, который собрал в связи с историей Карла. Материала было немного. В университетской библиотеке я попытался было отыскать литературу, посвященную романам-брошюрам сороковых и пятидесятых годов, но ничего не нашел. Зато обнаружилась обширная историческая и социологическая литература о немецких военнопленных и о тех, кто вернулся с войны домой, и хотя из этих источников я почерпнул много интересного, в них не было ничего, что помогло бы мне продвинуться в поисках. Национальный комитет «Свободная Германия», немецкие антифашистские группы, данные о процессах и вынесенных приговорах, ориентация социальных структур в лагере сначала на немецкую военную иерархию, потом на сотрудничество с русским лагерным начальством и, наконец, когда русские сняли ограничения на посылки военнопленным, ориентация на рынок, где происходил обмен вещами и продуктами, присланными военнопленным, – этот мир не был миром Карла, не был миром его автора. Не касались автора и судьбы тех, кто вернулся из плена намного позже, и то, как они привыкали к новым условиям и приспосабливались к ним, и их проблемы, связанные с женами и детьми, не касались проблемы алкоголизма и молчаливого ухода в себя, чем, собственно, литература о тех, кто вернулся с войны, занималась в первую очередь.

Скорее всего, след мог отыскаться в художественной литературе. Возможно, автор не стал выдумывать конец той истории, не стал заимствовать его из «Одиссеи», а обратился к какому-то другому источнику. Вероятно, я лучше пойму этого автора, если найду книгу, которую он использовал. Тогда, может быть, учитель греческого языка окажется учителем греческого и немецкого, возможно, он был не просто директором театра, а директором того театра, который прогремел в 1950 году, поставив спектакль на сюжет новеллы о человеке, вернувшемся с войны.

Кроме того, я отправился в жилищное управление, но вовсе не за адресом сестры Барбары, а чтобы выяснить, кто в 1945 году жил в доме 38 по Кляйнмайерштрассе и в соседних домах. Я собрался написать этим людям, встретиться с ними, рассказать, как, по моим сведениям, выглядел тот самый автор, и выслушать, что они мне расскажут. Я набросал письмо, которое собрался отправить сестре Барбары и которое прежде хотел Барбаре показать.

Я принял ванну и стал читать рассказ Леонгарда Франка «Карл и Анна». Речь шла о женщине, к которой с войны пришел не ее муж, а друг мужа: он наслушался от ее настоящего мужа бесконечных рассказов о ней, представил ее в своем воображении и влюбился в этот образ, и вот теперь он не устоял перед искушением принять на себя роль своего друга, который еще оставался в плену, и выдать себя за него. Если она с самого начала знает, что это не ее муж, почему она ведет себя так, словно он – ее муж? А если она не знает, но догадывается, то почему не спросит его об этом прямо? Хочет оставить для себя шанс и, изобразив страх и отвращение к обманщику, броситься в объятия настоящего мужа, когда тот наконец вернется? Однако она порвала отношения со своим мужем еще до того, как он вернулся с войны, и задолго до того, как она сошлась с его другом. Мне была известна история Мартена Герра[49], у которого обаятельный и ловкий двойник отнял жену, крестьянский двор и землю, а потом, обуреваемый жадностью, рассорился с семьей, стал судиться за земельный надел и на суде был разоблачен, когда неожиданно для всех объявился Мартен, которого считали умершим. В этом случае поведение женщины мне было понятно, ведь Мартен Герр ее не любил, худо с ней обращался и бросил ее без всякого повода. А вот в рассказе Леонгарда Франка все иначе: как же должен был тот человек любить свою жену, насколько проникновенно говорить о ней, чтобы другой, слушая его, смог в нее влюбиться! Или он тем самым предал свою жену? И не является ли предательство причиной того, что жена отворачивается от него и не может его простить?

В воскресенье я снова понял, что одинок. Сначала мне стало от этого грустно, потом грусть сменилась противоречивыми чувствами, а в конце концов я с этой мыслью примирился. На улице стемнело. Там было холодно и сыро, а в моей квартире было тепло, играла музыка и пахло розмарином.

17

В пять часов в дверь позвонили, это была Барбара. Вся мокрая, волосы прилипли ко лбу, с плаща капало.

– Я… я шла пешком…

– Из Базеля пешком?..

– Нет, глупый ты человек, от моста, возле которого сломалась моя машина, до твоего дома. Я не поехала в Базель. У тебя найдется, во что мне переодеться?

Она приняла душ и надела мое нижнее белье, носки, джинсы и свитер. Потом она пришла в комнату, села в кресло напротив меня и взяла чашку с горячим шоколадом в ладони, словно хотела их согреть.

– Спасибо за шоколад. Что это за музыка? Мне нравится.

– Это Арво Пярт[50]. Музыка без начала и конца, я вот уже несколько часов, как ее слушаю.

Она отпила глоток.

– Мне надо с тобой поговорить.

Я молча ждал.

– У меня есть другой мужчина. Не здесь, а в Кении. Я не видела его с тех пор, как вернулась сюда, да и там я виделась с ним в последний раз в марте, за несколько месяцев до моего отъезда. Но он все еще есть, я это чувствую. И может случиться, что он появится здесь.

– Ты хочешь, чтобы он приехал?

Она взглянула на меня так, словно я причиняю ей мучения.

– Он… Мы… Мы вроде как женаты.

– Что значит «вроде как»? Я и не знал, что можно быть вроде как женатым.

Она снова бросила на меня обиженный взгляд:

– Он журналист, американец, он всегда в разъездах, и мы по-настоящему никогда не жили вместе, да и жениться мы, собственно, не собирались. Какой в этом смысл, если он сегодня здесь, а завтра там, ну а я в Германии, а он по-немецки ни слова не знает. А потом мы подумали, что ведь в этом и заключается наша жизнь: в непостоянстве, в бездомности, в отсутствии общения, и мы, где бы мы ни были, все-таки хотим друг друга. Ты знаешь, я всегда была непоседой, и тогда, когда жила в Германии, я с детства такой была.

Я улыбнулся в ответ:

– И с детства всегда уезжала из дома на выходные?

Она засмеялась:

– Да, с детства.

Она снова сделала глоток.

– В апреле он отправился в Судан, на юг, который контролируют повстанцы, но, разумеется, они не всю территорию держат под контролем, да и между собой они постоянно воюют. С тех пор я не имею от него известий. До меня дошли слухи, что его взяли в плен то ли повстанцы, то ли правительственные войска. Он якобы участвовал в переговорах между двумя враждующими сторонами, но, возможно, и оказывал помощь беженцам – все возможно. Иногда меня охватывало беспокойство, а потом я снова забывала о нем; один раз уже было так, что он исчез на целый год и не давал о себе знать, а потом вернулся с потрясающим репортажем. Возможно, ты слышал о нем, его зовут Оджи Маркович, он дважды получал Пулицеровскую премию. Мы, кстати, поклялись никогда друг за друга не беспокоиться.

Она покачала головой:

– Иногда он нарочно не давал о себе знать, хотя такая возможность и была, и все для того, чтобы я научилась держать свою клятву.

Я выжидательно молчал, я не хотел повторять вопрос, который ей однажды задал. Может, она сама на него сейчас ответит? Я не хотел на нее давить, но потом все же не выдержал и спросил:

– Чего же ты хочешь? Хочешь, чтобы он снова вошел в твою жизнь? Чтобы он в ней остался?

Она посмотрела на меня беспомощным взглядом.

– Не знаю. Я не хотела, чтобы с тобой… Это все случилось с нами само собой, и это прекрасно, не могу описать, как это прекрасно. И в то же время…

Она снова покачала головой:

– Я больше не знаю, кто я такая. Неужели я больше не та самая непоседливая, бездомная, нелюдимая женщина, за которую я себя принимала? Неужели я все-таки такая же, как все другие? Так же, как все, хочу, чтобы у меня был дом и сад, была собака, были друзья, дети и муж, хочу каждый день приходить домой и чтобы в доме было уютно? Нет, я этого не хочу. Я такую жизнь ненавижу, и всегда ненавидела.

– Может, лучше начать с мужа и детей, а потом подумать о друзьях, собаке и уж только после этого – о доме и саде?

Она смотрела на меня серьезным взглядом.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Я прислушаюсь, что подскажет мне сердце, о’кей?

– О’кей.

Она допила шоколад.

– Ты поможешь мне доставить машину в автомастерскую? А вечером сходим в кино? Можно, я останусь сегодня у тебя ночевать, а то у меня вся одежда мокрая?

18

С того вечера наши отношения изменились. В следующие выходные мы еще раз отправились в поездку; дождь перестал, и Базель красовался под ясным и холодным голубым небом, нарядный, как игрушка. После этого мы проводили выходные дома вплоть до самого Рождества, чаще встречались друг с другом на неделе и вели обычную жизнь обычной супружеской пары. Она познакомилась с моими друзьями и товарищами по работе, а я – с ее, мы сходили в оперу, хотя я больше люблю ходить на концерты, а потом сходили на концерт, хотя она больше любила оперу, мы пересмотрели все африканские фильмы, которые показывали по телевизору или в кинотеатре, мы пекли печенье с корицей, миндальные пирожные с орехами и булочки с мармеладом, мы вместе записались на курсы йоги. Она не хотела, чтобы я представил ее своей матери, – пока не хотела, и еще она пока не хотела съездить со мной к своей сестре. Правда, в качестве знака доброй воли она дала мне ее адрес.

Она оставалась такой же остроумной, как в начале наших отношений, однако не была больше такой же всем довольной и покладистой. Наши отношения вначале развивались словно в закрытом пространстве, за пределы которого Барбара прогнала все заботы. Теперь это пространство оказалось включенным в ее жизнь и всем заботам был открыт туда доступ. Барбара упрекала себя, что не навестила свою мать перед смертью, как не навестила в свое время и отца, когда он умирал. Оба раза ей что-то помешало, оба раза она могла бы это сделать, оба раза у нее не было непреодолимых причин. Когда отец попал в больницу, Барбара была по обмену в Эдинбурге, а отец до этого уже благополучно перенес несколько инфарктов, ну а то, что мать умрет от рака так быстро, прежде чем Барбара успеет вернуться на родину, врачи и не подозревали, а может, просто не сказали ей об этом. Узнал я и о том, что Барбаре было тяжело теперь работать с большими классами в школе, тяжело иметь дело с безразличными к учебе детьми и общаться с измученными коллегами, ведь в Кении она вела занятия в классах с небольшим количеством учеников, и там, в Кении, она получала удовольствие, преподавая немецкий и английский, не то что здесь, в Германии, и холодную, сырую, серую осень она переносит теперь тяжелее, чем раньше, и большинство старых друзей отдалились от нее, а она от них.

Мы многое поведали друг другу. Я рассказал ей о бабушке с дедушкой, о своих родителях, о Веронике и Максе, о пользе справедливости и о возможности вернуться домой. Она сказала, что я должен расспросить свою маму об отце, что мне надо поговорить с Вероникой о проблемах, которые связаны с Максом, а по тем материалам, которые я собрал о пользе справедливости, я должен сделать хорошую статью. Она внимательно слушала меня, когда я рассказывал о неприятностях в издательстве. Она принесла пластырь, когда я порезался, готовя что-то на кухне. Она делала все, что могла, лишь бы оставаться со мной.

Иногда посреди ночи она с криком просыпалась, а иногда будила меня, потому что никак не могла заснуть, хотя от чтения у нее уже слипались глаза. Иногда она плакала по ночам. Я обнимал ее, и, если это был плохой сон, она мне рассказывала то, что смогла запомнить. О других вещах она не желала говорить. И тогда я рассказывал ей всякие истории – истории о тех, кто вернулся домой с войны, истории о битвах и о справедливости, историю о многоречивом Винкельриде в битве под Земпахом, историю о Меннон и Эжене. Обычно она засыпала раньше, чем я успевал досказать историю. Иногда у нее ныла спина или болели руки и ноги, и я делал ей массаж.

Конечно, она говорила и о своем муже. Однако именно того, что мне было интересно узнать о нем, я так и не узнал. Мне было нисколько не интересно, в каком он опасном положении находится сейчас, в какие передряги попадал раньше и как из них выходил. Не хотел я слышать и о том, обязаны ли они оба, заключившие между собой упомянутое соглашение, сохранять надежду, хранить верность и ждать друг друга. Мне хотелось знать, за что она его любила. И любит ли она его сейчас. Она не могла написать ему, что все кончено, потому что некуда было писать. Но что бы она ему написала, если бы все-таки было куда?

19

Его здесь не было, и все же его присутствие постоянно ощущалось. Как раз потому, что его здесь не было. Каждый раз, когда она умолкала, когда о чем-то задумывалась или грустила, я сразу думал, что она думает о нем. Когда она просматривала газету, словно что-то ища в ней, я думал, что она ищет известие о нем. Когда у нее в квартире раздавался звонок и она подходила к телефону чересчур торопливо, я думал, что она надеется – это он ей звонит.

Несколько раз я ставил ей ультиматум:

– Я так больше не могу, Барбара. Если ты не можешь сделать окончательный выбор и насовсем остаться со мной, то решение придется принять мне.

– Но ведь я выбираю тебя ежедневно и ежечасно, все время оставаясь с тобой.

– Нет, твой выбор будет окончательным только тогда, когда ты примешь решение забыть того, другого.

Она грустно взглянула на меня:

– Что мне делать? Написать прощальное письмо, поставить конверт вот тут, перед зеркалом, и молча вручить ему, когда он вернется? Сколько бы я ни принимала это решение наедине с собой, оно станет явью только тогда, когда я ему об этом скажу.

Иногда, ночуя у нее, я просыпался. Что-то послышалось? Хлопнула дверца машины? Отъехал от дома автомобиль? Позвонили в дверь? Кто-то бросил камешек в окно? Я лежал без сна, прислушивался к ночным шорохам, к бою часов на башне церкви Иисуса. Когда дул западный ветер, я слышал звук проходившего поезда, прислушивался к шороху дождя в листьях каштана под окном и ждал, что он, если это был он, позвонит во второй раз, позовет ее, бросит камешек в окно.

– А он знает, где ты сейчас живешь? – спросил я ее, после того как в первый раз проснулся среди ночи и потом долго лежал, прислушиваясь к шорохам и звукам.

– Да, знает. Когда он собирался в Судан, мама как раз умерла, и я тогда решила, что перееду в ее квартиру.

Теперь мне, по крайней мере, стало известно, что я не совсем напрасно прислушивался к ночным звукам. Иногда, прежде чем снова уснуть, я говорил себе, что должен узнать расписание самолетов и выяснить, когда во Франкфурт прибывает последний вечерний и первый утренний рейс из Африки, чтобы установить время, не позднее и не раньше которого он может позвонить в дверь. Но я так этого и не сделал.

Он появился среди бела дня. В субботу. Мы как раз вернулись из магазина и доставали продукты из пакетов. Четыре упаковки вина, которые мы купили, торговец обещал доставить сам, и, когда в дверь позвонили, Барбара сказала: «Вот и вино прибыло» – и пошла открывать. Однако я не услышал, чтобы она сказала: «Вино надо отнести в подвал, я покажу куда», не произнесла она и других слов, к примеру: «Поставьте здесь, мы сами отнесем вино в подвал». Она никому ничего не сказала, как делала это обычно, – ни торговцу вином, ни посыльному, доставлявшему бандероли, ни владельцу дома, она молча стояла в дверях и прислушивалась – я так думаю – к его шагам в парадном и на лестнице.

Прислушивалась до тех пор, пока я не подошел к ней, а он в эту же секунду появился из-за поворота лестницы. Она коротко вскрикнула, сбежала вниз по ступеням, бросилась ему на шею и заплакала: он уронил сумки, которые с грохотом покатились вниз по лестнице, и подхватил ее на руки. Я на мгновение застыл. Потом я взял плащ и пошел вниз по лестнице, минуя их обоих. Он стоял с закрытыми глазами. Она смотрела на меня, глаза ее были полны слез, она прошептала «нет», и я задержался на секунду, но она больше ничего не сказала, и тогда я пошел прочь. Я задержался еще на секунду, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь. Она не побежала вслед за мной и не окликнула меня.

Часть третья

1

Прошло какое-то время, и я научился с иронией рассказывать о том, как пытался восстановить конец одной истории: вернувшись после длительного отсутствия, человек поднимается вверх по лестнице и в дверях видит свою жену, рядом с которой стоит другой мужчина, – и как однажды я сам оказался стоящим в дверях вместе с женщиной, когда ее муж вернулся домой после длительного отсутствия и поднимался вверх по лестнице. Мне обычно задавали вопрос: «Ты не знал, что у нее есть муж?» Я говорил правду: «Я надеялся, что меня она любит сильнее. А она бросилась ему навстречу и обняла его». Тут я обычно делал паузу и продолжал со смехом: «По крайней мере, я теперь знаю конец истории».

История эта пользовалась успехом, особенно у женщин. Им нравятся чувствительные, печальные и, несмотря ни на что, бодро улыбающиеся неудачники.

Однако все это было потом. А в ту субботу я поехал в лес, решив, что пройдусь хорошенько и мне станет полегче, однако заметил, что с каждым шагом, с каждым движением, с каждым вдохом и выдохом мне становится все более тошно. Вечером я попросил своего друга, врача по профессии, выписать мне снотворное и отключил телефон. Я где-то вычитал, что утрату любви переживают примерно столько же времени, сколько длилась сама любовь, и надеялся, что к весне мне станет лучше. Когда от Барбары пришло письмо – конверт был совсем тонкий, я прикинул, что там всего один листок, – то я некоторое время носил его с собой, а потом порвал, не читая, и выбросил.

Я хотел выбросить и папку с материалами, касающимися истории Карла. Я был сыт по горло историями о тех, кто вернулся домой. Одни возвращаются, другие – нет, и что с того? Какая разница, вернулся ли Карл домой или отправился странствовать дальше? Оджи, как и Одиссей, вернулся домой, а Барбара ждала его, как Пенелопа, современная Пенелопа, которая больше не ткет полотно днем, чтобы распустить его ночью, а влюбляется в другого, однако хорошо знает, когда надо решительно разорвать полотно сотканной любви. Только это и имело значение. Однако потом я решил сохранить папку в своем архиве.

Я купил обеденный стол, четыре стула и кожаный диван. Я часто виделся с Максом, иногда – со своими друзьями. Да, весной мне стало лучше, а осенью я переспал с журналисткой, которая пригласила меня к себе домой после приема, организованного моим издательством на Франкфуртской книжной ярмарке. После того как мы переспали, она набросилась на меня с упреками, что она-де этого не хотела, я взял ее силой, зашел с ней в квартиру вопреки ее желанию и что я еще на приеме начал к ней приставать. Я разозлился, говорил что-то в свое оправдание, объяснял, что не так ее понял, однако все же в чем-то я был прав, ведь я слово в слово помнил, как она сама пригласила меня к себе домой на бокал вина. Это была неприятная история, она настолько меня взволновала, что я даже хотел утром спросить одного из своих коллег, не выпил ли я на приеме лишнего. Однако я забыл об этом намерении, а когда через несколько дней журналистка позвонила мне и вновь осыпала упреками, я почувствовал, что мне эта история безразлична.

Той же осенью меня пригласили на работу в другой город в одно издательство. Это предложение было заманчивым, ведь я мог бы уехать из города, в котором жила Барбара, больше не надеяться и не бояться, что столкнусь с ней на улице. А может, она уехала? Уехала вместе с Оджи? Меня подмывало набрать ее номер и проверить, снимет ли она трубку, но я справился с этим искушением.

Издательство сделало все, чтобы удержать меня, а Макс так грустно произнес: «Ну вот, в кино мы больше вместе не пойдем», что мне стало больно. Я остался. Я не хотел начинать жизнь заново, ощущая привкус бегства.

2

Нет, на самом деле все было не так. Хотя мне хотелось, чтобы именно так все и было. Мне хотелось быть ироничным, независимым, отстраненным. Я же повел себя как ребенок.

О сцене, разыгравшейся на лестничной площадке, я рассказывал не в ироническом тоне, а пытался представить все в комическом виде. Это началось, как только я снова решился появиться на людях. Я насмехался над той легкостью, с которой женщины меняют мужчин, и над верой мужчин в то, что женщины способны любить. Всем становилось неловко, слушатели смеялись моему рассказу только из вежливости, а женщины смотрели на меня скорее с недоумением и сожалением, чем с интересом. Я же никак не мог успокоиться и продолжал бередить свою рану. Один из моих друзей в конце вечеринки, когда все разошлись, а мы вдвоем остались за последним бокалом вина, попытался осторожно объяснить, что я выставляю себя в смешном свете. Он заговорил о ренегатах, которые стремятся показать свое превосходство, высмеивая то, чем они прежде жили: атеист – высмеивая веру, коммунист – богатый родительский дом, карьерист – стесненные условия, в которых жил раньше. Я его намеков не понял.

Снотворное помогало. С помощью таблеток и алкоголя я на несколько дней отключался от всех треволнений. Однажды, когда телефон стал звонить не переставая, я выдернул шнур из розетки. Я не открыл дверь, когда Барбара позвонила снизу, не открыл, когда она, войдя в парадное с чьей-то помощью, стояла перед моей дверью, стучала и звала меня. Хоть я и был тогда пьян, я все же потом вспомнил эту ситуацию и, получив от Барбары письмо, не забыл разорвать его в клочья.

И это еще не все. Разве Барбара, уж если я действительно для нее что-то значил, не должна была написать мне еще и еще раз? И уж коли на то пошло, то отчего же она после первого случая бросила все попытки дозвониться, достучаться, докричаться до меня? Она же не могла знать, дома ли я вообще и слышу ли, как она звонит, стучит и зовет. То, что она приходила ко мне и написала письмо, но не пришла еще раз и не написала еще, только доказывало мне, что она любит меня недостаточно сильно. Правда, приди она во второй раз и напиши второе письмо, мне этого было бы мало. Ведь настоящая любовь требует повторить попытку и в третий, и в четвертый раз, требует повторять бесконечно.

Покупка стола, стульев и дивана, встречи с Максом и с моими друзьями, – разумеется, жизнь продолжалась, и через несколько месяцев мне стало много лучше. Самое скверное после той ночи, проведенной с журналисткой, заключалось не в страхе при мысли, что я ее действительно изнасиловал. Я ее не насиловал. Однако она почувствовала, что я, обнимая ее, словно отсутствовал, это-то ее и задело. Между нами не возникло ничего, что сводит двух людей вместе в одной постели, – ни близости и нежности, ни чувства защищенности перед одиночеством или перед призраками прошлого. Я просто отбыл номер, и она пришла в такую ярость, словно я применил грубую силу.

Мне очень хотелось бы знать, не выкинул ли я какую-нибудь штуку еще во время приема. Ведь в ту ночь, проведенную с журналисткой, все было так, будто способность если и не испытывать, то хотя бы изображать сопереживание исчезла, словно съехавший парик или слетевшая маска. Неужели у меня бывают такие провалы и мне надо следить за собой? Но разве мог я спросить об этом кого-нибудь из своих коллег?

Я действительно ни разу не позвонил Барбаре, чтобы узнать, возьмет ли она трубку. Однако я не раз набирал ее номер и, выждав два или три гудка, вешал трубку. Я делал это вовсе не для того, чтобы разбудить или позлить ее, и не для того, чтобы однажды дождаться, что она снимет трубку. Просто я хотел с помощью этих двух или трех гудков оставаться хоть небольшой частицей ее жизни.

3

Не требуется психотерапевта, чтобы знать: не пытайся вытеснить боль. Нельзя с головой окунаться в работу, нельзя спать с журналистками, которых не любишь, нельзя заводить отношения с первой попавшейся женщиной. Печаль и боль надо пережить. Это азы психотерапевтического знания.

Только вот как это сделать? Размышлять? О чем? Сколько мне надо было сидеть взаперти, слушать пластинки и читать книги? Как часто надо было заводить разговор с друзьями о моей боли и печали? Друзья смущенно слушали меня, не желая обидеть и втайне надеясь, что скоро наша дружба вернется в привычное русло. Я уяснил себе, что пережить любовную трагедию – это не значит броситься в объятия другой женщины. Меня ведь и так ни к кому не тянуло.

Однако, по моим наблюдениям, друзья и товарищи по работе, которые после развода или расстройства их отношений с подругой быстро находили себе новую женщину, помоложе, отнюдь не страдали потом из-за прошлой неудачи. Не замечал я также, чтобы те, кто замыкался в своих переживаниях, потом возвращались к жизни с новыми силами. Иногда два варианта поведения – вытеснение и переживание – представлялись мне такими же «разумными», как совет чаще держать младенца на животе или на спине: врачи поочередно рекомендуют родителям то одно, то другое и так же поочередно предают тот или иной вариант анафеме. Я помню эти разговоры с врачом и с медсестрой после рождения Макса.

Когда я пришел в себя и смог вновь приступить к работе, я в самом деле работал больше, чем когда-либо прежде. Это было связано с изменившейся ситуацией: наше издательство присоединило к себе несколько других научных издательств, что привело к реорганизации, а также к увольнению части сотрудников; в конце концов в отделе юридической литературы я остался единственным юристом, и на мне лежала основная ответственность. Работы в отделе было меньше, чем в отделе медицинской и естественно-научной литературы, меньше даже, чем в отделе литературы, посвященной рыболовству, парусному спорту, подводному плаванию и разным другим хобби. Вероятно, руководство издательства, лучше разбиравшееся в других разделах литературы, не обратило бы внимания, если бы я, находясь в своей маленькой нише, вел дела ни шатко ни валко. Однако мне надо было или закрыть начатую серию учебников, или быстро дополнить ее новыми изданиями и раскрутить так, чтобы она заняла свое место на рынке. И с журналом дело обстояло точно так же: либо прекратить его выпуск, либо повысить качество, добиться, чтобы его заметили, достичь успеха. Я вложил в оба проекта слишком много идей и труда, чтобы так вот запросто их забросить.

В первые месяцы, связанные с реорганизацией издательства, у меня не было времени ни на то, чтобы найти себе подругу, ни даже на то, чтобы просто заглядываться на женщин. Я приходил на службу очень рано, домой возвращался поздно, часто бывал в командировках. Даже моя мать сказала, что я много работаю, – нет, не слишком много, это было не в ее духе, она сказала – много. Когда удалось добиться первых успехов – а несколько учебников моей серии стали бестселлерами, и тираж журнала стал увеличиваться с каждым месяцем, – я заболел стремлением эффективно и успешно справляться с резко возросшей нагрузкой. Дел все прибавлялось; поскольку журнал и новая серия учебников оказались успешными, то и выпускавшиеся прежде справочники и старые учебники надо было обновить по содержанию и оформлению, дабы молодые юристы, которые во время учебы в университете привыкли иметь дело с литературой нашего издательства, и в дальнейшем могли рассчитывать на необходимую справочную литературу. Руководство издательства согласилось нанять в отдел двух студентов.

Я принял Беттину на работу не потому, что она была бархатной красавицей. Я обратил внимание на ее красоту, не вызывающую, не подавляющую, а, скорее, умиротворяющую, когда она уже приступила к работе. Не могу сказать, что меня в ее облике так привлекало и завораживало. Каштановые волосы, карие глаза, слегка приоткрытые губки, своеобразная неторопливость движений – почему все это показалось мне воплощенным свидетельством доброты, приязни и заботливой ласки? Она была доброй, она приняла и окружила меня заботой и лаской, как никакая другая женщина в этой жизни. Иногда у меня было такое чувство, что она позволяет мне делать все, что я хочу, потому что ей все равно, что я делаю. Меня это нисколько не пугало. Почему бы не допустить отношений, основанных на взаимном благожелательном безразличии? Однако я заметил, что сам не хотел, чтобы она меня заласкивала. Мне не хотелось быть ее должником. Я знал цену, которую она за это спросит или будет вправе спросить. Ведь ласкают и балуют не за просто так. В конечном счете платой за ласку и баловство должна стать любовь. Даже если бы я полюбил Беттину, у меня бы не было ощущения, что я смогу отплатить ей за все ласки полной мерой.

4

Мне приходилось слишком много работать, и времени на чтение совсем не оставалось. Однако «Одиссея» постоянно лежала на столике рядом с кроватью. Если я был слишком возбужден и не мог уснуть или если просыпался среди ночи, то несколько строк из знакомой книги помогали лучше всего.

В девятой и десятой песнях Одиссей рассказывает о первой части своих странствий. Из Трои он и его друзья направляются к киконам; они опустошают город, убивают мужчин, насилуют женщин и делят награбленные сокровища. От киконов они направляются к лотофагам, которые услаждают спутников Одиссея плодами лотоса, сладкими как мед, и его товарищи забывают о том, что им надо плыть дальше и вернуться на родину. Когда Одиссей и его спутники попадают к одноглазым циклопам, ненавидящим людей и пожирающим их, им приходится очень туго, зато у Эола, который каждый день устраивал празднества вместе с женой, шестерыми сильными сыновьями и шестью милыми дочерьми, Одиссей и его спутники прогостили целый месяц. А вот лестригоны к Одиссею и его спутникам отнеслись дурно; лестригоны – такие же великаны, как и циклопы, только у них два глаза, и людей они ненавидят и пожирают так же, как и циклопы. Одиссей с несколькими уцелевшими спутниками и на единственном оставшемся корабле прибыл в царство волшебницы Цирцеи, которая обратила его товарищей в свиней и самого Одиссея превратила бы в животное, если бы он, предупрежденный посланником богов, не вышел к ней с обнаженным мечом, и тогда она полюбила его и вернула его спутникам прежний человеческий облик. В своих последующих странствиях, в одиннадцатой и двенадцатой песнях, Одиссей встречается с тенью своей матери и с тенями других великих женщин в царстве мертвых, он встречается с сиренами, которые пытаются завлечь его своим волшебным пением и погубить, сталкивается со Сциллой, зубастым чудовищем о шести головах и с шестью парами лап, и с Харибдой, которая трижды в день втягивает в себя темную морскую воду и трижды в день изрыгает эту воду, а потом он наконец попадает к пышнокудрой, одетой в благоухающие одежды Калипсо, с которой он проводит время в томной неге. Прежде чем Одиссей вернулся к Пенелопе, он встретил на своем пути Навсикаю, скромную дочь царя феаков, и Арету, его мудрую жену.

Если изнасилованная мной журналистка – родом из земли киконов, а ублажающая меня Беттина принадлежит к племени лотофагов, то теперь на очереди была одноглазая женщина-циклоп. Однако мне не хотелось бы встретиться ни с великаншей, у которой один глаз посредине лба, ни со Сциллой, чудовищем со многими головами, зубами, лапами, ни с Харибдой, поглощающей и изрыгающей из себя морские воды. Не было никакой надежды и на то, что я встречу хотя бы одну из шести сестер, у которой было бы шестеро братьев. У моей мамы в библиотечке развлекательной литературы пятидесятых годов была книга «Оптом дешевле». Семья, в которой шестеро сыновей и шесть дочерей, – это газетная сенсация, и если бы в том городе, в котором я жил, существовала такая семья, я бы об этом уже знал. Может быть, мне нужно удовольствоваться не столь многодетной семьей? Может быть, вместо семьи сгодится некоторое сообщество людей? Может быть, мне завести знакомство с певицей, выступающей в смешанном хоре, с музыкантшей из оркестра или с теннисисткой из команды смешанных теннисных пар? А вместо великанши подошла бы кассирша из супермаркета, не такая огромная, как царица лестригонов, которую Гомер сравнивает с вершиной горы, а такая, как дочь этой царицы, которую Гомер называет просто сильной и крепкой. Кассирша высилась над кассой, словно взрослый человек, склонившийся над небольшой игрушкой, а когда она однажды поднялась, чтобы достать из расположенной над нею кассетницы застрявшую пачку сигарет, то ее женские прелести буквально нависли надо мной.

Я остановился на женщине из смешанного хора. В школе я любил петь в хоре, и я подумал, что хор, если мне подойдет время репетиций, будет хорошим противовесом моей работе в издательстве. Я записался в хор Мирной церкви, известный во всем городе не только выступлениями во время богослужения, но и светскими концертами. Если бы в светском хоре общества имени Баха не надо было записываться в очередь, я бы пошел туда. Не богохульство ли пытаться отыскать дочь Эола в церковном хоре? Что-то в моем проекте меня смущало. С другой стороны, он лишь структурно упорядочивал старинную игру в поиски, ухаживания, обретение и расставание, да и певица из церковного хора не шла ни в какое сравнение с монашенкой, этим классическим объектом ухаживаний богохульного искусителя.

Ни в какое сравнение. Став участником хора, я выяснил, что нравы в нем царили более чем светские. Все было так, как в любом другом союзе или обществе: две красавицы, пользовавшиеся всеобщим поклонением, одна – блондинка-сопрано, другая – брюнетка-альт, молодой тенор, которого боготворили пожилые дамы, клика старожилов хора, постоянно апеллировавших к традициям, пожилые басы, всюду сующие свой нос и все критикующие. Я не ухлестывал ни за двумя красавицами, ни за хохотушкой-анестезиологом и язвительной помощницей адвоката и нотариуса, хотя обе мне нравились. Я решил, что Одиссей, будучи гостем в доме Эола, относился ко всем дочерям приветливо и ждал, пока одна из них сама его не захочет.

Ту, которая захотела меня, не захотел я. Она была инструктором в автошколе, принадлежавшей ее отцу, и ею владела страсть к автомобилям, которую я замечал у мужчин и ненавидел. Однако мой проект настолько увлек меня, что, когда она пригласила меня к себе, я без колебаний согласился и лег с ней в постель.

5

С продавщицей было сложнее. Она отличалась здравомыслием и недоверчивостью и почуяла в моих ухаживаниях какой-то подвох. Мне пришлось ее подкупить, не деньгами, а подарками, которые так ей нравились, что ей было уже все равно, по какой такой причине я эти подарки делаю. Обнаружив, что я продолжаю дарить подарки, хотя мы уже не раз переспали, она постепенно стала забывать о своем недоверии, и тут мне следовало бы ее покинуть. Но ведь и женщины тоже не делают того, что следует. Барбара не делала того, что должна была делать. Почему же я должен?

Кроме того, в любви продавщица была столь безоглядна, настойчива и ненасытна, что я чувствовал, как освобождаюсь от самого себя. Да, она была великанша, которая не раздирала меня на части, но отрывала от всего, что пригибало к земле, и трясла так, что отлетало все без остатка. А потом она решила, что у меня серьезные намерения, и сама прониклась серьезностью и нежностью.

Следующей на очереди была волшебница. Я открыл в себе страсть коллекционера, которая направлена не на отдельный предмет, а на стремление собрать полную коллекцию. А что, если это будет женщина, занимающаяся пластической хирургией, которая, правда, не стремится превратить человека в животное, а, наоборот, деформированные физиономии превращает в красивые лица? Или гадалка, умеющая читать по руке, или ворожея, пользующаяся стеклянным шаром, которая хотя и не владеет волшебным искусством превращения, но способна предсказать будущее? А может, это будет иллюзионистка, способная создавать и разрушать иллюзии?

Я остановился на женщине из косметического салона. Косметическое искусство заключается не в том, чтобы превращать людей в гадких утят, нет, это искусство превращает гадких утят в красивых людей. Однако следует иметь в виду, что, как и пластические хирурги, женщина-косметолог при желании может изуродовать. Косметический салон находился неподалеку от моего дома. Там работали две женщины, одна постарше – владелица салона, другая помоложе – служащая. Я записался на прием к той, что постарше, но, когда я пришел, ее не было на месте, и мною занималась та, что помоложе. Она была родом из Персии, кожа как абрикос, голос словно флейта, и она массировала мое лицо с такой радостной самоотверженностью, что я едва не заплакал.

Это привело меня в замешательство. У меня в глазах стояли слезы. Такого со мною не случалось с младенческих лет, и я растерялся. А потом начались сны, и они растревожили меня еще больше.

Я просыпался, зная, что видел во сне Барбару. Я понимал это еще до того, как вспоминал, что же мне приснилось: маленькая и банальная сценка – как мы едем вместе в машине, расстилаем постель, готовим еду. Я понимал это, потому что просыпался с приятным ощущением той естественной доверительности, которая была у меня в наши с Барбарой счастливые дни. Потом я окончательно просыпался с сильным желанием, словно мне стоило только повернуться, как я коснусь Барбары рукой. Окончательно проснувшись, я понимал, что это желание невыполнимо, снова ощущал тоску и желание на одно мгновение, а потом это чувство сменялось разочарованием. И вот, совершенно проснувшись, я начинал вспоминать, о чем же был мой сон.

Днем я о Барбаре не тосковал. Тоска, посетившая меня вначале, давно уступила место иронии и деловитости. Как же тоске, возникшей во сне, удалось обойти эти препоны? Как же ей удалось зажить собственной жизнью?

Бывали и другие сны, так много я видел их, пожалуй, только в детстве. Видел, как меня кто-то преследует, как я бегу и падаю, как сдаю экзамены в школе и в университете, видел себя и маму, а однажды мне приснилось, как я еду с дедушкой на поезде и мы с ним разворачиваем один пакет с едой за другим, но при этом ничего не едим.

Мне приснился и совсем другой сон. В нем я вернулся домой вечером из поездки, вышел из такси и остановился у дома. Дома не было, он сгорел. Пожар произошел совсем недавно: развалины еще дымились. Ужаса я не ощущал. Поначалу я был удивлен, а потом вдруг почувствовал, что я абсолютно свободен и счастлив. Ах, наконец-то я от всего освободился: от панциря квартиры, который на меня давил, от мебели, которая стояла повсюду и шпионила за мной, от всех моих вещей, которые мне приходилось убирать, чистить, приводить в порядок и отдавать в ремонт и починку. Наконец-то я избавился от своей прежней жизни и могу начать новую.

Каждый раз, возвращаясь из многочисленных командировок, в которые меня посылало издательство, я вспоминал этот сон. Я сидел в такси, думал о сгоревшем доме, переполнялся надеждой и одновременно пребывал в растерянности, потому что не знал, какой другой жизнью мне нужно зажить.

Однако дом мой стоял целехонек, и я продолжал вести прежнюю жизнь.

6

Однажды летним вечером, вернувшись из командировки, я увидел перед своим домом Макса. Рубашка у него была кое-как заправлена в брюки, волосы всклокочены, и весь он был какой-то потерянный и несчастный.

– Ты что здесь делаешь?

– Я… мама… – Он махнул рукой в сторону чемодана, стоявшего рядом с бетонной коробкой для мусорных баков. – Мама сказала, чтобы я пожил у тебя.

– У нее новый друг? – Я покачал головой. – Ничего не получится, Макс. Пойдем, я отвезу тебя домой.

Он не произнес ни слова, когда я взял его за руку, поднял чемодан, пошел к машине, усадил его на сиденье и тронулся с места.

– Она с ума сошла. А вдруг я бы задержался в командировке?

– Она позвонила в издательство, и ей сказали, что ты вернешься домой сегодня вечером.

– Ей такого не могли сказать. Никто не знал, когда я вернусь, просто завтра утром мне нужно быть в издательстве.

Мы выехали на автомагистраль. Солнце уже скрылось за Пфальцскими горами, однако вечернее небо было еще ярко освещено. После поездки я чувствовал себя усталым, и мне хотелось посидеть дома на балконе и пораньше лечь спать, мне было жалко Макса, жалко себя.

– Мамы нет дома.

– Как так?

– Мама с новым другом улетела во Флориду. Он оттуда приехал. Она сказала, что если ты не оставишь меня у себя, то можешь отвезти меня в воскресенье к Инге – она в воскресенье вернется из отпуска.

Сегодня был вторник. В среду и четверг я на полную катушку занят в издательстве, в пятницу мне надо ехать в Мюнхен, а из Мюнхена на выходные я хотел съездить отдохнуть на озере Кимзе.

– А что со школой?

– А что?

– Как ты утром доберешься до школы и как днем вернешься в квартиру?

– Мама об этом ничего не сказала.

Я доехал до развязки, сделал круг, потом еще один и наконец во второй раз за этот день поехал в сторону дома. Макс молча сидел рядом со мной.

– Ты долго меня ждал?

– Они высадили меня в два часа. У них самолет в пять улетал. Возле дома были дети, и мы вместе поиграли.

– Ты что-нибудь ел?

– Нет, мама сказала…

– Не хочу больше слышать, что сказала мама и чего она не сказала.

Макс снова умолк. Обычно он даже в кино не мог усидеть на месте, а в пиццерии канючил до тех пор, пока не подавали пиццу. Я остановился у «Макдоналдса» и купил гамбургер, картошку и кетчуп. Дома мы сидели на кухне, ели и не знали, о чем нам говорить.

– Завтра нам рано вставать. В восемь мне надо быть в издательстве, а перед этим я тебя отвезу в школу.

Он кивнул.

– Я постелю тебе постель. У тебя все с собой? Зубная щетка, спальный костюм, чистое белье на завтра, тетрадки и учебники?

– Мама ска…

Тут он вспомнил, что я слышать больше не хочу, что сказала и чего не сказала Вероника. Я открыл его чемодан, выложил пижаму и одежду на следующий день, выдал ему новую зубную щетку, потому что своей у него не оказалось. Пока он чистил зубы, я постелил себе на диване, а ему уступил свою кровать. Он быстро почистил зубы; я обратил внимание, что он хотел улечься еще до того, как я закончу возиться с постелью и выйду из комнаты. Он забрался под одеяло и спросил:

– Ты расскажешь мне сказку?

Можно ли десятилетнему парню еще рассказывать сказки? Я попытался рассказать ему легенду о Хильдебранде, который возвращается домой спустя много-много лет и встречает другого рыцаря. Этого рыцаря зовут Хадубранд, он – сын Хильдебранда, и он не помнит своего отца, как и отец не помнит сына. Он правит теперь этой страной, и он в бешенстве, что чужеземец не приветствует его с должным почтением, на которое вправе рассчитывать правитель. Они сходятся в поединке и бьются, пока оба не выбиваются из сил. Тогда Хильдебранд спрашивает Хадубранда, как его зовут и какого он роду-племени, и говорит ему, что он его отец. Однако Хадубранд не верит ему; он считает, что отец его умер, а Хильдебранда принимает за обманщика. Поединок их продолжается.

– А что дальше?

Старая легенда увлекла Макса, привыкшего к комиксам и к кино, и ему хочется знать, чем все закончилось.

– Хильдебранд, обороняясь от смертельного удара Хадубранда, ударил его мечом и смертельно ранил.

– Ой, как страшно!

– Да, так однажды подумали и певцы, которые сохранили эту легенду. И с тех пор они стали петь иначе, они пели о том, что оба рыцаря узнали друг друга, обнялись и расцеловались.

7

Вот так Макс и стал жить у меня. Поездку в Мюнхен я отменил. В среду, четверг и пятницу я отвозил его на машине в школу, а после занятий забирал домой. На выходные мы вместе поехали сначала на трамвае, потом на электричке, связывающей оба города, а потом вместе прошли пешком десять минут от конечной станции по пешеходному мосту до школы, чтобы Макс мог самостоятельно добираться утром. Мы проехали и по маршруту школа – мое издательство, и в понедельник Макс сам доехал до моей работы, пообедал со мной в столовой и потом в соседнем кабинете делал уроки. В понедельник вечером пришло письмо от Вероники, в котором она сообщала, что вернется через семь недель. Я надеялся, что у Макса за семь недель не пройдет чувство, что он у меня в гостях, и он не начнет относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся, а значит, будет вести себя примерно.

Какое там. С каждым днем Макс вел себя все живее, своенравнее, требовательнее. Ему больше нравилось делать уроки не в моем кабинете, а в соседней пустовавшей комнате. Ему больше нравилось играть с ребятами, с которыми он познакомился, когда ждал меня перед домом, чем делать уроки. Когда я заканчивал работу, он непременно хотел пойти со мной в бассейн, в кино или в гостиницу: ему очень нравилось сидеть в гостиничных креслах и попивать поданную официантом колу.

Чем беспокойнее он себя вел, тем спокойнее становилась моя жизнь. Желаний у меня оказывалось все меньше. Я меньше работал, и, несмотря на это, все как-то обходилось. Я перестал встречаться с женщинами из «Одиссеи» и прекратил поиски, не искал больше ни теней, ни подобий великих женщин, не искал соблазнов смерти, не тянулся к прекрасным волосам и благоухающим платьям, не хотел встречи со скромной дочерью и ее все понимающей матерью. Я реже выходил из дома и основательнее обжился в своей квартире и на кухне. Макс ложился спать в девять часов, я рассказывал ему сказку, и он засыпал. Я не уходил ужинать в ресторан, не сидел и не ждал, пока подадут еду и принесут счет, а питался дома, потом мыл посуду и еще часа два-три мог заниматься всем, чем хотел.

Таким вот образом я вновь вернулся к истории Карла. Я отправил запрос в жилищное управление, и мне ответили, что в конце тридцатых и в сороковые годы в квартире на первом этаже по адресу: Кляйнмайерштрассе, 38, проживали Карл и Герда Вольф, на втором этаже жили две семьи – Лампе и Биндингеры, а на третьем этаже проживал Рудольф Хагерт. Карл Вольф умер в 1945 году; Герда Вольф в 1952 году переехала в Висбаден. Рудольф Хагерт в 1955 году переселился в дом престарелых и умер там в 1957 году. Герду Вольф я разыскал по телефонному справочнику Висбадена, написал ей письмо, сообщил, почему интересуюсь бывшими жильцами дома номер 38 по Кляйнмайерштрассе, и попросил ее о встрече. Через три дня от нее пришел ответ. Она согласилась со мной встретиться.

Воскресным утром я вместе с Максом отправился в Висбаден. Мы погуляли по городу, проехались на фуникулере, потом прогулялись по виноградникам. Около трех я посадил Макса на скамейку, дал ему книгу, взял с него обещание, что он никуда не отлучится, и в три часа встретился с Гердой Вольф. Ей было лет семьдесят пять, голова седая, но выглядела она очень ухоженной, стройной, двигалась быстро и уверенно. Квартира у нее была небольшая, вся забитая книгами, картинами и орденами. Картины и ордена в небольших рамках были развешены по стенам.

– Это ордена моего отца, – сказала она и показала на фотографию человека в мундире, украшенном орденами.

– Карл Вольф – это ваш отец?

– Да, когда в газетах напечатали, что фюрер ушел из жизни, отец застрелился. Он не выходил из дома, потому что потерял на войне ногу.

Мы сели за стол, она налила мне чаю, предложила кусочек мраморного кекса, который сама испекла. Я еще раз повторил то, о чем написал ей в письме: рассказал об истории Карла, о том, как он вернулся с войны в дом номер 38 по Кляйнмайерштрассе, рассказал о моем предположении, что автор этой истории до войны или во время войны либо жил в этом доме, либо часто там бывал.

– Это все, что вы знаете?

Я кивнул и добавил:

– Я предполагаю также, что автор закончил гимназию, что он никогда не бывал в Сибири и даже не был на фронте. Правда, я не уверен, что это так.

Она с удивлением посмотрела на меня.

– Мне кажется, что если человек сам что-то пережил, то рассказывать он будет об этом с точными деталями. В его рассказе сибирские реки не потекут на юг вместо севера. И военные будут у него говорить не как герои романов или кино, а как простые солдаты. Или не будут? Станет ли писатель в угоду читателям использовать привычные им штампы?

– Рудольф Хагерт был химик и работал в исследовательском отделе фирмы «БАСФ». Кроме того, он был помешан на автомобилях. Не могу себе даже представить, чтобы он прочел хотя бы один роман. Комнат он не сдавал ни до, ни после войны. Мы жильцов тоже не пускали. Госпожа Лампе с дочерью сдавали комнату студентам; мать хотела подыскать мужа для дочери, и ей это удалось. Дочь вышла замуж за Биндингера, за студента, который снимал у них комнату. Студент! – Она скривила губы. – Тогда всякий, кто продолжал учебу и не шел на фронт, был либо инвалид, либо симулянт.

– Вам случалось разговаривать с кем-нибудь из них?

– За все эти годы лишь один из них поступил как воспитанный человек, позвонил в нашу дверь и представился нам. Один-единственный.

– И кто же это был? Инвалид или симулянт?

– Милый молодой человек, и он очень расстраивался, что его не взяли на фронт из-за порока сердца. Поскольку он горел желанием отправиться на передовую, я поговорила с Фридой, а она со своим Карлом, и тот устроил так, что парня взяли в армию.

– А кто такие Фрида и Карл?

– Фрида – это баронесса фон Фиркс, моя давняя подруга, а Карл – ее муж, господин Ханке, гаулейтер Силезии.

– А что стало потом с этим молодым человеком? Как его звали? Быть может…

– …он писал книги? Не имею понятия. Он был студентом и писал какие-то свои учебные работы. Так ведь и другие жильцы тоже писали. Имени его я уже не припомню. Фрау Биндингер, кажется, его знала. Они дружили.

– Она умерла в прошлом году.

Госпожа Вольф кивнула, словно эта смерть была всего лишь горькой закономерностью.

– Фрида во второй раз вышла замуж и со своим мужем Ресслером живет в Билефельде. Что касается Карла Ханке – неужели молодые люди совсем не знают нынче немецкую историю? Говорили о нем всякое: и что он через Испанию в Аргентину сбежал, и что попал в американский плен, и что его повесили немецкие солдаты, и что его то ли забили насмерть, то ли расстреляли чехи… В пятидесятом году Фрида по суду признала его умершим, но я думаю, что он жив до сих пор. Он был одним из лучших.

Она выпрямилась и улыбнулась мне:

– По отношению к Магде он вел себя как рыцарь, добровольцем записался в танковые войска, самоотверженно оборонял Бреслау – недаром его любил фюрер.

8

Она была права. Гитлер действительно любил Ханке, любил настолько, что незадолго до своей смерти назначил его вместо Гиммлера рейхсфюрером СС. Жители Бреслау не простили ему, что человек, на котором лежала ответственность за превращение города в крепость, за его оборону и последовавшее затем разрушение, человек, обещавший отстаивать город до последнего солдата, второго мая 1945 года сбежал – со взлетной полосы, которую жители Бреслау построили, понеся большие потери, откуда не стартовал и куда не приземлялся ни один самолет, кроме «аиста» Физелера[51]: Ханке держал его в укрытии и воспользовался им, чтобы покинуть город. Вполне возможно, что он сбежал не из трусости, а для того, чтобы встретиться с Шёрнером, которого Гитлер за несколько дней до своей смерти назначил новым главнокомандующим.

Ничто не свидетельствовало о том, что он был трусом. В 1939 году он добровольцем отправился на фронт, хотя мог преспокойно оставаться в Берлине в должности секретаря Геббельса, а еще до этого он посмел вступить в спор с Геббельсом, который плохо обращался со своей женой Магдой, потому что был влюблен в актрису Лиду Баарову, а еще до этого он ради партийной работы рисковал своим местом учителя и даже потерял его. Он был умелым и предприимчивым организатором, и, когда никто в Берлине не захотел предоставлять партии помещения для собраний, он договорился о выступлениях Геббельса в берлинском теннисном зале; он организовал службу военных корреспондентов и сам тоже писал статьи. Одновременно он не раз запускал руку в партийную кассу, в крепости Бреслау окружил себя роскошью, был твердолобым, заносчивым и беспощадным. Да, Герда Вольф была права, Карл Ханке в самом деле был совершенным творением нацизма, «лучшим из лучших»!

Когда я рассказал Максу о карьере Ханке, он даже прищелкнул языком. Он сгорал от любопытства, слушая мои долгие телефонные разговоры о Ханке, которые я вел с одним из знакомых историков.

– Храбрость – это ведь хорошо, да?

Мы сидели на балконе и ужинали. Я всегда думал, что хорошо, наверное, быть отцом и объяснять сыну, как устроен мир, – возможно, мне в детстве не хватало этих рассказов, ведь у меня не было отца. Я не знал, что дети, задавая трудные вопросы, считают их легкими и ожидают простых ответов, поэтому, слыша сложный и взвешенный ответ, они бывают недовольны. К тому времени я это уже понял. Я взглянул на вечерний небосклон, отпил глоток вина и приготовился к тому, что Макс будет недоволен моим ответом.

– Храбрость – это хорошо, если речь идет о добрых делах. А если речь идет о чем-то плохом, то храбрость – это…

Я помедлил. Сказать «нехорошо» – слишком слабо, сказать «плохо» – слишком сильно.

– Храбрость – это плохо?

– Тут ведь дело обстоит так же, как с усердием. Если ты усердно делаешь что-то хорошее, то твое усердие хорошо. Если же ты усердно роешь яму, чтобы в нее свалился твой сосед и сломал себе ноги, – это плохо. А стало быть, если то, что ты роешь яму, – плохо, то и усердие, с которым ты ее роешь, нехорошо.

Макс задумался так глубоко, что между бровями у него образовалась складка.

– А если бы Ханке был трусом, то он был бы хорошим?

– Храбрый или трусливый, усердный или ленивый – если дело неправое, то это уже не имеет значения.

В самом ли деле это так? Разве трусость и леность, которые препятствуют выполнению плохих дел, не являются добродетелями?

Макс тоже меня об этом спросил:

– А если я буду лениво копать яму, она получится неглубокая и сосед себе ничего не сломает?

Этот сюжет отвлек его в другую сторону.

– А вообще ведь, если я рою яму соседу, я же сам в нее упаду, да?

– Это совсем другая история.

Вместо того чтобы последовать за новым поворотом разговора, я решил завершить прежнюю тему:

– Смысл храбрости, усердия, бережливости и аккуратности зависит от того, на какое дело они направлены.

– А если я сам не знаю, что хочу купить, когда коплю деньги и проявляю бережливость?

На секунду я было подумал, что Макс надо мной смеется. Однако на лбу у него снова образовалась складка, и взгляд его был серьезен.

– Накопишь и потратишь на что-нибудь хорошее.

– А если я потрачу их на что-нибудь плохое?

Тут я понял, что, ответив Максу так, как я считал правильным, я сказал то, во что сам не верил. Пусть храбрость и не такая большая добродетель, как справедливость, правдивость или любовь к ближнему, она как-никак добродетель, и уж если этот Ханке существовал на свете, то, по мне, лучше бы он был храбрым, чем трусливым. Мне не нравятся лентяи, и я не люблю, когда люди не умеют обходиться с деньгами, не люблю, когда они переворачивают свою жизнь вверх дном. Я ведь сын своей матери. Мне не хотелось продолжать разговор с Максом о том, хорошим ли целям служат усердие и прилежание, которых я ожидал от него в учебе, или порядок, который он должен был поддерживать в квартире. На первый вопрос Макса мне следовало ответить так: да, быть храбрым хорошо, но одной храбрости недостаточно. Однако я упустил момент. Поэтому я сказал:

– Потратить на что-нибудь плохое? Нет уж, будь добр, воздержись.

9

По справке я узнал номер телефона Маргареты, сестры Барбары. Я позвонил ей, и едва я назвал свою фамилию, как она перебила меня:

– Я уже и не надеялась, что вы объявитесь.

– Вы…

– Я несколько лет назад ждала, что вы позвоните. Когда вы виделись с моей сестрой?

– Это было, как вы сами говорите, несколько лет назад.

– Барбара мне рассказала тогда, что вы интересуетесь тем, кто мог написать о нас в своем романе и что по этому поводу есть в бумагах, оставшихся от матери. Вам это еще важно знать?

– Да, важно.

– Приходите в субботу в одиннадцать. Если захотите сделать копии, прихватите с собой копировальный аппарат.

Она повесила трубку.

Я раздобыл копировальный аппарат и в субботу в точно назначенный час был у ее дверей. Чтобы не опоздать, я приехал пораньше и ждал в машине за углом. Маргарета Биндингер жила в пригородном районе, отстроенном в пятидесятые годы, занимая половину двухквартирного дома с садом. В таком вот районе я бы с удовольствием провел свое детство. Мы с матерью по воскресеньям иногда гуляли там, и я с завистью смотрел, как все здесь практично и удобно устроено: дома с подвалами и с высокими чердаками, с балконом на втором этаже и с туалетом внизу при входе, сады с террасой, качели, перекладина для выбивания ковров, фруктовые и декоративные деревья, овощные грядки, а по улицам носились дети на роликовых коньках, размечали мелом на асфальте площадки для футбола и лапты, расчерчивали квадраты для игры в классики. Сейчас и дети, и деревья выросли, в садах остались только газоны, декоративные кусты и цветочные клумбы, а улицы заполнены тесно припаркованными автомобилями.

На садовой калитке снаружи была кнопка звонка, а ручка была внутри. Я не решился просунуть руку сквозь прутья и открыть калитку и позвонил. Дверь в дом отворилась, Маргарета Биндингер сказала:

– Надеюсь, вы откроете калитку без моей помощи.

Она стояла на пороге и ждала, пока я подойду к дому. Роста она была невысокого, худенькая, с землистым лицом, на котором застыла гримаса, отчетливо говорящая мне, что она хочет от меня поскорее отделаться. Не отвечая на мое приветствие, она показала на копировальный аппарат и спросила:

– Он много тока потребляет?

– Я не знаю. Я вам, конечно же…

Она отмахнулась:

– Я вовсе не собираюсь брать с вас деньги за электричество. Просто аппарат очень компактный, и я подумала, не купить ли и мне такой же.

Она повернулась и пошла в дом. Только теперь я заметил, что правая нога у нее короче левой и она опирается на палку. Она провела меня в комнату, выходящую окнами на улицу, и предложила сесть за большой стол на один из шести стульев. На столе лежала папка, она села напротив.

– Я…

Она снова знаком прервала меня. Не дав мне объяснить все толком, она стала задавать короткие вопросы, ожидая таких же коротких ответов, и проявляла явные признаки нетерпения, если ответы получались длиннее. После того как я рассказал ей о Карле и о том, как искал автора этой книги, она спросила:

– А почему, собственно, вас интересует этот автор?

– Он был знаком с моими дедушкой и бабушкой, он знает места, где я провел детство, он написал роман, окончание которого я очень бы хотел прочитать, ну и наконец, мне просто любопытно.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Нет, вам не просто любопытно… А впрочем, меня это не касается. Барбара сказала, чтобы я вам помогла, так отчего же не помочь? Бумаг, кстати, не так уж и много.

Она положила ладонь на папку.

– Мама не вела дневников. Она хранила письма – письма своих родителей, своей лучшей подруги, моего отца и наши с сестрой письма. Несколько писем написаны человеком, о котором я не знаю ни кто он такой, ни где они познакомились.

Она поднялась из-за стола.

– Оставляю вас одного. Позовите меня, когда закончите.

Я раскрыл папку.

10

Глубокоуважаемая фройляйн Беата!

Все имеет свои причины. Имеет свои причины и то, что Вы находитесь в тех краях, в которых мир цел и невредим, а я пребываю там, где век вывихнулся из суставов. Имеет свои причины и то, что мы встретились друг с другом. И то, что Вы меня не любите, тоже имеет свои причины.

Вы сказали мне об этом три дня назад. Сказали с такой добротой, с таким изяществом и теплом, что я по-своему счастлив, хотя и не обрел того счастья, которое искал. Можно любить кого-то и быть нелюбимым и воспринимать это как несправедливость. Однако существует справедливость безответной любви.

Я прибыл на позиции вчера вечером, а с раннего утра начался бой. Великолепно!

Благодарю Вас, что Вы в ту пору, когда я был рядом с Вами, позволили мне сделать Вас наперсницей моих мыслей. Вы позволите Вам писать?

Ваш Фолькер Фонланден

17 января 1942 года

Следующие письма, написанные с перерывом в несколько недель, были примерно того же содержания: несколько фраз о мире в целом, несколько фраз о войне, несколько фраз о Беате. Фолькер Фонланден сравнивал Беату с утренней зарей, с вечерней и утренней звездой, с теплым дождем, с воздухом после грозы, с глотком воды после дня, проведенного под палящим солнцем, и с теплом очага после ночи, проведенной на снегу. Мне очень понравился пассаж об утренней заре.

Нет, Беата, Вы вовсе не напоминаете мне ту утреннюю зарю, которая медленно наступает и постепенно заливает весь мир ярким светом. Есть ведь и другая утренняя заря, она длится недолго и отличается особой силой, прогоняет ночь в один миг, сгоняет с полей туман и дает дню возможность вступить в свои права. Вы напоминаете мне именно такую утреннюю зарю. Однажды в одной стране произошла революция, и сигнал к ее началу дал своим выстрелом военный корабль, и этот выстрел определил победу революции, и назывался этот военный корабль – «Аврора», то есть утренняя заря. Вы ведь знаете, что одним только словом Вы можете устроить революцию, переворот в моей жизни, ведь правда?

Потом, где-то с конца лета, письма на время прекратились. Письмо, присланное к Рождеству, поясняет, что произошло. По этому письму можно понять, что письма, написанные весной и летом, отозвались в сердце Беаты и вызвали в нем новые чувства.

Дорогая Беата!

Прошлой зимой я писал тебе, что ты открыла мне глаза на то, что существует справедливость безответной любви. Что, по-твоему, я имел под этим в виду?

Безответная любовь не успокоится до тех пор, пока не отвергнет ту любовь, которая когда-то ее отвергла. Таким вот образом она творит справедливость, в ином случае она этой справедливости не заслуживает.

Мы прекрасно провели с тобой лето, но что прошло, то миновало. Будь счастлива! Возвращаясь на фронт, я встретил девушку, которая мне приглянулась. Ты знаешь, как это бывает.

Фолькер

Рождество 1942 года

Следующее письмо пришло через полтора года. К нему приложена вырезка из газеты.

Моя глубокоуважаемая, дорогая Беата!

Не сердитесь за тот портрет, который я здесь набросал. Я знаю, Вы не любите привлекать к себе внимание и не хотите, чтобы это делали другие. Но я написал эту вещицу не поэтому. Я написал ее не для Вас, а для воинов на поле брани. Разве Вы не будете хоть немного гордиться тем, что Ваш образ стоял перед моими глазами, а теперь он будет стоять перед глазами этих воинов?

Мне кажется, Вы обязаны гордиться.

Ваш Фолькер

12 июня 1944 года

Статья занимала половину газетной страницы, называлась «Мы сражаемся и за это» и была подписана Фолькером Фонланденом.

Она не любит меня. Она сказала мне об этом, когда я в последний раз был дома в отпуске. Я ей нравлюсь, но я не тот, о ком она мечтает, и она знает, что встреча с ним еще впереди, и она ждет его. Иногда я спрашиваю себя, где воюет этот человек: в Италии, во Франции или в России? А может, он воюет где-то здесь, бок о бок со мной? У этой девушки светлые волосы, голубые глаза и веселые губы. Она любит смеяться, и смеется громко. По ее высокому лбу сразу видно, что за ним живут хорошие мысли, а по подбородку заметно, что ее волю никогда не сломить. Когда рвутся бомбы, она храбро смеется и продолжает делать свою работу. У нее крепкие руки, и она умеет трудиться. Она высокая, стройная, и когда ты видишь ее походку, тебе хочется пригласить ее на танец.

Она не любит меня. Однажды она полюбит моего фронтового товарища, того, кого она ждет. А меня однажды полюбит другая девушка. И она тоже задорно смеется, когда падают бомбы. И она тоже трудится не покладая рук, трудится, расчищая завалы, трудится на фабрике и в поле. И она тоже ждет меня, но пока она об этом еще не знает.

Многие из нас сражаются, защищая своих жен и детей. Мы знаем, что каждый выстрел, который поражает врага, каждое удачное наступление, каждая крепкая оборона защищает дорогих нам людей. У тебя нет ни жены, ни ребенка? У тебя нет подруги? У тебя есть подруга, но она любит другого? Ты любишь девушку, а она тебя не любит? Пусть ты и не знаком еще с ней, однако где-то есть прекрасная немецкая девушка, которая назначена тебе судьбой. Девушка, которая дерзко смеется и трудится не покладая рук, которая ждет тебя. И ее нужно защищать так же надежно, как жен и детей твоих товарищей.

Мы сражаемся и за это, за счастье, о котором еще не ведаем, не знаем, когда и как оно к нам придет. Однако мы уверены, что придет.

К следующему, последнему своему письму Фолькер Фонланден снова приложил вырезку из газеты, однако в предоставленных мне бумагах я ее не нашел. Она где-то затерялась.

Дорогая Беата!

Быть может, Вам будет интересно то, о чем я недавно написал. Куда ни посмотришь, все рушится, и все подвержены этому разрушению. Словно бы мы, люди, превратились в дома.

Что нам пепел и развалины наших домов! Будем праздновать и радоваться тому, что нерушимо и что будет сопровождать и укреплять нас на нашем пути.

Надеюсь вновь увидеться с Вами.

Ваш Фолькер

16 марта 1945 года

Однако, кроме писем, в папке были и другие бумаги. Я обнаружил там двадцать страничек машинописного текста под названием «Железное правило», подписанного Фолькером Фонланденом и не имевшего датировки. Были ли это те мысли, наперсницей которых стала для Фолькера Фонландена Беата? Но для кого они были предназначены? Только для наперсницы Беаты, или для собственного размышления, или для университета?

Сначала речь в них шла о трех мировых эпохах: первая эпоха воспевала естественное право, силу, борьбу, победу и уничтожение слабых чужеземцев и врагов, вторая эпоха стояла под знаком иудейско-христианской заповеди любви к ближнему, а третья вновь возвращалась к естественному праву первой эпохи. Третья эпоха, по словам автора, сейчас как раз и начиналась, вторая же началась с падения Рима. Потом речь в тексте шла о запрете на убийство и о том, что ацтеки убивали плененных врагов, спартанцы убивали собственных воинов, раненных в битве, а римляне убивали больных римских детей. Затем шел отрывок, который и дал всему тексту название:

Золотое правило, существующее в разных формулировках, запрещает поступать с другими так, как ты бы не хотел, чтобы они поступили с тобой. Иногда этот запрет дополняется заповедью: поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы поступали с тобой. Так или иначе, это золотое правило есть правило долга. А где же тут, в этом правиле, содержится право? Ведь оно, это правило, не дает свободы даже первому из всех прав, праву защиты от нападения. Согласно ему от нападающего нельзя защищаться, потому что, нападая сам, ты не хочешь, чтобы тебе оказывали сопротивление.

Право основано не на золотом правиле, а на правиле железном. Причиняй другим то, что по силам вынести тебе самому. И железное правило существует в разных формулировках. Той опасности, которой ты готов подвергнуть себя, ты имеешь право подвергнуть и других, тем, чем жертвуешь ты, должны жертвовать и другие. Из этого правила рождается авторитет, рождается Вождь. Трудности, которые преодолевает Вождь, дают ему право требовать преодоления трудностей от тех, кого он ведет за собой, – поскольку он идет на жертвы и требует жертв от них, они видят в нем Вождя.

Эти мысли иллюстрируются многочисленными примерами, затем текст вновь возвращается к теме запрета на убийство. Заповедь «Не убий!» не дает праву обрести свое право. И для убийства существует свое железное правило:

Там, где я готов пойти на смерть, я тоже имею право убивать. Вступая в бой не на жизнь, а на смерть, объявленный кем-то или никем не объявленный, я подвергаю себя смертельной опасности. Евреи на нас не нападают? Они хотят вести свой грязный гешефт, ловчить и обманывать? Славяне хотят мирно обрабатывать свои убогие наделы, печь хлеб и гнать самогон? Это не защитит их. Германия вступила с ними в битву не на жизнь, а на смерть.

11

Маргарета Биндингер появилась в дверях, словно подглядывала за моим чтением. Как подслушивают разговор, чтобы в конце его тут же появиться.

– Ни на один из ваших вопросов ответить я не могу. Мне неизвестно, появился ли он после войны в один прекрасный день у нас дома. Не имею понятия, была ли моя мама беременна, когда познакомилась с отцом, не знаю, не из-за этого ли брак заключить требовалось безотлагательно. Является ли Фонланден моим отцом? Хотя я и родилась через пять месяцев после свадьбы, я очень похожа на своего отца, так считают все в моей семье. Вы это хотели знать?

Я кивнул:

– Когда поженились ваши родители?

– В октябре тысяча девятьсот сорок второго года.

Стало быть, Беата сразу же после прекрасного лета, проведенного с Фолькером Фонланденом, решила, что толку от него не будет, и не стала дожидаться Рождества.

– Ваша мама когда-нибудь говорила о нем?

– Нет, никогда.

– Наверное, она о нем не любила вспоминать. Ведь он был…

– …неприятным человеком? Да уж, приятным человеком его никак нельзя было назвать. Однако мать умела достаточно жестко давать людям от ворот поворот, и если она с ним поступила так же, то я понимаю, что ему захотелось отплатить той же монетой.

Она смотрела прямо перед собой, наморщив лоб и сжав губы, словно вспоминая о тех случаях, когда мать жестко обходилась с ней в детстве.

– Я не о том, что ему хотелось отплатить вашей матери той же монетой, а о его разглагольствованиях о справедливости и…

Она презрительно фыркнула:

– Я никогда не знала ответной любви и, конечно, предпочла бы, чтобы все было иначе. Но при чем тут несправедливость?

Она посмотрела на меня, словно ожидала, что я отвечу. Потом она, видимо, утратила интерес к тому, о чем спрашивала.

– Как бы то ни было, если у тебя такие чувства, то лучше держать их при себе, а не выставлять напоказ.

– Почему ваша мать хранила эти бумаги?

– Я и на это не могу ответить. Мать не жила воспоминаниями. Ну, вы знаете, что я имею в виду: не клеила фотографии в альбомы, не рассматривала их, не собирала всякие памятные вещицы, не хранила детские фотографии, не говорила о прошлом – в нашей семье не принято было хранить пустячные свидетельства прошлого, как это делают в других семьях, с удовольствием выставляя их на всеобщее обозрение. Те письма, которые она хранила, она никому не показывала.

Я размотал шнур, обмотанный вокруг ксерокса, вставил вилку в розетку и сказал:

– Я бы скопировал все бумаги, вы не против?

– Вы ведь знаете, как это заведено в архивах: то, что публикуется на основе изученных архивных материалов, передается в одном экземпляре в архив. Вы дадите мне знать, что вам удалось еще разыскать. Договорились?

– Договорились.

Она продолжала стоять в дверях и молча смотрела, как я копировал страницу за страницей. Я не мог понять, следит ли она за тем, как бы я не повредил какой-нибудь документ или не утаил его для себя, или же просто ее развлекало то, что в ее доме кто-то чем-то занят. Стояла тишина, нарушаемая только легким гудением копировального аппарата, и хотя я знал, что у Маргареты Биндингер нет ни мужа, ни детей, но тишина стояла такая, что мне показалось, будто она не только живет здесь в одиночестве, но что она вообще здесь не живет. Я закончил работу, свернул шнур, положил сделанные копии на аппарат, а шнур на копии. Я взял ксерокс под мышку и приготовился уйти.

– Почему вы не спрашиваете? Не решаетесь?

Я не понял, о чем она.

– Вы ничего не хотите узнать о Барбаре?

– Я… я не знаю.

Я произнес это, зная, что это неправда. Конечно же, мне хотелось знать, как живет Барбара. Поэтому во время поездки сюда я чувствовал себя окрыленным, и это чувство возникло у меня еще вчера, когда я брал напрокат ксерокс и потом смотрел по карте, как мне лучше добраться до места.

– Вы не знаете, хотите ли вы что-нибудь узнать о Барбаре? – Она покачала головой и язвительно улыбнулась. – Ну тогда я вам ничего и не расскажу.

Она направилась к выходу.

– Я…

Я, собственно, только и хотел, что ее поблагодарить.

– Значит, вы все-таки хотите узнать кое-что?

Я не решился ответить ни утвердительно, ни отрицательно, не хотел и объясниться как-то, что я-де по-прежнему не знаю. Я промолчал. Она выжидательно посмотрела на меня, и я заметил, что в глазах ее светилась не насмешка, а жестокость. Она с наслаждением играла со мной в какую-то ей одной известную маленькую, но жестокую игру. Я бы сейчас скорее дал отрезать себе язык, чем спросил о Барбаре. Она заметила по моему лицу, как я этому противлюсь, потеряла интерес к своей игре и произнесла:

– Она несколько лет жила с мужем в Нью-Йорке, а потом, после развода, вернулась домой.

12

Я сделал крюк и проехал мимо дома Барбары. Рынок на Фридрихсплац закрывался; торговцы разбирали ларьки и складывали прилавки. Несколько яблок и немного картофеля мне уступили бесплатно; женщине, которая их продавала, не захотелось возиться с кассой и весами, которые она уже убрала. Повсюду на земле валялись остатки фруктов и овощей, я осторожно обходил их, чтобы не наступить.

Дом Барбары выглядел точно таким, каким я его помнил. Через несколько минут, в течение которых я притворялся, что вовсе не жду, чтобы открылась дверь и на порог вышла Барбара, я тронулся с места и уехал. Через две недели вернется Вероника и заберет Макса. Я к нему уже привык. Я и не знал раньше, насколько, оказывается, потребность, удовлетворяемая благодаря присутствию женщины, может быть удовлетворена присутствием ребенка в доме – потребность в ежедневном, незаметном сосуществовании, в разговорах о том, кто чем занимается, во взаимном интересе к делам друг друга, в маленьких ежедневных ритуалах. Обычно я, одеваясь, на ходу выпивал чашку растворимого кофе, а в машине по дороге съедал банан. С Максом же я всегда завтракал за столом. Если мы вечером отправлялись в бассейн или в какую-нибудь гостиницу, а я при этом был молчалив, он спрашивал: «Ты сегодня много работал?» – или говорил: «Как нам хорошо вместе. День закончился, и мы можем делать что захотим». Каждый день я радовался тому, что вечером расскажу ему перед сном сказку. После того как я рассказал ему первые истории из жизни тех, кто вернулся домой с войны, он все время просил рассказать еще что-нибудь. Например, историю о том, как вернувшийся домой муж подвергает испытанию не узнавшую его жену, предлагая ей руку и сердце. А она отвергает его предложение, храня верность мужу. Или историю, когда муж получает доказательство ее верности, рассказывая ей вымышленную историю о том, что муж ее на чужбине женился и обрел другую семью, а она грустно слушает эту историю, не выказывая зависти и ненависти. Или историю, в которой муж видит свою жену в обществе другого мужчины и, не открыв себя, уходит прочь, потому что его считают убитым и он не хочет мешать новому счастью, которое его жена обрела после долгих месяцев траура. В одной из историй герой сообщает о том, что муж якобы погиб, а вернувшийся с войны муж мстит ему за это и убивает его, а в другой истории новый муж распространяет слух о смерти прежнего мужа, и тот, возвратившись домой, открывает себя, вступает в борьбу, побеждает и спасает жену от нового, ложного счастья, возвращая ей счастье истинное. Максу особенно нравилась та история, в которой муж возвращается домой именно в день свадьбы, видит, как молодые идут в церковь, и должен немедля принять решение, как ему следует поступить. Нравилась Максу и та история, в которой оба мужчины знакомятся друг с другом и вместе пытаются отыскать выход из безнадежной ситуации.

А еще было несколько историй о человеке, который вернулся с войны с другой женщиной, поскольку на чужбине ему сообщили о том, что его жена якобы умерла, или – другой вариант – потому что эта чужая женщина помогла ему бежать из плена или вообще спастись от какой-то опасности. Были истории о возвратившемся домой сыне, иногда с участием злого брата, или злой мачехи, или доброго или жестокого отца. Существовали истории о вернувшемся с войны муже, отце или сыне, который после долгой отлучки чувствует себя дома таким чужим, так трудно уживается в нем, столь замкнут, или несправедлив, или даже подл, что доводит своих близких до отчаяния и выживает их из дома. Макс все время требовал рассказать новую историю о человеке, который вернулся домой, и только тогда я сам осознал, как много я знаю таких историй. Я стал искать новые, находил их и читал о них все больше.

Надо ли мне без Макса снова приналечь на работу и почаще ездить в командировки? Заняться ли вновь поисками оставшихся Одиссеевых женщин? Почаще встречаться с друзьями? Научиться играть в теннис или гольф? По дороге домой я понял, что у меня ни к чему не лежит душа. Чего же я тогда хочу?

Должно быть, это кризис среднего возраста, сказал я себе, и, поскольку проблема, занимавшая меня, была названа по имени, я на мгновение почувствовал себя лучше. Потом эта секунда прошла, и я сказал себе: тебе сорок пять, ты служишь в издательстве, зарабатываешь так себе, успехов особых нет, машина так себе, квартира приличная, семьи нет, нет постоянной подруги, никаких перемен к худшему или к лучшему не предвидится. Когда я начал себя жалеть, мне вспомнился мертвый Ахилл, который сказал Одиссею в Аиде, что предпочел бы быть батраком на земле, чем царем между мертвых.

13

Я отправил запрос о Фолькере Фонландене в Институт военной истории во Фрайбурге. Ответ пришел через две недели. У них хранятся три газетные заметки, опубликованные под его именем. О его личности им ничего не известно. Возможно, речь идет о псевдониме; в газетах военного времени псевдонимы и инициалы имен корреспондентов были очень распространены.

К письму были приложены копии газетных страниц (с названием газеты и датой публикации), на которых были напечатаны заметки. Статья «Мы сражаемся и за это», которую я уже читал, была опубликована 10 июня 1944 года в «Немецкой общей газете», статьи «Битва» и «Не разрушить» были напечатаны в газете «Рейх», первая – 16 августа 1942-го, а вторая – 4 февраля 1945 года. Обе газеты – одна выходила ежедневно, другая раз в неделю – издавались в Берлине, однако они принадлежали не берлинским издательствам, и, таким образом, никакой связи между Фонланденом и Берлином не возникало. Мне было известно, что газету «Рейх» издавал Геббельс и что она претендовала на определенный интеллектуальный уровень и программный характер; поскольку Фонланден опубликовал в ней свои статьи, он имел, вероятно, некоторые связи в этих кругах.

Я решил, что вместе с последним письмом Фолькер Фонланден прислал статью «Не разрушить». Совпадали и дата, и тема:

Вряд ли нужно говорить о трудностях современного положения. Мы все испытываем их на себе. Вряд ли нужно говорить и о том, что кое-кто дает слабину, колеблется в вере или вовсе теряет ее. Так бывает всегда, когда положение тяжелое. И пока эти слабые люди выполняют свой долг, мы не будем их осуждать, а поможем им.

Мы напомним им о том, что невозможно разрушить. О том, что мы сохраним в любых самых трудных ситуациях и пронесем с собой сквозь любые преграды. Мы были народом, лишенным единства, народом, в котором бедные враждовали с богатыми, рабочие – с владельцами фабрик, крестьяне – с горожанами, буржуа – с дворянством, богатство – с духовными ценностями. За последние двенадцать лет удалось примирить все противоречия, которые нас разделяли. Мы стали единым целым. Мы были больной нацией – с вырожденческой культурой, с объевреившимся обществом, с дурной наследственностью. За последние двенадцать лет мы смогли отринуть от себя и истребить все, что приносило вред нашему духу и телу. Мы выздоровели. Мы были нерешительной нацией, не знающей, какое будущее нас ждет, каким путем нам шагать, кого считать друзьями, а с кем сражаться как с врагом. За последние двенадцать лет мы осознали наше высшее предназначение. Тысячелетний рейх уже обрел место в наших сердцах. В окружающем мире мы находимся только в самом начале пути, в начале тысячелетней борьбы.

Есть среди нас и такие, кто намерен бросить и предать нас, кто попытается отнять у нас то, что принадлежит нам по праву. Им это не удастся.

Статья «Битва» была посвящена осаде Ленинграда, о которой мне было известно только то, что жители города пострадали из-за нее особенно сильно и что осаду в конце концов все-таки пришлось снять, не добившись успеха. Я порылся в справочниках и узнал, что 8 июля 1941 года Гитлер заявил: Ленинград мы сровняем с землей, а 8 сентября 1941 года он приказал не брать город штурмом, а окружить его кольцом блокады, чтобы жители вымерли от голода, но уже 14 сентября 1942 года он вновь издал приказ о том, что город должен быть разрушен, однако время было упущено. Перед вермахтом стояли другие, более неотложные задачи, и 18 января 1943 года блокада была прорвана, 14 же января 1944 года немецкие войска были окончательно отброшены[52].

В статье Фонландена поднимается вопрос о возможности рыцарского поведения в условиях современной войны, и особенно при осаде Ленинграда, цель которой – ослабить город голодом, захватить его и разрушить. Он подчеркивает, что, ставя вопрос подобным образом, он выбирает для себя трудную задачу. Возможно ли рыцарское поведение по отношению к большевикам? Однако решить проблему таким простым способом, ставя рыцарство в зависимость от того, какой враг находится перед тобой, было бы слишком простым делом. Ведь рыцарство – это качество, которое касается тебя самого, и проявляется оно не на пользу или во вред кому-либо другому.

Суть рыцарства выводится из железного правила. Рыцарское поведение означает: не подвергай других таким испытаниям, какие ты не готов вынести сам. Германия сражается не на жизнь, а на смерть, и она требует огромных жертв от своих мужчин, женщин и детей. Поэтому по-рыцарски будет, если Германия станет обращаться с врагом с предельной жестокостью.

Затем автор отступает на шаг и вопрошает, не означает ли рыцарство в соответствии с расхожим его пониманием, что сильный должен проявлять снисхождение к слабым, к женщинам, детям и старикам? Как это согласуется с изложенным выше пониманием сути рыцарского поведения?

Я подумал, что при ответе на этот вопрос автор воспользуется своей формулой третьей эпохи, которая отказывается от иудейско-христианской заповеди любви к ближнему и возвращается к естественному праву, к праву сильного, к борьбе и победе. Однако формула отказа от одних ценностей и возвращения к другим была истолкована как формула прогресса, как движение ко все большему равенству. По мнению автора, рыцарское поведение включает в себя и то, что слабого рассматривают как равного себе и так же с ним поступают. В мирные времена это означает, что следует признавать за слабыми право быть счастливыми при равных способностях и одинаковых потребностях. Таким образом, расхожее понимание рыцарства в мирные времена работает. А вот во время войны такое понимание ложно. Ведь на войне идея равенства для слабых связана с тем, чтобы рассматривать их – исходя из признания равных способностей и одинаковых потребностей – как способных убивать и чтобы поступать с ними соответственно. Убивать? Да, даже самый слабый достаточно силен, чтобы убить другого.

В статье сообщается о том, что женщины-партизанки сражаются плечом к плечу с мужчинами, что им помогают старики и дети и что стар и млад способны стрелять во врага, бросать гранаты и ставить мины. Осадить город, обречь его на голодную смерть, завоевать и разрушить – все это направлено против людей, которые обладают равенством в том смысле, что они могут и хотят убивать немцев. Статья завершается следующим абзацем:

Итак, перед нашими глазами разворачивается битва за город, равной которой история не знала со времен осады Трои. Это далеко не рядовое сражение, какие происходят ежедневно; под стенами Ленинграда может царить длительное затишье – как некогда под стенами Трои, сообщает нам «Илиада», царила тишина в течение десяти лет. Троянцам не пришлось голодать, как ленинградцам, однако их удалось ослабить, ослепить и лишить разума настолько, что они сами пустили врага в свой город. Трою не бомбили и не обстреливали из орудий, однако в битвах под стенами города никому не было пощады. Когда началось последнее сражение, оно было ужасным и величественным, и закончилось оно тем, что Трою сровняли с землей. И последнее сражение за Ленинград будет ужасным и величественным и закончится тем, что город сровняют с землей, – это и будет рыцарским завершением рыцарской битвы.

14

Ко всем и так уже многочисленным сведениям добавилось еще известие о том, как погиб Ханке. Об этом мне поведал по телефону мой друг-историк.

То ли Ханке не смог добраться до Шёрнера, то ли он не смог с ним договориться, то ли было слишком поздно о чем-либо договариваться, но четвертого мая он вместе с другими бежал от наступающих русских. Они переночевали в Комотау у немецкого крестьянина, чешский батрак которого выдал их партизанам. Партизаны взяли их в плен и доставили в тюрьму в Горкау. Там они, и офицеры, и гражданские лица, провели несколько недель, причем Ханке не опознали ни партизаны, ни охрана тюрьмы. Затем их с другими заключенными отправили в Зеештадтль.

Стоял весенний солнечный день. На улице царило оживленное движение, поэтому охрана вела пленных по железнодорожной насыпи, идущей параллельно улице. Сначала они шли по рельсам, а потом, когда появился поезд, пошли по откосу. За несколько секунд до того, как поезд поравнялся с ними, Ханке метнулся через рельсы, за ним последовали другие, и они, скатившись с откоса, побежали что было сил в сторону ручья, кустов и небольшого леска. Однако состав был очень короткий, и когда он проехал, часовые с насыпи открыли огонь по беглецам. Другие пленные бросились в противоположном направлении, их стали преследовать вооруженные чехи. На рельсах истекали кровью двое угодивших под колеса локомотива. Пленный, который рассказал о происшедшем, представил эту сцену как наполненную отчаянным бегом, выстрелами и криками. По его словам, Ханке и двух беглецов ранили, а потом их забили насмерть охранники. Другим удалось сбежать.

Был ли среди них Фолькер Фонланден? Вылетел ли он из Бреслау вместе с Ханке на самолете? Был ли потом пойман партизанами и во время конвоирования метнулся через рельсы и бросился вниз по насыпи?

Как бы то ни было, я теперь знал, кто автор моей истории о человеке, вернувшемся с войны домой. В 1940–1941 годах он учился в университете в том городе, в котором я жил, снимал комнату у семьи Лампе в доме 38 по Кляйнмайерштрассе и тщетно пытался ухаживать за Беатой Лампе. Зимой 1941/42 года он попал под крылышко Ханке и с его помощью получил место военного корреспондента. Летом 1942 года он еще раз встретился с Беатой, и на сей раз ему повезло. Все говорило за то, что в течение последних недель или месяцев жизни гаулейтера Фонланден находился рядом с Ханке. Многое говорило и за то, что после войны он еще раз побывал в доме 38 по Кляйнмайерштрассе. Роман он написал в промежутке между этим визитом и серединой пятидесятых годов, когда мои дедушка и бабушка отдали мне лишние экземпляры верстки.

Сначала он мне нравился. Нравился потому, что ему нравилась «Одиссея» и что он играл в своей книге с ее сюжетом. И потому, что, читая его роман, я впервые столкнулся с массовой культурой, и это была не такая уж плохая встреча. А еще потому, что открытый, хотя и не по вине автора, конец романа так живо подействовал на мою фантазию. А еще потому, что нельзя так долго заниматься каким-нибудь человеком, не испытывая к нему симпатию.

Или ненависть. Хотя до ненависти к нему у меня дело еще не дошло: те игры, в которые он играл в романе, мне нравились, а вот игры в его письмах и статьях – уже нет. С той же легкостью, с которой он Аид превращал в сновидение, море – в пустыню, а пышнокудрую Калипсо – в полногрудую Калинку, он превращал беспощадность в этический принцип, блокаду Ленинграда, обрекавшую город на голодную смерть, в акт рыцарства, а соблазнение Беаты – в подвиг во имя справедливости.

Стоило ли мне продолжать заниматься его историей? Я по-прежнему хотел узнать, чем закончится роман. Я ведь прочитал столько историй о людях, вернувшихся с войны, столько историй выдумал сам, столько придумал продолжений, следующих за встречей в доме 38 по Кляйнмайерштрассе, что хотел узнать, чем же закончил эту встречу сам автор. Ведь могло быть и так, что об этом возвращении домой еще никто никогда не рассказывал, никто никогда не писал, никто никогда не думал. Возможно, это было всем возвращениям возвращение.

15

Макс не хотел верить в то, что плохой человек способен рассказать самую лучшую из всех историй о возвращении. Вера в то, что добро истинно и прекрасно, а зло уродливо и лживо, выражает заветную мечту детства. И я в своей душе еще хранил частицу этой веры и не был бы разочарован, если бы концовка романа оказалась скучной и плоской. Да вот только прежде я должен узнать, какова она.

Но я сделал уже, кажется, все, что мог. Я поместил объявление в крупных ежедневных и еженедельных газетах, в котором рассказал краткую биографию Фолькера Фонландена, сообщил, что я историк и меня интересуют любые сведения о нем. Мне предложили свои услуги два детектива, некий составитель родословных брался составить генеалогическое древо Фонландена, а человек, представившийся давним другом Фонландена, потребовал за якобы имеющуюся у него важную информацию выслать ему авансом пятьсот марок.

Я написал Фриде фон Фиркс, и она мне ответила, что не помнит, чтобы ей приходилось встречаться с Фолькером Фонланденом. Тот военнопленный, который был вместе с Ханке и, возможно, с Фолькером Фонланденом и рассказал о событиях на железнодорожной насыпи, в 1949 году встречался с журналистом «Северонемецкой газеты», опубликовавшей его репортаж. Я решил, что не стану разыскивать журналиста, с помощью которого мог бы разыскать того самого пленного, уже тогда, в далеком сорок девятом, довольно пожилого, слабого и больного и к тому же очень несловоохотливого.

Ханке занимал меня еще некоторое время. Мой друг-историк обнаружил статью, которую Ханке написал для «Силезской ежедневной газеты», а также речи, с которыми тот выступал, и выслал мне все эти материалы. Тексты по содержанию были похожи. Они совпадали и по стилю. Неужели их для Ханке писал Фолькер Фонланден?

Ханке всерьез воспринимал угрозу поражения, он ни словом не упомянул ни о «чудо-оружии», ни о возможном чудесном повороте событий и писал не о грядущей победе, а о минувшем счастье.

Всего двенадцать лет назад большевизм был готов поглотить Рейх и сделать его частью Азии. Тогда он пытался достичь своей цели всеми политическими средствами, а теперь, собрав последние военные резервы, он готов ворваться в Рейх и в Европу. Мы благодарны судьбе, что она дала нам эти двенадцать лет и продолжает давать возможность сегодня выступить навстречу врагу с оружием в руках. Если бы двенадцать лет назад большевизм победил в Рейхе, то тем, кто выжил бы после этого, наше сегодняшнее положение показалось бы даром небес.

В одной из статей, посвященной, как можно предположить, многочисленным вражеским листовкам, сбрасывавшимся с самолетов, он даже предпринял небольшой этимологический экскурс.

Имя нашего фюрера есть наша программа. Родословная Адольфа Гитлера свидетельствует о том, что его дед еще носил фамилию Хюттлер[53]. Фюрер, родом из таких же суровых краев на берегах Дуная, как наши гористые края, в своей великой книге «Моя борьба» сам упоминает, что отец его был сыном бедного крестьянина. В Восточной марке[54] Гитлер и Хюттлер означает то же, что и Хойслер[55] в наших краях. Если мы приветствует друг друга словами «хайль Гитлер», то мы приветствуем самих себя, тех, кто родом из хижин и бедных крестьянских домов в наших горных и ткацких деревнях[56]. Знамя Гитлера – это знамя Хюттлера и Хойслера, и когда вражеская пропаганда заявляет, что эта война – война Гитлера, то мы знаем, что на самом деле это война, в которой сражение идет за Хюттлеров и Хойслеров, за бедных землепашцев.

В последней речи, транслировавшейся по радио и напечатанной в газете «Фёлькишер беобахтер»[57], он больше не говорил о военном значении обороны крепости Бреслау, переведя разговор в экзистенциальную плоскость:

Суть в том, что мы сбросили весь балласт, который всю жизнь тащили, ошибочно называя его культурой, хотя он является всего-навсего простой цивилизацией. Мы верили в то, что, уничтожив эту внешнюю оболочку нашей гражданской жизни, мы уничтожим и самих себя. Это неправда. Десятки тысяч мужчин и женщин в крепости Бреслау на своем опыте узнали, что они в состоянии отказаться от всего, что считали непосредственной составной частью их личного бытия: от своих квартир, от своих воспоминаний, от своих коллекций, от тысячи разных мелочей, к которым прикипело их сердце, – отказались от всего этого сознательно, но это их не сломило.

Мы прежде говорили о тотальной войне и считали, что воюем тотально. Лишь теперь мы узнали, что это такое на самом деле – вести тотальную войну.

К этому материалу мой друг-историк приложил запись рассказа очевидца, в котором тот описывает бункер Ханке. Вниз вела широкая лестница, покрытая ковровой дорожкой, ее продолжал широкий коридор, тоже устланный коврами, по длине коридора были расположены уютные и удобные служебные помещения, а от него расходились небольшие коридоры, соединявшие его с современно обставленной кухней, с душевыми и ванными комнатами, со спальнями и еще с одной кухней для обслуживающего персонала, оборудованной более скромно. В конце главного коридора находился кабинет Ханке: это было огромное помещение, ярко освещенное скрытыми светильниками, обставленное массивной мебелью, с дорогими картинами на стенах и коврами на полу. Здесь Ханке, которого днем окружали красивые женщины, по вечерам устраивал «пышные празднества, в которых участвовали обворожительные и соблазнительные женщины, словно сошедшие со страниц модных журналов мирного времени. Откуда появились они в самый разгар катастрофы и куда сгинули в этом хаосе? Никто этого не знает. Те, кто мог бы дать ответ, погибли вместе с крепостью Бреслау».

16

Летом 1989 года моя мама вышла на пенсию, и я к этой дате подарил ей недельную поездку в Тессин. Когда я был маленьким, она рассказывала мне о поездке туда, о медленной и нешумной горной железной дороге, которая от Локарно идет вверх до паломнической церкви, рассказывала о площади перед этой церковью, откуда виден город и голубое озеро, о столах и стульях на берегу озера в Асконе, о доносящейся из отелей фортепианной музыке, о поездке на пароходе к островам с заколдованными садами и о недоступных для человека долинах, в которых воют последние уцелевшие волки. Когда я принес ей конверт с билетами на этот тур, я был готов к тому, что она возьмет и откажется от подарка. Однако она приняла его.

Отношения между матерями-одиночками и их единственными сыновьями всегда немного напоминают отношения между супругами. Поэтому такие отношения не бывают счастливыми; иногда они становятся такими же холодными, мучительными и агрессивными, так же вырождаются в борьбу за власть, как это бывает между супругами. Так же как и между супругами, в отношениях между матерью и сыном не существует никого третьего – ни отца, ни брата или сестры, на которых приходилась бы часть напряжения, неизбежно возникающего в такого рода близких отношениях. Напряжение спадает только тогда, когда сын покидает мать, и часто между ними царит одно лишь отсутствие отношений, лишенное былой напряженности, как это бывает с большинством супругов после развода. А могут возникнуть и доверительные, живые отношения, лишенные напряжения, и спустя много лет, в течение которых наши мирно-безразличные отношения лишь изредка прерывались какой-нибудь размолвкой, неделя в Тессине представилась мне образцом того, как мать и сын могли бы относиться друг к другу. В Тессине мы получили огромное удовольствие от пережитого и увиденного. Мать с такой охотой отправилась в эту поездку, что иногда мне даже казалось, будто всегдашнее выражение неприступности и презрения исчезло с ее лица. Мы говорили с ней о планах, которые она строила на свое пенсионерское будущее, говорили о моей мечте основать собственное издательство, и она слушала с неподдельным интересом про все, что меня волновало, а я – про все, что волновало ее. Для меня было полной неожиданностью, как ясно и здраво она, основываясь на своем профессиональном опыте, судила о шансах и подводных камнях, связанных с реализацией моей мечты.

Поскольку все было так здорово, то однажды вечером на берегу озера в Асконе я решился спросить ее:

– Ты мне никогда не рассказывала, что с тобой происходило во время войны, как все это было?

Она отмахнулась:

– Чего там рассказывать!

– Ты ведь родом из Силезии, была в Бреслау и знала гаулейтера Карла Ханке, была свидетельницей обороны крепости от наступавших русских, пережила захват крепости и изгнание. Расскажи, как все это было.

– Зачем тебе это?

Я поведал ей о ходе своих поисков и об истории Карла.

– Его история привела меня в твои края.

– В мои края? Я ведь из Верхней Силезии, а Бреслау и Карл Ханке – это Нижняя Силезия.

– Ну вот видишь, тебе и впрямь надо рассказать об этом побольше. Я ведь даже не способен отличить Верхнюю Силезию от Нижней.

Она рассмеялась:

– Разве ты не видишь, что мне незачем об этом рассказывать? Кого интересует нынче разница между Верхней и Нижней Силезией?

Она помедлила, словно надеялась, что я рассмеюсь вместе с ней и на том дело закончится. Потом она пожала плечами, словно признавая, что ей придется рассказать обо всем подробнее.

– Осенью сорок четвертого года мы переехали из Нойраде в Бреслау, где моего отца снова назначили на высокую должность в транспортном управлении города, которую он раньше занимал и которая снова освободилась. Не спрашивай меня, чем он занимался. Мой отец был инженером, к тому времени уже на пенсии, но его вновь направили в транспортное управление. Когда город Бреслау перешел на осадное положение, ему вместе с матерью все же разрешили выехать. Во время бегства они попали под обстрел пикирующих самолетов.

– А что было с тобой?

– Со мной?

Она посмотрела на меня, словно не понимала, как такой вопрос пришел мне в голову.

– Я… я осталась в Бреслау до конца войны, а потом сразу переехала сюда, в этот город.

– Ты находилась в городе с начала до конца осады? И как все это было? Ты видела Ханке? Была ли ты знакома с людьми из его окружения? Бывала ли в его бункере? Была ли ты…

Она засмеялась и махнула рукой:

– Не задавай столько вопросов сразу!

Однако она не начала отвечать ни на один из моих вопросов. Мы сидели и смотрели на гладь озера. Звуки музыки больше не доносились из отелей. Зато в одной из лодок молодежь пела модные итальянские песенки, и сначала они едва доносились до нас, а потом, вперемешку со смехом и возгласами, стали слышны отчетливее и вскоре вновь утихли вдалеке.

– Самое ужасное было связано со строительством рокад. Приходилось поднимать, носить, волочить и толкать тяжелые бревна и камни, выслушивать бесконечные приказы, окрики и ругань. Я никогда не забуду гул самолетов и звуки пулеметных очередей, всю эту какофонию режущих слух, свистящих, тарахтящих, воющих звуков. Пули ударяли в камни, и мы спасались бегством, прятались в парадных, однако дома стали взрывать, чтобы освободить пространство для широкой рокады, и спасительные укрытия отодвигались все дальше. Мы бросались бежать, а самолеты устраивали на нас охоту, и молодежь еще как-то успевала добежать до укрытия, а вот старики… Однажды вечером я пошла домой, а от нашего дома осталась одна только половина. Я еще издалека увидела, как шторы полощутся на ветру, красные розы на желтом фоне, я удивилась и подумала: «Они очень похожи на шторы в моей комнате». На следующую ночь нас бомбили зажигательными бомбами, а утром мы увидели, что шторы сгорели, а вместе с ними все, что было в квартире. Я стояла перед домом и сквозь пустые глазницы окон видела голубое небо.

Мать повернулась ко мне и пристально посмотрела на меня:

– Или рассказать тебе, как наши же солдаты взламывали наши квартиры в поисках дорогих вещей? Или как они устраивали в подвалах оргии с проститутками? Или как бомба попала в здание почтамта и разорвала на части женщину, голова валялась отдельно, нога отдельно, внутренности отдельно, и ее по частям пришлось собирать в небольшой ящик? Или как бомба попала в одноколку, убила лошадь, а солдата взрывной волной швырнуло через улицу в сад перед соседним домом? Когда он, не веря своему спасению, с улыбкой поднялся на ноги, стена дома рухнула и похоронила его под собой. Или рассказать тебе об иностранных рабочих, о самых бедных из беднейших, обреченных на смерть, если их ранило пулей или осколком?

Она говорила все быстрее и все громче, и люди за соседним столиком стали оборачиваться в нашу сторону. Она отвернулась от меня и снова стала смотреть на озеро.

– И все же, несмотря ни на что, вновь пришла весна. Когда в мой день рождения я проснулась, стояла тишина. И я услышала, как поет дрозд, а в саду расцвели подснежники, набухли почки на кустах сирени. Утро было прекрасное, хотя повсюду, куда ни глянь, были руины и груды развалин. И дождь был прекрасный. На Страстную неделю впервые за долгое время пошел дождь. Он начался ночью, я спала в подвале с окном, открытым в сад, и проснулась от шума дождя. Я лежала и слушала, и мне не хотелось вновь засыпать, так это было прекрасно. Теплый, мягкий весенний дождь, и я почуяла, как пахнет мокрая пыль.

Она снова пожала плечами:

– Вот и все.

– Спасибо. Все на сегодня или все навсегда?

Она посмотрела на меня и с облегчением, и слегка кокетливо:

– Навсегда? Откуда мне знать, навсегда или нет?

17

Мы могли бы съездить туда и обратно за один день. Однако я обязательно хотел сделать остановку там, где жили дедушка и бабушка. Я хотел вновь увидеть их дом, ели рядом с ним, яблоню, самшитовую изгородь, лужайку и сад. Мне хотелось посидеть на берегу, посмотреть на озеро, покормить лебедей и уток. Мне хотелось услышать, по-прежнему ли два вокзала предупреждают друг друга об отбытии поезда ударом колокола. Я хотел показать маме тот мир, в котором вырос отец. Возможно, я таким образом хотел поразить ее, застать врасплох, выманить из укрытия, заставить потерять контроль над собой. Во всяком случае, я сказал ей о том, в каком месте мы находимся, лишь после того, как мы поселились в гостинице «Солнце», распаковали вещи, приняли душ и перед ужином отправились погулять по берегу озера.

– Ты решил, что я не обращу внимания на названия городков, через которые мы проезжали?

Она смотрела на меня насмешливо и вызывающе.

Я промолчал. Мы дошли до небольшого парка в том месте, где ручей впадал в озеро.

Здесь я с дедушкой всегда кормил лебедей и уток.

Я подошел к воде, достал из кармана завернутые в бумагу корки хлеба, которые собрал за обедом, и птицы так же, как прежде, подплыли ко мне еще до того, как я стал бросать им первые крошки, еще до того, как я раскрошил хлеб. Точно так же, как прежде, возникла небольшая толчея, и более быстрые и сильные выхватывали у слабых и медлительных куски прямо из-под клюва, а я, бросая хлеб прицельно, пытался соблюсти справедливость и равенство.

Мать посмеялась над моими попытками накормить всех уток поровну:

– Ты хочешь преподать им урок справедливости?

– Дедушка тоже смеялся надо мной. Он говорил, что такова природа: сильные получают больше, чем слабые, шустрые больше, чем недотепы. Только я ведь никакая не природа.

Мать протянула ладонь, я положил в нее ломоть сухого хлеба, она раскрошила его на мелкие кусочки и стала бросать крошки лебедям, двум белоснежным родителям и пяти светло-коричневым деткам.

– Лебеди мне нравятся больше, чем утки.

– Тебе никогда не хотелось побывать в тех краях, где прошло детство отца?

Она снова протянула мне ладонь и снова стала бросать лебедям крошки.

– Я прекрасно знаю, что последует за этим: «А какой был отец? Расскажи, как вы встретились, полюбили друг друга, поженились. Как получилось, что он ушел, как он умер?» – Она покачала головой. – Неужели тебе непонятно, почему я ничего не рассказывала? Я терпеть не могу рассказывать. Терпеть не могу. Ненавижу.

Она говорила в столь резком тоне, что я не решился вставить ни слова. Я знал, какой бывает мама в гневе; в этом состоянии от нее можно ожидать чего угодно, любой резкости, любого крика, любого насилия, и лишь дисциплинирующий строй слов и предложений, ею произносимых, препятствовал тому, чтобы она ударилась в крайность. В детстве иногда доходило до того, что она могла поднять на меня руку, и, хотя мне не было больно, я по-настоящему пугался. Мать била меня так, словно хотела отгородиться от меня, отделаться, прогнать прочь. Всегда, когда в ней закипал гнев, я начинал паниковать. Сейчас мне показалось, что она может включать и выключать свой гнев, словно играя со мной в какую-то игру. Я в этой игре участвовать не хотел.

Я дал матери еще несколько кусков хлеба, и мы кормили уток и лебедей до тех пор, пока кулек не опустел.

– Вернемся в гостиницу?

После ужина она спросила:

– А что ты сам знаешь об отце?

– Я знаю, что он вырос в этих краях; когда он был маленький, у него была лошадка на палочке и шапочка, сложенная из бумаги; став гимназистом, он получил от родителей галстук, костюм и велосипед в подарок, а потом костюм с брюками-гольф, ткань в елочку; а еще он собирал марки, пел в хоре, играл в ручной мяч, рисовал карандашами и красками, много читал, любил стихи, был близоруким, после окончания гимназии его освободили от военной службы, учился на юридическом факультете, отправился в Германию; а еще я знаю, что он не вернулся с войны.

Она рассмеялась:

– Ты знаешь больше, чем я!

Она снова помедлила, дожидаясь, не рассмеюсь ли я вместе с ней и тем самым закрою тему. Потом она глубоко вздохнула и заговорила:

– Он был настоящий любитель приключений. Швейцарец, студент юридического факультета, в один прекрасный день вдруг заявил, что с ума можно сойти от бесконечного сидения в учебных аудиториях и библиотеках, от попыток понять, что такое жизнь, а в это время мир за стенами гремит и взрывается, а вместе с ним взрывается право и человеческая жизнь. Я не знаю, каким образом он оказался в Силезии.

Мы познакомились в сентябре сорок четвертого года в Нойраде. Стоял солнечный, теплый денек, а вечером я пошла в садовый ресторан и там увидела его. Он сидел за столиком один. Я села за столик и стала ждать свою подругу и все время поглядывала на него – я ведь почти забыла, насколько привлекательно может выглядеть молодой человек, если на нем не мундир, а обычный костюм, твидовый костюм хорошего кроя, манишка, голубая рубашка и красный галстук в синюю крапинку. Он вдруг встал из-за стола, с улыбкой подошел ко мне и спросил, можно ли ко мне подсесть, и не соглашусь ли я прогуляться с ним, и не позволю ли пригласить себя на ужин. А я…

Она умолкла.

– И что дальше?

– Мы провели вместе весь вечер, а потом и всю ночь, и еще два дня и две ночи, а потом, утром третьего дня, поженились. Ему пришлось сразу же уехать, и я снова увидела его лишь в апреле сорок пятого в Бреслау. Он появился однажды утром в подвале разрушенного дома, в котором я жила, и принес мне швейцарский паспорт. Он говорил со швейцарским акцентом, и от этого все казалось светлее. И развалины, и страдания, и смерть не казались уже такими страшными. Он посмотрел на мой живот: «Береги себя и ребенка». Через несколько дней он свернул не на ту улицу, и его убили.

– Ты…

– Я все это видела. Он попрощался со мной, двинулся по улице, и тут его и застрелили. Так бывало иногда: только что ты мог беспрепятственно пройти по улице, и внезапно она превращалась в поле боя между немцами и русскими.

Когда она снова прервала свой рассказ, я хотел было продолжить расспросы. И тогда она посмотрела мне в глаза. До этого взгляд ее был словно прикован к ладоням, сложенным на коленях.

– Он был такого же роста, как ты, у тебя от него зеленые, чуть раскосые глаза и форма рук.

Она произнесла это, так сказать, на бис. Выражение ее лица не оставляло сомнений в том, что представление закончилось и занавес опустился.

Часть четвертая

1

События в Берлине я встретил лежа в постели с высокой температурой. Я уснул рано, не посмотрев по телевизору новостей, не увидев парней и девушек прямо на стене у Бранденбургских ворот, не увидев ликующих жителей Восточного и Западного Берлина на пограничных переходах и смущенных полицейских, удивленных собственной вежливостью и дружелюбием. Наутро эти лица и картинки появились в газетах и уже были историей. Автор в редакционной статье не мог толком сказать, являются ли эти фотографии документальным подтверждением произошедшего недоразумения, которое быстро исправят, или они свидетельствуют о рождении нового мира.

Я вспомнил о восстании 17 июня 1953 года[58], о строительстве Берлинской стены 13 августа 1961 года, о венгерском восстании, о кубинском кризисе, об убийстве Кеннеди, о высадке первого человека на Луне, о бегстве американцев из Сайгона, о путче Пиночета, об отставке Никсона после Уотергейта, об аварии атомного реактора в Чернобыле. С каждым моим воспоминанием была связана определенная картинка: рабочие с немецким флагом перед Бранденбургскими воротами, каменщики, которые под надзором армии возводили стену из бетонных блоков; аэрофотосъемка ракетных позиций, Джон и Джеки в открытом лимузине, человек в скафандре рядом со странно трепещущим американским флагом посреди пыли и камней лунной пустыни, вертолет на крыше американского посольства, осаждаемый толпой людей, Альенде в каске и с автоматом в руках, готовый защищать президентский дворец, в то время как обвисший ремешок неумело надетой каски уже свидетельствует о предстоящем поражении, Никсон на лужайке перед Белым домом, заснятый с вертолета атомный реактор, который внешне не свидетельствует ни о какой смертельной опасности и все же выглядит смертельно опасным. Что касается венгерского восстания, то тут сохранилась не картинка, а звуковой образ. Мы с мамой случайно поймали по приемнику радиостанцию Будапешта и слушали голос, который на английском, французском и немецком в последние дни восстания тщетно взывал к миру о помощи.

Помимо далекой от меня истории в моей жизни происходила и история близкая. Казалось бы, эта история могла не только сохраниться в моей памяти в виде картинок, но и стать частью моей биографии. Однако я эту историю прозевал. Когда в шестьдесят восьмом студенты вышли на улицы, я был занят зарабатыванием денег, а в Калифорнии, где мне вполне могли бы повстречаться последние представители поколения хиппи, детей цветов, я учился массажу. Я не участвовал в демонстрациях ни в Бонне, где протестовали против гонки вооружений, ни в Брокдорфе, где пытались остановить перевозку урановых стержней, ни во Франкфурте, где люди выступили против строительства новой взлетной полосы аэропорта.

На сей раз я решил не прошляпить историю. Проснувшись, я почувствовал себя вполне здоровым, отправился в издательство, взял отпуск, в тот же день вылетел в Берлин и снял комнату в пансионе на одной из боковых улочек, ведущих к Курфюрстендаму. Пансион располагался на третьем и четвертом этажах некогда богатого, а ныне обветшалого многоквартирного дома; в комнате было много плюша, китча и стояла втиснутая в угол пластмассовая душевая кабина, а в сумрачном зале, где завтракали постояльцы, раскинулась целая роща из искусственных пальм. Двор был такой темный, что трудно было понять, день сейчас или ночь.

На электричке я поехал в Восточный Берлин и пошел гулять по улицам. Был полдень, в закусочных битком народу, на улицах спешили по своим делам прохожие, используя обеденный перерыв для покупок, по широкой улице струился ручеек «трабантов», «вартбургов» и горбатеньких грузовиков, в воздухе стоял отчетливый запах бурого угля, которым отапливали дома, то там, то здесь на мостовой высилась кучка угольных брикетов, дожидавшихся, чтобы их через окно на уровне тротуара отправили в подвал, кое-где виднелись кумачовые плакаты, развешенные к празднику сорокалетия ГДР. Одним словом – серые будни социализма. Обыденный и серый день ничем не отличался от тех дней, которые я провел в Восточном Берлине во время моих прежних приездов сюда: еще до возведения стены я был здесь со школьной экскурсией, а позже, в студенческие годы, приезжал на семинар по марксистской теории государства и права. И тогда, и сегодня эти будни меня растрогали. Своей несовременной медлительностью и трудностью здешнего быта, а еще беспомощными попытками доказать свою современность с помощью понавешанных в избытке светофоров, скучной рекламы и зеркального стекла в окнах новых зданий они напомнили мне о тщетной серьезности, с какой дети пытаются создать вокруг себя мир взрослых и играть во взрослую жизнь. Меня это очень трогало, хотя я и знал, что мир, который построили здесь дети, убог и жалок, а игры, в которые здесь играли, были порой жестокими и подлыми.

Я вошел в универмаг на Александерплац, здесь уже продавали рождественских ангелов под видом крылатых новогодних фигурок. Толпа увлекла меня за собой, к прилавкам и витринам, но я мало что смог увидеть и ничего не смог купить. Мне хотелось потратить деньги, которые я обменял, и я бродил по универмагу в поисках канцелярских товаров, почтовой бумаги и конвертов, папок и скоросшивателей – всегда в жизни пригодятся. Однако почтовая бумага и конверты были как-то несуразно разлинованы, а папки и скоросшиватели выглядели так, словно готовы были развалиться после первого же употребления. В книжном магазине на Унтер-ден-Линден я купил книги по шахматным дебютам, прекрасно зная, что никогда не стану их читать.

В университете исчезла охрана на входе, которая была там раньше, когда я приезжал сюда студентом. Я вошел в здание, почувствовал острый запах моющих и дезинфицирующих средств, увидел доски объявлений, на которых вывешивалась информация о времени занятий и семинаров, о времени открытия и закрытия здания, а также объявления о собраниях группы ССНМ[59] и о переносе этих собраний. Через приоткрытую дверь я незаметно проскользнул в мрачную аудиторию, где шла лекция о современной литературе ГДР. Я просидел там до конца, зачарованный атмосферой заколдованного царства в огромном зале, в котором сидели лишь несколько студентов и горела только одна маленькая лампочка на кафедре у лекторши. Потом я снова очутился на улице. Низкое и серое небо потемнело, зажглись фонари. Чего я ждал от этой встречи с историей? Ожидал увидеть демонстрантов? Увидеть, как люди стоят группками на всех углах и спорят о текущих событиях? Или как они штурмуют здания министерств и радиостанций? Как нападают на полицейских и обезоруживают их? Как разрушают стену?

История явно никуда не торопится. Она с пониманием относится к тому, что людям в обычной жизни надо работать, делать покупки, готовить еду, обедать и ужинать, что нельзя так вот просто отменить посещение официальных учреждений, спортивные занятия и встречи с друзьями и родственниками. Вероятно, и в эпоху Французской революции дела обстояли таким же образом. Если четырнадцатого июля народ штурмовал Бастилию и не работал, то пятнадцатого все вернулись к тем занятиям, которые оставили в своих обувных и портновских мастерских. Проведя утро на площади перед гильотиной, люди днем снова возвращаются к иголке и молотку. К чему целый день торчать в захваченной Бастилии? К чему слоняться возле рухнувшей Берлинской стены?

2

Время, свободное от повседневных забот, восточные берлинцы проводили не в своей части города, а в Западном Берлине. Они ходили по магазинам. Сравнивать товары, торговые марки и цены, выискивать товары со скидкой, уметь различать действительно стоящую вещь и прикрытый рекламой обман, не стесняться спрашивать продавцов, требовать и торговаться – всему этому приходилось учиться.

Я прошелся по Курфюрстендаму и по улице Тауенциен, заглядывая в универмаги, в обувные и строительные магазины, в магазины готовой одежды и электротоваров, в продуктовые супермаркеты и наблюдая, как люди делают покупки. Это действительно Запад? Неужели его истинное лицо так отчетливо проступает в лицах людей, которые не привыкали к Западу постепенно, а вынуждены были измениться в одночасье? Его алчное лицо? Однако потом я заметил, как молодая пара нежно и трепетно разглядывает разложенные на прилавке бюстгальтеры, трусики и маечки, ощупывает их, а затем, счастливая, уносит с собой выбранную покупку, и посчитал, что мой пессимистический взгляд на засилье коммерции и потребительства отдает чистой фанаберией. На Виттенбергплац торговец продавал бананы с лотка и едва успевал вскрывать коробки, разламывать на части большие гроздья плодов, взвешивать, передавать покупателю, отсчитывать сдачу и принимать деньги. Продавать мне один банан он не пожелал, он продавал их по десятку. Один из покупателей, восточный берлинец, взял и подарил мне банан.

И во второй день моего пребывания в Восточном Берлине я долгие часы бродил по городу, только теперь не в центре, а в окраинных жилых кварталах. Асфальт был весь в выбоинах, пешеходные дорожки выложены большими каменными плитами и камнями меньшего размера, постоянно подновляемыми с помощью каменной крошки или гудрона, заборы из серых старых досок, фасады с облупившейся штукатуркой, обнажившей кирпичную кладку, – поначалу я сам удивлялся тому, что от этого явного упадка на меня повеяло уютом, потом догадался, что брожу по улицам своего прошлого, по улицам родного города, каким тот был в конце сороковых и в начале пятидесятых, по улицам своего детства. Я попытался сделать то, что когда-то делал ребенком, и мне это удалось: я рукой проломил одну из серых трухлявых штакетин.

Стемнело. Как и вчера, над городом низко висели тяжелые тучи, а с наступлением темноты небо и вовсе придавило дома, парки, площади и улицы. Я завистливо всматривался в освещенные окна, манящие призрачным обещанием уюта и покоя. Даже тогда, когда я сидел в вагоне метро и рассматривал людей, возвращавшихся домой, меня вновь охватила тоска, хотя тому, что у каждого из них есть свой дом, своя семья, свой вечер, я вовсе не завидовал.

В пансионе я познакомился с американским журналистом, только что приехавшим в Берлин. За совместным ужином он обрушился на меня с вопросами. Как все будет развиваться? Хотят ли немцы в ГДР иметь собственное свободное немецкое государство? Или они хотят воссоединения? Чего хотят немцы в ФРГ? Будут ли в ГДР преследовать коммунистов? Останутся ли русские в ГДР или уйдут? Удержится ли Горбачев? Не произойдет ли военный путч? Я не знал, что мне ответить на его вопросы, однако его это нисколько не смущало. А чего лично я жду от этих событий?

Я завел разговор о двух половинах Германии – о Германии католической, Рейнской, Баварской, тучной, жизнерадостной, общительной и о другой ее половине – восточной, протестантской, прусской, сухопарой, Германии строгих жизненных правил, обращенной в себя.

– Восточная половина Германии – такая же составная часть моего духовного мира, как и западная, – сказал я, – и я хочу и в ней, как и в другой половине, свободно передвигаться, работать, иметь пристанище, любить, да просто жить, наконец. По мне, так пусть будет свободная ГДР, лишь бы она была такая же открытая, как Австрия и Швейцария. Хотя разве не естественнее объединить две половины в единое целое?

Он слушал меня внимательно. То, что я высказал, было неожиданно для меня самого. Однако эти мысли казались мне совершенно убедительными. Как будто я долго и основательно их обдумывал. Или как будто во время моего гуляния по Восточному Берлину передо мной предстали не пришедшие в упадок дома, а мир Лютера и Баха, Фридриха Великого и прусских реформаторов.

Я объяснил ему и то, почему не будет никаких преследований:

– Вернувшись домой, Одиссей убил всех женихов, а всех служанок, которые путались с женихами, повесил. Он мог это сделать, потому что не остался на родине. Он отправился дальше. Если же ты хочешь остаться, то надо как-то мириться друг с другом, а не сводить счеты. Ведь не было же в Америке после Гражданской войны никаких преследований? Америка после разделения на Юг и Север снова смогла вернуться к себе прежней, остаться самой собой. Вот и Германия, вернувшись к себе, хочет здесь и остаться.

Он улыбался мне или просто смеялся надо мной? Я не был уверен. Мы выпили две бутылки вина на двоих. Но эти два дня в Берлине пьянили меня еще больше. Прошлое и настоящее, изобилие и скудость, радость и жесткость, жизнь внешняя и внутренняя – все это обрело друг друга и соединилось в одно целое, мир снова стал округлым и единым, и я сидел в самом центре этого мира за бокалом вина.

3

Прежде чем улететь домой, я еще раз сходил в университет, расположенный на Унтер-ден-Линден. На сей раз я поднялся по широким красным мраморным ступеням лестничных маршей, прошел мимо цитаты Маркса («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»). Широкие коридоры были пусты, на лестницах и в коридорах на другом этаже я тоже никого не встретил. В воздухе снова резко пахло моющими и дезинфицирующими средствами.

На стене у одной из дверей висела табличка с анонсом лекций и семинара по конституционному праву капиталистических государств. Я стал читать названия тем, как вдруг распахнулась дверь, из аудитории вышел человек и протянул мне руку:

– Вы доктор Рёмер?

Я ответил на рукопожатие.

– Меня зовут доктор Дебауер.

– Профессор Пфистер предупредил нас, что будет доктор Рёмер. Вы его замещаете?

– Возможно, он еще появится.

– Входите же, пожалуйста.

Он жестом пригласил меня войти, назвал себя, его звали доктор Фах, взял у меня плащ и через вторую дверь провел меня в помещение со шкафчиками по стенам и с длинным столом посредине, за которым сидели несколько мужчин и женщин, некоторые совсем молодые, некоторые постарше, кто-то в пиджаке и галстуке, а кто-то в свитере. Доктор Фах предложил мне занять место во главе стола. Пока он говорил, обращаясь к слушателям, подошли еще несколько участников семинара.

Я узнал, что профессор Пфистер из Ганновера уже многие годы поддерживает один из редких немецко-немецких научных юридических контактов с профессором Луммером из Университета имени Гумбольдта в Берлине, и оба они пришли к мнению, что теперь, когда стена пала, несколько преподавателей из Ганновера не мешкая должны отправиться в Берлин, а коллеги из Берлина, соответственно, в Ганновер и провести обменные семинары. Они ожидали, что приедет приват-доцент доктор Рёмер, а вместо этого прибыл я.

– Вы тоже приват-доцент, доктор Дебауер?

– Я еще не завершил свою докторскую диссертацию. Кроме того, я вовсе не из Ганновера, и профессор Пфистер ко мне лично не обращался. Однако, – я попытался быть кратким, – есть мнение, что особенно необходимо усилить здесь преподавание специалистами по государственному и административному праву.

Я защитил свою кандидатскую диссертацию в области основного права.

Меня не спросили, чье это «мнение», в связи с которым мне следует преподавать государственное и административное право в Университете имени Гумбольдта. Мне стали задавать вопросы о моей кандидатской и о моей докторской диссертации, о моих научных работах и проектах, об опыте преподавания в большой аудитории и в семинарских группах, о практической деятельности и политической ориентации. Я старался не слишком врать. Однако кончил тем, что про Америку, где я обучался массажу, сказал, будто учился там сравнительному конституционному праву, опубликовал несколько статей, а в Германии руководил исследовательской группой и почти закончил свою докторскую диссертацию.

Несмотря на открытые окна, было так душно, что я вспотел. Шкафчики по стенам, длинный стол, большое количество собравшихся – все это производило на меня такое впечатление, будто я снова школьник, которому в учительской приходится держать ответ перед педсоветом. Быть может, именно поэтому мне так легко вралось. Когда я намекнул, что в качестве сотрудника со стороны земельных правительств ФРГ, возглавляемых социалистами, я участвовал в нескольких процессах Федерального конституционного суда, многие присутствующие уважительно закивали. С удовлетворением было принято к сведению и мое заявление, в котором я сам себя из обычного редактора издательства произвел в чин научного консультанта и пообещал снабдить библиотеку их секции бесплатной литературой. В конце заседания доктор Фах от имени всей секции поблагодарил меня за беседу:

– Уважаемый коллега Дебауер, мы будем рады, если вы в декабре сможете прочитать у нас лекции и провести семинар по конституционному праву Федеративной Республики Германии.

4

Так с декабря для меня начались новые будни. По понедельникам и вторникам я вел занятия в Берлине, остальные дни недели работал в издательстве. Один день в неделю я брал в счет отпуска, а другой день издательство предоставило мне в качестве своего вклада в дело объединения Германии. Поначалу я готовился к занятиям дома, а в понедельник ранним рейсом летел в Берлин. Однако затем я стал вылетать в пятницу вечером, а книги, необходимые для подготовки, брал с собой. Я жил в университетской гостинице, расположенной в кирпичном здании, построенном на рубеже веков, и во дворе, куда выходили окна моей комнаты, днем и ночью было тихо, словно все люди, которые жили или работали за окнами других домов, спали заколдованным сном. Иногда я мысленно представлял себе: в лаборатории, которая, судя по всему, занимала тот же этаж в доме напротив, храпят химики, уснувшие рядом с шипящими бунзеновскими горелками, этажом выше, в отделе кадров, уронив голову на стол, спят сотрудники, в квартире слева в кресле, уткнув подбородок в грудь, спит, выронив из разжавшейся ладони пивную бутылку, отец семейства, а возле кухонной плиты, притулившись к стене, спит его жена.

Завтракал я в ресторане гостиницы, расположенной через два квартала. Взяв тарелку, я шел к стойке самообслуживания, брал булочку, немножко колбасы, немножко сыра, масло и джем, показывал наполненную тарелку официанту, и тот говорил мне, сколько я должен заплатить: семьдесят три пфеннига, девяносто семь пфеннигов, ну а если я уж совсем решил шиковать, то одну марку тридцать шесть пфеннигов.

На первое вторничное занятие пришел и доктор Рёмер. Накануне вечером он постучал ко мне в дверь, представился и начал со мной беседу, во время которой я то и дело попадал впросак. Когда я отговорился тем, что мне нужно еще готовиться к лекции, он предложил позавтракать вместе.

Он считал, что показывать официанту взятую на завтрак еду, чтобы тот подсчитывал, сколько тебе надо заплатить, дело унизительное. «Это мелочно, тебя возмутительным образом подозревают, что ты слишком много положил на тарелку, это потворствует развитию мелочной опеки и тотального контроля. Официант, должно быть, работает на госбезопасность». Потом он язвительно произнес:

– Разве Маркс не обещал, что от каждого по способностям, а каждому по потребностям?

Когда я пробормотал что-то в защиту правил самообслуживания, установленных в гостинице, он воспринял это как попытку защитить госбезопасность. Он написал докторскую диссертацию о национал-социалистической трактовке гражданского права и обнаружил в ней много общего с социалистической трактовкой. Трусость судей и профессоров, которые в Третьем рейхе ради карьеры подминали закон и право, похожа на трусость судей и профессоров в ГДР. Мужество и сила к сопротивлению требовались и там, и здесь. Он взял меня за локоть.

– Нам нельзя повторять ошибку, которую сделали наши родители. Мы должны сопротивляться, ведь если мы не сумеем усвоить урок истории, то, значит, вся история была лишь бессмысленной и бесцельной бойней.

Он сжал мой локоть.

– В этом я вижу нашу историческую задачу. Для этого мы с вами здесь.

Я впервые внимательно пригляделся к нему, увидел его круглое, доброжелательное, довольное лицо, пухлые руки, упитанное тело. Не знаю, что меня так раздражало в его словах. Знаю только, что он был мне неприятен, что мне неприятно, как он выглядит, как сидит, как держит меня зачем-то за руку.

– Сопротивляться? Вы хотите оказать сопротивление официанту?

Я сказал это не для того, чтобы его оттолкнуть. Однако когда он молча встал и ушел, я с радостью заплатил шестьдесят пфеннигов за его кофе и восемьдесят два пфеннига за булочку, сыр и масло, которые он съел.

Поначалу на моих лекциях присутствовало тридцать-сорок студентов, однако от лекции к лекции слушателей становилось все больше. Их привлекало вовсе не то, что я был хорошим лектором. С каждой новой неделей всем становилось все более ясно, что ГДР приходит конец и что произойдет объединение, присоединение к ФРГ. Все студенты были офицерами национальной народной армии, а все студентки работали на производстве; это были уже состоявшиеся молодые люди, многие из них семейные, преданные ГДР и твердо рассчитывавшие стать судьями, прокурорами или адвокатами. Перестраиваться они стали без особой радости, но делали это энергично; они изучали новое право, как иностранный язык, язык страны, в которую их занесло не по своей воле, а по профессиональной необходимости. Они не задавали вопросов и не высказывали своих мнений ни на лекциях, ни на семинарских занятиях, а к моим вопросам относились как к чему-то ненужному, отвлекающему от цели. Когда я давал им задание подготовить критический анализ некоторых судебных решений или статей закона, они ограничивались самым кратким и скупым их пересказом. Однажды я услышал, как один из студентов тихо, ни к кому не обращаясь, сказал по поводу моего доклада: «Он и сам-то этому не верит», и я попытался завязать с ним на эту тему разговор. Я понял, что студента раздражает не то, что я не верю в те вещи, о которых говорю, а то, что я хочу заставить их поверить, будто я верю в то, что говорю.

Отношения с коллегами на факультете тоже менялись с каждой неделей. Если вначале, при первом знакомстве, они относились ко мне как к соискателю на должность, который должен быть счастлив, если его примут, то затем они все больше видели во мне посланца нового мира, который ворвался в их старый мир, чтобы изменить или разрушить его. Я столкнулся и с отчетливо выраженным неприятием, и с холодной вежливостью, и с насмешливым любопытством, и с деловитой заинтересованностью в обмене мнениями о наших разных мирах, и с неподдельной радостью, связанной с ожиданием нашего совместного будущего, и с мужеством, и со страхом по поводу грядущих проблем.

Одна из преподавательниц пригласила меня на партийное собрание факультета. Горбачев как раз недавно выступил с новой речью, предстояло ее обсуждение. Председатель собрания, на котором присутствовало двадцать-тридцать человек, в коротком вступлении обрисовав тему и предмет обсуждения, призвал собравшихся высказываться и огляделся вокруг.

За окном стоял серый берлинский денек, в четыре часа пополудни на улице уже темнело, а помещение, где проходило собрание, служившее одновременно кабинетом декана, было слабо освещено одной лишь настольной лампой. И в этом помещении, как во всех домах в Восточном Берлине, было слишком жарко натоплено, и во время затянувшейся паузы, последовавшей за словами председателя, я увидел, как тяжелеют веки у собравшихся, и тоже стал бороться с одолевавшей меня усталостью и сонливостью. И тут встал и заговорил какой-то человек, которого я не знал. Сначала я слушал его с безразличием, потом с восхищением. Он говорил, но говорил ни о чем. Его речь была структурирована, фразы были хорошо построены от начала до конца и удачно связывались друг с другом, цитаты из Маркса и Ленина были вполне уместны, и все, о чем он вспоминал и над чем предлагал подумать, звучало так, словно имело глубокое содержание. Однако он не выдвинул ни одного тезиса, не сформулировал ни одной мысли, ни за, ни против. В своей речи он не высказал ни одного утверждения или суждения, за которое можно было бы уцепиться, из-за которого он мог бы попасть под огонь критики и которое вынудило бы его затем выступить с самокритикой. Это была та разновидность речи, которая, подчиняясь своим специфическим законам, часто выступала в неумелой, дилетантской форме, здесь же она была поднята на уровень искусства. Но искусства какого-то абсурдистского. Если оно исчезнет вместе с миром, который его породил, я по нему не заплачу. Хотя мне было грустно думать, что искусство может так вот запросто исчезнуть.

5

Вернувшись домой однажды вечером, я обнаружил письмо из Восточного Берлина. Мне писала некая Роза Хабе, недавно прочитавшая мое объявление. Газетная страница, где оно было напечатано, случайно оказалась в посылке от ее подруги из Западной Германии. Интересуюсь ли я по-прежнему судьбой Фолькера Фонландена?

Я позвонил госпоже Хабе, и она пригласила меня к себе в Панков[60] в воскресенье. Я пришел с букетом цветов, самым лучшим, какой только можно было раздобыть в восточноберлинской цветочной лавке, – похожим на жалкое оперение полудохлой курицы. Она обрадовалась букету, как чему-то драгоценному, я так и не понял, была ли это искренняя радость или ирония. Она была уже очень пожилой, но еще крепкой женщиной, говорила тихо и отчетливо и двигалась изящно. Она провела меня на веранду и угостила чаем.

– Вы описываете в вашем объявлении два главных события в жизни Фолькера Фонландена и приводите две его публикации. Чем же он интересен с исторической точки зрения?

– Не могу сказать. Иногда мне что-то подсказывает чутье, а оно редко меня подводит, хотя иногда это случается.

Она посмотрела на меня с некоторым сомнением во взгляде, но вполне дружелюбно.

– Все эти усилия только из-за того, что вам что-то подсказало ваше чутье?

Я рассмеялся. И рассказал ей о своих дедушке и бабушке, о романе про человека, вернувшегося с войны, о доме 38 по улице Кляйнмайерштрассе, о военных корреспонденциях и о возможных контактах автора с гаулейтером Ханке.

– Я ведь не историк. Я назвался историком, чтобы к моему объявлению отнеслись серьезно. Однако ни от кого, кроме вас, я не получил серьезного отклика.

– Я бы в любом случае откликнулась. – Она покачала головой. – Стало быть, дело нечисто? Для нас он был Вальтером Шоллером, а когда его какой-то человек окликнул на улице и назвал Фолькером Фонланденом, то он так спокойно, без тени волнения сказал, что тот ошибся, и мы, присутствовавшие при этом, ни на секунду не усомнились в его правдивости, а тот, кто его окликнул, наоборот, решил, что обознался. Однако после этого случая он вдруг пропал, совершенно неожиданно, не попрощавшись.

– Все-таки в вашей памяти сохранился тот случай, когда его назвали Фолькером Фонланденом. Может, потому, что у вас уже были какие-то подозрения?

– Подозрения? Не было у меня никаких подозрений.

Однако она ничего не сказала о том, почему она все же запомнила тот случай, а я настаивать не стал. Она сказала, что он исчез не попрощавшись, значит они были близко знакомы?

– Чем занимался Вальтер Шоллер?

– До осени сорок шестого года он заведовал культурным отделом газеты «Ночной экспресс» и сам для нее писал: театральная и литературная критика, эссе, рассказы. Нам казалось, что он дружен с майором Советской военной администрации, который был, собственно, главным редактором, руководившим из-за кулис, это был маленький, толстенький и хитроватый еврей из Ленинграда. На переднем плане, конечно же, фигурировал немецкий главный редактор, а «Ночной экспресс» был якобы политически независимым массовым изданием.

– Неплохая карьера для человека, который явился из ниоткуда.

– Он вовсе не явился из ниоткуда. Он еврей, родом из Вены, прятался от преследований в доме родителей в Альпах, но зимой сорок четвертого – сорок пятого его выдал сосед. Он помнил имена и лица тех людей, своих товарищей по Освенциму, которых нацисты убили перед самым концом. А на локтевом сгибе у него была наколка с лагерным номером.

– Не может быть!

– Я помнила этот номер наизусть, пока, – тут она покраснела, – со мной два года назад не случился удар. Знаете, я его в то время взяла как бы под свою опеку. Он был бесприютным, как многие отпрыски буржуазных семей, покинувшие свой круг и все же, вопреки всем усилиям и всем стараниям, никогда окончательно не вошедшие в наш круг. Поэтому его и Бехер[61] любил. Чувствовал в нем родственную душу.

– А что он рассказал о судьбе своих родителей?

– Их арестовали сразу после аншлюса, отец его был адвокат, принимал активное участие в политике, а мать занималась психоанализом. Больше он их не видел.

– А вы не пытались узнать, был ли в Вене в тридцатые годы адвокат по фамилии Шоллер? Или адвокат по фамилии Фонланден?

Она сидела в напряженной позе, руки на коленях, не поднимая глаз.

– Я за ним не шпионила. Он ведь исчез. Так было со многими в ту пору: сегодня здесь, а завтра и след простыл. Такое было время.

– Ну а теперь, когда вы знаете…

Она посмотрела на меня враждебным взглядом:

– Ничего я не знаю. Вы хотите убедить меня в том, что Вальтер Шоллер обманывал меня, как тот ужасный человек, который назвал его Фолькером Фонланденом?

– Вам известно, кто был тот ужасный человек?

– Нет, я его не знаю. Быть может, он вовсе и не был ужасным человеком, а просто обознался. Быть может, он долго искал Фонландена, а когда кого-нибудь долго ищешь, то узнаешь его черты повсюду и во многих других людях. С вами ведь такое тоже бывало, не так ли?

Она с вызовом посмотрела на меня.

Я согласно кивнул:

– Да, со мной такое бывало.

Она поднялась из-за стола.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы меня навестили. Мой сын живет в Ростоке, а дочь в Дрездене, и с тех пор, как в министерстве я… – Она осеклась и снова опустила глаза. – Да что же я тут разболталась? Вряд ли вам интересно, какие у меня дети и где я раньше работала.

Она продолжала говорить, не поднимая глаз.

– Мне нравился его акцент. Это был легкий намек на другое произношение, не больше того, и все же голос его звучал как привет из другого, мирного времени, из мира вальсов, балов, кофеен, каменных лестниц, которые спускаются от одной улицы к другой, как в Париже…

Она снова посмотрела на меня:

– Вы бывали в Вене?

Ответа она дожидаться не стала, проводила меня к двери и попрощалась.

Через несколько дней я выяснил, что в венской телефонной книге тридцатых годов не было ни мужа и жены Шоллер (адвоката и психоаналитика), ни супругов Фонланден.

6

Семестр наконец-то закончился. Преподавать в следующем семестре я не смогу, хотя меня и приглашали. Доктор Рёмер затаил на меня злобу и раньше или позже узнал бы, кто я на самом деле. Это было бы неприятно не только для меня, но и для всей секции, которую как раз собирались преобразовать в солидный факультет по западногерманскому образцу. Кроме того, череда мелких обманов, на которые мне вновь и вновь приходилось идти после того, как я здесь с обмана начал, была для меня в тягость, более того, казалась мне унизительной. Я подумал о мужчинах, скрывающих от жены, что у них есть любовница, которая тоже порой не знает, что у ее избранника есть жена, о внештатных сотрудниках госбезопасности, которые тайком шпионили за своими коллегами и друзьями, о бухгалтерах, которые годами понемногу воруют, чтобы составить себе состояние, и как-то забывал о моральной стороне дела, поражаясь тому, как можно жить вот так, в постоянной опасности, постоянно настороже, постоянно выдавая себя не за того, кто ты есть на самом деле. Быть может, ради великой цели это и удается. У меня такой цели не было.

Поэтому вечеринка, на которую один из коллег пригласил большинство членов нашей секции, в том числе и меня, стала для меня прощальной. Я уже не помню, что мы тогда отмечали: то ли шестидесятилетие коллеги, то ли профессиональный юбилей, то ли чью-то нелегкую, но наконец-то осуществившуюся покупку загородного домика на берегу озера, то ли преобразование секции в факультет. Я радовался, что там не было доктора Рёмера.

Лишь задним числом я понял, что и коллега, пригласивший нас, давал прощальную вечеринку. Я так никогда и не узнал, насколько достоверными были те истории о сотрудничестве с госбезопасностью, которые рассказывали о нем и о некоторых других коллегах. Но я мог себе представить, что он, ученый, признанный на международном уровне специалист в области авторского права, светски воспитанный и уверенный в себе человек, пошел на сделку с органами госбезопасности, вообразив, что сможет играть по своим правилам. Боялся ли он начавшегося следствия или просто не хотел подвергать себя неприятностям – неизвестно, однако к следующему семестру он в университет не вернулся, открыл собственную адвокатскую контору и вскоре стал востребованным и успешным адвокатом. Он стал первой ласточкой среди тех, кто покинул факультет.

Он пригласил нас в свою квартиру на Карл-Маркс-аллее, прежде именовавшейся аллеей Сталина. Широченная улица, продуваемая насквозь ветрами, казалась пустынной, а фасады домов с отвалившейся во многих местах облицовочной плиткой выглядели неухоженными и щербатыми, однако квартира профессора была просторной и уютной. Дверь открыла его жена.

– Надеюсь, на вас кусок плитки не упал? Ну и прекрасно. Мы, восточные немцы, умеем уклоняться от падающих камней. Вам, западным, этому еще предстоит научиться.

Она произнесла это, лучась улыбкой. За последние несколько недель у меня все чаще возникало чувство, что коллеги относятся ко мне как к доброжелательно настроенному офицеру оккупационной армии. Тут же все было иначе: красивая женщина просто и любезно встречала молодого и слегка стушевавшегося гостя. Она провела меня к другим гостям, расположившимся в двух больших комнатах, обставленных бидермайеровской мебелью. Раздвижная дверь, соединявшая обе комнаты, была открыта. Она протянула мне бокал с шампанским.

– Мне не нужно вас представлять. Вы почти всех здесь знаете, кого не знаете, с тем сами познакомитесь.

Я прошелся по комнатам. Среди гостей был доктор Фах, как всегда небрежно одетый, с берлинским говорком, по виду и по запаху явно выпивший уже не один бокал и выкуривший не одну сигарету; когда в ноябре я только появился, я принял его за напыщенного бюрократа, однако со временем я узнал, что он многие годы подряд защищал аспирантов нашей секции от мелочной партийной опеки и был великолепным и настоящим пролетарским джентльменом, образованным, простым и открытым. Была здесь и доктор Вайль, которая пригласила меня как-то на партийное собрание секции; о ней я узнал потом, что за несколько месяцев до падения стены она, продемонстрировав большую энергию и отвагу, опубликовала статью, в которой, так сказать, заново изобретала идею правового государства и призывала ввести такую форму общественных отношений и в ГДР, – поступок столь же героический и столь же бесполезный, как если бы какой-нибудь инка за несколько месяцев до прибытия испанцев в Америку наконец-то изобрел для своего народа колесо, чтобы вскоре, образно говоря, погибнуть под колесами испанского нашествия. Был здесь и тот докладчик, который на партсобрании столь велеречиво говорил, так и не сказав при этом ничего; я знал, что его зовут доктор Кункель. С одной стороны, он был прекрасным знатоком и любителем искусства, с другой – элегантным оппортунистом. Доктор Блёмер, историк права, грубовато и уморительно рассказывал присутствующим о боксерских поединках, в которых участвовал в молодости, и подмигивал женщинам. Доктор Флемм, философ права, пустился в воспоминания о конференции, проводившейся в пятидесятые годы, на которой его громили за буржуазные заблуждения, а потом в наказание отправили бургомистром в маленькую деревушку, и с большой временной дистанции это печальное событие выглядело в его рассказе как веселое приключение.

С возрастом мне все сильнее приходится напрягаться, чтобы понять, что говорит мой визави на каком-нибудь приеме. Меня обследовал ушной врач, и он назвал мое недомогание «раутообусловленной тугоухостью». Медицина тут бессильна, и я пытаюсь помочь себе сам, переставая слушать собеседника, если устаю напрягать слух, и делая дружелюбное и внимательное лицо, смеясь тогда, когда все смеются, и думая о своем. Сейчас я думал о том утре после падения стены, о моей первой поездке во Франкфурт, о первом полете в Берлин и о многочисленных поездках и полетах, которые я совершил с тех пор, о днях, проведенных в университете, и о ночах в университетской гостинице. Я не встречался с представителями гражданского движения, церковной оппозиции или членами новообразованных партий, я не искал встреч ни с маргиналами и диссидентами, ни с теми, кто был жертвой преследований со стороны госбезопасности. Я мог бы без особого труда составить себе представление об исторической ситуации, но не сделал для этого ничего. Вместо этого я погрузился в чужой мне академический мир, который скоро прекратит свое существование, я радостно впитывал в себя все впечатления и, никого не осуждая, никого не оправдывая, наслаждался атмосферой чуждого мне окружения и надвигающейся гибели.

Я наслаждался и тем меланхолическим чувством, в которое была окрашена вечеринка. Я сидел в зале ожидания истории; один состав маневровый локомотив только что переставил на запасной путь, а другой поезд вот-вот придет и после короткой стоянки отправится дальше. Не все, кто сойдет с первого поезда, найдут для себя свободное место в новом составе; кое-кто останется в зале ожидания и станет свидетелем того, как закрывается буфет, как выключают отопление и электричество. Но пока по рельсам еще стучат колеса старого состава и новый поезд не подошел к перрону, у буфета толпятся люди, а в зале тепло и светло.

7

В самолете никогда не было свободных мест. Я часто летал первым утренним и последним вечерним рейсом, и меня окружали усталые, измученные, раздраженные пассажиры. На одном рейсе мой сосед решил поставить свой багаж прямо мне под ноги, потому что на багажной полке не хватило места. На другом рейсе пассажир стал возражать против того, чтобы стюардесса отдала мне последнюю бутылочку вина; он требовал, чтобы она разделила вино на нас двоих. Еще один сосед долго объяснял мне, что пассажир, занимающий место в ряду из четырех кресел, имеет право на одну целую и одну четвертую часть подлокотника, а тот, кто сидит в ряду из трех кресел, – на одну целую и три десятых, и стал показывать мне, как надо правильно пользоваться этим своим правом. На этих рейсах летали в основном мужчины.

В один из моих последних полетов из Берлина во Франкфурт я увидел Барбару. Она вошла в самолет после того, как все уже заняли свои места, открыла и закрыла уже полную багажную полку, передала свой багаж стюардессе и уселась в кресло через десять рядов от меня. И у нее, и у меня места были в проходе, и я видел ее руку, выступающую из-за кресла, а когда она меняла позу, то видел краешек головы, плечо и спину.

Я не смотрел в ее сторону. Я открыл книгу, роман, который купил, поскольку теперь мне не приходилось любой свободный час тратить на подготовку лекций. Я стал читать, самолет тем временем тронулся с места, затем разогнался по взлетной полосе и поднялся в воздух. Однако прочитанное я совершенно не воспринимал, и мне пришлось по нескольку раз перечитывать одно и то же.

Внезапно меня охватила ужасная усталость. От последних месяцев, от постоянных перелетов и от двойной нагрузки в издательстве и в университете? От перспективы возвращения в издательство, где работа казалась мне скучной, с тех пор как я лицом к лицу столкнулся с историей, пусть и встретил ее только в зале ожидания? Или от той борьбы, которую я много лет назад вел за Барбару? Былые надежды и прошлая печаль вдруг снова ожили, словно прошли не годы, а всего несколько дней.

Самолет набрал высоту, и стюардессы стали разносить напитки. За иллюминатором равномерно мигали габаритные огни на крыле самолета, иногда в просвете облаков показывались мерцающие огни городов. Почему эти огни мерцают, почему они не светятся ровно? Почему мы ощущаем усталость, это бесполезное, бесплодное чувство? Я закрыл глаза. Я представил себе, как Барбара удобно устраивается в кресле через десять рядов от меня, перебрасывается с соседом несколькими словами, раскрывает книгу и пьет красное вино. Я видел перед собой ее лицо: бледная кожа, на которой после второго бокала вина проступает румянец, голубые глаза, маленький шрамик на верхней губе и ямочка над левой бровью. Я разглядел, что на ней черные брюки и красный свитер, что она не похудела и не располнела, и в своих мечтах я настолько отчетливо представил себе, что она сидит в соседнем кресле, что готов был протянуть руку, чтобы коснуться ее. Я стал ревновать ее к пассажиру, сидевшему рядом с ней; я завидовал тому, что он сидит так близко к ней, завидовал той легкости, с которой они вступили в разговор друг с другом, пусть это общение и было лишь поверхностным.

Ревность еще больше усилила мою усталость. Однако усталость не покинула меня и после того, как я прогнал от себя это чувство, вспомнив, как легко все начиналось, о поездках по выходным и о покупке мебели, о целомудрии наших совместных ночевок и о том, как к нам пришла нежность и страсть, о Барбаре, промокшей под дождем и стоявшей перед моей дверью, и о том, как она сидела в кресле, одетая в мои джинсы и свитер, и держала в руках чашку горячего шоколада. Мне даже показалось, что эту усталость вызывают как раз мои воспоминания о прошлом счастье. Это меня напугало, и я начал извлекать из памяти то одно, то другое счастливое событие прошлого: дедушка, встречающий меня на вокзале, Лючия, которая обхватила мою голову и целует меня в губы, мои размышления о справедливости в первые годы работы над докторской, калифорнийский рай, мои успехи в издательстве, Барбара, сидящая на постели и снимающая с себя ночную рубашку, недели, проведенные с Максом, поездка с матерью в Тессин, прощальная вечеринка в Восточном Берлине. То, что эти воспоминания порождали во мне грусть, потому что прошлого было не вернуть, пробуждали во мне печаль, потому что свидетельствовали только о прекрасной стороне отдельных этапов моей жизни, в которых существовала еще и отвратительная сторона, было делом обычным. Так всегда бывает со счастливыми воспоминаниями. Ненормально было то, что воспоминания порождали во мне не только печаль и грусть, но и усталость. Усталость глубокую, глухую, черную.

Напряжение последних месяцев, тоскливая работа в издательстве, проигранная борьба за Барбару – не это вызвало во мне столь неожиданную усталость. Хотя бы потому, что я ведь вовсе и не боролся за Барбару. Я забился в щель, униженный и оскорбленный. Со скукой работы в издательстве я смирился, даже не пытаясь придать этой работе иную, новую, лучшую форму. Да и в университете в последние месяцы я не слишком-то напрягался. Я сохранял дистанцию, с этой дистанции наблюдал за другими и за их проблемами, о своих же проблемах никому не говорил, а потом расставался со всеми, прежде чем могла возникнуть неприятная и тяжелая ситуация. Я ничего не делал с полной самоотдачей, так от чего тут было напрягаться? Стюардесса принесла мне две бутылочки вина, я налил в стакан остатки вина из второй бутылочки. То, что я не вложил всю душу в отношения с Лючией, я не воспринимал как неудачу; я был слишком юн для этого. У дедушки и бабушки я оставался Парсифалем[62], хотя в один прекрасный день стал уже достаточно зрелым для того, чтобы выспросить их и потребовать объяснений. Работая над докторской диссертацией, я был слишком влюблен в красивую игру мыслей, чтобы втиснуть их в рамки логической системы. Я бы мог занять более прочное положение в калифорнийском раю и в жизни Макса, а что касается моей мамы, то в этом случае я давно оставил всякие попытки сближения и очень рано от нее отделился. Я не поступил с ней несправедливо; она вела себя не намного лучше. Однако плохо я сделал именно себе.

Стало быть, экзистенциальная усталость является не результатом чрезмерной самоотдачи, а, напротив, ее нехватки? Значит, усталость приходит не от преодоления трудностей, а оттого, что ты с ними не связываешься? Или все это сплошная ерунда? Или за этим кроется матушкина философия с ее культом труда и усердия? Может быть, моя усталость – вещь вполне обыкновенная, с кем не бывает?

Самолет приземлился, остановился на стоянке, мы поднялись со своих кресел, и я попытался протиснуться вперед, хотя никогда раньше этого не делал и мне самому всегда такая торопливость претила. Мне удалось догнать Барбару, оказаться рядом с ней в очереди на паспортный контроль и спросить ее: «Ты занята в следующие выходные?»

8

В следующие выходные, возвращаясь вместе с Барбарой домой, я спросил ее: «Ты выйдешь за меня?»

Как и прежде, мы выехали в пятницу в два часа пополудни. «Куда мы поедем?» – ответила она мне тогда, в очереди на паспортный контроль, ничуть не удивившись, и кивнула согласно, когда я предложил: «Мы давно собирались побывать в Констанце». В последний раз мы с ней ездили в Базель и планировали, что в следующий раз поедем в Констанц.

Сначала мы ехали по автомагистрали, потом по серпантину шоссе, пересекающего Шварцвальд. Шварцвальдские горы были покрыты снегом, на многих склонах катались лыжники и саночники, а сумрачные темно-зеленые ели посветлели, нарядившись в тяжелые белые шубы. Небо было голубое, и иногда взгляду открывалась туманная долина Рейна вплоть до самых Вогезов.

Мы рассказали друг другу о том, зачем ездили в Берлин. Вскоре после падения стены школа Барбары завязала партнерские отношения с одной из школ в Восточном Берлине, школьники и преподаватели стали ездить друг к другу по обмену, и Барбара на сей раз преподавала в Берлине две недели. Ей понравились послушные и спокойные дети, понравились учителя, которые увереннее чувствовали себя в своей учительской роли, чем сама Барбара и ее коллеги. Однако ситуация начинала меняться: дети вели себя все более развязно, а учителя теряли уверенность и от этого стали вести себя авторитарно. В школе как раз сменили старого директора, партийного товарища, ярого сторонника неусыпного контроля, о котором говорили, что он работал на госбезопасность, и назначили на его место нового, собиравшегося провести некоторые реформы и обратившегося к Барбаре с вопросом, не может ли она поработать у них подольше, ну, например, до окончания этого учебного года и весь следующий год.

– И что ты сказала?

– Я сказала, что с удовольствием. Надо только выяснить, как отнесутся к этому в моей школе и в министерстве.

– Ты явно едешь туда не ради легкой наживы, как иные авантюристы, которых ты там наверняка уже встречала, ты хочешь отправиться туда не по зову долга, а по зову души. Что же влечет тебя?

– Своеобразная смесь привычного и незнакомого. В Африке или в Америке я могла бы себе представить, что я – другая, не та, что здесь, но для этого мне пришлось бы покинуть родину. Здесь я тоже могу себе это представить, но при этом я останусь на родине, среди земляков, буду говорить на родном языке.

– И как же ты себе это представляешь?

– Жить и работать учительницей в одной из школ ГДР. Мелочная опека, маленькие вольности, контакты с коллегами, учениками и их родителями, необходимость согласиться на негласное сотрудничество с органами, каникулы в Болгарии, Румынии или на даче, поиски дефицита, много времени буду проводить с друзьями и с семьей, буду радоваться западным книгам и пластинкам.

– Но ты ведь сказала однажды, что ненавидишь такую жизнь?

– Такую жизнь в ГДР я считаю достаточно экзотической и хочу почувствовать ее вкус.

– Эта жизнь уже через несколько месяцев, а то и через несколько недель перестанет казаться тебе экзотической, а будет выглядеть такой же, как здесь, только еще противнее. У них, на востоке, тоже вскоре появятся сети продуктовых магазинов, будь то «Альди» или «Пенни», а твои ученики скоро начнут щеголять в одежде, купленной в «H&M», и ходить в «Макдоналдс».

Она пожала плечами. Слушала ли она меня вполуха? Или сомневалась так же, как я? Или боялась, что наша встреча окажется глупым капризом судьбы, а наше свидание было ошибкой? Не почувствуем ли мы потом, когда вновь попытаемся обнять и любить друг друга, насколько чужими мы стали? Не такими чужими, как вначале, когда мы испытывали друг к другу любопытство, а такими чужими, как это бывает в конце, когда ты ничего больше не ищешь в другом человеке? Получится ли снова то, что получалось когда-то? Сможем ли мы снова стать друг для друга таким же чудом, каким были тогда? Не предали ли мы друг друга, обнимая других и наслаждаясь этими объятиями? Не будут ли наши будущие объятия для нас обоих тягостными?

В Констанце мы поселились в островном отеле. Когда я вышел на балкон и стал смотреть на озеро, Барбара подошла сзади, обняла меня за пояс и прижалась головой к моей спине. Потом я обнял ее, и мы держали друг друга в объятиях, не целуясь, не говоря ни слова, глядели на озеро, на берег, на небо или стояли, закрыв глаза. Вечер был теплый, в воздухе уже повеяло весной. Лишь когда совсем стемнело, мы вернулись в комнату. Мы включили свет, распаковали чемоданы, разложили вещи и переоделись. Мы были деловиты и веселы. Какие бы сложности ни возникли в наших отношениях, наши тела вспомнили друг друга. Мои руки узнавали плечи Барбары, ее спину и бедра, ее грудь и живот, я узнавал запах ее кожи и волос, слушал ее дыхание.

И в ночь с пятницы на субботу, как и с субботы на воскресенье, мы только прикасались друг к другу руками. В воскресенье мы хотели объехать озеро кругом и направиться домой. Но с утра пошел дождь, его тонкие серые струи напоминали китайский рисунок тушью, и после завтрака мы снова вернулись в комнату, раскрыли настежь балконную дверь и под шум дождя любили друг друга. Мы заказали шампанское и еду в номер и попросили разбудить нас в понедельник утром в половине четвертого. В пять мы выехали на автомагистраль, в половине седьмого добрались до Штутгарта в плотном потоке машин, везущих людей на работу. Когда мы стояли в пробке, я задал ей свой вопрос.

9

Она ничего не ответила. Я взглянул на нее, ожидая, что она повернется ко мне и ответит, но она глядела на улицу и на машины. Может, она меня не расслышала? Я уже собрался повторить вопрос, и тут она повернулась ко мне:

– Тебе важно, чтобы мы были женаты? Для меня нет никакой разницы.

– А для меня есть.

– Ты боишься, что мы вновь потеряем друг друга, как тогда?

– Возможно, я тогда научился тому, как прочно связывает людей брак. Думаю, что ты действительно любила меня, и все же ты осталась со своим мужем.

– Осталась не потому, что он был моим мужем. Он боролся за меня, а ты только надувал губы от обиды.

Над ее левой бровью вновь обозначилась ямочка, а тон стал жестче.

– Разве ты забыл? Забыл, что я тебе звонила, звонила не один раз? Что я стояла под твоей дверью, стучала и звала тебя? Что я написала тебе письмо? Ты посчитал себя жертвой, несчастным мужчиной, с которым коварная женщина сыграла злую шутку?

– Я боюсь…

– «Боюсь, боюсь…» – передразнила она меня. – Чего ты боишься?

Она кипела от ярости.

– Что ты хочешь внушить мне и в чем убедить? Американцы таких, как ты, называют sweettalker, пустозвонами, краснобаями. Нет, я и слышать не хочу о твоих страхах и о том, какой ты робкий и чувствительный человечек. Я…

– Прекрати, Барбара, прекрати.

Я хотел успокоить ее, но привел в еще большую ярость. В конце концов мне пришлось повысить голос, чтобы докричаться до нее.

– Ты права, я действительно надул от обиды губы. Я превратил тебя в коварную женщину, а себя выставил несчастным. Мне очень жаль, что я не боролся за тебя, что я тебя обидел, что мы потеряли столько лет. Мне очень жаль, Барбара.

Она покачала головой:

– Ты ведь только сейчас это понял, правда? И только потому, что я разозлилась. Если бы мы случайно не встретились в самолете, я бы тебя больше никогда не увидела. Неужели ты ждал, что я сделаю первый шаг и снова буду стоять под твоей дверью, кричать и колотить в нее?

Теперь она говорила тихо, но ее усталый голос пугал меня больше, чем крик.

– Нет, ты ничего от меня не ждал и не ждал ничего для нас. Я тебя не понимаю, Петер Дебауер. Я не понимаю, почему ты так и не объявился. Я не понимаю, почему ты теперь собрался жениться.

Машины впереди двинулись с места, я повернул ключ зажигания и медленно выехал из-под моста, под которым мы стояли, а потом наверх по идущему в гору шоссе.

– Только в самолете из Берлина во Франкфурт я, увидев тебя, понял, что моя жизнь складывается не так, потому что я ничего не делаю с полной самоотдачей, всегда держусь в стороне, а если дело принимает трудный оборот, просто ухожу. Я понял это только потому, что вновь увидел тебя. Я хочу тебя. Если ты не хочешь меня, я буду за тебя бороться, я еще не знаю как, но я научусь.

Она улыбнулась мне, слегка скривив губы, снова стала смотреть на дорогу и замолчала. Мы добрались до места вовремя, на работу – она в школу, а я в издательство – мы вполне успевали. Когда я остановил машину перед ее домом, она кивнула мне и сказала:

– Да, давай поженимся.

Я только-только добрался до издательства, как она мне позвонила:

– Ничего не получится. Я хочу сказать, что получится только в том случае, если мы не сделаем той ошибки, которую делают сейчас восточные и западные немцы.

– Что ты имеешь в виду?

– И те и другие думают, что их партнер изменился так же, как изменились они, или что он все еще такой, каким был до разлуки, или что он только такой, каким сохранился в собственной памяти и в собственном представлении. Понимаешь, что я имею в виду?

Я подумал и ответил не сразу.

– Ты меня слышишь?

– Да, слышу. Я понимаю, о чем ты говоришь.

Она вздохнула в трубку:

– Если с этим все ясно, приходи сегодня вечером ко мне на ужин.

10

Так вот и начался четвертый этап нашей жизни, со своими законами. Каждый из предыдущих продолжался всего несколько недель: сначала это были недели, когда мы ездили за мебелью, потом недели, когда мы открыли для себя нежность в наших отношениях, затем недели тревоги, после того как она рассказала, что замужем. Я надеялся, что нынешний период снова продлится всего несколько недель, пока не наступит следующий и не утвердится окончательная норма жизни – с совместной квартирой, супружеством; возможно, мы поселимся в Восточном Берлине, если школа и министерство отпустят Барбару, а я найду место в издательстве. У меня появилась новая идея: возглавить одно из издательств, которые сейчас приватизируют и выставляют на продажу в ГДР.

Мы сходили в магистрат и подали заявление. Молодой служащий изучал мою семейную книжку[63], как мне показалось, с излишним вниманием.

– Ваши родители, стало быть, заключили брак в Нойраде, а родились вы в Бреслау.

Он вертел мою семейную книжку в руках.

– В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят первого года ваша матушка получила семейную книжку.

Он посмотрел на меня испытующим взглядом:

– Известно ли вам, что побудило вашу мать получить семейную книжку именно тогда? Трудно было выбрать для этого более неподходящий момент.

Я пожал плечами.

– Ваша матушка намеревалась снова выйти замуж? Какие-нибудь хлопоты по поводу наследства?

– Не имею представления.

Служащий магистрата поднял трубку телефона, набрал номер, попросил дать ему справку из дела моей матери, терпеливо стал дожидаться ответа, а затем подтвердил полученную им наконец информацию, что-то пробурчав в ответ и коротко кивнув. Затем он с горделивым видом обратился к нам:

– Дело обстоит именно так, как я предполагал. Ваша матушка утратила свои документы во время бегства. Когда она обратилась за новой семейной книжкой, мы послали запрос в магистрат номер один Восточного Берлина; этот магистрат отвечает за те области, которые отошли к Польше и России. Ответа мы не получили, то ли потому, что отсутствуют соответствующие документы, то ли потому, что после возведения стены они просто не отвечали на запросы из Западной Германии. Тогда ваша матушка предъявила копию письма вашего отца, который писал своим родителям, что вступил с ней в брак, и привела свою подругу, подтвердившую под присягой, что данные, сообщенные вашей матушкой, соответствуют истине.

– Как звали подругу?

– Сейчас это не имеет значения. Сейчас важно то, что теперь у нас установлены контакты с Польшей и что нам доступны архивы с актами гражданского состояния, о чем раньше можно было только мечтать. Мы направим запрос в Нойраде и Бреслау, и тогда вы наконец получите документально подтвержденное свидетельство о рождении и свидетельство о регистрации брака ваших родителей.

Чиновник торжествующе улыбался.

– Мне не нужно другое свидетельство о рождении, мы хотим пожениться.

– Я вас понимаю. Но и вы нас поймите. У нас теперь хорошие контакты с Польшей, я с большим уважением отношусь к своим коллегам в дружественном нам польском округе, и мы должны поддерживать нормальную деловую переписку, которая наконец-то стала возможной после долгих лет «холодной войны». Это займет всего несколько недель.

– Если нет оснований сомневаться в достоверности семейной книжки, выданной в шестьдесят первом году, то вполне достаточно и ее.

Я ничего не смыслил в тонкостях административного права и в записях актов гражданского состояния. Но ведь наверняка по существу дела я прав.

Он взглянул на меня, словно желая сказать: «До сих пор я шел вам навстречу, но могу заговорить и по-другому».

– Вы имеете право подать жалобу, если считаете, что так будет быстрее.

Барбара переводила взгляд то на меня, то на него:

– Что он говорит?

– Он говорит, что ему недостаточно семейной книжки моей матери и что он намерен навести соответствующие справки в Польше. И что мы не можем ничего против этого предпринять…

– Нет. Я этого не говорил. Я…

– …ничего не можем предпринять, что позволит нам быстрее пожениться. Судебное разбирательство по нашей жалобе продлится дольше, чем отправка запроса в Польшу и получение ответа.

Барбара, которая была не в состоянии понять правовой ошибки, совершаемой чиновником, и дерзости, с которой он это делал, улыбнулась ему:

– Через несколько недель, говорите? Не могли бы вы быть так любезны и немного ускорить это дело? И не позвоните ли вы нам, когда ответ из Польши придет?

Он позвонил нам через пять недель и пригласил на прием. Эти недели тянулись для меня намного мучительнее, чем для Барбары, которая со смехом сказала:

– Женаты мы или нет – не такая уж большая разница. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Я знал, что, если мы поженимся, я не стану от этого любить Барбару еще сильнее и не буду больше уверен в ее чувствах, чем сейчас. И все же я иногда просыпался по ночам, лежал рядом с ней и снова чувствовал страх, который когда-то, до того как вернулся ее муж, не давал мне спать. Я хотел отделаться от этого страха.

Чиновник магистрата встретил меня с покровительственной любезностью:

– Садитесь, пожалуйста. Вы сегодня один, без вашей невесты? Что ж, может быть, это и к лучшему.

Он открыл дело.

– Вы не совсем доверяли надежности наших контактов. Однако, – он наслаждался своим триумфом, – наши польские друзья очень хорошо поработали, очень хорошо поработали. Нам известно, что в сентябре тысяча девятьсот сорок четвертого года в Нойраде не было зарегистрировано брака на фамилию Дебауер, а в Бреслау в апреле тысяча девятьсот сорок пятого года не было зарегистрировано рождения Петера Дебауера, а было выдано свидетельство о рождении Петера Графа, матерью которого является Элла Граф. Ведь девичья фамилия вашей матушки – Граф?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

– Все говорит о том, что ваша настоящая фамилия не Петер Дебауер, а Петер Граф. Если вы намерены сочетаться браком, вы, естественно, обязаны сделать это под вашей настоящей фамилией.

– Под моей настоящей фамилией? Не стану же я в моем возрасте менять фамилию, которую я носил всю жизнь!

Еще немного понаслаждавшись своим триумфом, он снова кивнул мне с подчеркнутым дружелюбием:

– Хотя это и не входит в мои обязанности, однако позвольте вам указать на то, что фамилию, которую вы до сих пор носили, вы можете вновь взять себе, обратившись в суд с заявлением о смене фамилии. Могу сказать, что перспективы на положительное решение суда у вас…

– Я должен сменить свою фамилию на свою же фамилию?

– Если вам так угодно, то да. Речь идет об изменении вашей настоящей фамилии на фамилию, которую вы до этого носили незаконно.

Он захлопнул папку и закончил беседу следующими словами:

– Как я сказал, это был всего лишь совет. Кстати, многие женщины меняют фамилию, которую они носили всю жизнь.

11

Я стоял перед зданием магистрата и мучительно вспоминал, где я припарковал свою машину. И я совершенно забыл о том, хотел ли я вернуться в издательство, или же собирался встретиться с одним из авторов, или хотел сходить с Максом в кино. Было три часа дня.

Наконец-то я отыскал свою машину и поехал к матери. Она возилась в саду. Когда я подошел к ней, она выпрямилась и смахнула рукой упавшую на лицо прядь.

– Привет.

На ней были джинсы и желтый свитер, который я помнил с детства, она надевала его, когда занималась домашней уборкой, когда мы переезжали с квартиры на квартиру, когда она клеила обои или красила стены. Выглядела она хорошо, казалась отдохнувшей и спокойной, и если бы я не знал о горькой складке на ее лице, я бы ее, наверное, и не заметил. По ее глазам я прочел, что она увидела на моем лице выражение досады, разочарования, обиды.

– Я был в отделе актов гражданского состояния.

– Что стряслось? Неужели Барбара передумала?

Недавно я пригласил обеих женщин на ужин, и они понравились друг другу, по крайней мере, заверили меня в том, что понравились. Обе были настроены на то, чтобы их знакомство прошло успешно. Этот решительный и жесткий настрой был мне хорошо знаком, и в тот вечер я отметил, что он есть и в характере Барбары.

– Магистрат направил запрос в Польшу. В сентябре сорок четвертого в Нойраде не регистрировался брак между Дебауером и Граф, а в апреле сорок пятого в Бреслау не регистрировалось рождение Петера Дебауера, зато родился Петер Граф. Отныне меня зовут Петер Граф.

Мать сложила садовый инструмент в плетеную корзину и сняла перчатки.

– Выпьешь чаю?

– Столько лет! Что ты мне рассказывала все эти годы?

Она насмешливо улыбнулась:

– Ты хочешь сказать, что я тебе слишком много рассказывала? Это уже что-то новенькое! Еще не так давно ты упрекал меня в том, что я рассказала слишком мало.

Она пошла в дом, я двинулся вслед за ней. Она поставила на плиту воду и еще раз спросила:

– Будешь чай? Или лучше горячий шоколад? Или ты не знаешь, чего хочешь? Тогда я заварю тебе китайский, лапсанг-сушонг.

Она достала банку из шкафа, положила несколько листочков в большое ситечко в стеклянном заварнике, дождалась, пока засвистел на плите чайник, и залила листочки кипятком. Я видел, что она явно размышляет о том, что мне сказать.

– Не раздумывай так долго, просто скажи.

Однако она сначала молча вынула ситечко из заварного чайника, поставила чайные чашки и сахарницу на стол, налила чай и села. Потом она покачала головой:

– Ты ведешь себя так, словно я перед тобой виновата. Если не в том, что у тебя не было отца, то в том, что лишила тебя памяти о нем, его образа, его истории. Но я ни в чем перед тобой не виновата. Я не причинила тебе никакого вреда, представив дело так, будто я и твой отец состояли в браке. Я облегчила нам обоим жизнь, и у тебя, таким образом, были бабушка с дедушкой, которые не терзались сомнениями, могли считать тебя своим внуком и любить тебя. Разве лучше было бы, если бы ты вырос без них? Разве лучше было бы, если бы тебя в школе дразнили безотцовщиной, подзаборником? Теперь-то этому никто больше не придает значения, а в ту пору это отравило бы тебе жизнь. Так что радуйся, что все выплыло наружу только теперь, а не тогда.

Она посмотрела на меня отчужденным, почти презрительным взглядом.

– С фамилией, конечно, вышла незадача. Но я не думаю, что магистрат даст ход этому делу. Не будут же они подавать в суд, чтобы сменить фамилию, которую ты носишь, на другую. Если ты не станешь их теребить, то и они тебя оставят в покое. Поступите просто: обойдите стороной твоего смешного чиновника из магистрата и поженитесь где-нибудь в другом месте, где-нибудь за Рейном, в одном из городков на озере, в одной из альпийских деревушек, да хоть в Лас-Вегасе.

– Когда женщины научатся рожать детей без помощи мужей, ты будешь права. Но пока вы такому не научились, и я хочу только одного – знать о моем отце то, что знаешь о нем ты.

– Я тебе уже говорила, что ты знаешь даже больше, чем я, добавь к тому, что я тебе рассказала, что брака не было, и тогда тебе будет известно все.

– Откуда взялся швейцарский паспорт с подложной фамилией?

– Почем мне знать? Я была рада тому, что он у меня есть. Я ведь не учиняла следствия, кто, где и как его изготовил. В больнице он мне не пригодился, там требовали предъявить свидетельство о браке. А вот на поляков и русских он произвел впечатление. Не знаю, где бы я сейчас была, если бы не паспорт. И где бы был ты. Не обижайся на меня, но чем больше я сейчас говорю, тем сильнее злюсь. Не хочу, чтобы ты великодушно простил меня за все, а хочу, чтобы ты одобрил то, что я сделала. Я вытащила тебя из крепости Бреслау, я нашла твоих бабушку и дедушку. Я тебя вырастила и всегда держала наготове спасательную сетку, чтобы ты, если что, не разбился.

– Что занесло швейцарца Иоганна Дебауера в Нойраде и Бреслау?

– Не имею ни малейшего представления. Меня это не интересовало. Он был одинокий, привлекательный, обладал шармом и чувством юмора, к тому же при деньгах, а я была влюблена. Наверняка он мне что-то рассказывал, но я все позабыла. В ту пору людей куда только не забрасывало.

– Ты надеялась, что он на тебе женится?

Она прищурила глаза и фыркнула:

– Это последний из твоих дурацких вопросов, на который я отвечу. Я очень надеялась и не надеялась ни на что. Да, я мечтала жить с богатым швейцарцем, который будет носить меня на руках и даже разрешит поступить на медицинский факультет Цюрихского университета. Нет, в пятницу я вовсе не надеялась, что проснусь в субботу вместе с ним в одной постели, а в субботу не надеялась, что в воскресенье мы с ним все еще будем вместе. Так было в то сумасшедшее время, и сегодня ты не знал, что будет завтра, а порой не хотел знать, что было вчера.

Она налила еще чаю и долго сидела молча, погрузившись в свои мысли.

– В тот самый четверг – накануне пятницы, когда я встретила твоего отца, – я приехала в Нойраде, чтобы навестить дядю Вильгельма и тетю Герту. Дядя Вильгельм – это мой крестный, друг детства и юности моей матери, убежденный наци, но, вообще-то, весельчак и шутник, и он мне нравился. Он научил меня фокусу с пальцами, который ты всегда просил показать. Помнишь еще?

Сложив руки ладонями вместе и согнув средние пальцы, она развернула одну кисть относительно другой на сто восемьдесят градусов и стала двигать пальцами туда-сюда. Я не сдержал смеха; снова я наблюдал это маленькое чудо, когда оба пальца в приложенных друг к другу ладонях качались вместе, как маятник.

– Да, я много смеялась, когда бывала у них в гостях. Их дети были старше меня, сын погиб в Польше, а дочь вышла замуж в Восточную Пруссию. За день до того, как я к ним приехала, они узнали, что русские убили дочь и всю ее семью, изнасиловали, изуродовали, забили до смерти, сожгли. Когда я вошла в квартиру, дядя Вильгельм и тетя Герта находились в спальне; он сначала застрелил ее, а потом себя.

Она посмотрела на меня, словно бы прикидывая, стоит ли рассказывать дальше.

– Ужасно было обнаружить их тела, и потом тоже было ужасно, когда мне пришлось позаботиться обо всем: вызвать полицию, врача, позвать соседей, организовать похороны. Ведь обычно обо всем заботился мой отец. Ночь была жуткая. Хотя тела уже увезли и я спала не в их спальне, а в комнате для гостей, у меня было такое чувство, что они лежат рядом со мной. Зато следующим утром – какая это потрясающая радость, знать, что ты жива! Я проснулась, передо мной был целый день, и я хотела наслаждаться каждой его минутой. Вечером я встретила твоего отца.

12

Несколько недель тому назад я нашел в книжной лавке книгу о швейцарском Красном Кресте во время Второй мировой войны. Сразу я ее читать не стал. А вот теперь, вернувшись домой, достал ее с полки. Книга эта не имела обзорного характера, как я предполагал, а содержала отчет швейцарского врача, который в 1940 году вместе с другими швейцарцами под патронатом Красного Креста работал в немецких лазаретах в России. Мой отец в 1940 году как раз закончил школу. По свидетельству врача, автора книги, подобного рода миссии проводились и позднее. Быть может, мой отец по заданию Красного Креста попал на войну, которую вели немцы с русскими? Правда, почти все швейцарцы, о которых упоминалось в книге, были либо врачами, либо медсестрами, либо санитарами, а мой отец был студентом-юристом. Быть может, он был одним из немногочисленных водителей? Я отправил запрос в швейцарский Красный Крест, не работал ли в этой организации с 1940 по 1945 год некий Иоганн Дебауер.

Врач писал и о поезде, двигавшемся на восток, в котором ехали швейцарцы, добровольно записавшиеся в СС, врач видел этот состав, когда возвращался с запада домой. Однако уж если моего отца не призвали в швейцарскую армию, то в войска СС его бы точно не взяли.

Наступил вечер. Я отложил книгу, встал из-за стола, открыл бутылку вина, налил бокал, поставил пластинку с музыкой Шумана и снова уселся за стол. Мне пришло в голову, что я совсем забыл о назначенной в этот день встрече с одним из авторов в Майнце. Я не позвонил своей секретарше. Не дозвонился до Макса, с которым собирался вечером пойти в кино и в пиццерию. Я набрал номер Макса, чтобы извиниться, но никто не ответил. До Барбары, которая снова отправилась в Берлин и жила там у одной из своих коллег, вообще дозвониться было невозможно.

Я постепенно успокоился. Почему бы мне не стать Петером Графом? Почему бы не взять фамилию Барбары и не зваться Петером Биндингером? Потому, что я любил свою фамилию. Она связывала меня с дедушкой и бабушкой, и этой связью я дорожил. Нить, связывавшая меня с отцом, была намного тоньше и не имела такого значения. Однако если эта нить оборвется, то и связь с дедушкой и бабушкой окажется под угрозой. Тут я сообразил, что на самом деле все не так. Нить, связывавшая меня с отцом, была тоньше, но не менее важна. Я не знал своего отца, но он был мне всегда интересен, – интересен как мальчик в шапочке из бумаги и с лошадкой на палочке, интересен как юноша в костюме с брюками-гольф, интересен как искатель приключений, которому не сиделось дома, а тянуло в чужие края, интересен как ловкий ухажер, который вскружил голову моей чопорной матери, и мне нравилось быть его сыном, нравилось, что он мой отец, не тайный отец, а отец официально признанный. Он был частью меня. А значит, фамилия у нас должна быть одна и та же.

Я вспомнил отца того мальчика, который одно время был моим товарищем по играм, когда я гостил у дедушки с бабушкой. Этот человек сказал мне тогда, что у меня такие же глаза, как у моего отца. Я решил узнать у него о моем отце все, что только можно. Поскольку сегодня я не стал заниматься делами издательства, я решил завтра же утром отправиться к нему.

Я добрался туда ближе к полудню. Фамилии его я не помнил, но запомнил дом. В доме жили теперь другие люди. Соседи подсказали мне, где его найти. Отец моего давнего приятеля, когда я позвонил ему по телефону, согласился встретиться со мной с большой неохотой. Он сказал, что заранее хочет меня предупредить – рассказывать ему, в общем-то, нечего.

Ближе к вечеру мы сидели на террасе его дома, с которой открывался вид на озеро и на Альпы. Он за свою жизнь добился благосостояния. Дома он был один: жена поехала по делам в город, а сын, который был бы рад повидаться со мной, был сейчас в Америке. И он сам тоже собирался в город. Это звучало вполне убедительно. Одновременно у меня было такое чувство, что он рад отделаться от меня, поговорив с глазу на глаз.

– В сороковом году, из-за войны, мой отец был вынужден бросить работу во Франции и вернулся в Швейцарию. Так в свой последний школьный год я оказался в классе, в котором никого не знал и в котором так до конца и не завел ни с кем дружбы. Учебный год уже начался, он был коротким, все остальные друг друга знали и входили в ту или иную тесную компанию, ну, ты себе можешь это вполне представить. И у твоего отца был свой круг общения, мною он не интересовался. Однако домой нам с ним было по пути, и хотя мы ездили вместе не часто, но всякий раз, когда это случалось, мы вели интересные разговоры. По крайней мере, мне они казались интересными; я слушал твоего отца, а сам мало что мог рассказать. Он был более развит, чем я, во благо себе или во вред, – это другой вопрос.

Твой отец обладал огромным обаянием. Возможно, обаяние – не самое точное слово для его способности внушить собеседнику, что он для него очень важен, что он особенный, что он наслаждается привилегией полного внимания и участия. Это создавало доверительную атмосферу, атмосферу близости, чудовищно соблазнительную, от которой уже при следующей встрече порой ничего не оставалось, кроме дружески-безразличного кивка. Не думаю, что он ломал комедию. Мне кажется, он всегда полностью погружался в ситуацию, участвовал в ней не только внешне, но и всей своей личностью. Он словно бы испытывал своего собеседника со всей серьезностью; многие относятся к этому несерьезно, а вот он действовал с полной самоотдачей. Ну а там уж как выйдет – на нет и суда нет.

Отец того мальчика улыбнулся мне дружелюбно и печально, и я вновь вспомнил знакомую улыбку.

– Видишь ли, твой отец покорил меня, а потом более не выказывал ко мне никакого интереса. Однажды по дороге домой мы попали в ужасную грозу и вместе спрятались в укрытии, под навесом церкви, я тебе покажу, где это, я иногда проезжаю мимо. Твой отец стал меня расспрашивать обо всем. Как я жил во Франции, чем интересовался, кем собираюсь стать и что собираюсь делать. Не знаю, что из моих рассказов побудило его произнести следующие слова. Он сказал, что мы – потерянное поколение. Вот десять лет назад, мол, и в Швейцарии царил дух перемен, обновления, стремление к общности и готовность отказаться от чересчур трезвого, механистического, просветительского взгляда на мир в пользу органического, творческого восприятия мира, связанного с душевным порывом, стремление совместным трудом преодолеть всепроникающий эгоизм и индивидуализм, сгладить социальные противоречия, поместить на место демократии приобретательства аристократию личного достижения и построить новое, духовное царство, царство сыновей. Твой отец с восторгом говорил о съездах либерально-демократических студентов в 1928–1931 годах, о Юлиусе Шмидхаузере, Отмаре Шпанне, Карле Шмитте и еще о многих, всех я теперь уже и не помню. Он с пылом и страстью говорил о том, что было десять лет назад, – я не знаю, насколько это соответствовало действительности, а насколько было порождением его фантазии, – и он заразил меня своими речами. И я, – он рассмеялся, – самый трезвый, расчетливый, педантичный из всех людей, какого ты можешь себе только представить, увлекся его словами, почувствовал стремление к жизни, связанной с безоглядной самоотдачей и смелостью. Однако твой отец сказал, что такие времена миновали. Десять лет назад эти люди имели свой шанс, но упустили его. То, что началось как подъем нового движения, выродилось в мелочную партийную возню, в организационные дрязги и погоню за должностями, превратилось в бездарное копирование тех процессов, которые происходили в Германии и Италии, стало карикатурным подражанием той самой механистической, эгоистичной посредственности, против которой они поначалу выступали.

Он замолчал. Я подождал немного, а потом спросил его:

– А что нужно было делать дальше?

– Я его тоже об этом спросил. Он ответил, что не надо больше создавать никаких движений, партий или группировок. Надо осмелиться на то, чтобы полностью посвятить себя только самому себе. Или остается уповать на чудо. Он сказал это так, словно само собой разумелось, что я не отважусь больше задавать ему вопросы. Я тоже не хотел разрушать новыми вопросами доверительную атмосферу, которая, как мне показалось, сложилась между нами. А гроза к тому времени прошла.

– Стало быть, вы сели на велосипеды и поехали домой?

– Да, а когда на следующий день после бессонной, наполненной думами и фантазиями ночи я хотел заговорить с ним и поделиться своим энтузиазмом и своими сомнениями, он только кивнул мне приветливо и отвернулся. – Он снова улыбнулся своей улыбкой. – После этого случая я больше ни разу не говорил с твоим отцом на серьезные темы. Он поступил здесь в университет, однако скоро уехал, говорили, что в Германию, я иногда вспоминал его слова об абсолютном служении чему-то и об идее тотальной войны Геббельса, и у меня были дурные предчувствия. Но предчувствия есть только предчувствия, а на мои предчувствия не особенно можно положиться, и это подтверждает как раз мое знакомство с твоим отцом. – Он опять улыбнулся. – Я и не полагаюсь на них.

– А не мог он с Красным Крестом отправиться в Германию или в Россию?

Он внимательно посмотрел на меня. Передо мной сидел успешный предприниматель, ухоженный, раскованный, уверенный в себе, седовласый, со спокойным взором, с энергичным подбородком. Такие лица я видел на фотографиях в газетах, лица банкиров и предпринимателей, далеких от обычной жизни и от обычных людей настолько же, насколько далеки от них президенты и канцлеры, кардиналы и кинозвезды. Мне вдруг стало понятно, каким исключением из правил был для него этот разговор, сколько времени и внимания он мне уделил, а также то, какое огромное впечатление произвел на него в свое время мой отец. Я вдруг обнаружил, что он не только умеет дружелюбно или печально улыбаться, но что во всем выражении его лица ощущается какая-то особая приветливость. Словно смутившись, он отвел глаза в сторону.

– С Красным Крестом? Конечно, этого нельзя исключить. Твой отец не был врачом, но в Красном Кресте работали и другие люди, многие служили в пограничной службе, а он… Ведь у него, кажется, был порок сердца, освобождавший его от военной службы.

Он встал из-за стола.

– Желаю тебе всего хорошего.

13

Барбара легко отнеслась к ответу из магистрата.

– Ты просто подожди немного. Быть может, ты привыкнешь к фамилии Граф или Биндингер. А если нет, то полетим в Лас-Вегас. А до той поры переезжай ко мне.

– Сюда?

– Оджи и я никогда не жили здесь вместе, если тебя это беспокоит. Мы можем поменять здесь все, ничего не оставить как было. Можем занять и соседнюю комнату, нашу прежнюю девичью, – студентка, которой я сдавала комнату, как раз съехала.

Я колебался. Один из моих друзей, утверждавший, что Германия при объединении должна принять новую конституцию, убедил меня вполне аргументированно в том, что если двое любят друг друга и собираются жить вместе, им необходимо поселиться в новой квартире и нельзя, чтобы он к ней или она к нему переехала.

– Я уберу свои вещи в подвал, найму рабочих, а когда они закончат ремонт, то мы посмотрим на квартиру как на совершенно новую и решим, как мы здесь все обставим.

Она заметила, что я все еще колеблюсь.

– Я привыкла к этому дому, это хороший дом. Мне нравятся большие и светлые помещения, балкон – под его навесом я еще в детстве спала днем во время дождя. Дождь шумит в листве, на ветках поют птицы, и в воздухе свежо, но ты натягиваешь на голову теплое одеяло и чувствуешь себя уютно. Попробуй разок!

Я вспомнил, что в первые годы у дедушки с бабушкой меня тоже укладывали спать днем на лоджии, если погода была не очень холодная. Когда шел дождь, над моей постелью устанавливали тент, и все было так, как описывала Барбара. Как же я мог такое забыть!

На ремонт квартиры ушло два месяца. Когда мы вновь въехали в нее, то мебель, которую мы вместе покупали, подбирая вещи одного стиля, наконец-то собралась в общий ансамбль: ее мебель для столовой в духе югендстиля и мой спальный гарнитур из вишневого дерева, ее кожаный диван и мои кожаные кресла с подходящим к ним столиком, ее зеркало для прихожей и моя лампа.

В школе и в министерстве были согласны послать Барбару в Тюрингию, но не в Берлин. Наша федеральная земля, заявили ей, отвечает за поддержку Тюрингии, а за Восточный Берлин отвечает Западный Берлин. Я навел справки насчет издательств в Тюрингии и несколько недель подряд вел многообещающие переговоры как с берлинским, так и с тюрингским издательством. Однако крупное гамбургское издательство увело у меня из-под носа оба этих варианта.

Все осталось по-старому: я редактировал журнал, издавал юридические справочники и учебники, писал комментарии. Иногда мне предлагали напечатать кандидатские и докторские диссертации, отечественные и зарубежные научные статьи, и из самых лучших публикаций я хотел составить серию. Я хотел основать еще один журнал, не ежемесячный, а ежеквартальный, в котором публиковались бы более объемные и основательные статьи. Однако руководство издательства на это не пошло; оно опасалось, что имеющаяся в программе юридическая прикладная литература, которая хорошо продавалась, будет отодвинута в сторону более специальными публикациями. Моим мечтам о новой, лучшей форме моей работы, которые зародились у меня, когда я летел из Берлина во Франкфурт, не суждено было осуществиться.

Поначалу я отнесся к этому безразлично. Я был счастлив с Барбарой. Я был счастлив, что мы вместе встаем, вместе принимаем душ, чистим зубы, причесываемся, она при мне делает макияж, а я при ней бреюсь, вместе завтракаем, обсуждаем предстоящие покупки, дела и планы на вечер, счастлив оттого, что приходил домой, а она уже ждала меня, поднималась из-за письменного стола и обнимала меня за шею, был счастлив, когда приходил домой раньше ее и в ожидании ее прихода занимался какими-нибудь мелочами, радуясь, что она скоро придет, счастлив, что мы вместе проводили вечера и дома, и в гостях, счастлив, что мы вместе ложились спать, счастлив и ночью, когда, просыпаясь, слышал ее дыхание и протягивал руку, поворачивался к ней или пододвигался ближе, чтобы коснуться ее, приласкать или разбудить. Иногда Барбара подтрунивала надо мной:

– Неужели мой будущий муж – обыватель? Ты вполне был бы доволен, если бы мы каждый вечер сидели дома, читали, слушали музыку, смотрели телевизор, разговаривали обо всем и иногда гуляли вместе вдоль реки.

Она заливалась смехом, и я смеялся в ответ:

– Мы могли бы гулять и у подножия горы.

Если бы она только пожелала, я бы каждый вечер ходил с ней в кино, в театр или на концерт или отправлялся бы с ней к друзьям. Я наслаждался не домашней жизнью, я наслаждался заведенным ходом нашей любви. Когда я жил вместе с мамой, наш быт был прекрасно организован и отлично налажен, но это был холодный порядок. И когда я жил один, у меня все шло по заведенному порядку: если перегорала лампочка, наготове всегда лежала запасная, в холодильнике всегда были продукты, если ломались какие-то приборы, я сразу относил их в ремонт, у меня не бывало такого, чтобы я надевал мятый костюм или несвежую сорочку, и я всегда работал так собранно, что, даже запланировав на день очень много дел, к вечеру успевал переделать все, что было намечено. Хотя я любил точный порядок, хотя годы жизни с Вероникой и Максом дались мне тяжело из-за их неорганизованности, я при всей упорядоченности своего рабочего дня никогда не чувствовал вечером настоящей удовлетворенности. Всегда остался какой-то холодок в душе. Только те недели, когда у меня жил Макс, а также каникулы, которые я проводил у бабушки с дедушкой, соединяли в себе и то и другое – и заведенный порядок, и человеческое тепло. А вот теперь я обрел заведенный порядок любви – для меня ничего лучшего и быть не могло!

Однако через некоторое время счастье, обретенное в заведенном порядке жизни с Барбарой, обострило мое разочарование, связанное с заведенным порядком работы в издательстве. Там я был несчастен. Я каждое утро заставлял себя отправляться на работу, садиться за письменный стол, читать полученные письма и отвечать на них, редактировать рукописи. Хуже самой рутины было сознание, что в ней не предвидится никаких перемен.

И вот изменения наступили. Все произошло иначе, чем я себе воображал. Порядка моей работы это не изменило, но привело к тому, что мне пришлось распрощаться с издательством. Эти перемены изменили всю мою жизнь.

Все изменилось благодаря самому обыденному из обыденных событий в жизни редактора: в издательство пришла заявка на новую публикацию. К письму была приложена не рукопись, а книга, что тоже было вполне привычным делом; так всегда бывает с английскими книгами, еще не переведенными на немецкий язык. Поскольку замысел серии для подобных книг был уже окончательно похоронен, я не стал серьезно заниматься этой заявкой. Секретарша написала стандартный ответ. А вот книгу она положила мне на стол.

Так она и лежала на моем письменном столе. Книга вышла в кембриджском университетском издательстве, в твердом переплете и суперобложке. На суперобложке я увидел выполненное в голубоватых тонах изображение античного корабля с надутыми парусами и опущенными в воду веслами. Имя автора, название книги и издательство были набраны темно-синим шрифтом. Я прочитал название: «The Odyssey of Law». Имя автора было Джон де Баур.

14

К книге была приложена рецензия из «Нью-Йорк таймс», в которой содержались и сведения об авторе. Автор, по профессии юрист, слишком революционных взглядов, чтобы сделать карьеру в одной из знаменитых школ права, но достаточно известный, чтобы преподавать в Колумбийском университете, правда не на юридическом факультете, а на кафедре политических наук, – ученик Лео Штрауса[64] и Поля де Мана[65], он стал основателем деконструктивистской теории права. Долгое время он пропагандировал свои теории не столько через печать, сколько через публичные выступления. Его вторничные семинары стали легендой. Книга «Одиссея права» – его первая публикация после книги «Руссо в опере», в которой он предложил новаторскую интерпретацию философского творчества Руссо, связав его с композиторскими программами ранних опер. Я не мог представить себе, что такое «деконструктивистская теория права», не слышал ни о Штраусе, ни о де Мане и не знал, что Руссо сочинял оперы. Я раскрыл книгу.

Во вступлении речь шла не о юриспруденции, а о гомеровской «Одиссее». Она характеризовалась как прообраз всех историй о возвращении. До самого возвращения Одиссей остается верен себе во всех приключениях, блужданиях и ошибках, неудачах и удачах. Дома его ждет противоборство с наглыми недругами, однако одновременно и верная любовь, и в придачу оружие, с помощью которого он побеждает врагов, чтобы обрести счастье в любви.

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на отдельные фрагменты, посвященные истории права. Речь шла о мифологическом и эпическом, магическом и рациональном праве, о карающей и награждающей справедливости, о законной власти, коллективной пользе и личном счастье как целях, преследуемых правом. В одной главе речь шла о круговороте права, о больших многовековых циклах, на протяжении которых право служит то одной цели, то другой, а в конце снова возвращается к первой, и о малых циклах, на протяжении которых нити права постоянно сплетаются в единую, однако при этом сотканное полотно вновь распускается, как покров Пенелопы. Те социумы, которые раз за разом не распускали правовую ткань, а вплетали в нее все новые нити, в конце концов погибали под ее тяжестью.

Затем я натолкнулся на главу о роли истинной лжи, просвещения и идеологии в праве. Очень часто истина выступает в виде лжи, а ложь – в виде истины, просвещение же, разрушая одну идеологию и одно мировоззрение, всего лишь освобождает место для другой идеологии. Это не значит, что не существует ни правды, ни лжи. Это означает, что мы творим правду и ложь и несем личную ответственность за то, что истинно, а что ложно. Мы несем личную ответственность и за суждения о том, что есть добро и что есть зло, и за то, что позволяем злу свободно разгуливать по свету или же ставим его на службу добру. Здесь имеется в виду совсем не то, что мы должны принимать честное решение. Де Баур презрительно относится к требованию интеллектуальной честности. Ибо честность, связанная с принятием решения, не имеющего последствий, бесполезна, а при принятии решения, имеющего последствия, ее недостаточно. Решение поставить зло на службу добру предполагает готовность взять на себя зло. Я многого не понял, потому что читал слишком бегло и не мог сконцентрироваться, потому что был несведущ в тех теориях и спорах, которые были связаны с этими вопросами. Однако я понял, что снова столкнулся здесь с железным правилом. Ведь готовность стать мишенью зла как оправдание того, чтобы использовать орудие зла, – это как раз и было железным правилом.

В одной из глав мне попался пересказ знаменитой истории из двадцать четвертой книги «Илиады». Когда Ахилл убил Гектора, старец Приам, царь троянцев и отец Гектора, приходит в лагерь греков и просит Ахилла выдать ему тело сына. Ахилл, обычно неумолимый и беспощадный, пожалел старца и, выдав ему тело, пытается его утешить. Зевс, говорит он, держит на пороге своего дома два сосуда, один наполнен добром, а другой – злом, и кому он воздаст из сосуда со злом, того погубит. Кто же получает от Зевса из обоих сосудов, тому выпадает то счастливый, то злой жребий. Этот образ двух сосудов де Баур обнаруживает затем у Платона. В его «Политейе» Сократ говорит о добре и зле и рассуждает о том, действительно ли у Зевса два сосуда или же только один – сосуд с добром. Сократ дословно цитирует отрывок из «Илиады», однако допускает одну ошибку. Он говорит, что гибнет не тот, кому достается сосуд со злом, а тот, кто черпает только из одного сосуда: стало быть, того, кому Зевс зачерпывает не из двух сосудов, а только из одного – не важно, зло там или добро, – преследует на благословенной земле беда, терзающая душу. Де Баур в этой трактовке усматривает своеобразный философский переворот. В отличие от религии, философия исходит из равенства добра и зла. Добро без зла столь же несообразно человеческой природе, как и зло без добра.

15

Я человек медлительный. Я не подпрыгиваю от радости, когда случается что-то замечательное, и не падаю духом от свалившейся на меня неприятности. Не то чтобы я старался взять себя в руки. Просто мне требуется время, чтобы до меня эмоционально дошло хорошее или худое событие. На первых порах я воспринимаю все только головой, продолжаю делать свою работу, или иду, как обычно, домой, или отправляюсь в кино, если с кем-то уже договорился.

Я доделал окончательную редактуру журнала, еще раз проверил все названия, корректуру и оригинал-макет, привел в порядок оглавление. Однако на сей раз я делал все как бы автоматически и так же автоматически после работы отправился с Максом в кино и пиццерию. Мне не терпелось поскорее отправиться домой и снова приняться за книгу де Баура. Я читал ее так же лихорадочно, как в издательстве, и зачитался допоздна. Меня одолевала усталость, но я гнал от себя сон. Мне во что бы то ни стало надо было дочитать книгу до конца: хотя я понимал и воспринимал лишь половину из прочитанного, я не мог от нее оторваться. Иногда, впрочем, попадались очень простые отрывки.

Если при убийстве мы не станем принимать во внимание все привходящие обстоятельства, такие как преднамеренность, коварство и жестокость, то в качестве его определения остается следующее: убийство – это лишение человека жизни без его на то согласия. Именно без его согласия и воли, а не против его воли – ведь если волю подавляют или воздействуют на нее обманом, то это уже означает наличие привходящего обстоятельства в виде коварства или жестокости. В чистом же виде убийство – это прекращение жизни человека во сне.

Человек лишается своей жизни. Человек жертвует своей жизнью. Человек совершает сумасшедший, отчаянный или мужественный поступок, который стоит ему жизни. Убийца отнимает у человека его жизнь. Мы говорим об этом так, словно после этого события человек, лишенный жизни, присутствует здесь, жизни он лишен, но здесь присутствует, словно он озадаченно трет глаза, пытаясь разглядеть утраченную жизнь. Словно он может разгневаться, что у него отняли жизнь. Словно может оплакивать собственную жизнь.

Однако его больше нет. Он не может быть озадачен, не может гневаться и печалиться. Он более не страдает от того, от чего страдал при жизни, – от одиночества, болезни, бедности и глупости. Он более не страдает и от своей смерти. Человек никогда не страдает от своей смерти: он не страдает от нее до смерти, потому что до смерти еще жив, и после смерти, потому что после смерти его больше нет. Человек равным образом не страдает и оттого, что его убьют: до убийства он еще жив, а после убийства его больше нет. Смерть и убийство человека – это переход от одного закономерного состояния в другое закономерное состояние. Ведь что может восприниматься им как неправомерное, если его больше нет? Без субъекта предикат становится бессмысленным и неуместным.

Мы наказываем убийцу не за то, что он прервал жизнь человека без его на то согласия. Разве есть тут за что наказывать? Мы наказываем его за коварство и жестокость, с которыми он совершил свое деяние, то есть за то разочарование и те страдания, которые он причинил жертве до ее смерти. Однако почему мы наказываем за убийство, не связанное с этими дополнительными обстоятельствами, то есть за убийство в его чистом виде? Мы наказываем в этом случае не ради жертвы, а ради других людей. Наказываем ради жены, потерявшей мужа, ради ребенка, потерявшего отца, ради друга, потерявшего друга. Ради всех, кто опирался на ставшего жертвой человека, которого они лишились. Ради порядка в этом мире, который нам необходим и на который мы опираемся; этот порядок основан и на том, что жизнь и смерть имеют свои естественные сроки.

Поэтому самоубийство и было объявлено грехом, а попытка самоубийства признана уголовным деянием; ведь самоубийство обездоливает других людей почти так же, как убийство. Поэтому в прежние века за убийство карали в зависимости от ценности, которую жизнь жертвы имела для других: жизнь сына или дочери для отца, жизнь раба для господина. Поэтому длительное время белый, убивший черного, подвергался более мягкому наказанию, нежели черный, убивший белого, – не потому, что он как преступник заслужил большего снисхождения, а по той причине, что его жертва обладает меньшей ценностью. Поэтому геноцид часто осуществляется с чистой совестью, при геноциде не остается никого, кто ощущал бы гибель жертвы как утрату. Предпосылкой здесь является то, что народ изолирован, что он не включен в мироустройство наряду с другими народами и что его истребление осуществляется радикально.

Сколько народов, сколько людей включает в себя мир? Каких размеров достигают миры, в которых мы живем, и каково их устройство, – это наше дело, а не дело убийцы. Не он совершает убийство, мы его совершаем.

16

Я проснулся оттого, что Барбара трясла меня за плечо. Она сидела рядом со мной на диване, опустив на колени книгу, и с удивлением смотрела на меня.

– Злые мысли.

Я посмотрел на часы. Половина второго.

– Где ты была?

– После репетиции мы заглянули в «Sole d’oro» и сначала просто поели и выпили, а потом раскритиковали нашу постановку и переделали ее.

Она смотрела на меня, такая радостно-вдохновенная после вечера, проведенного с друзьями и коллегами по театральному кружку, возмущенная от прочитанного, вся такая живая, разгоряченная, что, глядя на нее, я даже не верил, что она моя жена.

– Ты никогда еще не зачитывался так долго, чтобы заснуть над книгой. Что это за книжка?

Перед ней были раскрыты страницы, над которыми я заснул и которые она только пробежала глазами.

Я поднялся.

– Хочешь чаю? Зеленого, с мятой, с ромашкой, с пряностями?

Она кивнула, я пошел на кухню, поставил воду, насыпал в ситечко заварки и опустил его в чайник.

Барбара пришла следом, держа книгу в руках.

– Кто такой Джон де Баур? Ты его знаешь?

– Думаю, это мой отец. В Америке он изменил фамилию Дебауер на де Баур. А может, он еще здесь раздобыл себе соответствующий паспорт, он умел проворачивать такие дела; для моей мамы в Бреслау он достал швейцарский паспорт, я точно не знаю, через гаулейтера, через Управление имперской безопасности или просто за деньги. Одно время он носил фамилию Фонланден, потом стал Шоллером. До войны он писал для нацистов, после войны – для коммунистов. Это он написал тот романчик, который нас с тобой свел.

– Мама же тебе говорила, что твой отец умер! Она ведь своими глазами видела, как он погиб!

– Она ошиблась, а может быть, солгала мне – и не в первый раз.

Барбара обняла меня за спину:

– Боже мой!

Чайник засвистел, и я налил кипяток в заварник. Барбара смотрела на меня испытующе.

– Ты рад тому, что твои поиски закончились? Хочешь повидать отца? Злишься на мать? В детстве я воображала, что я найденыш и что мои настоящие родители – король и королева, а потом, позже, представляла себе, что они знаменитые кинозвезды, известные художники или миллионеры. Ты ведь можешь на все посмотреть и таким образом, не так ли?

– В детстве у меня не было таких фантазий, Барбара. Однако я попытаюсь.

Попробовать, что ли, вообразить де Баура всемогущим королем, который спасет меня от моей жалкой доли? Но у меня не было жалкой доли.

Она повертела книгу в руках.

– Жаль, что нет его фотографии.

– Прочти рецензию, она заложена в конце книги. В Америке он важная персона и известный человек.

Барбара прочитала вслух то, что я уже знал.

– Я ничего в этом не понимаю. Но звучит неплохо, правда?

– Ты только что сказала, что там злые мысли.

Я злился, что Барбара так быстро поменяла свое мнение, что она заинтересовалась Джоном де Бауром и что прочитала текст вслух. Разве нельзя было прочесть потише?

– Да, то, что я прочитала, было действительно нехорошо.

Она разлила чай, добавила меду и размешала.

– Возьмем чай с собой? Пойдем в постель?

Когда мы легли, я никак не мог уснуть. Барбара ластилась ко мне, она положила голову на мое плечо, ее правая грудь и рука лежали на моей груди, а правая нога у меня на животе. Сколько ночей я наслаждался тяжестью ее тела, словно оно меня заземляло. Однако сейчас я чувствовал себя неуютно, оно мне мешало, слишком тесно прижималось ко мне. Кроме того, Барбара уж слишком крепко спала. Неужели ей все равно, что я сейчас чувствую? Почему бы ей не бодрствовать, когда я не сплю? Мне хотелось оказаться в собственной постели, остаться наедине со своими заботами. Я не обижался на отца из-за того, что он смылся и не захотел заботиться обо мне. Не переживал оттого, что мать солгала еще раз и эта ложь была еще хуже, чем прежняя. Я не был подавлен, я был зол, это была сердитая, упрямая злость, которую я не мог направить на тех, кто ее вызвал. Взять несколько дней за свой счет, полететь в Нью-Йорк и выплеснуть свою злость на пожилого человека, который, вероятно, постарался забыть свое прошлое, – нет, это смешно. Вызвать мать на откровенный разговор и еще раз вытянуть из нее немного правды, ровно столько, сколько она соблаговолит мне открыть, сообразуясь с тем, что мне уже известно, – нет, это бессмысленно. Я не хотел обрушить свою злость на Барбару, не хотел отравить наши отношения, не хотел злиться на себя самого. Но куда мне было от этой злости деваться?

17

И следующие ночи я спал плохо. К раздражению, возникшему в первую ночь, добавились обида и разочарование, и я чувствовал в себе агрессивность, которая не поддавалась никаким уговорам и убеждениям и не желала утихать. Я не думал, что у меня было бы более счастливое детство, если бы я знал, что мой отец жив, но знать меня не желает. Не был бы я счастлив и потом, если бы принял решение найти его или отказаться от поисков. И жизнь моя не пошла бы в ином направлении, если бы я знал, что он жив, разве что я не стал бы устраивать поиски автора, написавшего роман о Карле. И вряд ли я стал бы писать ему, вряд ли поехал бы к нему, вряд ли даже спросил, чем закончилась история Карла. Но все это никак не уменьшало мою агрессивность.

В университетской библиотеке я заказал книги о деконструктивизме, и в особенности о деконструктивистской теории права. Деконструктивизм означает отделение смысла текста от смысла, который вложил в него автор, и обращение к тем смыслам, которые в него вкладывает читатель; но деконструктивизм на этом не останавливается, он вообще отменяет реальность, а признает только тексты, которые мы о ней пишем и читаем. Это полностью противоречит представлению об обязательном характере юридических и моральных правил. Разрешить эту проблему возможно только с позиций экзистенциализма – в статье говорилось о том, что де Баур с его деконструктивистской теорией права вызвал ренессанс экзистенциализма. Возможно, мне стоило почитать и об экзистенциализме, но я уже был сыт всем этим по горло. Насколько я понял, дело обстоит так: если текст говорит не о том, что имел в виду автор, а о том, что вычитывает из него читатель, то за конкретный текст отвечает не автор, а читатель текста. Если реальностью является не окружающий нас мир, а текст, который мы пишем о реальности и который мы читаем, то ответственность несут не реальные убийцы и не реальные жертвы, которых не существует, а скорее их современники, которые выдвигают обвинение в убийстве и наказывают за него. Как в результате из этого экзистенциалистского подхода выводится требование о готовности подвергнуть себя тому, на что обрекаешь других, я еще не сумел себе уяснить. Но чего стоит эта готовность, если других это затронет с высокой степенью вероятности, а тебя самого только в малой степени?

Итак, он остался верен себе. С той же игривой легкостью, которая понравилась мне в его романе и напугала в его письмах к Беате и в статьях военного времени, он жонглировал здесь понятием реальности и способами ее изображения, ролями автора, читателя, преступника, жертвы и современника, жонглировал проблемой вины и ответственности. Я вполне мог представить себе те статьи, которые он писал для «Ночного экспресса», писал, следуя линии, заданной майором Советской военной администрации, писал в собственном стиле, хваля вещи, заслуживавшие порицания, и порицая те, что заслуживали похвалы, и попутно восхваляя власть, которой он служил, и возводя ее в высший этический принцип. Что в конце концов остается? В конце этой жизни и в конце книги «Одиссея права»?

Я не любил своего отца, мне не нравилась его теория, которая освобождала от любой ответственности: от ответственности за то, что он написал, и за то, что он сделал. Одновременно меня восхищало то, как он прожил целую жизнь, всегда оказываясь в гуще событий, но снова и снова ускользая, а в конце еще и создав теорию, которая оправдывала подобный жизненный путь. Меня восхищала его игривая легкость, и даже осуждение ее далось не так легко, как мне бы этого хотелось. Я ведь и сам слишком легко, слишком играючи, слишком охотно оставался сидеть в зале ожидания истории.

Нет, я не любил своего отца. Однако моя агрессивность по-прежнему не уменьшалась. Меня не утешило сознание того, что я ничего не потерял, прожив без отца, которого не любил. Наоборот, мысль о том, что отец, нисколько не заботившийся обо мне, всегда и всюду думал исключительно о себе самом, только добавила мне агрессии.

Разговор с матерью вышел совсем коротким.

– Для меня он умер, – сказала она.

– Вы виделись хоть разок после Бреслау? Это он тебе сказал, чтобы ты сюда переехала? Он обещал тебе вернуться? Он поддерживал отношения со своими родителями после войны? Писал тебе из Америки?

– Для меня он умер.

Барбара терпеливо ждала недели полторы. В воскресенье за завтраком она спросила:

– Что будем делать дальше?

– Ты о чем?

– Мы больше не спим друг с другом.

– Мы ведь и раньше иногда…

– Нет, раньше мы если и не спали друг с другом, то не больше чем две-три ночи подряд.

Она сказала это так, словно я из себялюбия нарочно расстроил ее. Словно я сам не был расстроен.

Я возмутился:

– Мы несколько лет подряд не спали друг с другом.

– Ты с ума сошел.

Она беспомощно посмотрела на меня.

– Я…

Она вскочила на ноги:

– Ты упрекаешь меня за те годы, которые мы не были вместе? Мне что, извиниться за них, чтобы ты меня простил? Ты действительно сошел с ума.

Она вышла из кухни, однако в дверях еще раз обернулась ко мне. Я заметил, что она старается сдерживать себя. Я увидел и ямочку над левой бровью.

– Ты со мной больше не спишь. Даже никогда не приласкаешь. Не разговариваешь со мной. Вечером лежишь как бревно. Когда я ночью просыпаюсь, ты сидишь за письменным столом, а если я подхожу к тебе и спрашиваю, что случилось, ты смотришь на меня страдальческим взглядом. Я две недели жду, когда ты со мной заговоришь, сколько мне еще ждать?

– Не две, а полторы…

Она хотела что-то сказать, но осеклась, махнула рукой, покачала головой и ушла с кухни, а потом и из дома. Она не захлопнула дверь, оставила ее открытой, словно отдавая наш дом на волю ветра, чтобы нас занесло снегом, залило дождем, завалило палой листвой, покрыло пылью, похоронив под нею наш общий домашний уют.

Я прислушивался к ее шагам. Потом я встал, закрыл двери и убрал посуду со стола. Я знал, что был не прав и поступил нехорошо. Я знал, что и в другой раз поступлю так же. Мне было не избавиться от собственной агрессивности, и я отыгрывался на тех, на ком мог отыграться, – на Барбаре и на себе самом. На большой скандал меня не хватало, только на маленькие гадости. Но и в этом случае я могу натворить непоправимых бед.

Я не знал, что предпринять, что делать с Барбарой, с самим собой, с начавшимся воскресеньем. Я угодил в ловушку и не знал, как из нее выбраться. Я сел на балконе, слушал, как зазвонили колокола к началу церковной службы, слушал, как они звонили через час, после ее окончания. Я уснул, проспал несколько часов, проснулся с онемевшими от долгого лежания руками и ногами, встал и принялся готовить ужин, хотя для этого было еще слишком рано. Мне хотелось, чтобы наступило время ужина, чтобы вернулась Барбара и чтобы мы вместе сели за стол.

Она пришла довольно поздно и держалась замкнуто. Однако она выслушала все, что я ей сказал о моей раздражительности, обиде, разочаровании, агрессивности и о той ловушке, в которую я попал, а когда мы легли в постель и я потянулся к ней, она меня не оттолкнула. Ее объятия были сдержанными, но, когда мы уже стали засыпать, она снова обняла меня. Я был безмерно рад. Одновременно я понимал, что не выкарабкался из своей ловушки, но должен из нее выбраться, если хочу, чтобы у нас все ладилось.

18

Мы больше не ссорились. Я агрессивно реагировал абсолютно на все: на порвавшиеся шнурки, на дворники, плохо очищавшие ветровое стекло машины, на пассажиров, толпившихся на ступенях вокзала и мешавших выходу на перрон, на секретаршу, забывшую написать письмо, на собственные руки, которые никак не могли справиться с тем, чтобы заменить ремешок на часах. Иногда мне казалось, что я лопну от злости на отвратительные, коварные мелочи жизни. Однако моя агрессия не распространялась на Барбару. Мы спали вместе, ласкали друг друга, разговаривали.

Однажды в издательство пришла мама. Она еще ни разу здесь не появлялась, и она подчеркивала этот факт, всему удивляясь и восторгаясь, чтобы отодвинуть объяснение причины, по которой сюда пришла. Наконец мы сели у меня в кабинете и стали пить кофе.

– Да, он сказал мне, чтобы я после войны приехала сюда и что он тоже сюда вернется. Иначе я бы не поселилась в городе, сразу уехала бы куда-нибудь в маленькую деревушку или на хутор.

Она надолго умолкла, я ее не торопил. Она пришла ко мне, потому что считает это своим долгом, и этот долг она выполнит.

– Осенью сорок шестого он вернулся сюда. Не знаю, как он меня разыскал, но ведь он нашел меня еще в Бреслау, это у него всегда получалось. И он предложил мне сделку: если я подтвержу, что он умер, то он готов сделать так, чтобы его признали моим мужем и твоим отцом, и в Швейцарии у меня будут свекор и свекровь, а у тебя дедушка и бабушка. Я согласилась на его условия, согласилась ради тебя, и ради себя тоже, написала его родителям, что видела, как его застрелили, и что нашла при нем письмо, которое прилагаю к своему письму. В этом письме он сообщал своим родителям, что мы поженились.

Она посмотрела на меня холодным взглядом, но я заметил, что она не только меня старается удержать от проявления эмоций, но и сама стремится не обнаружить свои чувства. Потом она позволила себе слегка улыбнуться.

– Теперь ты понимаешь, почему я не хотела встречаться с твоими дедушкой и бабушкой?

– Почему отец захотел исчезнуть?

– Он сказал, что ему грозит опасность, он хочет избежать ареста, вынужден прятаться, намерен эмигрировать. Я ему не поверила: человеку, который в самые последние месяцы войны расхаживал в твидовом костюме, голубой рубашке и галстуке в крапинку, не может угрожать опасность. Правда, когда он появился у меня, на нем были какие-то обноски мундира.

Она пожала плечами.

– Он пробыл здесь два-три месяца, точнее, десять недель, а однажды вечером, вернувшись домой, я его не застала.

– Он знал меня?

– Когда я была на работе, он сидел с тобой. Он редко выходил из дома. Он ждал, когда ему сделают фальшивый паспорт, визу, билет на пароход, не знаю, чего он ждал. Он сидел дома, присматривал за тобой и писал романы. Я их продавала, и таким образом мы зарабатывали немного денег.

– Он меня знает!

Я пришел в такую ярость, что не знал, что с собой поделать.

– Ты бы простил ему, если бы он бросил свою беременную подругу, а вот то, что он бросил сына…

Я услышал в голосе матери насмешку и понял, что она права, но это ничего не меняло; то, что он видел меня, присматривал за мной, разговаривал и играл со мной и, несмотря на это, меня бросил, было намного обиднее, чем если бы он бросил еще не рожденное дитя. Я был для него не просто некоторой абстракцией, а личностью, и наверняка не менее симпатичной, чем Макс для меня. То, чего я не смог сделать даже по отношению к сыну моей подружки, узнав его поближе, он сделал по отношению к собственному сыну: он лишил сына места в своем сердце и в своей жизни.

Я не повторил свою ошибку и не стал срывать злость на Барбаре. Я сдерживал себя. И только когда мне приходилось иметь дело с оборванным шнурком, с неотправленными письмами и с неловкими руками, я в течение нескольких месяцев замечал, каких сил мне стоило сдерживаться. Но ведь кто ж его знает, что бы я мог натворить, если бы не заставлял себя сдерживаться.

Летом на горизонте вновь появилась возможность приобрести издательство, однако и этот проект потерпел неудачу. Издательство «Тротта», которое мне очень приглянулось и своим старинным названием, и издательской программой, включавшей в себя литературу от философии до поэзии, и тем, что оно находилось в Потсдаме, снова было перекуплено большой торговой книжной сетью, и все пошло по тому же сценарию: переговоры, поначалу удачные, зашли в тупик, потом владельцев издательства мне было не застать по телефону, а в конце концов на мой звонок ответила секретарша, очень удивившаяся вопросу, ведь, как она сообщила, издательство «Тротта» уже продано неделю назад.

Лето прошло нельзя сказать чтобы плохо. Барбара настаивала на том, чтобы мы на выходные опять куда-нибудь выезжали, как раньше, и мы доехали до побережья Балтийского моря, побывали в Висмаре, Ростоке и Грайфсвальде, на полуострове Дарс, в дельте Одера, в Гёрлице-на-Нейсе и в городках в верхнем течении Эльбы. Городки и деревушки выглядели скучными и запущенными, но попадались и очаровательные деревни, и городские улицы, с достоинством несшие на стенах своих домов шрамы истории. На окаймленных деревьями и вымощенных булыжником сельских дорогах время словно остановилось; очень редко попадался навстречу трактор, иногда легковушка, иногда грузовик, а когда мы где-нибудь останавливались и выходили из машины, вокруг слышалось только пение птиц и шум ветра. За комбайнами, двигавшимися по полям, шествовали аисты.

И у меня, и у Барбары было такое чувство, что и для нас время остановилось несколько лет назад. Сначала мы только пытались возродить старые привычки, в любую минуту готовые отказаться от них, если они покажутся неуместными. Однако они пришлись очень к месту. Мы понарошку толкались, когда вместе пользовались ванной комнатой, мы приплясывая бегали из спальни в ванную и обратно, мы читали вслух стихи Гернхардта, мы вместе молчали, – все это было нам по душе, как было по душе прежде, и все было так, будто это никогда не прерывалось.

19

Однажды ночью я вдруг заговорил. Это произошло непроизвольно, без предварительной подготовки. Возможно, во мне просто накопилось много всего, и я не мог сдержать это в себе.

– Когда мы вместе путешествуем, то все обстоит хорошо. Правда, и тогда бывают моменты, когда мне приходится приложить максимум усилий, чтобы сдержаться. Помнишь, мы сегодня днем полчаса плелись по шоссе за трактором, который мог бы нас пропустить, но не захотел? Или вчера, когда нам не разрешили сесть за один из свободных столиков, потому что официант обслуживал только те столы, за которыми уже кто-то сидел? Или когда ты сегодня утром три раза открывала и закрывала дорожную сумку, потому что что-то в ней забыла? Эти ситуации сводят меня с ума, я устаю до изнеможения, подавляя в себе агрессивное чувство.

Я взял ее за руку.

– Такое со мной творится с тех пор, как я узнал о своем отце. Словно та злость, которая не может выплеснуться на него, ищет других выходов. Я знаю, что тебе частенько трудно со мной, и мне, право, очень жаль. И дело не только в моем отце. С тех пор как я узнал, что дело с ним обстоит совсем криво, мне стало ясно, что и вообще все обстоит криво. Из-за этого я так сильно расстроился, когда не удалось договориться с издательством. Ведь это был шанс начать заново, вырваться из прежней жизни. Я бы наконец начал жить с полной самоотдачей, рискнул бы ради чего-то важного. Мне представляется, что я все время только и делал, что отступал, или, по крайней мере, всегда был наготове отступить при малейших признаках противостояния.

Я сел на постели. Луна заливала светом комнату, и я видел лицо Барбары, обращенное ко мне. Оно ярко светилось.

– Самое лучшее из того, что я совершил в своей жизни, было, когда я заговорил с тобой после нашей встречи в самолете. И возможно, уехать от тебя в Америку будет самой большой глупостью, какую только я могу сделать. Однако я должен поехать. До первого сентября я должен уволиться из издательства, лететь в Нью-Йорк и разыскать там своего отца. Я должен встретиться с ним лицом к лицу и поговорить начистоту – не дать ему просто-напросто отвязаться от меня после первых же слов. Я представлюсь исследователем из Берлинского университета, скажу, что занимаюсь какими-то там проблемами и что для меня будет большой честью и удачей, если он разрешит мне присутствовать на его лекциях и семинарах. Что будет дальше, посмотрим.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь и ждала тебя?

– Поедем со мной, Барбара, увольняйся, и поедем со мной.

– Ты же знаешь, что я не могу.

Она тоже села в постели.

– Мне будет не хватать того, как я каждый день жду не дождусь того часа, когда можно будет вернуться домой и радоваться домашнему уюту. Ты пробудил во мне это желание и обещал, что с тобой оно исполнится. Разве ты не обещал мне с самого начала?

– Прости, Барбара. Я снова вернусь.

– Я больше не хочу ждать своего мужа. Мне слишком долго пришлось ждать.

– Я постараюсь побыстрее вернуться.

Она покачала головой. Потом заплакала. И все же она позволила обнять себя. Если бы я умел плакать, я заплакал бы вместе с ней.

Часть пятая

1

В Нью-Йорке моросил мелкий дождь. Дворники размазывали дождевую пленку по ветровому стеклу желтого такси, а на боковых окнах капельки плотно прилипали друг к другу. Время от времени поток воздуха сбивал одну из капель, и она быстро двигалась, оставляя за собой след, растворяясь в нем или сливаясь с другой каплей. Водители ехали с включенными фарами, в потоках воды и в каплях дождя преломлялись отблески света. Дождь усилился. Города из машины было не видно. Правда, когда мы ехали по мосту, я разглядел сверкающее здание, возвышающееся на фоне вечернего неба, темного от дождевых туч.

Барбара по телефону забронировала мне недорогой номер в гостинице на Риверсайд-драйв, и, хотя она мне сказала, что окно номера выходит во двор, я мысленно представлял себе, что окно будет с видом на реку, пока не оказался в номере и не увидел, что за окном стена дома, расположенного в нескольких метрах. Я распаковал чемодан и разложил вещи. В Германии было уже за полночь, я очень устал, но спать не хотелось. Я пошел к университету. Дождь прекратился. По тротуарам двигались толпы народа, словно люди пытались наверстать время, которое потратили, дожидаясь, когда закончится дождь. И на ступенях университета толпились люди; студенты и преподаватели входили в здание или выходили на улицу, на ступенях кто-то раздавал рекламные листовки, кто-то продавал зонтики. В университетском кампусе было темно и тихо; здания, окружавшие кампус, отгораживали его от уличного шума, на газонах было пусто, несколько человек шли по дорожкам или поднимались по широким, низким ступеням, которые вели к зданию с куполом и колоннами. Я рассматривал в свете фонарей каждого, кто попадался мне навстречу. Не он ли это?

Я знал, что факультет политологии находится за кампусом, в современном высотном здании. Я отыскал его, поднялся на этаж, где находились профессорские кабинеты. «Джон де Баур». Почему я так взволновался, прочитав на табличке его имя? Разве я приехал сюда не для того, чтобы прочитать его имя на табличке, не для того, чтобы встретиться с ним здесь? Когда открылась одна из дверей, я обратился в бегство. Я не стал дожидаться, пока подойдет лифт и появится тот, чьи шаги я услышал в коридоре. Я сбежал вниз по лестнице.

На обратном пути я съел какое-то китайское блюдо и сделал несколько покупок в магазине. Я вдруг почувствовал такую усталость, что все вокруг воспринимал как нереальное: многочисленные проходы, полки и товары в супермаркете, громкие разговоры покупателей в очереди перед кассой, влажный, теплый, тяжелый воздух на улице, окутавший меня словно покрывало, рекламные вывески на чужом языке, таблички с названиями улиц и дорожные знаки, большие грузовики и ревущие сирены автомобилей полиции и «скорой помощи». Перед входом в отель я остановился и поглядел на небо. Небо было ясное, я увидел звезды и несколько самолетов, которые, сигналя красными и белыми огнями, летели так часто, что один еще не успевал исчезнуть из поля зрения, как появлялся другой. И самолеты мне показались какими-то нереальными. Куда стремятся все эти люди? Что я сам здесь потерял? За каким фантомом я охочусь?

2

На следующий день он сидел передо мной, и это был вовсе не фантом, а пожилой мужчина в синей рубашке с открытым воротом и в светлом мятом льняном костюме, высокий, стройный, седовласый, глаза голубые, большой нос, большой рот и своевольное, снисходительное, спокойное выражение лица. Он сидел в кресле подле письменного стола, положив ноги на стул и держа книгу на коленях. Дверь в его кабинет была открыта, и я какое-то время рассматривал его, прежде чем он поднял глаза и спросил меня, что мне угодно.

Никакого сходства я не заметил. Ни с малышом в шапочке из бумаги и с лошадкой на палочке, ни с юношей на велосипеде, ни с молодым человеком в костюме с брюками-гольф. Не обнаружил сходства и со мной: глаза у меня не голубые, а карие, с зеленовато-серым оттенком, нос и рот не очень большие, я вовсе не своевольный, хотя очень хотел бы быть таковым. Мама считала, что у меня глаза немного раскосые, как у отца, однако у этого человека я не заметил раскосости.

Сходства, которое бы меня впечатлило, я не заметил, однако я поразился, увидев его во плоти. Он был некой идеей, конструкцией, составленной из историй, которые мне о нем рассказывали, и его мыслей, содержащихся в его публикациях. Он был одновременно сверхмощным и немощным; он оказал влияние на мою жизнь, но я не знал о его существовании, я создал в душе его образ, на который он сам никак не мог повлиять. И вот теперь он был передо мной во плоти, до него можно было дотронуться рукой, он был уязвим, намного старше меня и, вероятно, намного слабее. Однако его физическое присутствие было очевидным и давило на меня, с чем мне еще предстояло справиться.

– Входите!

Он убрал ноги со стула, кивком предложил присесть и вопросительно посмотрел на меня. Я взял себя в руки и рассказал ему, как и наметил заранее, о том, что преподаю в Университете имени Гумбольдта, пишу докторскую диссертацию, которую намерен завершить после десятилетнего перерыва на работу в издательстве и в которой я хочу обратиться к проблемам деконструктивистской теории права. А потом я забросил ему приготовленную заранее наживку:

– Кроме того, мое издательство интересует вопрос о возможности приобретения прав на вашу книгу, и оно обратилось ко мне с просьбой перевести ее на немецкий. Речь не только о моей диссертации, я думаю, что лучше справлюсь с переводом, если в течение семестра смогу посещать ваши лекции и семинар. Как вы считаете, это возможно? Я знаю, что учеба здесь стоит денег, даже очень больших, однако…

Он махнул рукой и сказал, что я могу получить статус приглашенного профессора без предоставления рабочего кабинета, но с правом пользоваться библиотекой и посещать его занятия. Я доставил бы ему удовольствие, если бы прочитал в его семинаре доклад, и оказал бы ему честь, если бы взялся за перевод его книги и поддерживал с ним при этом контакт.

– Я знаю немецкий, и права на перевод принадлежат мне. Однако будет худо, если некоторые недоразумения, которые неизбежны при любом переводе, обнаружатся лишь в самом конце.

Речь его была живой, он активно жестикулировал, повернувшись ко мне лицом. Легкий акцент не делал его речь деревянной, как это обычно бывает у американцев немецкого происхождения, с которыми я знаком, и как я это замечаю за собой, нет, он говорил мягко, вкрадчиво, завлекательно. Я вспомнил о Розе Хабе, которая вместо швейцарского акцента расслышала в его выговоре венские нотки и из-за этого увлеклась им. Я вспомнил об отце моего давнего товарища по играм, поддавшемся обаянию моего отца. И он тоже говорил, что у меня отцовские глаза.

– Если вы прочитали мою книгу, то вы ничего нового не обнаружите в моих лекциях, правда, разумеется, в них вы встретите более расширенное и углубленное толкование отдельных положений и некоторый иллюстративный материал. В семинаре мы читаем тексты классиков модернизма. Им есть что сказать – сказать и себе, и нам.

Он поднялся, объяснил мне, как пройти в деканат факультета, пообещал не мешкая позвонить туда и предупредить о моем приходе и попрощался со мной.

В деканате меня сфотографировали и фотографию вместе с карточкой, на которой я был обозначен как «доктор Фюрст», запаяли в пластик. Я именно так представился де Бауру, и под этой фамилией он представил меня в деканате, где не потребовали никаких других документов, а только попросили произнести мою фамилию по буквам.

Когда я вышел на улицу, меня охватило такое торжество, словно я не просто получил право посещать его лекции и семинар, а приобрел над ним неограниченную власть. Словно бы я, знавший о нем все, мог делать с ним, не знавшим обо мне ничего, все, что захочу. Словно я вообще мог делать все, что захочу, словно во мне таились неведомые силы, которые я вдруг в себе открыл.

3

Чувство торжества не исчезло и тогда, когда моя нью-йоркская жизнь вошла в обыденную колею. Иногда я чувствовал себя словно пьяный, хотя не пил ни капли. Иногда я шел словно окрыленный, будто у меня под ногами не асфальт и бетон, а зеленая трава луга. Я купил кроссовки, ежедневно бегал в парке над рекой и после таких пробежек нисколько не уставал, а был полон энергии. Я намного легче, чем это обычно бывало со мной, сходился с людьми, которые попадались мне на пути.

Раз в несколько дней я звонил Барбаре. Мы рассказывали друг другу, чем занимаемся и что за это время произошло в нашей жизни. Школа, факультет, друзья, знакомые, фильмы, визит к врачу, мелкая неудача, запомнившийся сон – этими обыденными сведениями заполнялись наши телефонные будни. Иногда во мне просыпался страх, что хотя она и старается не подавать виду, в душе затаила на меня обиду и припомнит мне впоследствии эту отлучку. Я нисколько не сомневался в том, что мы нужны друг другу; я любил ее и тосковал по ней. Однако эта тоска касалась Барбары как части жизни, которая вновь станет моей, но сейчас моей не была. Сейчас я был здесь. Я впервые поверил Одиссею, что он тосковал по Пенелопе и одновременно с радостью путешествовал, конечно, не все десять лет, не тот год, что он провел у Цирцеи, и не те годы, когда он был у Калипсо, но те недели, когда он совершал открытия и участвовал в приключениях.

Де Баур начал свою лекцию, как и книгу, именно с «Одиссеи». Правда, толковалась она не как некий архаический прообраз всех историй о возвращении, как мне показалось при первом чтении. Задача, напротив, заключалась в том, чтобы понимание «Одиссеи» как изначальной формы всех историй возвращения подвергнуть деконструкции. Лишь воля читателя превращает «Одиссею» в историю, всей логикой своего развития устремленную к возвращению. Вне этого восприятия возникает совершенно иная картина: Одиссей не стремится домой, а проводит время сначала у одной, а потом у другой женщины. Он возвращается домой не по собственному выбору, а по решению совета богов, и не потому, что он должен искать выход из своей ситуации скитальчества, а потому, что ему необходимо найти выход из ситуации, в которой оказалась дома его жена. Женихи разгадали хитрость Пенелопы, которая ночью распускала сотканное днем полотно, и потребовали, чтобы она закончила свою работу и выполнила обещание выбрать одного из них себе в мужья. Одиссей даже не возвращается толком домой; вскоре ему предстоит снова отправиться в путь, и хотя ему и на этот раз обещано благополучное возвращение, окончательной уверенности в том, что обещание исполнится, пока еще нет.

И в других случаях с читателем сыграли шутку его собственные желания и надежды. Читатель предполагает, что Одиссей во время своего путешествия объездил весь свет, все пространство известного тогда мира, а также мира, о существовании которого со страхом догадывались, и это путешествие по всему миру придавало его странствиям смысл. Однако мы читаем, что Одиссей был хитроумным лжецом. О его странствиях нам известно только то, что он сам рассказал феакам, а понравиться им с помощью красивой лжи у него было достаточно оснований. Правда, обман и уловки в его приключениях играли иногда даже просветительскую роль. С их помощью он справился с магической силой Полифема, Цирцеи и сирен. Однако потом он обманывает богиню Афину, свою жену, сына и своего отца только потому, что выдуманные истории и рассказывать, и слушать приятнее. Он остается верным себе? Лжец, остающийся верным себе как лжецу, помещает себя и нас вместе с ним в ситуацию парадокса о лжеце и превращает верность в измену. Читатель не может быть уверен даже в концовке «Одиссеи». Заключается ли ее смысл в убийстве наглых женихов, как считал Аристотель? Или этот смысл связан со счастьем, обретенным мужчиной и женщиной в любви, как считал один эллинский комментатор? Или, как считали в Средние века, смысл заключался в том, что восстанавливалась законная власть царя над его владениями? Или, а именно так любили трактовать «Одиссею» после больших войн, смысл заключается в смирении перед превратностями судьбы? Или ни то, ни другое, ни третье, а что-то совсем иное?

Концовка «Одиссеи»: чем внимательнее мы к ней присматриваемся, тем сильнее нас охватывает чувство растерянности. Убийство женихов как наказание за их дерзость? Столь уж дерзкими поступки женихов не были. Ведь они сватались, как считали, к вдове и, хотя пировали за ее счет, одновременно увеличивали ее богатство своими подарками, а осуществить свое намерение убить Телемаха они даже не попытались. Является ли убийство женихов великой победой Одиссея и Телемаха над сильным врагом? Копье, которое должно было поразить Одиссея, остановил не сам Одиссей и не Телемах, а богиня Афина. И вообще боги – они бывают то справедливы, то несправедливы, то награждают, то наказывают, то любят, то ненавидят, а бывает, что они бросают жребий. Все предстает зыбким: цель и смысл «Одиссеи», истина и ложь, верность и предательство. Единственное, что остается незыблемым, связано с тем, что «Одиссея» представляет собой переработку древнего мифа о путешествии, приключениях и возвращении домой, происходящих вне времени и определенного пространства, – переработку в эпос, в историю, которая происходит уже в определенное время и в определенном месте. «Одиссея» создала формулы пространства и времени, без которых мы не имели бы истории и не рассказывали бы историй.

А затем де Баур провел очень отдаленную параллель: и в «одиссее права» все столь же туманно – цели, взлеты и падения права, то, что является в праве добром, а что злом, что в нем рационально, а что иррационально, что в нем истина, а что ложь. Единственное, что сохраняется в «одиссее права» неизменным, – это абстрактные величины права и бесправия, а также то, что необходимо постоянно принимать те или иные решения.

4

Я вынужден был признать, что он – блестящий преподаватель. Мне было бы больше по душе, если бы он был плох: если уж хороший оратор, то пусть бы поверхностный, а если глубокий, то тщеславный, а если увлекающий слушателей, то пусть бы на короткое время. Однако он действительно пробуждал в студентах подлинную увлеченность, и они под его влиянием при подготовке к лекции читали объемистые книги, причем, как показывали их вопросы и ответы, понимали, что читают. Он говорил ясно, наглядно, доступно, без жеманства и самолюбования. Читая лекцию, он так увлеченно и живо двигался и жестикулировал, что однажды во время семинара перевернулся вместе со стулом, на котором во время лекции он любил раскачиваться. Он поднялся на ноги, оглушительно хохоча. Обычно же он смеялся редко и не отпускал шуточек, которые были популярны на лекциях у американских профессоров.

Лекция проходила в аудитории, сиденья в которой были расположены амфитеатром, в ней помещалось около ста двадцати человек, и она всегда была набита до отказа. В семинаре у него занимались восемнадцать человек; мы садились кружком, столов не было, каждый, кто хотел что-то сказать, имел такую возможность, и каждому удавалось высказаться без всякого заранее составленного списка ораторов или призывов выступить. Две трети участников семинара составляли молоденькие студенты, которые поступили в университет на отделение политологии сразу после окончания колледжа, остальные слушатели были постарше, они уже имели профессию, а сейчас учились в школе права, и этот семинар зачитывался в их программу юридического обучения. Среди слушателей была женщина-врач, преподавательница французского, бывший военный моряк и женщина-психоаналитик. Они планировали закончить обучение по возможности за два с половиной года вместо трех и немного стеснялись того, что поддались своему увлечению и вместо семинара по торговому и общественному праву выбрали семинар по политической теории. Они откликнулись на мое предложение собраться как-нибудь вместе и выпить, однако все были постоянно слишком заняты, и собраться нам так и не удалось. Я разговорился только с одним студентом постарше; мы оба слушали лекции и участвовали в семинаре и всегда занимали там друг для друга места в первом ряду. Джонатан Марвин продал свою фирму, жил на проценты от капитала и занимался тем, что ему было интересно. Занятия у де Баура он посещал уже несколько лет и гордился тем, что знает профессора лучше, чем все остальные.

«А вы слыхали, что он в течение нескольких лет на ферме в Адирондакских горах руководил организованной им утопической коммуной?» – прошептал он мне на ухо, когда де Баур стал говорить об «Одиссее» как о поисках утопии, однако, когда после лекции я стал его расспрашивать, выяснилось, что знает он об этом немного. Дело было в семидесятые годы, все началось хорошо и дурно закончилось, и один из двадцати или тридцати участников коммуны, бывший там от начала до конца, по слухам, написал статью, за которой Джонатан давно охотится.

«Говорят, что статья появилась в сомнительной газетенке „Новая эра“. К сожалению, в библиотеке есть не все ее номера».

После семинарского занятия я незаметно пошел вслед за де Бауром. Идти пришлось недолго. Он тоже жил на Риверсайд-драйв, где, как я теперь знал, университету принадлежало несколько домов, в которых комфортабельно разместилась профессура. Мой маршрут в университет или к станции подземки проходил в стороне от дома де Баура. Однако я взял в привычку делать крюк и проходить по его улице. Однажды я встретил его на прогулке, он вел на поводке ротвейлера, а однажды увидел, как он возвращается из парка в белых брюках, белой рубашке и с теннисной ракеткой в руке. Я взял себе за обыкновение всякий раз, когда совершал пробежки в парке, делать крюк и пробегать мимо теннисных кортов, и однажды я увидел, как он играл в теннис, – большие шаги, размашистые и сильные удары ракеткой: он играл так уверенно, что ему не приходилось много бегать по корту.

У меня по-прежнему было такое чувство, что он в моей власти. Я кружил возле него, следил за ним, вынюхивал; я скоро узнаю о нем все, и не останется таких мест, где он смог бы от меня укрыться. Однако тут наступило последнее воскресенье сентября. День стоял ясный, на деревьях появились первые разноцветные листья, а в воздухе еще разливалось последнее летнее тепло. Я взял напрокат велосипед, доехал до самой крайней точки Манхэттена, полюбовался на статую Свободы и на обратном пути проехал мимо дома де Баура. Еще издали я увидел, что перед входом стоит серебристый внедорожник «мерседес» с открытой дверцей багажника, куда как раз запрыгивал ротвейлер де Баура. Де Баур захлопнул багажник и пошел к дому. Привратник держал дверь открытой. На порог вышла молодая женщина с двумя детьми – мальчиком лет одиннадцати или двенадцати и девочкой чуть помладше. По какому-то движению, жесту, выражению я обо всем догадался. Женщина была его жена. А дети – его дети.

Не знаю, почему это обстоятельство позволило ему освободиться из-под моей власти. Словно он спрятался за спины своей жены и детей.

5

В начале октября он пригласил всех участников семинара к себе домой.

– Пригласил всех, это он делает не часто, – сказал Джонатан Марвин. – Чаще всего он приглашает только избранных студентов. По-моему, такие приглашения – своего рода проверка, а того, кто ее выдержит, он приглашает на январский семинар.

– Семинар на каникулах?

– Он уже несколько лет подряд в январе проводит недельный семинар в Адирондаке, в нем принимают участие только те, кого он лично пригласил. Не знаю, что там происходит. Студенты, которые там побывали, делают из этого тайну, и сам де Баур об этом молчит. Я готов финансировать семинар до выхода профессора на пенсию, если он меня когда-нибудь пригласит.

– Он сам финансирует этот семинар?

– Я думаю, что да. Это не университетское мероприятие, а участники тоже ничего за семинар не платят.

Я хотел прийти на ужин не слишком поздно и не слишком рано и, поднявшись на лифте, в точно назначенный час стоял с букетом астр перед дверью его квартиры на одиннадцатом этаже. Открыла его жена, она поздоровалась со мной, поблагодарила за цветы, провела в большую комнату с видом на реку и на другой берег, налила мне вина, вышла на секунду и вернулась с астрами в вазе.

– Вы тот самый приглашенный профессор из Германии?

Она, стало быть, моя мачеха. Она была чуть моложе меня, светловолосая, высокая, стройная, спортивная, с открытым лицом, насмешливой улыбкой и любопытным взглядом. Что ей было известно о муже? Что он ей рассказал? Она – его вторая жена? Бывшая студентка? Она его знала, восхищалась им, презирала, любила его?

– Да. А вы тоже с этого факультета?

Она отрицательно покачала головой:

– Я работаю брокером.

Я не знал, что это за профессия, хотел было переспросить, но нашлись более важные вещи, о которых я хотел узнать. В любую секунду мог позвонить следующий гость.

– Восхищаюсь вами, как вы все успеваете, – вы и брокер, и мать двоих детей… Видел вас недавно с сыном и дочерью.

Это ведь мои сводные брат и сестра. Похожи ли они на меня, поймем ли мы и примем друг друга или не сможем найти общего языка? Вполне возможно, что я мог бы претендовать по суду на часть наследства. Возможно, я их слегка расстрою, если расскажу им об их отце и о моей матери.

Она улыбнулась:

– У меня чудесные дети. В половине восьмого они отправляются в школу и возвращаются только в пять. Они вовсе не мешают моей работе.

– В Германии уроки в школе заканчиваются в полдень. По счастью, когда мне было столько, сколько вашим детям, а маме приходилось работать, обо мне заботилась моя сводная сестра от первого брака моего отца. Иметь сводных братьев и сестер иногда большая удача. А у ваших детей есть сводные братья и сестры?

Ничего умнее я не придумал.

От ее голоса повеяло холодком.

– Что вы сказали? Вы хотите узнать, есть ли у наших детей сестры или братья от другого брака моего мужа? Нет, мы…

В дверь позвонили. Она с видимым облегчением пошла открывать новому гостю. Снова зазвонил звонок, и гости стали появляться один за другим. Когда все собрались, из кухни появился де Баур с двумя большими блюдами в руках, на одном – итальянская паста, на другом салат. На нем был фартук, и он, произнеся несколько слов по-итальянски, разыграл перед нами радушного итальянского ресторатора, которому все зааплодировали. Первым захлопал в ладоши Джонатан, потом к нему присоединились остальные. Я заметил, что мое поведение выпадало из общей картины, но заставить себя аплодировать я не смог.

Каждый брал еду с поставленных тут же блюд, наливал себе вино, усаживался куда хотел. Пришли и дети профессора, они ели вместе со всеми и вели себя раскованно. Когда они случайно оказались рядом со мной, я слишком долго и пристально стал их рассматривать; им стало неуютно под моим взглядом, и они перешли в другую часть комнаты, прежде чем я успел завязать с ними беседу.

Я с трудом переношу многолюдное общество не только потому, что перестаю слышать, о чем говорят. Я не могу поддерживать разговор. Я не нахожу нужного тона, я не могу говорить серьезно о несерьезных вещах, а о серьезных вещах несерьезно: либо я воспринимаю то, что говорит мой собеседник, слишком серьезно и начинаю так же серьезно отвечать, либо я воспринимаю это как пустую болтовню и реагирую пренебрежительно.

Мне не стоило вмешиваться в разговор о театральной пьесе, которую я не видел. Меня подтолкнуло то, что я за весь вечер ничего особенного еще не произнес. И еще потому, что я был зол.

Джейн, бывшая психоаналитичка, и Энн, бывшая учительница французского, недавно посмотрели «Мозаику», черную комедию в четырех действиях, которая произвела на них особое впечатление. Сюжет комедии был построен по образу и подобию экспериментов социального психолога Стенли Милграма, во время которых испытуемый должен задавать вопросы другому человеку, участвующему в опыте, и за неправильные ответы наказывать отвечающего ударами тока, причем увеличивать силу тока, пока человек не закричит от боли, не станет молить о пощаде и наконец не умолкнет. Удары тока ненастоящие, отвечающий только изображает боль, а ученый объясняет испытуемому, что эксперимент служит науке, и если испытуемый медлит с выполнением задания, то ученый побуждает его продолжить эксперимент. Если испытуемый не видит, а только слышит второго участника, то максимально увеличивают силу тока 65 процентов испытуемых, если испытуемый видит его, то показатель снижается до 40 процентов, а если испытуемому приходится насильно удерживать этого человека, то показатель составляет 30 процентов.

Джейн была шокирована поведением испытуемых.

– Ведь это подтверждает правоту Ханны Арендт[66], не правда ли? Зло банально, и нормальный человек способен на любой чудовищный поступок, когда кто-нибудь, обладающий авторитетом, побуждает его к этому.

Энн с ней не согласилась:

– Не может быть, чтобы от тридцати до шестидесяти процентов всех людей были такими же послушными Эйхманами![67] Я в это не верю. Я не верю в то, что Эйхман и другие просто исполняли свой долг. Они наслаждались тем, что творили, они с охотой и радостью совершали жестокости. Ты разве не видела «Выбор Софи»?[68]

– Никто не совершает жестокости только по приказу, – вмешалась в разговор Кэтрин, бывший врач. – Я тоже видела «Мозаику». Ужасны и мучительны не только удары тока, но и сами вопросы. Неужели вы этого не заметили? Ведь это вопросы, не имеющие ответов. Тот, кто задает такие вопросы, склонен мучить людей.

– Это только в пьесе так. У Милграма вопросы были ограничены заданной темой: руководитель эксперимента читал вслух текст, а испытуемые должны были запомнить содержание.

Именно это меня возмутило больше всего. Неужели Джейн, Энн и Кэтрин не видели, что этот эксперимент – чистая подлость, независимо от того, как формулировались вопросы и связаны ли они были с дополнительными мучениями? Однако, прежде чем я это произнес, одна из молодых студенток сказала:

– Ведь невозможно… нельзя, чтобы экспериментировали с живыми людьми!

– Нельзя? – в разговор включился де Баур, прежде слушавший молча. – Испытуемые у Милграма говорили об этом иначе. Для них этот эксперимент был возможностью лучше узнать себя и, – он сделал небольшую паузу, – узнать, что такое страх.

Он произнес это так, словно поставил в разговоре точку. И отвернулся от говоривших.

– Если все, что дает возможность познать себя, является положительным, то в мире не существует ничего отрицательного, – сказал я, все еще кипя от возмущения.

Де Баур снова повернулся к нам:

– Разве это не прекрасно? Что в этом неправильного?

В его голосе я услышал издевательские нотки. Его слова услышали и другие студенты и с интересом окружили нас.

– Дурное не может стать хорошим только потому, что из него делается некий моральный вывод.

– Разве нельзя учиться на ошибках? Неужели существуют только непреложные мнения?

Стоявшие вокруг рассмеялись.

– Мнение ничего не меняет в том, что произошло. Мы по поводу всего можем составить мнение: по поводу добра, по поводу зла, по поводу событий, которые сами по себе ни хороши, ни плохи.

– Что такое событие, как не толкование, которое мы ему даем? Почему мы не можем составить мнение, что нечто, показавшееся нам сначала дурным, является в конечном счете благом?

– Но ведь эксперимент не был благом. Людей обманывали и использовали, заставляли их делать нечто, чего бы они иначе не стали делать. Вы хотите, чтобы с вами так обошлись?

Де Баур поднял руки, словно защищаясь, снова опустил их и засмеялся.

– Разве нужно, чтобы я хотел? Разве не достаточно того, что я готов предположить, что способен на это – ради науки и прогресса?

– Мне позволено причинить другим то, на что я готов сам пойти? Золотое правило вам кажется слишком мягким? Не желаете ли вы установить более жесткое, железное правило?

Я бы не произнес этих слов, если бы не был столь возбужден. Неудачный разговор с его женой, неудачная попытка завязать разговор с детьми, мое замешательство в компании, неловкое участие в споре с Джейн, Энн и Кэтрин, угол, в который загнали меня вопросы де Баура, его насмешка, – я был так возбужден, что мне мало было выследить зверя, надо было взять его на мушку.

Де Баур кивнул:

– Железное правило…

Мелькнула ли у него тогда мысль спросить меня, откуда мне известно про железное правило? Он казался довольным тем, что выманил меня из укрытия, и одновременно был сбит с толку, обнаружив то, что при этом вышло наружу. Другие замерли в ожидании, как продолжится наша перепалка. Однако де Баур больше не сказал мне ни слова, он лишь посмотрел на меня оценивающим взглядом и громко произнес:

– У всех налито вино, все готовы поддержать? Сегодня третье октября тысяча девятьсот девяностого года, день объединения Германии. Порадуемся же этому вместе с нашим немецким другом!

6

После этого разговора наши отношения стали складываться иначе. В конце ближайшего семинарского занятия де Баур спросил меня, не хочу ли я пройтись вместе с ним, ведь он тоже живет на Риверсайд-драйв. По дороге я ожидал, что он спросит меня, откуда я знаю про железное правило. Однако он стал спрашивать меня про перевод его книги, насколько я уже продвинулся, какие трудности встретились, не появились ли у меня какие-нибудь замечания, которые он мог бы учесть в готовящемся новом издании. Все выглядело так, словно он хотел доказать мне, что не услышал вопроса про железное правило. И в следующий раз, когда он вновь пригласил меня пройтись вместе до дома и когда между нами возникла определенная доверительность, де Баур избегал вопроса о том, почему меня интересуют определенные темы, почему я отстаиваю те или иные взгляды и кто я такой.

Во время лекций и семинарских занятий он иногда обращался ко мне напрямую, обращался с добродушной, словно подмигивающей усмешкой, будто давая понять, что я – очень милый и наивный человек.

– Весь мир как правовое сообщество – это ведь то, чего бы вы желали?

Прежде чем я успевал ответить, он объяснял, почему эта идея прекрасна, но ложна и почему всякое сообщество предполагает определенную однородность его членов, не обязательно национальную, этническую или религиозную однородность, но, по меньшей мере, однородную мечту, каковая, к примеру, объединяла переселенцев, прибывших в Америку и желавших стать американцами.

– Вы больше не верите в объединяющую силу нации.

Он объяснил, что в условиях глобализации разрушение национальных государств вовсе не приведет ко всеобщему человеческому братству, а заставит людей объединяться по другому принципу – семейному, этническому или религиозному. Сочувствие к оскорбленным, униженным и уничтоженным, если они не относятся к числу наших близких, носит чисто ритуальный характер.

– Добрая сторона зла. Наш друг вовсе не в состоянии представить, что зло может содержать в себе добро. – Он улыбнулся сначала мне, а потом залу. – В чем же проявляется добро, содержащееся в зле? В том, что оно пробуждает наши моральные чувства и обостряет их? В том, что оно создает институты, призванные остановить зло, без которых немыслима культура? В том, что оно обосновывает вражду между добром и злом и таким образом способствует возникновению вражды между людьми, без которой человек не обретет своей идентичности, а его жизнь не обретет движущей силы?

Я увидел, что на лицах слушателей появилась растерянность. Де Баур продолжал:

– Добрая сторона зла заключается в том, что зло можно поставить на службу добру.

Слушатели на некоторое время облегченно вздохнули. Однако де Баур словно бы заранее радовался тому, что это облегчение вновь уступит место беспомощности.

– Бедность и нищета способствуют прогрессу и развитию культуры, насилие обеспечивает мир, невинные жертвы способствуют успеху справедливой революции и приводят к победе в справедливой войне. Лишь благодаря искусительному пению сирен Одиссей, велевший привязать себя к мачте и не заткнувший уши, дал нам идею конституции: ощутить власть на вкус, однако связать себя так, чтобы не поддаться ее искушению. Нам решать, позволим ли мы злу подавить добро или поставим зло на службу добру. Мы должны также решить, что такое добро и что такое зло, кто, кроме нас, это сделает?

Он еще раз улыбнулся в мою сторону:

– Наш друг задается вопросом, зачем все эти разговоры о зле. Разве все великие злодеи не умерли, разве все империи зла не разрушены и не распались? Разве свобода, демократия и рынок не победили во всем мире? Разве после «холодной войны» не начался вечный мир? Разве через десять лет век зла не сменится веком добра?

Лекция закончилась. Студенты, нагруженные столь многими оставшимися без ответа вопросами, медленно и неохотно поднимались со своих мест. Де Баур подождал, пока первые слушатели направятся к выходу. Когда он вдруг снова продолжил свою речь, все замерли и обернулись в его сторону.

– Будьте недоверчивы! Не доверяйте ни следующему десятилетию, ни следующему веку, не доверяйте ни добру, ни норме! Истина открывается лишь перед лицом зла и в минуты потрясений.

Де Баур собрал бумаги и книги со стола и быстро вышел из аудитории, прежде чем студенты сообразили, что это были его заключительные слова. Это было впечатляющее выступление, и я был уверен, что он к нему тщательно подготовился и теперь наслаждается произведенным эффектом. Он не просто хотел вести занятия в университете и учить студентов думать и исследовать. Он хотел добиться их превращения. Вопрос только – в кого?

7

В начале ноября Барбара начала настаивать на моем возвращении.

– Сколько ты там еще пробудешь? Ты с ним познакомился, чего тебе еще нужно? Ты хочешь ему открыться, так сделай это! Чего ты ждешь?

Я отвечал уклончиво. Я сказал, что хочу познакомиться с ним получше. Хочу попытаться установить контакт с его женой и детьми. Я не могу уехать, не прочитав обещанный мною доклад, который состоится через две недели. Мне нужно закончить перевод книги, который уже очень продвинулся. То, что я собираюсь задержаться из-за перевода, ее не убедило. Доклад через две недели был прочитан, и я даже успел еще раз встретиться с женой и детьми профессора.

Я хотел спровоцировать его моим докладом и говорил в нем о Ханне Арендт и о ее определении тоталитарного мышления. Я знал, что он ее не выносит. Я знал, что его заденет данное ею определение, в котором указывается на то, что тоталитарное мышление относится к фактам крайне пренебрежительно, считая, что их можно фабриковать и манипулировать ими как угодно, а поэтому глубоко презирает их. Разве он тоже не считал, что факты можно интерпретировать по своему усмотрению? Разве определение Ханны Арендт не загоняет его в угол, в котором ему должно стать не по себе? Он не откликнулся на провокацию. Он сказал, что Ханна Арендт права. Однако сегодня мы все мыслим тоталитарно, само мышление сегодня стало тоталитарным. Нас защищает от произвола не наличие фактов, а ответственность, которую мы несем за свои мысли.

Разве большая ложь тоталитарных режимов потерпела крушение из-за всплывших наружу фактов? Можно ли было уничтожить еще больше доказательств, убить еще больше свидетелей, подделать еще больше документов, чем это сделали тоталитарные режимы? Нет, эти режимы потерпели крушение из-за мышления. Мы отказываемся думать так, как нас заставляют думать, и даже так, как нас заставляют думать факты.

Мы вместе шли домой, он похвалил мой доклад и пригласил в гости. Не хочу ли я отужинать вместе с ним, его женой и детьми? Его жена встретила меня приветливо, словно между нами не было той неприятной сцены, а дети радовались возможности поупражняться в немецком, который они учили в школе. Даже их собака ластилась ко мне, чтобы я ее погладил. После ужина дети приготовили кофе-эспрессо и оставили нас одних.

– Как поживают ваши братья и сестры? Вы недавно о них вспоминали, а я очень любопытна.

Одна ложь тянет за собой другую, и мне пришлось быть настороже, чтобы точно вспомнить, что я порассказал ей о родителях и сводных братьях и сестрах.

– Где прошло ваше детство?

На этот раз я сказал правду и затем спросил, знаком ли им мой родной город. Нет, ответили они, вместе они еще ни разу не были в Германии.

– Но вы-то ведь из Германии, не так ли? Я сужу по вашему акценту. Или из Австрии?

– Я родился в Швейцарии. В пятидесятом я получил стипендию, пробыл в Америке год да так тут и остался.

– Вы иногда скучаете по родине?

Он засмеялся:

– Это через сорок-то лет?

– Одиссей, историю которого вы любите, и через двадцать лет скитаний тосковал по родине и ради того, чтобы вернуться, подверг себя последним испытаниям.

– Тоска по родине, – сказала его жена. – Вы считаете, что он скучал по родине? Может быть, он соскучился по жене и сыну?

– Вместо Пенелопы у него была Калипсо, а Телемаха он совсем позабыл. На мой взгляд, это так. Но ваш муж знает эту историю лучше, чем я.

Жена взглянула на него. Он пожал плечами:

– У Гомера сказано, что Одиссей тосковал по родной Итаке и по Пенелопе. Что касается Телемаха, то я не уверен, знал ли вообще Одиссей, что у него есть сын.

– Вы имеете в виду, что сына, о существовании которого знаешь, забыть не так-то просто?

Он не почуял никакого подвоха.

– В поэме сказано, что Одиссей вспомнил о Телемахе, лишь вернувшись на Итаку. С Пенелопой дело обстояло иначе, он тосковал по ней еще тогда, когда был у Калипсо. Но почему он тосковал? Если верить Гомеру, Одиссей затосковал по родине, потому что ему надоела Калипсо.

Он немного помолчал и продолжил:

– Как бы он себя вел, если бы Пенелопа не сохранила верность? Убил бы он ее, как убил женихов? Опасался бы он, что она может убить его, как Клитемнестра убила Агамемнона? Тогда существовали жестокие, или, как вы недавно выразились, железные правила.

Так вот почему он ничего не заподозрил! Подобно тому как я хотел подловить его, так и он хотел подловить меня. Однако если я блуждал в тумане, то он прекрасно знал, что именно ему надо искать. Он хотел узнать, откуда мне известно про железное правило, про его правило, его понятие, и настолько на этом сконцентрировался, что никак не отреагировал на мой намек о позабытом сыне.

– Железные правила? Я, право, не помню. В какой связи…

Он отмахнулся:

– Не так важно.

Раз я действительно не могу вспомнить об этом, значит я упомянул это понятие нечаянно, если же я только прикидываюсь, что не помню, то все равно не скажу ему ничего и буду вести с ним свою игру. Вопрос о железном правиле был для него закрыт. Если его интерес не угас и он хочет меня разоблачить, ему придется сделать новый заход.

Проводив меня до двери, он сказал, что приглашает меня на семинар. Неужели это и есть новый заход?

– Семинар проводится в первую неделю января, буду рад, если вы поедете с нами.

– С удовольствием.

– Для того чтобы окончательно договориться, мы встретимся в начале декабря, я вас заранее оповещу. Об этом приглашении никому не говорите. Чтобы не было лишних обид.

Барбаре я сказал по телефону, что вернусь в начале декабря, сразу после встречи по подготовке семинара. Она надолго замолчала, я даже спросил, слышит ли она меня.

– В январе ты снова хочешь туда поехать?

– Всего на неделю. Ведь школьные занятия у тебя начнутся седьмого числа. Я улечу за день до этого, в последний день каникул, ты все равно в этот день будешь готовиться к школе.

Она снова замолчала.

– Барбара, алло, Барбара!

– Что ты хочешь обнаружить за неделю, если ничего не откопал за три месяца? А если ты ничего не найдешь за эту неделю, не решишь ли ты еще остаться на месяц-другой?

– Нет, это будет последняя неделя.

– Откуда ты знаешь? Если ты не знаешь, что тебе надо, то не поймешь этого и тогда, когда найдешь.

– Я тебя люблю.

– Петер?

– Да, Барбара.

– Возвращайся тогда, когда ты сможешь вернуться по-настоящему.

8

Переубедить ее я не смог.

– Приезжай, конечно, приезжай, если хочешь. Я буду рада, если ты приедешь. Но если ты собираешься потом снова уехать, то лучше уж оставайся там.

– Может быть, лучше, если…

– Для меня лучше так. Если не можешь принять решение, не принимай. Но мне не нужен муж, который не может сделать выбор, слышишь? Мне нужен муж, который выберет меня, а не какую-то идею, за которой он будет гоняться по свету, не зная даже, в чем она состоит. Мне нужен муж, который будет рядом со мной и останется дома.

Она говорила все громче.

– И пожалуйста, прекрати мне названивать каждый день и говорить одно и то же.

– Барбара, мы вместе встретим Рождество, вместе начнем новый год, Барбара, я уеду всего на неделю, ты ведь тоже уезжала на неделю, Барбара, ты не можешь меня прогнать, квартира ведь и твоя, и моя, Барбара…

– Как все это гнусно!

Она положила трубку.

Через несколько часов она позвонила снова:

– Не хочу, чтобы последнее, что ты от меня услышал, были эти слова. Я на тебя не в обиде, ты такой, какой есть. И можешь не бояться, я не сорвусь и не спутаюсь с первым встречным. Возможно, все наладится, когда ты вернешься, в январе ли, в феврале или когда еще. Но перестань мне звонить, не причиняй мне боль. И возвращайся только тогда, когда надумаешь вернуться окончательно. Ладно?

Мы всегда созванивались перед тем, как ей лечь спать. Для нее это была полночь или час ночи, а для меня шесть или семь часов вечера, и, если погода была сносная, я после звонка еще успевал пробежаться по парку. От дома, в котором я жил на уровне 127-й улицы, дорога сначала шла в гору, потом мимо мемориала генерала Улисса С. Гранта, через Риверсайд-парк, потом по лесистой дорожке до 96-й улицы, а потом по широкому променаду в обратном направлении. В конце пробежки я переводил дух на огромной террасе, под которой когда-то находился вокзал. Я смотрел на Гудзон, на корабли, дома, скалы и небольшие рощицы на другом берегу, на раскаленный солнечный шар, закатывавшийся за горизонт, на вечернюю звезду на темно-синем небе. Для меня это было место, куда меня влекло душевное беспокойство. Уходящие корабли, иногда стук колес поезда, проезжавшего по путям закрытой теперь станции, а еще не прерывающаяся цепочка летящих по небу самолетов – все это звало меня в путь, то ли на родину, то ли в ином, неведомом направлении.

Когда я после разговора с Барбарой отправился на пробежку, я был настроен в начале декабря лететь домой. Решимость моя росла с каждым шагом, с каждым прикосновением к земле, с каждым отталкиванием от нее. Останусь ли я дома или все же слетаю на семинар, это будет видно. Потом разберемся. Только бы нам с Барбарой не потерять друг друга. Однако в конце пробежки я остановился на террасе и сказал себе, что все не так просто. Разве я не сказал себе, что пора кончать с недомолвками и недоговоренностями? Полететь домой, не решив окончательно, останусь я или снова уеду, не решив для себя, чего же я, собственно, хочу от де Баура, было бы еще одним проявлением нерешительности. Да, мне следует принять решение. Я как следует все еще раз обдумаю, потом посплю, а потом приму решение. Завтра. Я посмотрел на заходящее солнце, огляделся в поисках вечерней звезды и нашел ее на небе – я тосковал по Барбаре. Завтра. Завтра я во всем разберусь.

Семестр подошел к концу. Все, что я прочитал во время учебы у де Баура и услышал на его лекциях и в семинаре, сложилось в одно целое: то, что мы принимаем за реальность, это одни лишь тексты, а то, что мы принимаем за тексты, это одни лишь интерпретации. И реальность, и тексты представляют собой лишь то, что мы о них себе представляем. У истории нет цели, нет прогресса, за падением не следует подъем, не существует гарантий победы для сильного, не существует гарантий справедливости для слабого. Мы можем интерпретировать историю в том смысле, что у нее-де есть определенная цель. Против этого тоже ничего нельзя возразить, потому что мы постоянно должны делать вид, как если бы… как если бы действительность была важнее текста, как если бы автор в тексте обращался к нам, как если бы существовали добро и зло, право и произвол, истина и ложь и как если бы все правовые учреждения и уложения могли нормально функционировать и применяться. При этом мы можем сделать выбор и либо повторять то, что нам втолковывали, либо самим решать, каким мы видим этот мир, кто мы в этом мире и чем мы в нем хотим заниматься. Нашу истину, воздействующую на наше собственное решение, мы познаем в экзистенциальной, экстремальной, исключительной ситуации. Правильность нашего выбора проявляется в том, что мы вкладываем в осуществление выбранного решения, и в ответственности, которую мы берем на себя за его осуществление, ответственности в духе железного правила, которое де Баур, однако, не назвал напрямую и в качестве иллюстрации которого он приводил более привлекательные примеры, чем в своих военных статьях.

На последней лекции де Баур говорил о блаженном Августине. Ama, et fac quod vis[69] – если бы мы любили, мы бы действительно могли поступать как хотим. Сердце, наполненное страстью, освящает любой поступок. Правда, выбор предмета любви – это наше ответственное решение. Любовь не есть предмет чувства, она – предмет воли.

– Не мне говорить вам, что вы должны любить. Но я хочу высказать уважение к новому поколению, которое видит задачу своей эпохи в том, чтобы принести миру свободу, демократию и благосостояние.

Студенты зааплодировали, потом они аплодировали стоя. Я продолжал сидеть и не встал со своего места до тех пор, пока аудиторию не покинул сначала де Баур, а за ним и студенты. Стало быть, теперь он говорит о свободе, демократии и благосостоянии? Времена меняются, а с ними меняются и задачи. Он бы сказал мне именно это, если бы я припер его к стенке, – а что бы еще он мог сказать? И что бы я мог возразить? Что времена и задачи не меняются?

Я встал и огляделся вокруг. Пустые ряды стульев с откидными сиденьями и столешницами, большая зеленая доска, на которой мелом написаны даты жизни и деятельности Августина, кафедра, за которую де Баур никогда не становился, стены без окон. Одна из неоновых ламп постоянно мигала; это раздражало меня еще во время лекции.

Нет, сюда я больше не вернусь. Не вернусь ни на лекции де Баура, ни в его семинар. Я не знал, чего я от него добиваюсь. В любом случае слушать его я больше не хотел. Однако на его январский семинар я поеду. Если не решусь после семинара заговорить с ним начистоту, открыться ему, то брошу это дело вообще. Я постепенно свыкся с мыслью, что могу просто вернуться к своей прежней жизни. Я долгое время был уверен в том, что между нами должно что-то произойти, – по крайней мере, узнаю от него конец той самой истории. Сейчас я уже не был в этом уверен.

9

В начале декабря я получил по почте толстый конверт с обратным адресом Барбары и в нетерпении открыл его. Это было переадресованное мне в Америку письмо. Мне написал отец моего прежнего товарища по играм.

Дорогой Петер Дебауер!

За несколько лет до того, как умер мой учитель немецкого языка, я встретился с ним. Он был учитель-энтузиаст, превосходный знаток Гёте, и в последний наш школьный год он читал с нами только «Фауста». Он преподавал в нашем классе, то ли в десятом, то ли в одиннадцатом, и с той поры у него сохранилось сочинение твоего отца. Учитель показал мне сочинение, я снял копию и заложил ее в книгу Готфрида Келлера в моей библиотеке. Прилагаю его к моему письму.

Учитель симпатизировал твоему отцу, и сочинение ему очень нравилось. В концовке твой отец, которому было тогда пятнадцать или шестнадцать лет, пожалуй, слишком на многое замахивается. Однако учителю понравилось, что он рассматривал Венцеля Страпинского[70] – портняжку в черном плаще, которого графский кучер подобрал под дождем на сельской дороге и доставил в графской карете на постоялый двор, где его приняли за графа, – не только как жертву обстоятельств, но и оставлял за ним право на самостоятельный поступок. Он отметил только одно упущение: автор сочинения не обратил внимания на то, что Венцеля Страпинского подтолкнула к действиям любовь.

И мне это сочинение тоже нравится.

Дружески

Готхольд Ранк

Это была новая копия, снятая со старой. Почерк был не просто разборчивый, но и красивый за счет волосяных линий и линий с нажимом. Листок не был разлинован, мой отец не писал на линованной бумаге, он писал на чистом листе, оставляя то меньшее, то чуть большее расстояние между строками, и страница за страницей демонстрировал живую, приятную каллиграфию. Учитель не нашел ни одной орфографической или пунктуационной ошибки, написал под сочинением «Браво!» и поставил цифру «6» – в Швейцарии, насколько мне известно, высшую оценку.

Венцель Страпинский – обманщик поневоле?

Обманщик поневоле – это очевидное противоречие. Ведь обманщик хочет стать кем-то более значительным, чем он является на самом деле. Он хочет этого и одновременно не может этого не хотеть.

Стало быть, Венцель Страпинский не был обманщиком поневоле. Либо он был обманщиком, либо нет, а если был, то возникает вопрос, каким же он был обманщиком. Ведь существуют обманщики симпатичные и несимпатичные, моральные и аморальные, веселые и грустные.

Венцель Страпинский вел себя так, как ведут себя обманщики. Его поведение представляет собой прямо-таки руководство по обучению искусству обмана.

1. Используй все, чем ты располагаешь! Темно-серый, подбитый черным бархатом плащ придавал Венцелю Страпинскому благородный и романтический вид и привлекал внимание и любопытство, и Венцель Страпинский носил его с большим достоинством.

2. Используй все, чему ты научился! Венцель Страпинский раньше оказывал услуги владельцу поместья и в армии служил в гусарах, умел обращаться с лошадьми и нахватался благородных словечек и выражений от помещиков и офицеров, вот он и употребил эти выражения, а когда ему предложили вожжи и кнут, он их тотчас взял.

3. Не утаивай свои слабости, а используй их! Венцель Страпинский был неловким и робким, он стеснялся есть слишком много рыбы и пить слишком много вина и тем самым убедил хозяина постоялого двора и кухарку в том, что владеет хорошими манерами, он был немногословен, и это придавало его словам вес, и он стеснялся и краснел, завидев Неттхен, и это ей очень понравилось.

4. Играй свою роль так, чтобы тебе не пришлось утаивать от других свои интересы и ты мог бы поступать в соответствии с ними! Венцель Страпинский был заинтересован в том, чтобы его происхождение осталось в тайне, и добился он этого тем, что убедил всех, будто он – беглец, которого преследуют, и таким образом он защитил себя от всяческих расспросов.

5. Не злоупотребляй принятой на себя ролью без нужды! Венцелю Страпинскому это далось легко, ведь, за исключением титула, он звался так же, как граф, за которого его приняли. При этом он был достаточно умен, чтобы никогда не выдавать себя за графа, и подписывался только своим именем.

6. Не выдавай себя за другого человека сам, пусть это делают другие! Гольдахцы глубоко уверовали в существование графа Венцеля Страпинского потому, что они сами приняли его за такового, фантастически истолковав самые обыденные события.

7. Основа успеха заключается в тайне, именно тайна привлекает к тебе интерес и позволяет другим видеть тебя в том обличье, в котором они тебя хотят увидеть!

8. Заручись симпатиями со стороны недоверчивых, но не доверяй им! Среди гольдахцев недоверчивым был только Мельхиор Бёни. Венцелю Страпинскому поначалу нравилась его симпатия, однако потом самозванец повел себя неосторожно. Доброе отношение все равно должно было измениться, потому что Венцель и Мельхиор соперничали из-за Неттхен.

9. Если потерпишь неудачу, не старайся прикрыть ее, а прими ее как подобает!

Хотя Венцель Страпинский во всем вел себя так, как ведут себя обманщики, все же поначалу он вовсе не хотел быть кем-то другим. Он просто не мешал другим принимать его за знатного человека. Разве он обязан был их разубедить?

Гольдахцы приняли его за графа не ради него, а ради самих себя. Он ничего у них не отнял; он ничего не забрал с собой из того, что приобрел благодаря их гостеприимству. Нет, Венцель Страпинский гольдахцам не был ничего должен.

Разве он обязан был открыться Неттхен?

Ведь и Неттхен приняла его за графа не ради него, а ради самой себя. Она и полюбила его ради своего интереса, она и обручилась с ним ради себя. Правда, это обручение могло повредить ее репутации и ее будущему, о чем она не знала, но о чем знал Венцель Страпинский. Обязан ли он был поэтому открыться ей? Не становился ли он обманщиком, умалчивая о своем истинном положении и, таким образом, активно вводя Неттхен в заблуждение?

Вопросами этими можно пренебречь. Венцель Страпинский не просто не открылся Неттхен. Он ведь потом желал, чтобы она принимала его за графа Венцеля Страпинского. Он ей прямо сказал, что в роли графа хочет насладиться с нею короткими мгновениями счастья, а потом раскрыть обман и лишить себя жизни. То, что «его увлекла глупость этого мира», еще не превратило его в обманщика. Однако потом глупость «превратила его в своего приятеля». Или это произошло по его собственной вине? Венцель Страпинский противился тому, чтобы стать обманщиком, но в конце концов стал таковым.

Он пробыл обманщиком очень недолго. После того как его разоблачили, он не отправился в странствия, чтобы попытать счастья и удачи, затеяв новую аферу где-нибудь в другом месте. Он остался в Гольдахе, женился на Неттхен, стал преуспевающим портным и торговцем сукном и уважаемым человеком. Так его карьера обманщика подошла к успешному завершению. Она позволила ему обрести заслуженное место в этом мире, чего в ином случае он бы не обрел. Он был достаточно умен, чтобы сохранить это.

Венцель Страпинский был симпатичный обманщик – совестливый, скромный, способный учиться на ошибках и веселый. Он является лучшим доказательством того, что быть обманщиком еще не значит совершать нечто дурное. Ведь эта роль может просто-напросто быть единственной возможностью достичь в жизни того, чего ты заслуживаешь.

В тот же вечер я встретил де Баура на улице.

– Вы еще не уехали? Я полагал, что вы вернулись в Германию и приедете только на семинар.

Я сказал ему, что буду дожидаться семинара здесь, и он пригласил меня на Рождество.

– Если надумаете, то позвоните, мы вам будем рады.

Он улыбнулся своей детской, смущенной улыбкой, и неожиданно я вновь увидел в нем того молодого человека, правда не в костюме с брюками-гольф, а в темно-сером, подбитом черным бархатом плаще.

10

После встречи перед январским семинаром, во время которой мы, участники, познакомились друг с другом, получили задание и условились о времени отъезда, жизнь моя шла тихо. Книгу, о которой мне предстояло говорить на семинаре, я быстро прочел. Работу над переводом книги де Баура, продвигавшуюся все медленнее и медленнее, я забросил совсем. Иногда я встречался с Джонатаном Марвином, которого де Баур наконец-то пригласил на семинар.

Несмотря на то что сильно похолодало и стало рано темнеть, я каждый вечер совершал пробежки по парку, а потом стоял на террасе и тосковал. Иногда я выходил из дому только на пробежку, а все остальное время лежал на кровати, читал романы, пил апельсиновый или грейпфрутовый сок с водкой, задремывал, потом снова читал, пил и задремывал, пока наконец поздно вечером не засыпал совсем. В моей комнате всегда стоял полумрак. Днем я отчетливо видел из окна кирпичную стену, закрывавшую обзор, в сумерках же очертания стены расплывались, а ночью стена меняла свое обличье, освещенная светом из нескольких окон, выходивших во двор-колодец.

Лежа в постели, я разглядывал окно, расположенное этажом выше. За этим окном жила молодая женщина, которую я видел, когда она открывала или закрывала окно и когда перед открытым окном расчесывала волосы. Она вставала то очень рано, то очень поздно, и, судя по тому, в какие часы она уходила из квартиры и возвращалась домой, можно было предположить, что она работает медсестрой или врачом. Красивой она не была, однако все, что она делала, она делала решительно, скупыми и точными движениями, и смотреть на нее было одно удовольствие. Я отклонил приглашение де Баура и собирался пригласить на ужин в Рождество мою соседку, если она останется одна. Однако на Рождество ее дома не оказалось. Когда через несколько дней она вернулась домой, с нею был мужчина, с которым у нее не все ладилось. Посреди ночи я проснулся от громких и возбужденных голосов и сильного стука дверей, а следующим утром я в первый и последний раз столкнулся с моей соседкой в лифте, прическа закрывала часть лица, и я предположил, что женщина таким образом пытается скрыть синяк под глазом.

Целую неделю в декабре я мастерил для Барбары календарь. Я купил фотоаппарат и стал фотографировать: сфотографировал вид, открывающийся с террасы, на которой я тосковал о Барбаре, дом, в котором я жил, дом, в котором она жила с Оджи, и школу, в которой она тогда преподавала, а также аэропорт. Для оставшихся без моих фотографий месяцев я подобрал иллюстрации с обложек журнала «Ньюйоркер», а для декабрьской страницы разрезал на части искусственную елочку величиной с ладонь, приклеил к календарному листу, прикрепил к ветвям крохотные разноцветные электрические свечки, а с обратной стороны листа – крохотную батарейку и даже раздобыл чип, на котором была записана мелодия «Джингл-беллз». Я очень старался, сначала из любви, а потом из желания сделать все как надо, связанного уже не с Барбарой, а с самим делом, и до конца его доводил уже из упрямства: я приготовлю ей уникальный подарок, не важно, любит она меня или нет. Для Макса я накупил жвачки самых разных сортов с картинками-вкладышами, а маме купил кожаное кепи для поездок в открытом авто. В ее бандероль я вложил рекламную брошюру факультета политологии, в которой была напечатана фотография Джона де Баура.

Я вел тихую жизнь, но я чувствовал себя одиноким. Иногда я ходил в кино, смотрел по два или по три фильма подряд и был под сильным впечатлением от увиденного на большом экране. Иногда я ходил в ресторан, в котором поздно вечером ученики певческой школы исполняли оперные арии в сопровождении рояля. За роялем сидела пожилая дама, стоически игравшая все, что попросят. После окончания оперного спектакля в ресторан иногда забредал настоящий тенор и пел вместе с учениками. Иногда я брал напрокат велосипед и объезжал весь Манхэттен по береговому периметру.

Когда за десять дней до Рождества я отправил бандероли Барбаре, Максу и матери, у меня было такое чувство, что год закончился. Я попытался прикинуть, что он мне принес, разложить все по полочкам, как наводят порядок в квартире, в которой за год много чего скопилось. Я продвинулся недалеко. Я тосковал по Барбаре, был словно парализован собственным безразличием ко всем делам, которыми занимался, с печалью думал о матери, ведь ее ложь не просто сделала нас еще более чужими друг другу, нет, она словно умерла для меня, а еще я чувствовал агрессивность и злость по отношению к отцу, хотя я и видел в Джоне де Бауре то, что мне нравилось в Иоганне Дебауере, – да, итог был неутешительный.

В рождественскую ночь я купил небольшую елочку, последнюю, которая еще оставалась в киоске на углу, не елочку, а какое-то жалкое убожество. Почему-то у меня вдруг появилась уверенность, что Барбара неожиданно прилетит в Нью-Йорк, и я хотел встретить ее празднично. Я знал, что она всегда летает «Люфтганзой» и что последний рейс прибывает в половине восьмого, знал, что ей потребуется не меньше двух часов, чтобы пройти таможню и доехать до меня, – те два часа, с половины десятого до половины двенадцатого, стали для меня самым тяжелым испытанием за все время моего пребывания в Нью-Йорке.

На Новый год я с Джонатаном Марвином совершил поход по кабакам Гринвич-Виллиджа, закончив его в постели с женщиной, которая сказала, что ее зовут Каллиста[71], – мне это имя понравилось.

11

Мы встретились седьмого января в девять часов перед зданием факультета. Из прежнего семинара были приглашены старшие слушатели: Джейн, бывшая психоаналитичка, Кэтрин, бывшая медичка, бывшая учительница французского языка Энн, бывший моряк Марк и Джонатан. Остальные были участниками семинаров прошлых годов, и с ними я впервые познакомился во время организационной встречи. Мэг и Памела – молодые адвокатессы, обе из крупных адвокатских контор Нью-Йорка. Филип, Грегори и Майкл работали в Вашингтоне помощниками депутатов и сенаторов, а Рональд руководил в одном экспертно-аналитическом центре рабочей группой по проблемам молодежной преступности. Было холодно, и все были неразговорчивы. Когда Марк и Памела достали сигареты, Кэтрин довольно резко попросила их отойти подальше; они отошли в сторонку, вместе с ними пошли Джонатан и Энн, а Кэтрин стала подробно излагать, почему она права. Мы все слушали ее с чувством неловкости. Наконец Рональд мягко остановил Кэтрин – спросил, не принести ли ей кофе из киоска на углу. Без молока, с молоком, молока побольше или поменьше, без сахара или с заменителем сахара, он по вкусу как сахар, его делают из сахара, но он без калорий?

Когда в четверть десятого за нами приехал маленький автобус, четверо курильщиков уселись в последнем ряду, Кэтрин впереди, а в трех средних рядах расселись Рональд и Мэг, потом Джейн и я, а потом Филип, Грегори и Майкл. Мне хотелось поговорить с Джейн о предстоящем семинаре и о тех, которые были раньше, о де Бауре, о том, что ей интересно в нем и какое у нее впечатление от него, о том, почему она бросила психоанализ и занялась правом. Однако Джейн сказала, что ей нужно еще готовиться к семинару, и раскрыла книгу. Тогда я откинулся в кресле и стал прислушиваться к разговору за моей спиной. Для Фила, Грега и Майка участие в семинаре было большим событием. Тот, кого принимали в этот круг, считался настоящим учеником де Баура и мог надеяться в будущем на поддержку в Вашингтоне через каналы, имеющиеся у профессора. Под Олбани мы сделали остановку в кемпинге, чтобы отдохнуть и поесть. Чтобы завязать разговор с моей соседкой хотя бы во время обеда, я пошел вместе с ней в японскую закусочную и тоже заказал суши. Родители Джейн были профессиональными психоаналитиками, ее детство прошло в Нью-Йорке, она ходила в отличную частную школу, а потом училась в Гарварде. Работая психоаналитиком, она добилась больших успехов, но потом ею завладело страстное желание вырваться из того мира, в котором люди только думают и говорят, и что-то сделать самой, что-то изменить.

– И что же?

Она посмотрела на меня так, словно я задал совершенно дурацкий вопрос.

– Ты ведь замечаешь, как меняется мир! Я хочу, чтобы мир изменился к лучшему.

В автобусе она снова погрузилась в книгу, пока у нее не стали слипаться глаза. Остальные уже спали. Мимо проплывали холмы с ухоженными полями, грязно-зелеными пастбищами и облетевшими лесами, иногда возникала ферма с большой силосной башней, а иногда маленький поселок. Небо было серое и висело над нами так низко и тяжело, что, когда стали падать первые снежинки, я подумал, что снег, вероятно, будет идти несколько дней подряд. Потом и я заснул. Я проснулся на мгновение, когда автобус свернул с хайвея на двухполосное шоссе. Снег продолжал падать и не таял. Я окончательно проснулся, когда автобус съехал с асфальта, а потом остановился. Все вокруг было белым-бело, в воздухе плясали снежинки, и на капотах и крышах машин, припаркованных перед единственным здесь рестораном с баром, где мы остановились, лежали толстые шапки снега. Темнело. Я посмотрел на часы, было четыре; я проспал два часа.

Водитель вышел из автобуса, и Кэтрин, Джейн и Мэг пошли вслед за ним в ресторан. Кэтрин вернулась первой, села на свое место, повернулась к нам и объявила:

– Боюсь, что водитель сбился с дороги. Уже темнеет, и идет снег. Может быть, переночуем в ближайшем мотеле, а завтра отправимся дальше? Как вы считаете?

– Давайте спросим у водителя!

– Я попыталась поговорить с ним во время поездки. Мы сами должны сказать ему, что делать. Если станем его спрашивать, он будет делать что захочет. Он наверняка захочет рискнуть и поехать дальше; ведь второй день ему никто не оплатит.

Рядом с автобусом остановился джип, из него вышли четверо мужчин, одетых в армейские куртки и брюки камуфляжного цвета, в темных вязаных шапочках и высоких зашнурованных ботинках. Они увидели освещенный автобус, засмеялись и пошли в ресторан.

– Разве де Баур нас не ждет? Ведь он же сказал, что выедет на несколько дней раньше?

– Давайте ему позвоним.

Во время организационной встречи мы записали номер телефона для экстренной связи, Рональд отправился в ресторан, однако скоро вернулся.

– Там только автоответчик, и отвечает не голос де Баура, а служба спасения.

– У кого-нибудь есть его другой телефон?

Выяснилось, что ни у кого нет ни номера телефона того местечка, куда мы направлялись, ни нью-йоркского телефона де Баура. Рональд еще раз отправился в ресторан, по справке выяснил телефонный номер де Баура, позвонил, однако ему ответил автоответчик, что семья де Баура уехала и вернется только четырнадцатого января.

Кэтрин настаивала на том, чтобы переночевать.

– Если мы не приедем вовремя, де Баур поймет почему. Он же сам видит, какая погода.

В этот момент вернулись водитель, Джейн и Мэг, и обе женщины уселись на свои места, словно все было в порядке, а водитель ухмыльнулся.

– Ну, все проснулись? Мы доберемся до места часов в семь-восемь, немного позже, чем планировали, но раньше, чем опасались. Не бойтесь, толкать автобус не придется. Автобус у меня как вездеход.

Мы двинулись в путь.

– Что это значит? Кэтрин ведь сказала, что водитель сбился с дороги.

Джейн пожала плечами:

– В баре у стойки он расспрашивал о местности и о дорогах, я это тоже слышала. Надо думать, он знает, куда ехать.

Поначалу нам навстречу иногда попадались то легковые автомобили, то школьный автобус, то большой трейлер с украшенной лампочками кабиной водителя. Шоссе становилось уже и уже, машин больше не было, и все реже мы видели на обочине освещенные окна в открытом поле или между деревьями. В автобусе было темно, никто не включил лампочку над собой и не читал. Все смотрели на шоссе впереди автобуса, которое белой лентой, без следов протекторов, тянулось через леса, никак не кончавшиеся. Мы смотрели на заснеженные ели, на снежинки, падающие в свете фар. Через два или три часа снег идти перестал, и водитель сказал: «Наконец-то!» Однако когда завеса из снежинок исчезла, покрытый белизной мир показался нам еще более неприветливым. И вот мы у цели. Мы еще прежде заметили вдалеке свет, сначала на самом дальнем краю большого, покрытого белым пространства, потом свет стал появляться за каждым очередным витком шоссе. Автобус, пропетляв по серпантину горной дороги, добрался до места и остановился перед старой, ярко освещенной гостиницей.

– Давайте поторапливаться, – сказал водитель, вышел из автобуса, открыл багажное отделение и выгрузил наши вещи.

– Сами видите, что творится. А мне надо еще обратно успеть.

Пока мы выходили, проваливаясь в снег, от которого сразу промокли ноги, он уже снова сидел в автобусе. Он развернулся, помахал нам и уехал. Мы смотрели вслед автобусу, смотрели, как он едет вниз по серпантину шоссе, появляясь в нашем поле зрения то на одном, то на другом витке, а потом в последний раз вынырнув на какое-то мгновение на дальнем краю большого белого пространства. Наконец он исчез насовсем.

12

Гостиница помещалась в четырехэтажном деревянном здании с балконами на втором и третьем этажах. Фонари освещали площадку, на которой мы стояли, и лестницу, ведущую ко входу, а из окон первого и второго этажей падал свет. Мы подождали, но встречать нас никто не вышел.

– Пойдемте сами!

Рональд взял свои вещи и пошел вверх по лестнице. Мы двинулись за ним.

В холле мы снова остановились и стали ждать, однако снова никто не вышел навстречу, ни де Баур, ни хозяин гостиницы, ни кто-то из персонала. Рональд громко крикнул: «Есть тут кто-нибудь?!» – но никто не откликнулся. Наши спутники уселись в кресла, стоявшие в холле, а Рональд, Кэтрин и я пошли по первому этажу в поисках людей. Марк сказал: «Я посмотрю наверху», и Джонатан присоединился к нему. Мы прошли через обеденный зал с камином, за залом увидели еще дверь и лестницу, которая вела к кухне вниз, а также маленький лифт, с помощью которого блюда из кухни подавались наверх. Мы миновали кухню, прошли через пустые подвальные помещения до другого конца дома, там по лестнице поднялись в небольшой зал с баром, оттуда одна дверь вела в библиотеку с пустыми книжными полками, а другая – в холл, где мы все снова встретились. Помещения выглядели заброшенными, на стенах были трещины и пятна, обивка на мебели расползлась, мебель вся в царапинах, в столовой колченогие стулья стояли прислоненными к стене. На кухне на крючках висело несколько сковородок и кастрюль, а дверцы больших холодильников были открыты. Внутри было пусто. И все же в гостинице было относительно чисто.

– На втором этаже есть большой номер, в котором де Баур оставил свои вещи, а еще много свободных комнат, на всех хватит. Этажом выше совсем темно; мы там ничего не разглядели.

– А что с отоплением?

Памела съежилась в кресле и сидела, обхватив плечи руками. В помещении было холодно.

Кэтрин встала в позу.

– Что еще за упреки? Я отопление не выключала. Я даже не знаю, где тут котельная. Наверное, на улице.

– Ты пойдешь со мной?

Джонатан кивнул, мы вышли на улицу и обошли дом. Подвала с отопительным котлом или пристройки мы не нашли, однако обнаружили большую поленницу дров и набрали поленьев, сколько смогли унести. Когда мы вернулись в холл, мы увидели, как Грег, выругавшись, с треском повесил трубку телефона-автомата.

– Эта штука не работает.

– А зачем вам дрова? Вы не включили отопление?

Тон Памелы и меня стал раздражать, я хотел ей ответить, но Кэтрин меня опередила:

– Хватит ныть. Сходи лучше за дровами.

– Секунду! – Рональд поднял руку. – Мы должны распределить обязанности. Предлагаю сначала принести дрова в каминную, а потом отправиться на поиски, четверо пойдут в подвал, четверо по этому этажу, а четверо по второму. Ищите продукты, одеяла, свечи – все, что нам потребуется, если ночь будет длинная и холодная.

Мы принялись за работу, и только Памела осталась сидеть в кресле. Когда мы наносили достаточно поленьев к камину, Фил спросил, а можно ли его вообще топить?

– Увидим. Будем искать, пока горит свет. Вы заметили, что выключатели не работают? Где-то должен быть основной рубильник, но я его не нашел, а если часовой механизм в восемь, в девять или в десять часов отключит свет, то будет совсем темно. Поищите главный рубильник.

На этот раз я пошел вместе с Грегом, Филом и Майком, и мы прочесали все комнаты на втором этаже. На каждой из восемнадцати кроватей лежало по сложенной простыне и по тонкому шерстяному одеялу, в шкафах и ящиках было пусто, вода из кранов не шла. Мои спутники отнеслись к этому легко. Грег отпускал смачные ругательства, а Фил и Майк уже прикидывали, как в Вашингтоне будут рассказывать о своем приключении в Адирондакских горах. Мы не сразу решились войти в номер де Баура, но потом все же обыскали и его, нашли коробку со свечами и полбутылки виски.

– На всех все равно не хватит, – заявил Грег, отпил большой глоток и передал бутылку Филу.

Потом бутылка перешла к Майку, он допил остатки, сказал мне «sorry», открыл окно и выбросил бутылку в темноту.

Другие тоже не нашли ничего особенного. В кухне нашли три консервные банки с томатным супом «Кэмпбелл», две канистры с водой, в баре несколько початых бутылок виски и коньяка, а в библиотеке коробку с сигарами. В доме не было ни отопления, ни рубильника, ни центрального водопроводного вентиля. Анна и Джейн зажгли свечи и прошлись по верхнему этажу. Однако там оказались одни пустые комнаты.

И все же мы не унывали. Грег предложил себя в качестве повара, а Кэтрин, словно зная, как он поступает при недостатке продуктов, пошла вместе с ним на кухню. Марк стал разжигать огонь в камине, а мы перенесли кресла из холла в салон. Даже Памела, которую согнали с кресла, вдруг захотела быть полезной и сложила поленья перед камином.

А потом мы сидели все вместе у камина, по очереди хлебали по три ложки из кастрюли с супом, опустошили бутылки, найденные в баре, и смотрели на огонь. В девять часов выключился свет. Когда Кэтрин сказала, что она уже собирается спать, мы разыграли одеяла и простыни; те, кому повезло, получили по два одеяла и по одной простыне, а те, кому не повезло, по две простыни и по одному одеялу. Мне не повезло.

Хотя в моей комнате было жутко холодно, я мгновенно уснул, но часа в четыре проснулся от стужи. Я взял свое одеяло и пошел вниз, в каминную, где уже спали в креслах остальные. Я сидел и смотрел на огонь, горевший ровно и при этом каждый раз немного иначе, вспоминал о дедушке, который так любил волны, равномерно и все же каждый раз несколько иначе накатывавшие на берег. Я подумал о том, какое горе мой отец причинил своим родителям, и неожиданно почувствовал страх оттого, что и во мне, наверное, есть такая же жесткость, такой же холод, как в нем.

Когда рассвело, я сбросил одеяло, поднялся и вышел на улицу. Большое белое пространство перед гостиницей оказалось озером, покрытым льдом и занесенным снегом, за ним вздымалась одна горная цепь за другой, а вдали небо и горы растворялись в дымке. По левую сторону всходило солнце, сначала дав о себе знать белым светом, потом желтый диск поднялся над гребнем горы и, сменив цвет на красный, повис в затянутом дымкой небе.

Джонатан вышел на улицу и подошел ко мне.

– Вероятно, коммуна де Баура располагалась здесь, а не на ферме. Коммуна жила под строгим контролем. Ты видел приборы?

– Какие приборы?

– Пойдем покажу.

Мы вошли в дом и прошлись по комнатам. В каждом помещении под потолком было установлено по одной или по две миниатюрные видеокамеры.

– Я посмотрел и наверху. Они есть во всех комнатах.

– А что, в то время уже были видеокамеры?

– Да, были. – Он засмеялся. – Возможно, у вас, в Европе, их тогда еще не было.

13

Мы все думали, что в течение первой половины дня наши приключения закончатся и начнется семинар. Однако ничего не происходило. Мы продолжали ждать.

Когда голод нас основательно прихватил, мы еще раз обыскали гостиницу сверху донизу, но ничего не нашли. И в сарае, находившемся на заднем дворе, не было никаких запасов продовольствия, а только дрова, ржавые сельскохозяйственные инструменты, чугунная печка и старый сломанный автомобиль. С задней стороны гостиницы мы обнаружили лестницу, которая спускалась к запертой железной двери на уровне подвала, возможно, там находилось отопительное оборудование.

Солнце светило вовсю, и воздух так нагрелся, что мы уселись на террасе.

– Сейчас бы багель с крем-сыром и лососиной и бокал шампанского в придачу, – стал мечтать Джонатан, а Мэг захотела домашнего сыра со свежей земляникой, Фил пожелал себе стейк с картошкой фри, каждый мечтал о своем блюде, а я бы съел яичницу-болтунью из двух яиц с мелко нарезанным лучком и поджаренный в тостере кусок зернового хлеба с медом. В правила игры входило, чтобы каждый выбирал себе новое блюдо, и всех превзошла Кэтрин, пожелав омлет из перепелиных яиц.

Однако игра скоро закончилась, голод усилился, солнце скрылось за облаками, снова похолодало. Когда мы вернулись в салон и уселись вокруг камина, настроение было испорчено. О чем де Баур, собственно, думает? О чем думал водитель, когда привез нас сюда и здесь оставил? Почему Джонатан, догадывавшийся, что де Баур двадцать лет назад организовал здесь коммуну, не предупредил нас? Почему Марк ничего не предпримет, ведь он же военный моряк?

– Если сегодня никто не появится, то завтра рано утром мы отсюда уйдем. – Марк рассмеялся. – Не надо быть военным моряком, чтобы об этом догадаться.

– Все пойдем? А почему бы не отправить двух-трех человек, чтобы они раздобыли машину и забрали остальных?

– Те, кто пойдет, получат самую надежную обувь и теплую одежду, которая у нас есть.

– А если они не вернутся и придется идти мне?

Джейн сказала мне:

– Я больше не могу всего этого выносить. Можно мне взять твое одеяло? Я хочу прилечь в своей комнате.

Я кивнул, она встала с кресла. Однако она никуда не пошла. Она завороженно смотрела на улицу, и мы все тоже повскакивали на ноги и уставились в окно. На другом берегу озера ехал автомобиль.

Через несколько минут автомобиль подъехал к гостинице. Это был джип, из которого вышли четверо мужчин. Рональд прошептал:

– Старые знакомые. Мы же вчера видели их у ресторана.

Приехавшие поднялись по лестнице, встали перед нами и спросили:

– Что вы тут делаете?

Рональд рассказал им о семинаре и о том незавидном положении, в котором мы оказались.

– Мы вам очень рады. Как вы сюда добрались? Далеко ли до ближайшего поселка? Когда вы поедете обратно, вы могли бы прихватить нас с собой? Сколько человек? Простите, что забросали вас вопросами.

Главный, крепкий пожилой человек с квадратным лицом и коротко подстриженными волосами, слушавший Рональда, не сводя с него немигающего взгляда и продолжая что-то жевать, помедлил с ответом:

– Не знаю, что вы себе думаете о том, куда попали. В любом случае здесь вам нечего делать, скоро стемнеет, а завтра рано утром чтобы духу вашего тут не было.

Памела обратилась к нему, назвала себя и голосом независимой, умелой адвокатессы терпеливо и дружелюбно стала объяснять ему, что здесь должен был состояться семинар, что наш профессор привез сюда свои вещи, но что-то, видно, произошло и его здесь нет, и что мы сами тоже не хотим здесь оставаться, что мы будем рады, если они у нас переночуют, но хотели бы рассчитывать на их помощь.

– Па, – сказал главному один из его ухмыляющихся спутников, – пускай девушки приготовят еду.

Главный обратился не к сыну, а к Рональду:

– Если вы хотите сегодня вечером получить еду, то помогите нам. Женщины будут готовить, а мужчины помогут моим парням.

Он повернулся к Марку:

– Ты кто такой? Как ты затесался в эту компанию?

Марк медлил с ответом. Я его не очень хорошо знал. На меня в свое время произвело впечатление, что он оставил элитные войска, чтобы учиться праву и заниматься политологией, а все, что он говорил, было насыщено информацией, взвешенно и по делу. О чем он думал сейчас, медля с ответом? Что ему придется сделать выбор между нами и чужаками, что объединиться с ними сейчас для него самое выгодное? Или что с нами его ничто по-настоящему не связывает?

– Меня зовут Марк Фелтон. Я с ними, потому что мы вместе учимся в университете. Два года назад я демобилизовался из морской пехоты.

Главный протянул ему руку:

– Стив Уолтон. Авианосец «Индепенденс». Очень рад, Марк, очень рад. Выпьем пива.

Они пошли в салон. Сын главного и остальные парни, которые, как мы узнали от него, были его двоюродными братьями, с удовольствием погоняли нас, когда мы переносили наверх их багаж и продукты, и командовали женщинами у плиты. Они расположились в большом номере де Баура и в соседних комнатах. Вели они себя шумно и грубо, и я полагаю, что остальные мои товарищи разрывались между ощущением, что вся ситуация для нас унизительна и что мы не должны это терпеть, и желанием не раздражать этих людей и побыстрее выбраться отсюда. Никто из нас не возмутился. Я вспомнил об одном из своих соучеников, шумном и грубом, который выбрал меня своей жертвой, но я внутренне отгородился от него, и в конце концов он от меня отстал.

Мы сели за еду в салоне, на ужин были гамбургеры, картошка и кетчуп. Чужаки все приговаривали, что мы нахлебники и они кормят нас из милости. Майку наконец это надоело. Он всегда одевался франтом, и я считал, что в нем нет ничего, кроме внешнего форса. Но сейчас он отодвинул от себя бумажную тарелку с недоеденным гамбургером и вышел из-за стола.

– Лопайте сами свою жратву.

Не успел он сделать и трех шагов, как сын Стива Уолтона вытянул ногу, Майк споткнулся и упал. Упал прямо перед одним из племянников, который нагнулся, правой рукой ухватил Майка за голову и впечатал его лицо в тарелку, которую держал в левой руке. При этом он громко хохотал, хохотали и его приятели, пальцем показывая на Марка и хлопая себя по ляжкам. Потом Стив Уолтон сказал «хватит», и племянник отпустил Майка. Майк поднялся на ноги с лицом, перемазанным кетчупом, и вышел из комнаты.

– Парни немножко грубоваты, – сказал Стив Уолтон Марку, который сидел рядом с ним, и приветственно поднял бокал с пивом, – мы в их года тоже были такими.

Марк поднял свой бокал в ответ.

Мы все ошеломленно замерли. Джейн и я посмотрели друг на друга одинаково растерянным взглядом. Мне никогда не приходилось сталкиваться с физическим насилием. Я не боялся, что на меня набросятся и изобьют, но я чувствовал себя беззащитным и беспомощным. Мне хотелось уйти отсюда. Кэтрин вдруг встала, сохраняя на лице то же самое выражение возмущенной добропорядочности, с которым она сделала в свое время Марку и Памеле выговор из-за курения, и направилась к двери.

– Сидеть!

Стив Уолтон заорал на нее с такой яростью, что она в первый миг застыла на месте, не в силах пошевелиться или присесть. Она снова села, когда он оперся руками о подлокотники кресла, словно хотел подняться с места.

– Нашу еду надо доесть, ясно?

Надо было встать и уйти. Еда должна была застрять у нас в горле. Однако мы продолжали есть. Нам было стыдно, мы не поднимали друг на друга глаз и жадно опустошали тарелки.

После еды они выпроводили нас из салона. Рональд попытался объяснить нашу ситуацию и добиться компромисса, но два племянника схватили его и вытолкали за дверь. Мы некоторое время молча стояли в холле и мерзли.

– Уйдем завтра утром, как только рассветет.

– А выберемся ли мы без Марка? Мне кажется, он с нами не пойдет.

Марк остался в салоне вместе со Стивом Уолтоном и его парнями.

– Я тоже с вами не пойду. Лучше останусь, буду готовить и ждать, пока кто-нибудь не появится. А может, эти люди возьмут меня с собой и где-нибудь высадят. Шагать тридцать миль по снегу – это не по мне.

– Я тоже не пойду. В нашей одежонке мы замерзнем насмерть.

Рональд огляделся вокруг себя.

– Я во всяком случае завтра утром уйду, кто со мной?

– Я.

Джонатан помотал головой.

– Не надо делать трагедии из случившегося, я попытаюсь договориться с ними, предложу им денег.

Майк стер с лица остатки кетчупа. На нас он не смотрел.

– Я тоже с вами.

Грег и Фил утвердительно закивали.

Когда Памела тоже кивнула, что собирается идти, Кэтрин засмеялась:

– Только не кури по дороге.

– У меня больше нет сигарет.

– Я бы пошла с вами, но у меня больная нога, мне и милю не пройти.

– Итак, нас семеро.

Рональд широко улыбнулся и протянул руку ладонью вверх:

– Один за всех, и все за одного.

Мы сомкнули руки.

Я лежал в холодной постели, как вдруг в дверь постучали. Джейн стояла в коридоре, держа в руках одеяло и простыню.

– Мы могли бы согреть друг друга. Это самое разумное, что можно сделать…

Мы вместе легли и укрылись одеялами. Кровать была узкая, она прижалась к моей спине, и мне было уютно: лучше уж, когда спине теплее, чем животу. Мы услышали, как Джонатана вышвырнули из салона и наорали на него.

– Не нужны нам твои вонючие деньги. Мы хотим получить удовольствие.

Раздался грохот. Дверь в салон захлопнулась, и вскоре мы услышали, как кто-то тяжелой походкой поднялся по лестнице и прошел мимо нашей комнаты. Джейн сказала:

– Может быть, мне все-таки лучше пойти с вами. Но ты же понимаешь, что это безумие. Тридцать миль мы за день пешком не пройдем, а ночью без крыши над головой мы замерзнем.

Я стал рассказывать ей о воинах Ганнибала в Альпах, о французах на Березине и о немцах под Москвой, о том, что рассказывал мне мой дед, и она уснула.

14

Я проснулся и не мог понять отчего. Было темно, довольно тепло, и дыхание Джейн было спокойным. Потом я услышал, как кто-то пытается завести машину. Вероятно, пытается во второй раз, потому что от первой попытки я проснулся. Вторая попытка тоже не удалась. Я встал и подошел к окну. Шел небольшой снег. Мотор завелся с третьей попытки. Джип тронулся с места, через несколько метров включились фары, а потом он выехал на шоссе. Однако машина, петляя, с трудом преодолела первый поворот, а на втором заехала в канаву и заглохла. На первом этаже распахнулась дверь, парни выбежали на террасу и в одно мгновение оказались у джипа, когда водитель и пассажиры еще только из него выбирались.

– Это Грег, Майк и Фил, – сказала Джейн.

Она тоже поднялась с постели и встала рядом со мной. Парни погнали наших перед собой в гостиницу, загнали в холл и стали кричать, что мы все должны спуститься вниз, а один побежал по коридору второго этажа, распахивая все двери. Внизу командовал сын Стива Уолтона. В руках у него был фонарик, и он освещал им Грега, Майка и Фила.

– Один за всех и все за одного? Трое ваших друзей думают не о всех, а только о себе.

Он засмеялся:

– У них хватило ума замкнуть замок зажигания и завести машину, но не хватило ума, чтобы включить рычаг полного привода. Кто из вас этот герой? Где он вырос, что так ничему не научился?

Он продолжал насмехаться.

– А теперь обувайтесь и идите вытаскивать машину из этого дерьма, ясно?

– Вы с ума сошли. – Кэтрин была вне себя. – Вытаскивать джип из снега? Машину, у которой полный привод и которая может выбраться сама?

Мы снова не поняли, что случилось, и стояли, застыв в неподвижности, когда все закончилось. Сын главного схватил Кэтрин, маленькую и щуплую женщину, за пуловер на груди, распахнул дверь и вышвырнул ее на снег.

– Хочешь там побегать босиком?

Потом он напустился на нас:

– Чтобы в три минуты были готовы.

Я помог Кэтрин подняться. Она дрожала и плакала, я подумал, что она ушиблась, и обходился с ней особенно бережно. Она мотнула головой. Она плакала от унижения и бессилия.

Снег пошел сильнее. Если он будет идти всю ночь, мы завтра не найдем дорогу. Я встретился глазами с Рональдом и понял, что он подумал о том же. Мы вытащили джип из канавы, потом дотолкали его по улице до площадки. Это была тяжелая работа, не обошлось без ругани, потому что Рональд злился, что Грег, Фил и Майк только делали вид, что помогают, и вся работа легла на плечи остальных. Когда мы доставили джип на площадку, все были без сил, мокрые от снега и пота. Мы вернулись в холл. Кэтрин велела нам растереться досуха и, надев все, что у нас есть, лечь в постель.

– Один момент.

Стив Уолтон, на которого мы не сразу обратили внимание, вытащил пистолет, поднял руку и выстрелил вверх. Когда мы обернулись к нему, он сунул пистолет в кобуру под мышкой и обвел нас оловянным взглядом.

– Мы разочарованы. Мы разрешили вам здесь остаться, хотя вам здесь делать нечего. Мы разделили с вами нашу еду. А вы что делаете? Вон тот, – он показал на Джонатана, – обращается с нами, будто мы таксисты, которые за деньги отвезут его туда, куда он пожелает. Эти трое хотели нас обокрасть. Ты, – он повернулся к Рональду, – действуешь мне на нервы своими разговорами о разумном компромиссе. Мы хотим от вас только благодарности и дружелюбия. – Он повысил голос. – Благодарности и дружелюбия, а также извинения за ваше прежнее поведение. Вам ясно, что я хочу услышать от вас завтра? – Он остановился передо мной. – Ясно?

Я медлил с ответом, и он толкнул меня так, что я оказался припертым к стене спиной. Он встал прямо передо мной, почти касаясь меня своим лицом, так что я почувствовал его дыхание, мне стало страшно.

– Ясно?

– Да, ясно.

Он подошел по очереди к каждому из нас и все ответили: «Да».

Потом он вместе с парнями ушел в салон. Мы молча разошлись по комнатам. Джейн и я разделись, насухо вытерли друг друга, смущаясь оттого, что наша нагота не пробуждает в нас никакого желания. В постели она сказала:

– Мы здесь всего две ночи, а кажется, что целую вечность.

Я хотел сказать ей «да», но у меня больше не поворачивался язык, чтобы произнести это слово. Мною по-прежнему владел страх – не страх перед чем-то, а страх как некое физическое состояние.

– Что будет завтра?

– Снег идет все сильнее, я боюсь, что нам завтра не уйти. Они не пустят нас в салон, надо попытаться перенести печку из сарая в библиотеку.

– Мы должны извиниться перед ними.

– Нужно, чтобы они снова поделились с нами едой.

Через какое-то время Джейн сказала:

– Они ведь даже не сказали, зачем они сюда приехали.

15

Они сообщили нам об этом на следующий день. Они намеревались поохотиться. Когда в десять часов перестал идти снег, они упаковали припасы в рюкзаки и опробовали на террасе свои ружья, а когда в половине одиннадцатого сквозь облака проглянуло солнце, они отправились на охоту, Марк пошел с ними.

– Пора, – сказала Памела.

– Куда нам пора? У джипа заблокировано рулевое управление.

– Тогда мы приготовим им ловушку. Мы пропилим дыру в полу холла. А может, у кого-нибудь есть с собой снотворное? Можно подсыпать им в еду. Или забаррикадируемся где-нибудь, заберем с собой все припасы, и им придется вступить с нами в переговоры.

Однако припасов в кухне больше не было. Номер главного был закрыт, и нам не удалось ни сломать дверь, ни залезть в него через балкон.

– Откуда у них ключи?

Грег сказал:

– Идите за мной.

И мы пошли за ним к джипу.

Рулевое колесо было заблокировано железной штангой, но дверцы не были заперты. Грег открыл правую дверцу и показал на кожаную папку, которая лежала на полу перед сиденьем водителя.

– Это ведь… Я сегодня ночью не очень присматривался к ней, но вам она не напоминает…

Памела открыла папку, там были две книги, пачка бумаги, календарь. Она полистала календарь.

– Да, это вещи де Баура.

– Что все это значит?

– Я не знаю. – Памела положила папку на место. – Но мне это все не нравится.

– Неужели ты думаешь…

Рональд не договорил до конца, и никто из нас не осмелился сказать вслух о том, чего мы боялись. Мы установили печку, вывели трубу через форточку, принесли дрова в библиотеку и затопили. Иногда до нас доносились звуки выстрелов. Если получится, мы завтра отправимся в путь, а сегодня нам надо извиниться. Кто будет извиняться за всех? Мы бросили жребий, я обошел всех с ведерком для шампанского, который я взял из бара, и жребий вытянула Кэтрин.

– Я это сделаю. Однако мне не кажется, что они удовлетворятся извинениями женщины.

Памела взглянула на меня:

– Это сделаешь ты.

– Мы бросили жребий, он выпал Кэтрин, пусть она попытается. Если не получится, посмотрим, что дальше делать.

– Зачем рисковать, если можно избежать риска? Извиниться должен ты, а еще лучше, если вы сделаете это вдвоем.

– Я не стану. Зачем мы тогда тянули жребий…

– Ты это уже говорил. Мы тянули жребий, потому что не знали другого выхода. Потому что толком не подумали, а теперь подумали и знаем, как нам поступить.

Памела была права. Я это знал, но не хотел уступать. Я не хотел извиняться за то, в чем не был виноват. Когда мы тянули жребий, я вспомнил, как наша соседка пожаловалась на меня матери, что я будто бы обозвал ее «зассыхой», и мама заставила меня извиниться перед соседкой. Я был маленький, я еще никогда не произносил такого ругательного слова и даже не слышал его прежде ни разу. После того как я извинился, у меня было очень гадко на душе оттого, что я не мог этого понять. Только повзрослев, я понял, что принес в жертву свое достоинство, чтобы не ссориться с матерью, что все ритуалы, связанные с самокритикой, с их фальшивыми обвинениями и фальшивыми извинениями, направлены на эту цель и что такая жертва убивает самоуважение. Нет, я не предам себя. Я не стану извиняться. Пусть Кэтрин попытается, а если не получится, то посмотрим.

Они вернулись с подстреленной косулей. Кэтрин заставили освежевать и разделать тушу, коли она врач, а я вызвался ей помогать, потому что чувствовал себя перед ней виноватым. Не знаю, чем были заняты другие: то ли носили дрова для камина в салоне, то ли разводили огонь, то ли ставили пиво в холодильник, то ли устанавливали радиоприемник и громкоговорители, из которых по отелю разнеслись громкие звуки модной песенки. Вероятно, Стив Уолтон и парни за те три часа, в течение которых я с Кэтрин разделывал тушу, смогли поговорить с каждым с глазу на глаз, вероятно, и с Кэтрин тоже, потому что я несколько раз оставлял ее в кухне одну, а эти четверо приходили посмотреть на ее поварское искусство. За едой они не сразу заговорили о том, что им удалось выведать у наших. В начале трапезы Кэтрин принесла извинения, и мы подумали, что извинение принято; Кэтрин говорила о том, что мы и они не поняли друг друга и что это непонимание привело к конфликту, говорила о разных темпераментах и о разных стилях поведения, сожалела, что мы обидели тех, кто помог нам в беде, и выразила надежду, что еда примирит нас и что мясо всем пришлось по вкусу.

Однако через какое-то время сын сказал Стиву Уолтону:

– Она хотела сказать, что мы не так говорим, что у нас не тот уровень? Она что, держит нас за тупых крестьян, за деревенских идиотов?

– Я не знаю, хотела ли она это сказать, но я знаю, что она принимает нас за идиотов, перед которыми можно извиниться за всякую мелочовку и не упомянуть о серьезных вещах. Не худо бы было извиниться и за то, – он повысил голос, – что вы собрались устраивать ловушки, проделывать дыры в полу, отравлять еду. И на сей раз извиняться будет не девушка, а парень. Ясно вам? Эй, ты, – он показал на меня, – ясно тебе?

Я кивнул, но, поскольку этого оказалось недостаточно, я произнес «да», и когда, закончив еду, те четверо остались в салоне, а мы собрались в библиотеке, я сказал «да», согласившись следующим утром принести наши извинения. Я хотел, чтобы мы еще раз тянули жребий, я приготовился, как и в первый раз, сжульничать при жеребьевке. Однако остальные не захотели и слышать о жребии. Не хотели они говорить и ни о чем другом. Кто рассказал этой четверке о предложениях Памелы, кому можно доверять?

Джейн сказала, обращаясь к Мэг:

– Знаешь, я буду с тобой откровенной. Я тебе не доверяю. У меня нет доказательств, но чувство подсказывает мне…

Мэг печально покачала головой.

Когда в девять часов вечера выключился свет, появился один из племянников и показал жестом на Памелу:

– Эй ты, маленькая дрянь, вставай и иди со мной.

Он выглядел подвыпившим. Памела огляделась вокруг. Кэтрин, Джейн, Рональд, Джонатан и я обступили ее. Сын Стива и второй племянник появились на пороге, словно дожидались этого. У Стива на ремне через плечо висела расстегнутая кобура с пистолетом. Памела перевела взгляд на нас, потом на них, встала и пошла вслед за ними. Мы затаились в ожидании, услышали смех, какой-то разговор, громкий голос Стива Уолтона и тихий голос Памелы. Мы не слышали, о чем говорят в салоне, а подслушивать под дверью никто не решился. Некоторое время за дверью было тихо, потом мы услышали громкий крик, потом еще один. Джейн бросилась к двери, попыталась открыть ее, но дверь не поддалась, и Джейн стала колотить в нее кулаками. Дверь открыла Памела, она была бледная, на щеках красные пятна, глаза испуганные.

– Все хорошо, Джейн, все хорошо.

16

Почему я прозрел только в момент своего поражения? Потому что после поражения нечего терять и нечего выигрывать? Потому что поражение вместе с иллюзиями, которые ты питаешь относительно своей личности, разрушает и ложное представление о других? Потому что вопрос, который ты задаешь себе после поражения, – как это могло случиться? – заставляет более конкретно и пристально взглянуть на все остальное?

Когда вечером я вернулся в номер, Джейн как раз забирала свои одеяла и простыню. Она бросила обвинение Мэг, но и моя близость была ей теперь невыносима. Я сидел на постели и понимал, что со мной дело обстоит таким же образом: все были мне невыносимы, их лица, то, что они говорили, как они двигались, их страх. То, что нам пришлось пережить, не сблизило нас, а отдалило. Ночью одному, без Джейн и ее одеял, будет слишком холодно. Мне следовало бы взять свои вещи, пойти в библиотеку и устроиться на ночлег возле печки. Но одно то, что мне придется слышать дыхание других людей и дышать их испарениями, было для меня непереносимо, и я улегся в своей комнате. Часа в четыре я проснулся, и холод, который сковал меня, был невыносимее, чем дыхание и испарения других людей. Я отправился в библиотеку и лег там на полу. В восемь часов они пришли за нами и отвели нас в холл; последней из салона пришла Памела, встала рядом с нами, не поднимая глаз.

– Ну, что вы нам хотите сказать?

Я выступил вперед, и они начали игру. С чем я пришел? С извинениями? За группу? А за себя нет? Не лучше было бы, если бы я начал с себя?

В конце концов я извинился. Я отправился в свой номер, натянул на себя все свои одежки, пошел в библиотеку, взял одеяло, накинул его на плечи и вышел из здания. Снега по-прежнему было еще очень много, и дорога была вся засыпана, но мне было все равно; я хотел только одного – прочь из гостиницы, подальше от всех. Я шагал, утопая в снегу, по берегу озера, пока не добрался до противоположного берега и не увидел нашу гостиницу, расположенную на той стороне широкой белой равнины, на склоне горы.

Чем занималась здесь коммуна? Здесь повсюду леса, куда ни посмотри. Здесь люди не могут выращивать овощи даже для собственных нужд. Что они могли производить? Откуда они брали сырье и куда сбывали продукцию?

Концы с концами не сходились. Эта коммуна не могла быть экспериментом по достижению новой, иной, лучшей совместной жизни, к чему обычно стремятся коммуны. Она была экспериментом де Баура над людьми, которые ему доверились. Таким же экспериментом, как и тот, который в течение этой недели проводили над нами, во время которого все угрозы, опасности и трудности были такими же ненастоящими, как и обещание лучшей жизни в коммуне.

Как поведут себя студенты, будущие политики, судьи, предприниматели и другие ответственные люди в экстремальных условиях, будут ли они солидарны или эгоистичны? Станут ли они придерживаться своих принципов или будут готовы пойти на сделку с теми, кто ставит над ними эксперимент? Что нужно для того, чтобы они предали друг друга, чтобы они стали друг с другом враждовать? При каком воздействии холода, голода, принуждения, страха с них слетает лоск цивилизации?

При этом никто из участников эксперимента не должен погибнуть от холода, и его здоровью не должен быть нанесен серьезный ущерб. Всем должно хватить одеял, на первый вечер должно быть припасено немного еды, захватчики должны привезти с собой достаточно припасов для всех, а если они займут комнату с камином, то наготове должна быть переносная печка, которую можно установить в другой комнате. Если применяется насилие, оно должно выглядеть страшно, но не должно причинять настоящую боль; Майк упал на пол, Кэтрин свалилась в снег, и я уверен, что Памелу не изнасиловали, а только сильно напугали и скомпрометировали.

Эксперимент? Что же в конце концов должно было выясниться в течение этой недели из того, что де Бауру еще не было известно после всех тех семинаров, которые он здесь уже провел? Нет, он не хотел нас изучать. Он даже не пытался держаться в стороне, как это полагается при проведении подлинных экспериментов. Он участвовал в игре. Видеокамеры установлены были вовсе не тогда, когда здесь была коммуна, и все они были в рабочем состоянии. С их помощью он следил за тем, как мы вели себя, и давал своим помощникам указания, как им вести себя с нами. Никто из нас не выдал Памелу; это де Баур все подсмотрел и подслушал. Когда сын Стива Уолтона высмеивал Грега, Майка и Фила и говорил, что никому из них нет дела до других и что каждый думает только о себе, он проговорился, и мы могли это заметить. Откуда ему было знать о том, что накануне вечером мы произнесли клятву «один за всех и все за одного»?

Де Баур не собирался нас изучать, он хотел на нас воздействовать. Я вспомнил о многих его высказываниях, знакомых мне по его книге и лекциям, причем, когда я читал его и слушал, я не обращал на них внимания. Например, что мы многое просто вытеснили из сознания: радость, приносимую злом, удовольствие, получаемое от ненависти, борьбы и убийства, удовольствие от самых мрачных ритуалов фашизма и коммунизма. А еще, что мы боимся взглянуть злу прямо в глаза и отводим от него взгляд, и поэтому все повторяется вновь, абсолютно все. «Вы считаете, что это касается только данных людей? Только данного времени?» – эти его вопросы мы слышали не один раз, когда во время лекций он говорил об ужасных событиях прошлого.

Семинар был призван научить нас глядеть злу прямо в глаза, злу в других людях и в нас самих. Все за эту неделю поняли, все на себе убедились, что они способны отказаться от моральных принципов, предать, продать и со всей решительностью творить зло. Те, кто за это время еще не сдался, обязательно сдался бы, возможно, под влиянием новых унижений, которые бы придумал де Баур, потому что видеокамеры помогли ему обнаружить в каждом из нас свои слабости.

Я обманул других, когда мы тянули жребий, и предал сам себя, заставив себя извиняться. Какой урок я должен был вынести? Что я способен поступать дурно? Что я могу использовать эту способность в своих целях? Заключалась ли цель семинара в том, чтобы объединить его участников в сообщество людей, которые заглянули злу прямо в глаза и теперь готовы применять его в своих целях?

Я не хотел входить в это сообщество, иметь с ним что-либо общее. Не хотел я и дожидаться, пока другие догадаются об эксперименте, когда появится де Баур и будет растолковывать нам все и объяснять, говорить слова утешения и искушать нас, а потом наконец отпустит восвояси, внушив нам чувство, будто мы, пережив этот особый опыт, стали особенными. Я пошел в сторону гостиницы прямо через озеро. Посредине огромной, пустой, белой равнины на меня еще раз напал страх, страх последних дней, страх, что я провалюсь под лед и утону, чистый страх, которому не нужны никакие причины. Когда я добрался до другого берега, страх исчез. Я направился в свой гостиничный номер и остановился прямо перед видеокамерой. Я сказал де Бауру, что настала пора ему объявиться и довести дело до конца.

17

Те четверо прихватили меня в джипе до Нью-Йорка. Я подкараулил их, когда они собрались уезжать, и заявил, что они уезжают из гостиницы вовсе не ненадолго, как они нам сказали, а что они выполнили свое задание и что де Баур скоро явится сюда сам. Они пожали плечами и разрешили мне сесть в машину.

Это были актеры. Тот, кто назывался Стивом Уолтоном, много лет назад был членом коммуны и с той поры, как январские семинары пришли на смену коммуне, собирал других актеров, чтобы разыграть вместе с ними то компанию охотников, то кружок любителей покера, то участников пьяного застолья, то группу друзей – ветеранов вьетнамской войны.

– Однажды мы играли членов банды, скрывающихся от полиции. – Он засмеялся. – Было здорово, но один из нас стал переигрывать и вел себя не естественно, а как в кино. На сей раз нам великолепно подыграла погода.

– А где де Баур?

– Он уже давно здесь. Сидит в коттедже за горой и за всем следит.

– Сидит за пультом с мониторами.

– Когда еще не было видеокамер, мы больше импровизировали. Джон мечтает о том, чтобы мы не просто время от времени звонили ему, а чтобы у каждого был маленький приемник в ухе и чтобы он мог точно дирижировать нами. Я в этом участвовать не стану. Я актер, а не робот.

Он вел машину осторожно и без рывков. Мы миновали Адирондакское нагорье и двигались по хайвею. От ровной и однообразной езды в темноте остальных потянуло в сон. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к миру, в котором нет снега, к потоку автомобилей и прогнать от себя картины пережитого в последние дни.

– А как было в коммуне?

– В коммуне? – Он задумался. – Я не хотел бы быть ее рядовым членом. Я был при штабе, но и в этом случае иногда все было уж чересчур. То, что мы не имели личного пространства, что мы всегда находились вместе, за исключением тех случаев, когда кого-то изолировали в наказание, вместе ели, вместе спали, вместе любили, вместе ходили в туалет, – это еще туда-сюда. Но Джон постоянно менял правила, и он никогда не говорил, что и как меняется, просто в один прекрасный день отменялись все правила, которые действовали еще накануне, и вводились какие-то новые. Мы при штабе, конечно же, знали о новых правилах; ведь нам надо было следить за их соблюдением. А вот остальные только и видели, что старые правила больше не действуют. Ничто не действует, ничего постоянного, ни на что нельзя положиться. В том числе и на де Баура: сегодня он один, а завтра другой.

– А какие существовали правила?

– Когда вставать, в какой последовательности раздавать завтрак, кто готовит завтрак, а кто моет посуду и убирает, кто на какую работу направлен, а кто освобожден от нее, кто с кем занимается любовью, – на все установлены правила.

– А к чему их постоянно менять?

Он засмеялся:

– Это было давно, но попробую вспомнить. Речь шла о моменте истины, который наступает в чрезвычайных ситуациях. Когда жизнь идет нормальным ходом, мы никогда не узнаем, кто мы такие. Мы обманываем себя сами, позволяем обманывать себя, и только в чрезвычайной ситуации с нами происходит…

Он помедлил и продолжил:

– Я не помню, что же происходит с нами в чрезвычайной ситуации. В любом случае члены коммуны в чрезвычайной ситуации полностью теряли ориентацию. Он им ничего не говорил о чрезвычайной ситуации и о моменте истины. Они должны были узнать об этом на собственном опыте.

– Почему люди не уходили?

– Оставалась примерно половина. Кто был посильнее характером, те уходили. А у одного из тех, кто остался, окончательно сдали нервы. Тут коммуна и прекратила свое существование.

– Сколько лет она продержалась?

– Сколько лет? Всего девять месяцев – с весны до зимы.

– Почему вы в этом участвовали?

– Мы были знакомы еще по университету, Джон учился на юридическом, а я на актерском отделении. Ему был нужен помощник, я как раз был свободен.

– А кто оплачивал эту коммуну? Кто платит сейчас за то, что там происходит?

– Какой-то фонд, не знаю какой. Не знаю, платит ли сейчас тот же фонд, что платил тогда.

Я боролся со сном, и все же мне хотелось задать еще много вопросов. Каким был де Баур в молодости, как он вел себя, когда заправлял коммуной? Что он рассказывал о своей жизни в Европе? Какие у него были отношения с женщинами? С друзьями? Были ли у него вообще друзья? Однако я задал только один вопрос: не испытывали ли члены коммуны ненависти к нему после всего, что они пережили?

– Ненависти? Нет, те, кто остался, уважали его.

18

Они высадили меня на Таймс-сквер. Было уже за полночь, но на улице было еще полно машин, а на тротуарах толпились прохожие, и световые рекламы переливались, меняя цвета и картинки. Холода не чувствовалось, и, вместо того чтобы спуститься в подземку, я пошел пешком.

На пути время от времени попадались голые неоновые красавицы, зазывавшие на шоу. Некоторые лавки были открыты, там продавали сэндвичи, пиво, журналы. То тут, то там, то под дверью дома, то на ступенях перед опущенными железными жалюзи магазинов лежали и спали бездомные. По мере моего продвижения на север на улицах и на тротуаре становилось все тише. С 72-й улицы я повернул на Риверсайд-драйв и оказался в полном одиночестве. Слева на другом берегу сквозь голые деревья парка светились огоньки, справа, на фоне подсвеченных снизу облаков, темной громадой высились многоэтажные дома.

Что происходило в Адирондаке? Таял ли там снег? Трещал ли лед на озере? Наверняка там было еще достаточно холодно и участникам семинара по-прежнему приходилось топить камин. Что они сейчас делают? Сидят в салоне у камина и слушают объяснения де Баура по поводу того, какой опыт они приобрели? И какие выводы им следует сделать из этого урока?

Я вел с де Бауром мысленный спор. Ничему этот урок не учит. Да, мы способны на себялюбие и жестокость, на предательство и обман, и это далеко не полный перечень. Но ведь это нам и без того известно. Да, зло не ушло из этого мира вместе с преступлениями и войнами XX века, а осталось в нем. И это тоже не новость. То, что показала искусственно созданная им чрезвычайная ситуация, вовсе не интересно. Интересно другое – то, как мы устраиваемся в обычной жизни, и то, что мы обходимся друг с другом все лучше, справедливее, уважительнее, дружелюбнее.

Де Баур рассмеялся. Все лучше? Если я думаю, что ситуация улучшается, значит я ничего не понял. Не понял ни того, что зло присутствует в мире, ни того, что оно присутствует во мне. Если мы знаем, на какие дурные поступки способны, почему мы так заносчиво судим о дурных качествах других людей? Если мы знаем, что зло по-прежнему существует в мире, почему продолжаем жить так, словно вынуждены с ним встречаться? Словно мы не должны решить для себя, что оно такое, и отвечать за наше решение?

Он явно издевался надо мной: «Ты даже не решаешься открыто вступить со мной в спор. Отправился к себе домой, в теплую постельку, вместо того чтобы быть сейчас в гостинице. Ведь ты даже не возмутился бы против моей теории, если бы не был возмущен тем, что я не пожелал быть твоим отцом. Что я не умилился, глядя на тебя, и не остался с тобой. Ты вообще ничем не возмущаешься. Гуляешь себе по свету, немножко интересуешься справедливостью, словно это интеллектуальная задачка, к современным политическим событиям относишься так, словно это картинки из учебника истории. Если бы я не был тебе отцом, я все равно был бы для тебя таким же интересным открытием, да что я говорю, – перебил он себя со смехом, – гораздо более интересным открытием, чем те, которые ты сделал для себя в Берлине после падения стены».

Я язвительно ответил ему: «Отвечать за принятые решения? Когда тебе надо было отвечать за принятые решения, ты сбежал. И не надо мне ничего говорить об ответственности перед самим собой. От этой ответственности тебе ни жарко ни холодно, и грош ей цена. Не ответственность, а так – один смех».

Навстречу мне шел человек, одетый в пальто поверх пижамы, с собакой на поводке, он удивленно взглянул на меня, и я понял, что громко разговариваю сам с собой. Я умолк, перестал говорить с де Бауром. Нужно ли мне вступать с ним в спор не в мыслях, а наяву? Он примет вызов. Ему этот спор даже доставит удовольствие. Если я отнесусь ко всему легко, по-спортивному, как к игре, то из спора сына с отцом могут возникнуть доверительные отношения. Он получит удовольствие, узнав о пути, который привел меня к нему, начало которому положил роман из серии для удовольствия и приятного развлечения читателей, и он расскажет мне о том, как Карл вернулся домой, если он еще это помнит. А потом мы будем вместе сидеть, пить красное вино и говорить о возвращении домой: о возвращении Одиссея, о возвращении Карла, о его и моем возвращении.

Возможно, я бы вступил с ним в разговор, если бы он действительно был авантюристом, игроком, каковым я долгое время его себе представлял. Однако игривая, авантюрная легкость всегда была только фасадом, за которым прятались его демоны.

В два часа ночи я был уже дома. В комнате было слишком натоплено, я открыл окно и негромко включил музыку. Я понял, что мне теперь не уснуть, и мне стало любопытно, есть ли еще по соседству какая-нибудь несчастная душа, что мучается так же, как я. Однако ни в одном из окон не было света. Я сидел за столом и слушал джаз, это было соло для рояля, спокойная, тягучая, ироническая музыка. В комнате было уютно и тепло из-за включенного отопления, которое не регулировалось, и открытого окна. Я взял один из блокнотов с желтой бумагой, которые мне очень нравились и которые я накупил в большом количестве, и стал писать.

О том, кто ходил учиться страху.

Как и тысячи людей до него и после него, он оставил в Европе жену и ребенка, свое темное прошлое и прежнее имя, прибыл в Америку под новым именем и с видами на светлое будущее и сделал здесь карьеру.

Профессиональная карьера привела Джона де Баура в Колумбийский университет в Нью-Йорке, где он стал профессором политологии. В прошлом…

Я написал о его швейцарских корнях, об учебе в Германии, о близости к гаулейтеру Ханке, об их совместном бегстве, о его жизни в Берлине, о его псевдонимах. Я написал о том, что было им за это время написано: о школьном сочинении, о статьях военного времени, в «Немецкой общей газете» и в газете «Рейх», о послевоенных статьях в «Ночном экспрессе», о романах. Я не стал писать о том, как я понял его теорию «одиссеи права». Не стал писать, что де Баур с ее помощью пытается оправдать свое прошлое, – разве это и так не ясно, если знать о его прошлом? Однако я упомянул о том, чем он занимался в своей коммуне и на январских семинарах.

Я закончил писать рано утром. Я лег спать, спал мало и беспокойно, в десять часов встал, взял рукопись и пошел в университет, набрал текст на компьютере и подписал своим именем. Потом я позвонил адвокату, с которым познакомился на одном из докладов в школе права, поехал к нему и договорился с ним о том, что он предложит мою рукопись для публикации газете «Нью-Йорк таймс» и проследит, чтобы ее либо опубликовали полностью, либо не печатали вовсе. Билетов на самолет в этот день уже не было, но мне удалось купить билет на первый рейс следующего дня.

19

Самолет взлетел с некоторой задержкой. Когда мы летели вдоль побережья на север, солнце уже зашло. Вечерний свет отражался на воде и окрашивал снег в розовый цвет. Я не был уверен, что мы летим над Гудзоном и Адирондаком, но попрощался с ними. Потом я увидел внизу огни Галифакса. А потом совсем стемнело.

Я боялся заранее звонить Барбаре и сообщать о моем возвращении. А что, если она скажет по телефону, что кое-что изменилось? И что мне лучше переночевать у друзей или у матери? Что мы сначала должны прикинуть, сможем ли мы быть вместе? Нет, у нее никого другого нет, во всяком случае, нет постоянной связи, но если она с кем-то познакомилась? Нет, она меня любит, она меня очень любит, но если она в себе еще не разобралась? Да, она хочет меня видеть, но если для нее быть вместе со мной в одной квартире – слишком близко и слишком тесно?

Я не позвонил и не услышал этих слов по телефону. Но ничего от этого не выиграл. А если она выскажет это все мне прямо на лестничной площадке, перед входом в квартиру? Или в коридоре? Или в комнате? В комнате, из которой, как из всех других комнат, уже вынесли мою мебель и отправили на хранение на склад?

На Рождество Барбара прислала мне плюшевого мишку; его мне подарили еще в детстве, и он всегда сидел на книжной полке во всех квартирах, где я жил. «С горячим приветом из дома!» – приписала она, и я очень обрадовался. Но откуда мне знать, отправила ли она игрушечного медведя как посланца любви, чтобы напомнить о себе, или просто побоялась уложить его в одну из коробок, в которую упаковала мои вещи и мебель?

Она бы наверняка мне об этом написала! Все герои моих историй о возвращении домой возвращались, ничего не подозревая, потому что не получали писем, звонков, вообще никаких вестей. Впрочем, не совсем так, ведь Агамемнон вернулся домой, ничего не подозревая, хотя отправил с посланцем Клитемнестре весть о своем возвращении. Она притворилась, что ждала его, потому что хотела убить, и в конце концов убила. Я сошел с ума? Что за глупые, глупые мысли! Моя мебель и вещи по-прежнему в квартире, в этом я мог быть уверен. Было бы иначе, она бы мне написала. А со всем остальным она бы повременила. Она бы подождала, пока сможет высказать мне все при встрече.

Я отвлекся на еду и на фильм, а моя соседка рассказала мне о своих отпрысках – четверо детей и двенадцать внуков. Когда выключили верхнее освещение и соседка, похрапывая, прислонила голову к моему плечу, колесо моего страха сделало еще один оборот. Я пытался остановить его и оценить свои шансы. Если она не захочет, чтобы я жил с ней в этой квартире, стоит ли мне вопреки всему там оставаться? Поначалу я не мог себе этого представить, а потом стал сомневаться, останусь ли я в квартире ради нее или ради себя? Потому что не хочу обременять ее своим присутствием или потому что боюсь неприятностей? Нет, я больше не совершу ошибки, которую однажды сделал. Я останусь. Быть рядом, ничего не требовать, но ухаживать за ней, не приставать, но предлагать свою близость, не скрывать своих чувств, но уважать ее чувства и демонстрировать это уважение, проявлять некоторую долю самоиронии, – чем дольше я обдумывал этот сценарий, тем лучше он мне казался и тем яснее мне становилось, что я не справлюсь. Не смогу.

Как быть, если она откроет дверь, а рядом с ней будет стоять другой мужчина, положив руку ей на плечо? Драться? Мне вдруг пришла в голову мысль о дуэли. Мне стало ясно, что если двое мужчин любят одну и ту же женщину, то один из них лишний на этом свете. Что они, если они действительно ее любят и не в состоянии завоевать, не захотят вдвоем жить на земле и лучше погибнут на дуэли, чем будут жить без нее. Глупо, что женщины не соглашаются играть в эту игру, поступают не по правилам, выбирая того, кто погиб, а то и обоих сразу. Даже если я устрою драку с тем, другим, Барбара не будет смотреть на меня сияющими глазами. Если он ударит меня в ответ, а я кубарем скачусь по лестнице и буду лежать на площадке, она, может быть, и сбежит вниз и положит мою окровавленную голову себе на колени. А если упадет он? Если он в ее глазах окажется храбрецом и жертвой, а я грубым хулиганом?

Я понял, что мне пора усмирить свои страхи. Мой страх расползался, словно клякса, разливающаяся по всему листу. Скоро на этом листке не будет даже места, чтобы написать «Я тебя люблю».

Когда самолет приземлился во Франкфурте, было еще темно, темно было и тогда, когда я сошел с поезда в моем старом родном городе. Мне надо было делать пересадку, но на железной дороге что-то случилось, были повреждены то ли провода, то ли рельсы, то ли кто-то бросился под колеса, и следующий поезд отправлялся только через два часа. Я взял такси. Мы поехали по направлению к горам, над которыми вставало солнце, – я увидел в этом добрый знак. Дурной знак был связан с тем, что я, как Карл, возвращался домой по шоссе.

И вот я снова стоял перед домом. Дом, окруженный зимним голым садом, выглядел еще массивнее и мрачнее, и у меня упало сердце. Я открыл садовую калитку, подошел к двери и позвонил. Зажужжал дверной замок, я открыл дверь и стал подниматься по лестнице, дверь в квартиру была еще закрыта. Я ждал на площадке.

Я услышал, как дверную цепочку вынули из паза и опустили вниз. Дверь открылась. На пороге стояла Барбара в пеньюаре, волосы зачесаны назад, как во время нашей первой встречи, очки на носу. Она сняла очки, узнала меня, и лицо ее просияло. Она прислонилась к косяку, скрестила руки на груди и смотрела, как я с чемоданом в руках преодолеваю последние ступеньки. Она улыбнулась своей дерзкой, немного кривой и теплой улыбкой.

– Наконец-то ты пришел!

20

Все было так, словно я никуда не уезжал. Барбаре нужно было идти на работу, в школу, и, пока она принимала душ, делала макияж и одевалась, я приготовил завтрак. Когда она вернулась из школы, я уже распаковал чемоданы, разложил вещи и разобрал почту.

Издательство снова приглашало меня на работу; моего преемника, отработавшего у них испытательный срок, взять не захотели. Если я приму их предложение, то смогу выпускать новую серию книг и новый журнал. За обедом я сказал Барбаре, что завтра утром мы снова вместе поедем на работу. Завтра утром. Ведь если я затяну с ответом, на моем письменном столе только скопится больше работы.

Мои страхи не оправдались. У Барбары не было другого мужчины, она не стала припоминать мне, что я слишком долго отсутствовал, она просто радовалась, что я снова вернулся. Правда, я не совсем избавился от страха. А вдруг повседневные отношения, которые для меня были очень важны и которые я ценил, однажды ей наскучат? Чтобы она не заметила, как я боюсь, я делаю ей иногда сумасшедшие предложения, на которые она со смехом соглашается. А что, если она когда-нибудь раскусит меня? Или она меня уже раскусила?

Мою статью о Джоне де Бауре не напечатали. «Нью-Йорк таймс» настаивала, чтобы ее репортер вместе со мной проверил все факты, получил от меня их подтверждение, а мне этого не хотелось. Я не желал больше освежать в памяти ничего, что произошло между Джоном де Бауром и мной.

Правда, через несколько лет о нем написали все газеты, и американские, и европейские. Думаю, что тот журналист, которому дали мою статью, сам провел расследование. Обо мне он не упомянул ни словом, и я этому был только рад. Не хватало еще, чтобы мое имя попало на страницы газет.

В большинстве публикаций речь шла о биографии де Баура, о его разных именах и ролях, о том, чем он занимался и в какие истории впутывался, о его эгоизме, оппортунизме и высокомерии, обо всем, что авторы статей считали ключом к его биографии. Телевидение пригласило на встречу не его, а журналиста, который о нем написал, но зато его самого пригласили на радио, и он говорил уверенно, располагая к себе слушателей рассказами о приключениях, пережитых в молодости, – он и сам посмеивался над былыми увлечениями и юношеским легковерием. О газетной кампании, в центре которой он оказался, высказывался с пониманием и с гордостью говорил о том, чего он добился в Америке, и об Америке, которая дала ему такую возможность, говорил так скромно, искренне и дружелюбно, что ведущий после его слов просто не мог обрушиться на него с критикой. Я слышал фрагменты этой передачи по третьей программе и не мог не восхищаться тем, как де Баур справился со своей задачей.

Завязавшаяся научная дискуссия в основном касалась вопроса о том, с какой целью создавалась его деконструктивистская теория: действительно ли он хотел создать новую теорию права, или только стремился снять с себя ответственность, или здесь было замешано и то и другое. Для обсуждения этих гипотез друзья де Баура организовали конференцию. Сначала выступили американские коллеги с докладами о его публикациях военного времени – тягостных и страшных, свидетельствующих о его слепоте или таящих в себе непонятный, а возможно, и оппозиционный, скрытый смысл; затем один из французских ученых сказал, что в них, как в пламени костра, проглядывают раскаленные угли; и наконец взял слово сам де Баур и подверг тексты своих военных публикаций показательной деконструкции, не оставив повода для упреков ни в самих текстах, ни в том, что он будто бы хотел уйти от ответственности. И это тоже было сделано им мастерски.

Один доклад на конференции вызвал особенно бурную дискуссию. Докладчик заявил, что попытка де Баура оправдать прошлое и связать его с настоящим является не просто более глубокой и умной, чем другие попытки, с помощью которых теоретики и практики права пытались оправдать себя: мол, право есть право, приказ есть приказ, подчинение есть подчинение. Де Баур, по его словам, продемонстрировал то, что многие годы представлялось невозможным, – современный интеллектуальный фашизм. Де Баур выстоял и в этой дискуссии.

Возможно, он не только выдержал всю эту шумиху, но и наслаждался ею. Потом о нем забыли, во всяком случае, я снова встретил его имя в печати только на рубеже тысячелетий, он по этому поводу написал привлекшую всеобщее внимание, полную пророчеств и предвещающую неминуемые катастрофы статью. После 11 сентября 2001 года он разработал теорию терроризма, я увидел рекламные аннотации его книги, но читать их не стал. Когда ему исполнилось восемьдесят лет, по телевидению поздно вечером показали интервью с ним. Я немного посмотрел, потом выключил звук, а потом и картинку.

Скоро мне позвонила мать:

– Ты видел его по телевизору?

– Да.

– Ты хочешь знать, чем закончился его роман?

– Ты мне об этом уже рассказала много лет назад.

Она рассмеялась:

– Ты сам эту концовку для себя придумал.

Она ждала, что я прореагирую на ее колкость, однако я промолчал.

– Прежде чем он приехал в Силезию, он жил здесь, учился в университете, завел себе подругу. После войны он разыскал ее, они поженились, и у них было двое детей.

– Один ребенок от него?

– Он бы мне об этом сказал. Он никогда меня не щадил. Для концовки романа он использовал встречу с ней и объяснение со мной.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Возможно, если я тебе все скажу, ты наконец-то все решишь для себя. Ты ведь по-прежнему не решил, оставаться ли тебе Петером Дебауером или стать Петером Графом, а может, и Петером Биндингером. Ты ведь все еще не женился. Собственных детей вам уже не завести, но ты бы мог…

– Ты хочешь стать бабушкой?

– Я ничего не хочу.

Она повесила трубку.

Все правильно. Она ничего от меня не хочет, и это облегчает дело, но мне от этого грустно. Я рад, что Макс ко мне привязался, и не только из-за кино и пиццы, не только из-за учебы. Я бы хотел быть с ним более требовательным, чем у меня получается. Мне придется этому еще научиться.

Иногда я тоскую по Одиссею, который перенял у Венцеля Страпинского хитрости и уловки обманщика, который нетерпеливо вырвался в большой мир, искал приключений, встретил их на своем пути, обворожил мою маму, с удовольствием писал для серии «Романы для удовольствия и приятного развлечения» и играючи придумывал разные теории. Однако я понимаю, что я тоскую не по Иоганну Дебауеру и не по Джону де Бауру. Я тоскую по тому образу, который я нарисовал себе, по придуманному мной отцу, который стал дорог моему сердцу.

Три дня

Перевод И. Стребловой

Пятница

1

К семи часам она уже была на месте. Она так и рассчитывала, что в утренние часы доедет до места скорее, чем обычно. Когда на пути вслед за первым знаком дорожных работ попался еще один, а за ним и третий, она занервничала. Вдруг, выйдя из ворот и увидев, что она его не встречает, он с первой же минуты испытает разочарование? В зеркале заднего вида отражался восход. Уж лучше бы ехать навстречу солнцу, пускай бы оно и слепило глаза, это было бы все же приятнее, чем удаляться в противоположную сторону.

Она припарковалась на привычном месте и прошла короткий отрезок до ворот как всегда медленно. Она выбросила из головы все, что относилось к ее собственной жизни, освобождая место для него. Впрочем, он и без того занимал в ее мыслях прочное место; у нее и часа не проходило, чтобы она не спросила себя, что он сейчас делает, как чувствует себя в эту минуту. А уж при свиданиях с ним для нее вообще все, кроме него, переставало существовать. Теперь же, когда его жизнь перестала топтаться на одном месте и снова пришла в движение, ее внимание будет ему еще нужнее.

Старинное здание из песчаника стояло озаренное солнцем. В который раз она поразилась тому, как может здание такого отвратного предназначения быть таким красивым: эта стена, увитая диким виноградом, который весной зеленеет, как луга и леса, а осенью пламенеет багрянцем и золотом, эти маленькие башенки по углам и одна большая посредине, с почти церковными окнами, эти тяжелые угрюмые ворота, словно поставленные не столько для того, чтобы преграждать выход обитателям здания, сколько для того, чтобы не пропускать внутрь их недругов. Она взглянула на часы. У тамошних хозяев принято заставлять тебя ждать. С ней не раз бывало, что, получив отказ в двухчасовом свидании, она после отведенного ей одного часа, мысленно уже пережив расставание, вынуждена была лишних тридцать, а то и сорок минут томиться в ожидании, пока за ней наконец придут, чтобы выпустить.

Но едва колокола близлежащей церкви начали отзванивать седьмой час, как ворота открылись, и он вышел из них, щурясь на солнце. Она бегом бросилась к нему через дорогу и обняла. Она обняла его, не дожидаясь, когда он поставит на землю две свои тяжелые сумки, и он стоял как столб, не отвечая на ее объятие.

– Наконец-то! – воскликнула она. – Наконец-то!

– Дай я сам поведу машину, – сказал он, подойдя к дверце. – Я так давно об этом мечтал.

– Не боишься? Машины теперь ездят быстрее, и они движутся сплошным потоком.

Но он ее не послушал и не изменил своего решения, даже когда у него от такой нервной нагрузки на лбу выступила испарина. Она напряженно сидела рядом и молча терпела, когда он допускал ошибки при поворотах на городских перекрестках и при обгонах на автобане. И лишь встретив предупредительный знак, оповещающий о том, что впереди будет место для стоянки и отдыха, она сказала:

– Мне нужно позавтракать, я уже пять часов на ногах.

В тюрьме она регулярно навещала его раз в две недели. Но сейчас, когда они шли с подносами вдоль раздачи, когда он стоял у кассы, когда вернулся из туалета и сел напротив нее за столик, у нее было такое чувство, словно она видит его впервые после долгой разлуки. Она увидела, как сильно он постарел, гораздо больше, чем ей казалось или чем она признавалась сама себе при свиданиях. На первый взгляд он выглядел совсем неплохо для своего возраста: высокий рост, угловатое лицо, красивые зеленые глаза, густая шевелюра седеющих каштановых волос. Но вяловатая осанка подчеркивала появившееся у него брюшко, которое неожиданно контрастировало с исхудалыми руками и ногами, походка его стала шаркающей, цвет лица – серым. А морщины, вдоль и поперек избороздившие его лоб и глубокими вертикальными складками прорезавшие щеки, говорили не столько о внутренней сосредоточенности, сколько об общем нервном истощении. Она пугалась, замечая его нерешительную и замедленную реакцию на ее слова, суетливость и смазанность жестов, которыми он сопровождал свою речь. Как же она не замечала этого при свиданиях? И каких еще наружных и внутренних изменений могла в нем не заметить?

– Куда мы едем? К тебе?

– Сначала до понедельника в деревню. Мы с Маргаретой купили дом в Бранденбурге. Он в плохом состоянии, без отопления, без электричества, а воду нужно носить из колонки на дворе, зато вокруг большой старинный парк. Сейчас, в летнее время, там прекрасно!

– А как вы готовите еду?

Она рассмеялась:

– Надо же, что тебя интересует! На газе из круглых красных газовых баллонов. На выходные я купила про запас еще парочку. Я позвала в гости старых друзей.

Она ждала, что он обрадуется. Но он не изъявил радости, а только спросил:

– И кого же?

Уж сколько она передумала, прежде чем это решить! С кем из старых друзей ему приятно будет встретиться, а кто будет только смущать и заставит замкнуться? Ему необходимо человеческое общение, говорила она себе. Кроме того, ему требуется помощь. От кого же ее ждать, как не от старых друзей? В конце концов она решила, что если человек обрадуется ее звонку и выразит желание приехать, то, значит, он и есть самый правильный гость. У многих из отказавшихся от приглашения она слышала в голосе искреннее сожаление: они бы с радостью приехали на встречу, если бы знали заранее, но сейчас им уже поздно менять свои планы. Однако тут уж ничего нельзя было поделать. Его выпустили так неожиданно.

– Хеннер, Ильза, Ульрих со своей новой женой и дочерью, Карин с мужем и, конечно же, Андреас. Считая нас с тобой и Маргарету, всего соберется десять человек.

– А Марко Хан?

– Кто?

– Сама знаешь кто. Долгое время мы с ним только переписывались, а четыре года назад приехал ко мне на свидание и с тех пор навещал постоянно. Не считая тебя, он…

– Ты о том ненормальном, из-за которого тебе едва не отказали в помиловании?

– Он сделал всего лишь то, о чем я сам его просил. Я написал приветственное обращение; адресаты и повод были мне известны. Тебе не в чем его обвинить.

– Но ты не мог знать, во что это выльется! Зато он знал и не остановил тебя вовремя, а, наоборот, еще и подначивал. Он использует тебя.

Она опять разозлилась, как в то утро, когда прочитала в газете, что он публично обратился с приветствием к какому-то там конгрессу против насилия. Это было расценено как нежелание пересмотреть свои взгляды и полное отсутствие раскаяния, из чего делался вывод, что такой человек не заслуживает помилования.

– Я позвоню ему и приглашу приехать.

Он встал, порылся в кармане в поисках мелочи и направился к телефонному аппарату. Она тоже встала, чтобы броситься за ним и остановить, пока не поздно, но заставила себя сесть. Увидев, что у него в разговоре возникла заминка, она снова встала, подошла к нему, сама взяла трубку и объяснила, как добраться до ее дома. Он обнял ее за плечи, и ей стало так хорошо, что она перестала сердиться.

Дальше она сама села за руль. Через некоторое время он спросил:

– Почему ты не позвала моего сына?

– Я звонила ему, но он просто положил трубку. Тогда я написала ему письмо. – Она пожала плечами. – Я знала, что тебе хочется его повидать. Но понимала, что он не приедет. Он давно уже сделал выбор и настроен против тебя.

– Он не сам, это они его настроили.

– Да какая разница! Он стал таким, каким они его воспитали.

2

Хеннер сам не знал, как отнестись к предстоящей встрече и чего ему ожидать от этих выходных: от встречи с Йоргом, встречи с Кристианой и остальными старыми друзьями. Когда ему позвонила Кристиана, он не задумываясь ответил согласием. Потому ли, что в ее голосе ему послышались умоляющие нотки? Или потому, что старая дружба обязывает к пожизненной верности? Или из любопытства?

Хеннер приехал пораньше. По карте он обнаружил, что дом Кристианы расположен на границе природоохранной зоны, и хотел перед встречей хорошенько пройтись пешком, перевести дух, отключиться от всего постороннего. Он только в среду вернулся после конференции в Нью-Йорке к заваленному бумагами письменному столу и расписанному по минутам ежедневнику, чтобы снова впрячься в привычную лямку.

Он удивился, увидев солидную усадьбу: каменную ограду, чугунные ворота, высокий дуб у крыльца, позади – обширный парк и барский дом, простоявший не одну сотню лет. Сейчас все это пришло в запустение. Кровля была покрыта гофрированным железным листом, стены стояли облупленные и местами покрылись плесенью, а лужайка перед террасой позади дома заросла кустами и деревьями. Однако окна были новенькие, перед входом насыпан свежий гравий, на террасе приготовлены для гостей деревянные столы и стулья, один столик и четыре стула были уже расставлены, еще несколько дожидались в сложенном виде, дорожки от дома к парку были расчищены от лишней поросли.

Хеннер вступил на одну из аллей и окунулся в зеленое царство леса; над головой, закрывая небесный свод, смыкалась просвеченная солнцем листва, а древесные стволы и кусты по обе стороны заросшей травой дорожки создавали видимость непроходимой чащи. Некоторое время впереди по дорожке скакала какая-то птичка, она исчезла так внезапно, что Хеннер даже не заметил, куда и как она скрылась – ускакала в кусты или вспорхнула и улетела. Хеннер понимал, что дорожка нарочно то и дело петляет, потому что архитектор хотел создать впечатление обширного парка. И все равно он чувствовал себя так, словно попал в зачарованный лес, словно он заколдован и никогда не выберется из волшебных дебрей. Но едва он успел подумать, что вовсе и не хочет никуда выбираться, как лесное царство закончилось, и он очутился на берегу широкого ручья. За ним расстилались поля, а вдалеке виднелась деревня с церковной колокольней и элеваторами. Вокруг стояла тишина.

Затем он заметил ниже по течению сидящую на скамейке женщину. Только что она что-то писала в тетрадке, а сейчас опустила тетрадь и ручку на колени и глядела на Хеннера. Он направился к ней. «Серая мышка, – подумал Хеннер. – Невзрачная, неловкая, застенчивая». Она встретила его взгляд:

– Ты меня не узнал?

– Ильза!

С ним частенько случалось, что при встрече с хорошо знакомым человеком он никак не мог вспомнить его имени, поэтому он даже обрадовался, когда при виде с трудом угаданного лица в памяти тотчас же всплыло нужное имя. В последний раз они виделись с Ильзой где-то в семидесятые годы, и тогда она была хорошенькой девушкой. Носик и подбородок были, пожалуй, несколько островаты, слишком сурова складка губ, плечи она сутулила, чтобы не так заметна была ее высокая грудь, но вся она, голубоглазая, светлокожая, белокурая, словно излучала светоносное сияние. Сейчас Хеннер уже не встретил в ней былой светозарности, хотя она и отозвалась на радость встречи и узнавания приветливой улыбкой. Он смутился, словно испытывая неловкость за то, что она уже не та, какая была и какой обещала остаться.

– Как поживаешь?

– Прогуливаю уроки, три часа английского языка. Меня подменила приятельница и наверняка провела их как надо, но, если бы она позвонила или я могла бы с ней как-то связаться, мне было бы спокойнее на душе. – Она бросила на него такой взгляд, словно он мог ей чем-то помочь. – Со мной такого еще не бывало, чтобы вот так просто взять и не прийти на работу.

– И где ты преподаешь?

– Там же, где и раньше. Когда вы исчезли из виду, я уже прошла стажировку, нашла первую работу, а затем в своей прежней школе вторую. Я по-прежнему веду те же предметы: немецкий, английский, изо. – Словно торопясь покончить с этой темой, она продолжала: – Детей у меня нет. Замужем не была. У меня две кошки и собственная квартира на горе – с видом на долину. Мне нравится учительская работа. Иногда у меня мелькает мысль, что тридцать лет, пожалуй, уже достаточно, но эта мысль, вероятно, порой посещает всякого, кто работает в школе. Впрочем, теперь не так уж и долго осталось.

Хеннер ждал, когда она задаст ему тот же вопрос: «Ну а что у тебя?»

Не дождавшись его, он сам задал следующий:

– А с Йоргом и Кристианой ты все время поддерживала контакт?

Она помотала головой:

– С Кристианой мы несколько лет назад случайно встретились на Франкфуртском вокзале; расписание сбилось из-за снегопада, и мы обе застряли там в ожидании пересадки. После этой встречи мы с ней время от времени перезванивались. Она говорила мне, чтобы я написала Йоргу, но я долгое время никак не решалась. Когда он подал прошение, я наконец-то собралась с духом. «Я не молю о пощаде. Я воевал с этим государством, и оно воевало со мной, так что мы с ним квиты и никто никому ничем не обязан». Ты помнишь? В заявлении, которое сделал Йорг в связи с подачей прошения о помиловании, было столько гордой независимости, что я снова как будто услышала того молоденького парнишку, каким я его впервые узнала. Того, в которого когда-то влюбилась. – Она улыбнулась. – Я же всегда перед вами робела. Потому что вы так хорошо разбирались, что правильно, а что неправильно и что надо сделать. Вы были такие решительные, такие бескомпромиссные, несгибаемые, бесстрашные. Для вас все было просто, и я стыдилась, что для меня все так сложно и я никак не разберусь, как надо относиться к капиталу, государству и господствующим классам, а уж когда вы заводили разговоры про всяких там, которые скоты… – Она снова помотала головой, целиком погрузившись в прежние ощущения страха и стыда. – Кроме того, мне надо было поскорее закругляться с учебой и начать зарабатывать деньги, а у вас и денег, и времени всегда было сколько угодно, да и отцы у вас: у Йорга и Кристианы – профессор, твой – прокурор, у Ульриха – зубной врач, а у Карин – священник. А мой отец, простой крестьянин из Силезии, лишился там своего клочка земли, с которого худо-бедно кормился, раньше у него было хоть что-то, а тут пришлось работать на молочном заводе. «Наша молочница» – так вы иногда меня называли, и, надо думать, не со зла, но я среди вас все равно была как чужая, и вы меня, скорее, только терпели, и если бы я вдруг исчезла…

Хеннер старался вызвать в своей памяти что-нибудь, что сходилось бы с ее воспоминаниями. Неужели он изображал из себя человека, который все знает и у которого сколько угодно времени? Неужели он называл полицейских, судей и политиков скотами? Неужели он называл Ильзу «наша молочница»? Все это было так давно! Ему помнилась атмосфера ночных споров до рассвета, за которыми выкуривалось слишком много сигарет и рекой лилось красное вино, ощущение вечного поиска и стремления во что бы то ни стало как следует проанализировать вопрос и выбрать единственно верный способ действий, помнился восторг планирования и подготовки выступлений и та интенсивность переживания, то острое ощущение собственного могущества, которое испытываешь, подчиняя себе аудиторию или уличную толпу. Но вот о чем велись споры и для чего надо было подчинять себе аудитории и уличные толпы, об этом его память хранила молчание, и уж тем более она хранила молчание о том, из чего складывалась жизнь Ильзы. Может быть, она бегала для них за сигаретами и варила кофе? Ильза преподавала изо. Может быть, она писала плакаты?

– По-моему, хорошо, что ты не забыла Йорга. Я ходил к нему на свидание после приговора, но у нас так и не вышло толком поговорить. На этом все и оборвалось, пока неделю назад мне не позвонила Кристиана. Он сильно изменился?

– Да я ведь ни разу не была у него там, только писала письма. Он никогда не предлагал мне приехать.

Она посмотрела на него вопросительно, но он так и не понял, что именно ее удивило: его долгое равнодушие к Йоргу и его судьбе или нынешний интерес к тому, сильно ли тот изменился.

– Скоро мы это увидим, не так ли?

3

Когда Хеннер ушел, Ильза раскрыла тетрадку и перечла только что написанное.

Похороны прошли в теплый и солнечный день. В такой день хочется поехать куда-нибудь на озеро, купаться, расстелить одеяло, расставить вино и закуску, есть хлеб с сыром и пить вино, глядеть на небо и мысленно уноситься вслед за плывущими облаками. День выдался неподходящий для скорбных проводов и для смерти.

Скорбящие собрались в ожидании перед церковью. Они здоровались, узнавая старых знакомых, или знакомились с теми, с кем прежде не доводилось встречаться. Всем было отчего-то неловко. Любое слово отдавало фальшью. Выражения соболезнования звучали натянуто, общие воспоминания получались бледными, а когда кто-нибудь принимался допытываться «почему?», собеседник беспомощно и раздраженно отмахивался от вопроса. Каждое слово отдавало фальшью, потому что фальшь чувствовалась в самой смерти Яна. С его стороны нехорошо было так поступать: оставить детишек сиротами и жену вдовой! Коли уж ты не в силах больше выносить жизнь с женой и детьми, достаточно, казалось бы, просто развестись. А покончить с собой только для того, чтобы слинять, оставив жену и детей с чувством непоправимой вины, это как-то непорядочно.

В группе старых друзей один высказал это вслух. Другой покачал головой: «Ян женился на Улле, когда она забеременела. После первого ребенка он согласился на рождение двойни, только чтобы она не догадалась, что он ее не любит. Ради благополучия Уллы и детей он оставил университет и пошел в адвокаты. Он сидел дома, для того чтобы Улла могла закончить образование. И все это из соображений порядочности. Сколько можно так выдержать? Самоотречение во имя порядочности? Но если ты совершишь этот подвиг, то чем это будет отличаться от самоубийства?» Кто-то останавливает его: «Сюда идет Улла».

В церкви держит речь отец Яна. Он говорит о необъяснимости случившегося – исчезновения Яна и обнаружения его тела в Нормандии, где он через несколько дней был найден мертвым, погибшим от отравления выхлопными газами через шланг, протянутый им в салон машины, стоявшей в виду морского побережья неподалеку от городка, в котором он когда-то давно провел одни из самых счастливых дней в своей жизни. Отец Яна говорил о необъяснимости острого приступа депрессии, подтолкнувшей Яна не только к бегству от семьи и профессии, но и к бегству из жизни. Отец Яна – почтенный глава многочисленного семейства с множеством детей и внуков, седовласый священник на пенсии, и он так авторитетно заявил о приступе депрессии, что едва не убедил в этом даже друзей Яна, которые никогда в жизни не замечали у него никаких признаков депрессии. Так кому же лучше знать, в чем состоит правда: отцу или друзьям?

Перед глазами Ильзы, как наяву, стояла картина похорон. Это была ее последняя встреча с друзьями, вместе с которыми ей предстояло провести три дня. Йорг исчез немного спустя. На похоронах он выражал лишь презрение к Яну: не хватало только разбрасываться своей жизнью из-за какой-то буржуазной придури, в то время как есть великое дело, ради которого можно поставить ее на карту! Кристиана раньше всех почуяла, что назревает у Йорга, она постоянно была с ним рядом и поддерживала его презрительные высказывания в революционном духе, словно доказывая ему, что в том мире, в котором он живет, эти взгляды тоже имеют право на существование, что из-за них ему нет надобности уходить в подполье. Остальные в скором времени рассеялись по свету кто куда. В каком-то смысле Йорг сделал тогда то, что назрело уже у всех: он окончательно перевел стрелку на своей жизненной колее.

Однако не предстоящая встреча с друзьями оживила у нее воспоминания о тех похоронах. Встреча только подтолкнула ее к писательству. Она купила толстую тетрадь большого формата в картонном переплете, зеленый карандаш с длинным графитным стержнем – такими, как она с удовлетворением узнала, пользуются архитекторы. В четверг после уроков она отправилась в путь и, пропутешествовав поездом, затем автобусом и, наконец, на такси, добралась сюда, в незнакомое место, с тем чтобы наутро приступить к делу, за которое дома никак не решалась взяться.

Нет, мысли о тех похоронах уже давно не давали ей покоя. Тогда ее заинтересовал сюжет одной пьесы. Ильза обратила на нее внимание под влиянием картины одиннадцатого сентября, которая тогда неотступно ее преследовала. Не картины врезающихся в башни самолетов, не картины дымящихся, рушащихся зданий, не картины окутанных облаком пыли людей. Ее преследовала картина падающих вниз человеческих тел, летящих иногда порознь, иногда попарно, почти соприкасаясь друг с другом или даже взявшись за руки. Эту картину она никак не могла от себя отогнать.

Ильза прочла все, что можно было об этом найти. Что число упавших, по приблизительным оценкам, составило от пятидесяти до двухсот человек. Что многие выбрасывались сами, но некоторые, спасаясь от пламени, нечаянно оказывались поблизости от окон и их выдавливала вон напирающая толпа или засасывало внутрь образовавшейся при пожаре тягой. Что среди тех, кто выбрасывался из окон, некоторых подтолкнула к прыжку безвыходность положения, других же заставил выброситься невыносимый жар пламени. Что температура доходила до пятисот пятидесяти градусов и жар настигал людей раньше пламени. Что высота падения составляла более четырехсот метров и его продолжительность доходила до десяти секунд. Что кадры, запечатлевшие падающие тела, были слишком нечеткими, для того чтобы на них можно было различить лица. Что смотревшим на них иногда казалось, будто они узнали кого-то из своих близких по одежде, и это одновременно утешало их и ужасало. Что среди разбившихся уже никого невозможно было опознать.

Но никакая информация не могла взволновать ее больше самой картины. Эти падающие тела с распростертыми руками! Некоторые летели, широко раскинув руки и ноги. Возможно, вместо отдельных снимков, которые она видела в книгах, Ильза могла бы найти изображения, заснятые на кинопленку, и в самом деле увидеть, как они падают, дергаясь и размахивая руками. Но она побоялась. На снимках казалось, что некоторые из падающих тел медленно парят в воздухе и даже летят по небу. Ильза верила и не верила. Возможно ли это для человека? Способен ли человек в таких условиях, выбросившись из окна, парить в воздухе? Возможен ли для него полет хотя бы на протяжении последних десяти секунд? Может ли он в эти оставшиеся до мгновенной и безболезненной смерти десять секунд еще раз испытать всю меру наслаждения, которая нам отпущена в жизни?

В той пьесе речь шла о человеке, который утром одиннадцатого сентября должен был сидеть на своем рабочем месте в одной из башен-близнецов, однако же опоздал и, став в глазах окружающего мира покойником, воспользовался случаем для того, чтобы, бросив старую жизнь, начать новую. Ильза не видела постановки и не читала эту пьесу. Она представляла себе это так, что человек увидел картину падающих, парящих в воздухе, летящих тел и это навело его на мысль о том, что хорошо бы взять и улететь. Она остановилась на той поразившей ее мысли. Эта мысль занимала ее фантазию и навеяла воспоминания о похоронах Яна, а вместе с ними и вопрос: действительно ли Ян покончил с собой, а не сбежал от своей прежней жизни, с тем чтобы начать новую? Все, что волновало ее и Уллу в год после смерти Яна, вновь всплыло в ее памяти, начиная от похорон и кончая загадочным звонком, незнакомыми предметами одежды, пропавшими документами и патолого-анатомическим заключением.

4

Когда Хеннер, описав широкий круг, приближался к дому после дальней прогулки в поле, он увидел у ворот еще одну машину – большой серебристый «мерседес» с гамбургскими номерами. Дверь дома была открыта, Хеннер вошел и, после того как глаза привыкли к сумеречному свету прихожей, увидел слева лестницу, ведущую вверх на галерею, на которой справа и слева располагались двери. Лестницу и галерею поддерживали металлические подпорки, со стен тут и там облезла штукатурка, а прорехи в полу на месте отсутствующих каменных плит были во многих местах замазаны цементом. Однако всюду царила чистота, а на старинном столике напротив двери красовалась ваза с разноцветными тюльпанами.

Наверху отворилась и защелкнулась дверь. В короткий промежуток, пока она оставалась открытой, из комнаты вырвались звуки разговора и смеха. Хеннер посмотрел наверх. Оттуда медленной, тяжелой поступью, держась рукой за перила, спускалась женщина. Хеннер подумал, что, судя по походке, у нее, должно быть, болит левая нога или бедро, а еще – что она толстая. Ему показалось, что ей должно быть лет пятьдесят, года на три меньше, чем ему самому. Рановато для артроза. Может быть, она пострадала в аварии?

– Вы тоже только что приехали? – Он мотнул головой в ту сторону, где перед домом стоял «мерседес».

Она засмеялась:

– Нет!

Как и он, она мотнула головой в сторону «мерседеса»:

– Это Ульрих с женой и дочкой. Я – Маргарета, подруга Кристианы, я здесь живу. Мне нужно возвращаться на кухню. Пойдешь со мной помогать?

Следующий час он провел на кухне, почистил вареную картошку, нарезал ее ломтиками, порубил кубиками соленые огурцы, порезал зеленый лук и выслушал указания, что нужно смешать для салатной подливки.

– Смешать, но не взбалтывать, – попробовал он пошутить.

Легкость, спокойствие и веселость Маргареты вызывали у него раздражение. Такая веселость бывает у людей простоватых, а ее спокойствие было спокойствием везунчиков, которым все на свете дается просто и без труда. И тех и других Хеннер недолюбливал. Ее физическая аура тоже его раздражала. От нее исходили эротические токи; и это было ему непонятно вдвойне; ему не нравились толстые женщины, его подружки всегда были стройными, как фотомодели, а Маргарета, никак не реагировавшая на его обаяние, возможно, была не только подругой Кристианы. Причем, возможно, она знала о нем больше, чем обыкновенно знают подружки. Вспоминая ту давнюю единственную ночь с Кристианой, он заново переживал чувство, что его использовали, и в нем вновь всколыхнулась старая обида. Но в то же время Кристиана вела себя тогда так странно, что у него опять возникло ощущение, будто он чего-то недопонял, и к нему вернулся страх, что он не оправдал ее ожиданий. Неужели он поэтому и согласился приехать? Неужели звонок Кристианы пробудил в нем желание наконец-то разобраться в том, что же тогда произошло?

– Хочешь попробовать крюшона? – Она протягивала ему бокал, и он понял по ее выражению, что она повторила вопрос дважды.

Хеннер покраснел.

– Прошу прощения. – Он взял протянутый бокал. – С удовольствием.

Это был крюшон из белых персиков, и его вкус напомнил ему детство, когда не было желтых персиков, а были только белые, и как мама посадила в саду два персиковых деревца. Он вернул пустой бокал Маргарете:

– Картофельный салат у меня готов. Еще что-нибудь надо сделать? Ты не знаешь, где я буду спать?

– Я тебе покажу.

Но на лестнице им навстречу попался Ульрих с женой и дочерью. Низенький Ульрих с рослой женой и рослой дочерью. После приветствий и объятий Хеннер дал себя увести на террасу. Суматошность и шумливость Ульриха, как и раньше, вызвали у него легкое раздражение, и ему не понравилось, как жена Ульриха смеется, запрокидывая голову, и как длинноногая дочь, в короткой юбчонке и топике в обтяжку, уселась, надув губки, со скучающим видом нога на ногу, откровенно и вызывающе позируя.

– Электричества нет. Если захотим послушать выступление федерального президента, придется идти в мою машину. Недавно в новостях сообщили, что в воскресенье он будет выступать с речью в Берлинском соборе, и я готов спорить на что угодно, что он объявит о помиловании Йорга. Весьма благородно, надо сказать, весьма благородно, что он решил сделать это уже после того, как Йорг вышел на свободу и успел найти пристанище в тихом местечке, где его не побеспокоит ни один репортер с камерой. – Ульрих огляделся вокруг. – Неплохое местечко, неплохое. Но не вечно же ему тут отсиживаться. Ты не знаешь, какие у него планы? В сфере искусства и культуры таких, как он, берут в рабочие сцены или помощники осветителя или пристраивают в корректоры. Мы с удовольствием взяли бы его в одну из наших зубопротезных лабораторий, но для него это слишком непрестижно. Уж не обижайтесь, но ведь тогда вы все немного презирали меня за то, что я бросил университет и стал зубным техником.

И снова Хеннер с трудом смог вспомнить, как оно было тогда. Ульрих всегда участвовал в демонстрациях, и, когда решили плеснуть в одного политика масляной кислотой, именно он обеспечил их этой безвредной, но вонючей жидкостью. Презирали? В те времена трудящийся Ульрих скорее бы уж вызвал у них уважение, чем презрение. Так он и сказал Ульриху.

– Да уж ладно, ладно! Я иногда читаю твои статьи – журналистика высшего качества. И то, где ты публикуешься – «Штерн», «Шпигель», «Зюддойче цайтунг», – сплошь первоклассные издания. Что касается интеллектуальной деятельности, то это теперь вроде как не по моей части, то есть я слежу за тем, что делается в этой области, но сам, в общем, от этого отошел. Зато в том, что касается экономической стороны, тут я, как мне кажется, обскакал вашего брата интеллектуала на несколько корпусов. Одним словом, каждый делает свое дело: я, ты, Йорг. Так я себе и сказал, когда мне позвонила Кристиана. Каждый делает свое дело. Я никого не сужу. Йорг в свое время наворотил кучу дерьма, поплатился за это, сейчас все утряслось. Я ему желаю, чтобы он помаленьку снова наладил свою жизнь. А это будет ой как непросто! Раньше он по-настоящему и не знал, что значит работать, строить отношения с людьми и с окружающим миром. Откуда же ему теперь набраться умения? Не думаю, что этому можно научиться в тюрьме. А ты как считаешь?

Хеннер не успел сказать «не знаю». На пороге террасы появились Карин и ее муж. Хеннер обрадовался при виде знакомого лица и с удовольствием отметил, что сразу вспомнил ее имя. Раньше она была священником, а сейчас стала епископом небольшой церкви протестантского толка. Несколько лет назад ему довелось брать у нее интервью по вопросам церковной жизни и политики, а в прошлом году они вместе участвовали в телевизионном ток-шоу. Оба раза он с удовольствием отметил, что не зря обратил на нее внимание еще в университете. Ее склад ума вызывал у него симпатию, за это он прощал ей подчеркнутую тихость голоса и торжественность речи. «Что поделать, – сказал он себе, – священники так же привыкают к елейности, как журналисты к высокопарности». И хотя со священниками никогда нельзя знать, насколько их приветливость идет от профессионального навыка, а насколько от искренней симпатии, у Хеннера все же создалось впечатление, что она тоже рада их встрече. Ее муж Эберхард, вышедший на пенсию хранитель одного из южногерманских музеев, был намного старше ее. Наблюдая, с какой нежной заботливостью он, заметив, что в воздухе похолодало, укутал ей плечи шалью и как она благодарно прильнула к нему, Хеннер подумал, что в этой нежности получили свое воплощение обоюдные мечты о дочерней и отцовской любви. Едва только приблизясь к столу, муж с ходу оценил общую атмосферу и пристроился между женой Ульриха Ингеборгой и дочерью Дорле, он ловко втянул их в беседу, за которой даже скучающая и вызывающе настроенная барышня весело заулыбалась и перестала дуться.

Зайдя на террасу с только что прибывшим Андреасом, Маргарета сообщила, что Йорг и Кристиана звонили с дороги и будут через полчаса. В шесть часов на террасе будет подан аперитив, а в семь в салоне состоится ужин, так что если кто-нибудь хочет размяться, то сейчас для этого самое время. В шесть часов она позвонит в колокол.

Все остались сидеть, и только Хеннер поднялся. Андреас не принадлежал к числу старых друзей, знакомых еще со школы или с первых семестров университета. На суде он выступал в качестве защитника Йорга, пока не сложил с себя адвокатских полномочий из-за того, что Йорг и другие обвиняемые пытались поколебать его политическую непредвзятость. Несколько лет назад он снова согласился быть адвокатом Йорга, когда тот попросил его помочь при подаче ходатайства о досрочном освобождении. С Андреасом Хеннеру тоже приходилось уже встречаться. Если хореографический рисунок предвечерних часов был специально задуман так, чтобы гости успели пообщаться друг с другом, прежде чем все завертится вокруг Йорга, то Хеннер предпочел на это время отлучиться. Он и без того не мог себе представить, как вынесет многочасовое пребывание среди столь многолюдного сборища на таком узком пространстве.

Он снова отправился в прогулку по дальним полям. Он брел неторопливо, развалистой походкой, широко шагая и размахивая руками. Отправляясь в Нью-Йорк, он так и не собрался позвонить матери ни перед отъездом, ни после возвращения и чувствовал себя виноватым, хотя знал, что она, скорее всего, и не помнит, когда он ей звонил в последний раз. Он ненавидел этот ритуал телефонных звонков, во время которых мать все время повторяла, чтобы он говорил громче, и, в конце концов ничего не поняв, клала трубку, отказавшись от бесполезных попыток, так что эти разговоры всегда кончались нулевым результатом. Он ненавидел ритуал посещений, которых мать ждала с нетерпением и которые кончались для нее всегдашним разочарованием, потому что она чувствовала, что он держит с нею дистанцию. Но если бы он не держал дистанцию, то эти ее вечные болезни, жалобы и упреки сделали бы ее просто невыносимой. Его рука трогала телефон в кармане куртки, открывая и закрывая, открывая и закрывая крышку. Нет, лучше отложить звонок до воскресенья!

Ровно к шести он вернулся, на этот раз он подошел к дому сбоку, через лужайку с фруктовыми деревьями, мимо садового флигеля с поленницей дров под низким навесом. Сбоку тоже рос дуб, искореженный после удара молнии и оставшийся недомерком, и тоже оказалась входная дверь. Пока он стоял под деревом, любуясь закатом, Маргарета отворила дверь, отерла ладони о передник, прислонилась к дверному косяку и тоже, как он, постояла, глядя на закат. Возле двери висел колокол. Сейчас Маргарета выпрямится, отодвинувшись от косяка, ухватится крепкими, оголенными по локоть руками за обрывок веревки и примется звонить в колокол. Хеннер не знал, что она его заметила. Пока она вдруг, не оборачиваясь, не спросила его достаточно громко, чтобы он услышал ее на расстоянии:

– Слышишь дуэт черных дроздов?

Он как-то не обращал внимания на их пение, а тут услышал. Этот вечер, дрозды, Маргарета в дверях… Хеннер сам не знал отчего, но почувствовал, что к горлу подступают слезы.

5

Ильза не услышала колокола. Она была у себя в комнате, выходившей на другую сторону дома, и писала. Обстановка комнаты состояла из раскладушки, стола и стула; на столе стояли кувшин с водой и тазик для умывания, свечка, коробок спичек и букет тюльпанов. Комната была угловая; из одного окна Ильзе был виден дуб, а за ним, подальше, сарай, с другой стороны были видны ворота.

На следующий день после похорон к Улле пришли двое адвокатов из конторы Яна. Было уже поздно, дети ждали ужина и с шумом носились по дому. Старший из адвокатов представился как начальник канцелярии, младший – как особо доверенный сотрудник Яна. Улла узнала обоих: накануне они подходили к ней, чтобы выразить соболезнования, а тот, что помоложе, однажды заезжал на машине за Яном.

– Мы созвонились с французской полицией. Полицейские не обнаружили в машине Яна тех документов, над которыми Ян в то время работал. Позвольте узнать, не лежат ли эти документы у вас дома?

– Я сегодня же вечером проверю.

Но они не удовлетворились таким ответом. Младший сказал, что время не терпит, но ей незачем самой утруждаться, дорогу он знает. Прошмыгнув мимо нее к лестнице, он побежал на второй этаж. Старший извинился, выразив надежду, что она правильно их поймет, и тоже вслед за младшим коллегой направился в кабинет Яна. Улла хотела пойти туда следом за ними, но тут повздорили близнецы, на кухне закипала вода. Она совсем забыла про посетителей. Когда она села с детьми ужинать, они вернулись из кабинета Яна. Оба несли полные охапки документов, но те, ради которых они приходили, к сожалению, дескать, так и не нашлись.

Тогда же случился и тот телефонный звонок. Улла только что уложила детей и сидела за кухонным столом совершенно без сил, от усталости она уже не ощущала ни горя, ни скорби. Ей хотелось только лечь, заснуть и не просыпаться несколько месяцев, чтобы очнуться уже в обычной жизни. Но у нее не было сил встать со стула, подняться по лестнице в спальню и доползти до кровати. И телефонную трубку она сняла только потому, что телефон висел на стене на расстоянии вытянутой руки и она могла ее взять, не вставая со стула.

– Алло?

Никто не отозвался. Затем она услышала, что на другом конце в трубку кто-то дышит, и это было ЕГО дыхание. Она знала его слишком хорошо, любила его, любила паузы в телефонных разговорах, когда она ощущала его присутствие без слов, только по дыханию.

– Ян, – попросила она, – скажи что-нибудь, Ян! Где ты? Что происходит?

Но он не заговорил, а когда она после тревожного ожидания еще раз позвала его: «Ян!» – он положил трубку.

Она сидела, точно оглушенная, уверенная, что не могла ошибиться, уверенная, что ошиблась. Она видела Яна в гробу. Ян!

Два дня спустя Улла получила по почте отчет о вскрытии. Имя и фамилия, пол, дата и место рождения, рост и особые приметы… Трудности с переводом французского текста начались, только когда пошла речь о разрезах и результатах вскрытия. Она вооружилась словарем и принялась за работу, хотя каждый упоминаемый в тексте разрез отзывался в ней острой болью. Закончив, она еще раз перечла весь текст от начала и до конца. И только тут она обратила внимание на свитер и джинсы, в которых Ян лежал на анатомическом столе. Он ведь выехал тогда в контору, одетый в костюм. И в этом же костюме он, согласно полицейскому отчету, был найден сидящим в машине.

Она подошла к их общему гардеробу. Она знала его одежду, знала его джинсы, его майки и свитеры. Все было на месте. Хотя разве в этом дело! Она позвонила в похоронное бюро. Немного удивленно ей ответили, что, когда ее мужа доставили к ним из Франции, на нем был помятый серый костюм. «Если помните, мы спрашивали вас, хотите ли вы его забрать».

В тот же вечер, уложив детей, Улла позвонила Ильзе: «Я не могу больше в одиночестве!» Обязательная Ильза тотчас же пришла. Они с Уллой не были близкими подругами. Но если Улле сейчас так одиноко и так плохо, что она обратилась к ней за утешением, Ильза была готова сделать для нее все, что было в ее силах.

Улла не просила утешения. Она облекла свое горе в непроницаемую броню. Она была убеждена, что тут кроются какие-то происки, и не собиралась с этим мириться. Кто за ними стоит? Что они сделали с Яном? Его похитили? Похитили и убили?

Отложив перо и бумагу, Ильза устремила взгляд за окно. Тогда их с Уллой охватило какое-то исступление. Во что только они не пускались! В поиски клиента, с которым Ян в последние недели особенно много общался и по поводу которого порой ронял темные намеки. В слежку за конторой, которая упорно терзала Уллу, требуя с нее пропавшие документы. Ездили в Нормандию. Никакие гипотезы не казались им чересчур дикими, никакие умозрительные предположения – чересчур притянутыми за уши. Прошел целый год, прежде чем исступление выгорело и вместе с ним оборвалась их дружба. Улла обижалась, что Ильза не разделяла ее веру в то, что Яна довели до самоубийства происки его конторы или одного из клиентов или что они подстроили его похищение и убийство, между тем как Ильза была твердо убеждена, что его смерть была мнимой и он живет теперь новой жизнью. Они еще продолжали встречаться, звонили друг другу по телефону, но промежутки между встречами и звонками становились все продолжительнее, а когда они прекратились совсем, обе женщины почувствовали облегчение.

Ильза понимала, почему Улла так безоглядно отдалась исступлению. Оно послужило ей парусом, который помог быстрее пересечь темные воды скорби. Когда исступление прошло, переживания, связанные со смертью Яна, остались для нее позади. Но почему она сама тоже поддалась этому безумству? Потому ли, что совместная деятельность с Уллой утолила ее неудовлетворенную мечту о человеческой общности? Но почему она в таком случае не разделила с Уллой ее убеждения в том, что существовал заговор, который и стал причиной самоубийства или похищения и убийства Яна? Была ли причиной жажда приключений? Мания величия? Временами у нее тогда действительно случались моменты, когда она верила, что напала на след чего-то очень значительного. Однако, какая бы причина ни заставила ее тогда поддаться безумству, куда, спрашивается, она пропала потом? Неужели в ней подспудно жило нечто неведомое? Какие силы пожелали тогда воплотиться в жизнь и с тех пор, возможно, так и ждут своего часа?

Услышав наконец повторный звон колокола, Ильза обнаружила, что уже семь часов и ей давно пора идти ужинать. В комнате не было зеркала, Ильза отворила окно и попыталась разглядеть в стекле свое отражение. Она отказалась от попытки поправить прическу и навести красоту, так как отражение было смутным, а она была не особенная мастерица управляться с гребенкой, тушью для ресниц и помадой. Но она не могла отвести глаз от своего лица. Ей стало жаль эту женщину, которая была она сама и которой какие-то душевные преграды всегда мешали безраздельно участвовать в том, что происходит в настоящую минуту. Всегда, кроме тех часов, которые она проводила у себя дома. Сейчас ее так и тянуло домой, хотя она немного стыдилась убогости своего жилья, где была счастлива в обществе своих кошек и книг. Она улыбнулась своему отражению жалкой улыбкой. Вечерний воздух был прохладен, она вдохнула его полной грудью и сделала глубокий выдох. Собрав все силы, она спустилась вниз, туда, где ее ждали все остальные.

6

Кристиана заранее продумала, как рассадить за столом гостей, и перед каждой тарелкой стояла карточка с именем и фотографией – тогдашней фотографией. Все шумно стали обмениваться фотографиями и разглядывать снимки. «Ты только посмотри!» – «Ну и борода!» – «А прическа!» – «Неужели я был таким?» – «Надо же, как ты изменился!» – «Где ты взяла эти снимки?»

Ильза еще ни с кем не успела повидаться, кроме Маргареты и Хеннера, и теперь поздоровалась со всеми по очереди. Йорг показался ей смущенным, она и сама испытывала то же чувство. Обняв его и не дождавшись ответного объятия, она сперва было решила, что дело тут в ней. Но потом сказала себе, что в тюрьме он не мог уследить за изменениями общепринятых правил поведения и потому не привык обниматься при встрече.

Он сидел по длинную сторону стола между Кристианой и Маргаретой. Напротив него сидела Карин, справа и слева от нее Андреас и Ульрих. Рядом с Андреасом и Маргаретой сидели друг против друга жена Ульриха и муж Карин, рядом с Ульрихом и Кристианой – Ильза и Хеннер. Один из узких концов, между Ильзой и Хеннером, занимала дочь Ульриха, а напротив было накрыто для Марко Хана, который должен был приехать позже. Карин постучала вилкой по бокалу, сказала: «Давайте помолимся!» – и, переждав, когда все придут в себя от неожиданности и утихнут, произнесла молитву: «Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу».

Хеннер огляделся вокруг; все, кроме Йорга и Андреаса, сидели склонив голову, некоторые даже с закрытыми глазами, Йорг шевелил губами, словно повторяя слова молитвы или произнося свою собственную, светскую, революционную застольную молитву.

– «Ибо близится вечер» – значит ли это, что ночью Бог нужен христианам больше, чем днем? У меня дело обстоит иначе, днем мне больше требуется поддержка, чем ночью, – насмешливо полюбопытствовал Андреас. Он задал свой вопрос сразу, едва только Карин успела договорить. Насмешливость была ему под стать – под стать его худобе, угловатости, его движениям, его лысому черепу и холодному взгляду. – И зачем еще «день клонится к концу?» Разве «близится вечер» и «день клонится к концу» – не одно и то же?

– Чего еще ждать от вас, юристов! С вами слова не скажи, все вывернете наизнанку, – рассмеялся Ульрих. – Но, если честно признаться, Карин, неужели тебе это никогда не надоест? Петь, молиться, говорить проповеди, обо всем, что ни случись, непременно сказать что-нибудь умное и набожное? Я знаю, это твоя профессия. Но лично мне от моей профессии иногда хочется отдохнуть.

– Твоя первая трапеза на свободе. Что ты скажешь, Йорг? – Кристиана дружески ткнула Йорга локтем.

– Твоя первая трапеза на свободе – трапеза с застольной молитвой, – не отставал Андреас. – Что ты на это скажешь?

– Это не первая моя трапеза на свободе. Сегодня утром мы позавтракали в придорожном кафе и пообедали в Берлине.

– Поэтому-то мы только вечером и добрались, – вставила Кристиана. – Я решила, что Йоргу не вредно будет хоть немножко дохнуть городского воздуха. Освобождение пришло так неожиданно, что с ним не успели выполнить обычную программу. Позавчера его ненадолго вывели за ворота, и всё. Не было ни регулярных увольнительных, ни вольного режима. Но вы угощайтесь, угощайтесь, чего вы ждете? – Она пододвинула Карин миску с картофельным салатом, а Андреасу сосиски.

– Спасибо. – Карин приняла из ее рук миску. – Я не буду уходить от ответа. От вечной гонки я иногда устаю. Не то чтобы я была медлительной. Но в этой гонке песни, молитвы и проповеди идут уже не вполне от сердца, а становятся частью работы, которую я выполняю по должности. Богослужение требует чего-то большего, да и мне это не идет на пользу.

– По-моему, хорошо сказано. – Ульрих кивнул и стал накладывать себе на тарелку салат. Передавая миску Ильзе, он обратился к Йоргу: – Тебя я даже не стану спрашивать.

Йорг раздраженно взглянул на Ульриха, затем на Кристиану, затем снова на Ульриха:

– Что…

– Неужели у тебя никогда не было чувства, что с тебя уже хватит? А что, кстати, было хуже всего в тюремной жизни? Что не стало вечной гонки? Что времени стало много, а дел никаких? Что ты все время оставался на одном и том же месте? Другие заключенные? Питание? Обходиться без алкоголя? Без женщин? Как я однажды прочел, у тебя ведь была одиночная камера и работать тебя не заставляли, то есть ты вроде как платил за свое проживание половинную цену.

Йорг мучительно пытался ответить и уже начал говорить с помощью рук. Вмешалась Кристиана:

– По-моему, это не те вопросы, которые непременно надо обсуждать прямо сейчас. Дай ему время освоиться в нынешнем состоянии, а уж потом начинай расспрашивать.

– Узнаю Кристиану – вечная старшая сестра! Знаешь, что я вспомнил сразу же в первый момент, как пришло твое приглашение? Как я познакомился с вами тридцать с лишним лет назад и как ты все время была с ним рядом и все время приглядывала за ним, что он там делает. Сначала я думал, что вы с ним – пара, пока не понял, что ты – старшая сестра, которая следит за младшим братишкой. Отвлекись от него хоть разок! Карин рассказала нам, каково ей приходится на епископской должности, я тоже, если хотите, охотно готов рассказать, как складывается моя лабораторная жизнь, а он может рассказать нам про свою тюремную жизнь.

Ильза и Хеннер обменялись взглядом. Все сказанное Ульрихом было произнесено без нажима. Но в его репликах, как и в реплике Кристианы, ощущалась какая-то резкость, словно они ведут между собой скрытую борьбу. За что они борются?

– О пытке изоляцией ты не захочешь слушать: об этом вы все предпочитаете лучше ничего не слышать. И о том, каково это, когда тебя лишают сна, о принудительном кормлении, и о спецназе, и о карцере. Потом, когда я выиграл сражение за нормальные условия заключения, – Йорг коротко хохотнул, – когда условия заключения стали нормальными… Тяжело было от шума. Ты, может быть, думаешь, что в тюрьме тихо, а там очень шумно. Что бы ни делалось, при этом всегда открываются и закрываются железные двери, гремят шаги по железным переходам и железным лестницам. Днем люди орут друг на друга, а ночью кричат во сне. Добавьте к этому радио и телевизор, и кто-то стучит на пишущей машинке, кто-то колотит по двери железными гантелями.

Йорг говорил медленно, запинаясь и сопровождая свою речь теми суетливыми и смазанными жестами, которые еще утром напугали Кристиану, и сейчас этот испуг повторился.

– Хотите знать, что хуже всего? Что жизнь где-то там. Что ты от нее отрезан и гниешь, и чем дольше ты ждешь, когда она начнется, тем меньше она потом будет стоить.

– Ты, вообще-то, принимал в расчет, что можешь попасть в тюрьму? Я имею в виду в том смысле, как служащий принимает в расчет возможность своего увольнения, а врач – возможность подхватить заразу? В смысле профессионального риска? Или ты думал, что будешь продолжать все по-прежнему, пока не достигнешь пенсионного возраста, а когда достигнешь, тебя будут содержать молодые террористы? Ты…

– Как там ваши бокалы? Кому-нибудь надо подлить? – перебил Эберхард своим громким голосом, которым он без труда заглушил Ульриха. – Я тут за столом самый старший, так что по поводу пенсионного возраста вам надо бы спросить меня. Йорг еще молодой, и я поднимаю бокал за него и за то, что на свободе его ждет еще много лет наполненной, деятельной жизни. За Йорга!

– За Йорга!

Отставив бокалы, все не сразу возобновили разговор, ему предшествовало короткое молчание. Муж Карин с улыбкой обратился к жене Ульриха, сделав замечание насчет его упрямства. Андреас иронически попросил у Карин извинения: молитву я, дескать, хорошо понял, но в меня вселился какой-то бес. Кристиана шепотом сказала Йоргу: «Поговори с Маргаретой!» А Ильза и Хеннер принялись расспрашивать дочку Ульриха о школе и о том, какую она собирается выбрать профессию.

Но Ульрих не успокоился:

– Вы так себя ведете, как будто Йорг прокаженный и о его болезни нельзя говорить вслух. Почему мне нельзя расспросить его о жизни? Он сам выбрал свою жизнь, точно так же, как вы или я свою. По-моему, вы ведете себя высокомерно!

Йорг снова начал говорить, так же медленно, так же запинаясь:

– Так вот, я не задумывался о старости. Моя мысль не заходила дальше окончания очередной акции, ну разве что до начала следующей. Как-то раз один журналист спросил меня, тяжело ли живется подпольщику. Он так и не понял, что жизнь подпольщика не тяжела. Мне кажется, всякая жизнь хороша, пока ты ею живешь, не отвлекаясь на мысли о чем-то другом.

Ульрих торжествующе оглядел их всех. Казалось, он сейчас скажет: «Ну, вот видите!» Некоторое время он, не вмешиваясь, слушал, как присутствующие, разбившись на пары, беседуют между собой. Ильза, которой показалось, что она поняла, откуда ей известны фотографии на карточках, спросила о них Кристиану. Оказалось, что та действительно вырезала их из группового снимка, сделанного на похоронах Яна. Ильза спросила Йорга, помнит ли он Яна, и смутилась, услышав в ответ: «Он – лучший из всех». Дочь Ульриха потихоньку спросила Хеннера, не может ли быть так, чтобы Йорг в тюрьме сделался гомосексуалистом. Хеннер так же тихо ответил, что не имеет об этом понятия, однако, насколько ему известно, в интернатах, лагерях и тюрьмах встречается обусловленный обстоятельствами гомосексуализм, который потом, однако, проходит. Кристиана шепотом сказала умолкшему Йоргу: «Спроси у Маргареты, как она нашла этот дом!»

Но Ульрих успел ее опередить.

– Вы наверняка запомнили свое первое судебное дело и первую проповедь, – сказал он, кивая в сторону Андреаса и Карин. – Ильза помнит свой первый урок в школе, а Хеннер – первую статью. Я никогда не забуду свой первый мост; ни на одну другую работу я потом не потратил столько времени и не вложил в нее столько старания, как в ту первую, и многое из того, чему я на ней научился, пригодилось мне потом на всю жизнь. Так как же было с первым убийством, Йорг? Ты на нем тоже…

– Перестань, Ульрих! Прошу тебя, перестань! – непроизвольно вырвалось у его жены.

Ульрих поднял руки и покорно их опустил:

– О’кей, о’кей! Если вы считаете…

Хеннер отметил про себя, что не знает, как он считает, а обведя взглядом всех собравшихся за столом, понял, что и они точно в таком же положении. Он восхитился прямолинейностью Ульриха, непосредственностью его слов. Жизнь Йорга была жизнью Йорга, так же как их жизнь была их жизнью. Возможно, Ульрих и прав. По крайней мере, он оказался способен заинтересованно спросить Йорга о чем-то важном. А он, Хеннер, выдавал только ничего не значащие банальности.

После десерта Йорг поднялся из-за стола:

– Вот уже много лет, более двух десятилетий, в моей жизни не бывало такого долгого и насыщенного дня. Не обижайтесь на меня, я ухожу спать. Увидимся утром за завтраком. Большое спасибо вам, что приехали, и спокойной вам ночи.

Он обошел всех присутствующих и каждому пожал руку. Удивленному Хеннеру он сказал: «С твоей стороны было мужественным поступком приехать сюда». Когда он вышел за порог, Кристиана хотела подняться и отправиться вслед за ним. Под насмешливым взглядом Ульриха она передумала и осталась.

7

Когда Йорг протянул ему руку для прощания, Андреас поднялся с места и остался стоять.

– Мне кажется, что я лучше бы…

– Ради бога, только не расходитесь все сразу! – Кристиана вскочила и замахала руками, словно готова была усадить его на место, удержав за плечи, и не дать подняться остальным. – Еще только десять часов, слишком рано ложиться спать. Я так рада, Андреас, что ты наконец-то познакомился с нашими старыми друзьями, а они с тобой! Я понимаю, что у тебя позади трудный день, но все же посиди еще немножко с нами!

«Ни дать ни взять офицер, удерживающий солдат-дезертиров! – подумал Хеннер. – Отчего эта боязнь упустить нас всех?»

Ингеборг продолжала распекать мужа:

– Как ты мог так разговаривать с Йоргом? Разве ты не видишь, что он совсем выдохся? После двадцати с лишним лет человек только-только вышел из тюрьмы, ты же, нет чтобы дать ему прийти в себя, напротив, ведешь себя так, точно хочешь его совсем доконать. – Она огляделась вокруг, словно ища поддержки.

Карин попыталась уладить ссору:

– На мой взгляд, Ульрих вовсе не пытался его доконать. Хотя мне тоже кажется, что сейчас для Йорга лучше, если мы оставим в покое его прошлое и поможем ему с надеждой взглянуть на будущее. Что он собирается делать, Кристиана?

Ульрих не дал Кристиане ответить.

– Оставить в покое? Чего-чего, а покоя у него в последние годы и без нас было предостаточно! Ему сейчас лет пятьдесят пять или под шестьдесят, как и всем нам, а его жизнь была… Как бы это получше сказать? Ограбления банков, душегубство, революция и тюрьма – вот из чего состояла та жизнь, которую он себе выбрал. И теперь я не смей спросить его, как и что было? Зачем еще нужны встречи старых друзей, как не затем, чтобы вспомнить старые времена и рассказать друг другу, что с тех пор произошло в нашей жизни!

– Ты сам не хуже меня знаешь, что нынешняя встреча – это не обычная встреча старых друзей. Мы собрались, чтобы помочь Йоргу устроиться в новой жизни. И для того, чтобы показать ему: эта жизнь и люди рады его возвращению.

– Знаешь, Карин, у тебя это часть профессиональных навыков. А у меня нет никакой миссии, я приехал не для того, чтобы проводить с ним психотерапевтические сеансы. Я готов предложить Йоргу работу. Я готов также помочь ему найти работу в другом городе. Это я сделаю для каждого из старых друзей, а значит, и для него тоже. А то, что он убил четверых человек… Если это еще не причина прекратить дружбу, то тем более не причина носиться с ним как с хрустальной вазой. Подумаешь, какие нежности!

– Психотерапевтические сеансы? Сдается мне, что у меня просто память немного получше, чем у тебя. Никакого насилия в отношении человеческой личности, а в случае крайней необходимости никогда не использовать для метания жесткие снаряды, только мягкие, такие как помидоры и яйца. Но в борьбе народов против империализма и колониализма, конечно, в ход идут ружья и бомбы, а мы, живущие в метрополиях империализма и капитализма, обязаны проявлять свою солидарность с освободительной борьбой, а солидарность означает участие в этой борьбе. Ты забыл уже, что все мы так говорили? Не только Йорг, но и они тоже, – Карин обвела рукой собравшийся кружок, – а также и ты. Да, действительно, ты дальше слов не пошел, так что можешь не объяснять мне разницу между разговорами и пальбой из пистолета. Но не пошел бы ты дальше слов, если бы рос без матери? Если бы тебе так трудно давалось общение с другими людьми? Если бы тебе от природы не было дано такой хорошей практической хватки?

– То есть террористы – это наши заблудшие братья и сестры? – Ульрих потряс головой и скривил лицо в гримасе, выражавшей не просто неприязнь, но отвращение. – И вы тоже в это верите? – Он оглядел собравшийся кружок.

Молчание прервала Ильза:

– Я не говорила тогда о борьбе. Я вообще ничего не говорила. Я варила с девушками кофе, печатала на восковке листовки и размножала их на ротаторе. Ты – нет, Карин. И ты, Кристиана, – тоже нет. И за это я восхищалась вами и завидовала. Йоргом и остальными, которые боролись, я тем более восхищалась. Ну да! Эта борьба была бред. Но ведь и все остальное тогда было бред. Холодная война, и тайные службы, и гонка вооружений, и горячие войны в Азии и Африке. Как вспомню, кажется, сплошная дичь! – Она засмеялась. – Это не значит, что теперь все стало хорошо. Террористические акты, и мятежи, и войны, которые с тех пор происходили, – по-моему, для таких дел надо быть сумасшедшими. Для Йорга это теперь позади. Разве не это главное?

– Я знаю, Карин, что ты говоришь так от доброго сердца. Но ты не права, что Йорг был обделен любовью…

Не договорив начатого, Кристиана остановилась и прислушалась. На дорожке заскрипел гравий, послышались приближающиеся шаги, кто-то отворил входную дверь, пересек вестибюль, отворил дверь салона.

– Я увидел свет из-под двери и подумал… Я – Марко.

Кристиана поднялась, поздоровалась с ним за руку, представила его друзьям, представила друзей ему и удалилась на кухню жарить на его долю сосиски. Все это она проделала быстро, отстраненно и деловито. У друзей, узнавших после представления имя Марко Хана, но не имевших понятия ни о том, кто он такой, ни что связывает его с Йоргом, это вызвало некоторую досаду, хотя в то же время все были рады смене обстановки. Они встали из-за стола, открыли двери и окна в сад, собрали ненужную посуду, выбросили окурки из пепельниц, сходили за новыми бутылками вина и воды, заменили сгоревшие свечи.

– «Прохладой дышит вечер», – процитировал муж Карин, а Маргарета вышла на порог и, бросив взгляд на небо и гнущиеся от ветра макушки деревьев, предсказала грозу.

Ильза подошла, встала рядом и, сама не зная почему, обняла ее за плечи. Маргарета засмеялась добрым смехом, тоже обняла Ильзу и притянула ее к себе.

И тут вдруг Андреас сообразил, кто такой Марко:

– Довольно вы натворили бед. Если хотя бы слово об этих выходных попадет в прессу, я на вас подам в суд такой иск, после которого вы уже никогда не оправитесь. – Войдя в раж от собственных слов, он отвернулся от Марко, который собирался ему что-то сказать в ответ, и обратился к изумленному Хеннеру: – Я знаю, что у вас есть немалые возможности. Но что касается встречи в этом доме, относится также и к вам: чтобы в прессу ни слова! Если вы вздумаете написать о первых днях Йорга на свободе, о том, что он сделает и скажет, то наживете себе крупные неприятности и вам это дорого будет стоить.

– Вы правы, – сказал Эберхард Маргарете, – погода действительно меняется.

Марко схватил Андреаса за локоть:

– Мы не допустим, чтобы ты и сестрица заперли его в четырех стенах. Не для того он вышел из тюрьмы! Не для того он вопреки всему выстоял. Борьба продолжается, и Йорг займет в ней свое заслуженное место. Нам и так уж пришлось долго ждать его возвращения.

– Не трогайте меня! – И, повторяя эти слова во второй раз, Андреас их уже выкрикнул: – Не трогайте меня!

– Не поможете ли вы мне унести мебель с террасы, пока не начался дождь? – Это опять Карин попыталась успокоить разбушевавшиеся страсти.

Но хотя оба противника и откликнулись на ее призыв, начав складывать столы и стулья и заносить их в дом, это не положило конец их схватке. Андреас толковал о помиловании и о том, какие обязательства оно налагает на условно освобожденного и какие отсюда для него вытекают опасности. Марко же твердил о борьбе, которую нужно продолжать до победного конца и которая составляет смысл жизни Йорга. В конце концов Карин отправила Андреаса в одну сторону, а Марко в другую искать шезлонги, оставленные в разных концах сада.

Потом начал накрапывать дождь. Карин выглянула за дверь в поисках обоих спорщиков, но затем, сказав себе, что они как-нибудь и сами отыщут дорогу, ушла в дом. Она с удовольствием легла бы с мужем в постель, пристроившись щекой на его руке и положив ладонь ему на грудь, и так уснула бы под шум дождя за раскрытым окном. Однако она не могла позорно бежать, махнув рукой на свою миссию нести людям примирение и утешение. «Ульрих был прав, когда говорил о моей миссии», – подумала она. И тут же вспомнила Кристиану, которая с детских лет взяла на себя еще более трудную миссию. Ей было всего девять лет, когда они с Йоргом остались одни после смерти матери, и с тех пор она, будучи всего на три года старше брата, заменила ему любящую мать, которая лаской и таской, поощряя и остерегая, воспитывала его как добрая наставница и утешительница. Карин досадовала на себя за упоминание о том, что Йорг рос без матери; этим она обидела Кристиану. Она решила попросить у Кристианы прощения и таким образом, возможно, снять ее напряженность и вызвать на беседу.

И тут она и все, кто был в доме, услышали крик.

8

Ульрих и его жена тотчас же поняли, что кричала их дочь. Они вопросительно поглядели друг на друга: откуда шел крик? Глядя на растерянных родителей, остальные тоже насторожились: дочки давно что-то не было видно.

– Когда она ушла?

– Откуда был крик?

– Из парка?

– Из дома?

И вдруг все услышали визг в вестибюле. Ульрих рванулся за дверь, следом за ним ринулась его жена и все остальные. На галерее стояла дочь, совершенно голая, и Йорг, одетый в белую ночную рубашку.

– Тряпка несчастная! Траханье – это борьба! Разве это не ваш лозунг? Бороться – значит трахаться? Ну, чего ты пялишься на мою грудь, если сам ничего не можешь? Ты не мужик! Ты шут гороховый! Ты и в террористах, поди, был шут гороховый, и посадили тебя только потому, что ты все время пялишься женщинам на грудь. Ты – убожество! Шут гороховый и убожество! – Она вложила в свой крик все возмущение, все отвращение и презрение, на какие только была способна.

Однако в ее выкриках звучало скорее отчаяние, чем отвращение, и, высказав все, она разрыдалась.

– Не пялился я на вашу грудь. Мне ничего от вас не надо. Оставьте меня в покое, пожалуйста! Оставьте меня в покое!

«Ну и картинка!» – подумал Хеннер. Вестибюль дома был тускло освещен несколькими свечами, по стенам двигались пляшущие тени, лица Дорле и Йорга были едва различимы в полумраке, зато тем отчетливее проступали ее нагота и его ночная рубашка. Оба умолкли. Они стояли устремленные навстречу друг другу, однако устремленные враждебно. Все происходило как в театре, где разыгрывается какая-то загадочная, нелепая немая сцена, на которую, вытянув шеи, смотрит весь зрительный зал.

Кристиана набросилась на Ульриха:

– Да убери же ты свою дочь! Что она к нему пристала!

– А ты не командуй! – огрызнулся тот, но все-таки побежал наверх, на ходу снимая пиджак, набросил его на плечи дочери и повел ее к одной из дверей, расположенных по бокам галереи.

Йорг озирался вокруг, словно человек, пробудившийся ото сна. Он проводил удаляющуюся пару удивленным взглядом, как будто никогда раньше не видел ни этого мужчину в одной рубашке, ни девушку в накинутом на плечи пиджаке. Он оглядел смущенных гостей и шаркающей походкой, которая так поразила сегодня утром Кристиану, удалился в дверь на другом конце галереи. Сцена опустела.

По выражению лиц Кристианы и Ингеборги можно было ожидать, что они сейчас кинутся наверх, чтобы посмотреть, как там их брат и дочь. У Карин было такое чувство, что после случившегося начнется невесть что, поэтому она обняла обеих женщин за плечи и повела их обратно к столу.

– Этот вечер всем принес слишком много переживаний. Всем, и уж тем более Йоргу и девочке. К утру все понемногу уляжется.

– Мы немедленно уезжаем.

– Дай ей выспаться. Может быть, она и не захочет уезжать. Может быть, она не захочет оставить все как есть, а захочет это по возможности уладить. Она – сильная девочка.

Марко подумал, что девчонка она зажигательная, и ткнул в бок Андреаса:

– Чего это на Йорга нашло? Почему он выпихнул ее из койки? Никак решил заделаться в мусульмане и стать мучеником: на земле только мольба и молитвы, а женщины после, на небесах, где девственниц будет без счета? – Он покачал головой. – Он вроде бы никогда…

Андреас отвернулся, не говоря ни слова. Но у подножия лестницы встретил спускающегося вниз Йорга. Он переменил ночную рубашку на джинсы и майку.

– Ситуация вышла некрасивая, и я не хотел бы, чтобы вечер завершился на этом.

Ему стоило заметного усилия взглянуть в лицо Андреасу; его взгляд то и дело уходил в сторону, но он каждый раз заставлял себя взглянуть ему прямо в глаза. Затем Йорг направился к Хеннеру и мужу Карин, которые беседовали в сторонке, и снова повторил только что сказанное. Андреас последовал за ним, подошел и Марко, который слышал последние слова, и теперь они все обратились к нему лицом в ожидании продолжения. Когда они поняли, что у него заготовлена одна эта фраза, он и сам догадался, что этого маловато.

– Я знаю… Я предстал в некрасивом виде. Кристиана по случаю моей первой ночи на свободе сшила мне на заказ ночную рубашку, потому что мне нравится спать в ночной рубашке, а готовой теперь нигде не купишь. Вот я ее и надел. Я не ожидал, что вы все увидите меня в этом наряде. – Тут он понял, что и этого объяснения недостаточно. – Мы с ней… У нас с ней вышло недоразумение, просто недоразумение, и ничего более. – Теперь сказанного будет достаточно. Он признал, что показал себя не в лучшем виде, признался, что произошло недоразумение, так что он исполнил все, что требовалось, и остальные должны будут оставить его в покое. Он посмотрел на них. – Я выпью еще бокал красного вина.

9

Ульрих сел на стул возле лежащей на кровати дочери. Она натянула одеяло до самого подбородка и отвернула лицо. Ульриху не было видно, как она плачет, он только слышал этот плач. Он положил ладонь на одеяло, почувствовал ее плечо и постарался придать своей руке утешительную, успокоительную весомость. Когда слезы иссякли, он еще немножко подождал и затем сказал:

– Ты не должна чувствовать себя униженной. Просто тебе попался не тот человек.

Она обернулась к нему заплаканным лицом:

– Он ударил меня. Не сильно, но ударил. Поэтому я закричала.

– Он просто не выдержал. Он не хотел обидеть тебя, хотел только избавиться от твоего присутствия.

– Но почему? Ему было бы со мной хорошо!

Он кивнул. Ну да. Его дочь подумала, что осчастливит Йорга! Не то чтобы это было ее главной целью, она не бросалась ему на шею ради того, чтобы его осчастливить. Или потому, что внезапно в него влюбилась. Она хотела переспать со знаменитым террористом, чтобы потом можно было похвастаться, что вот, мол, я спала со знаменитым террористом. Но она не стала бы этого делать, если бы не сказала себе, что ему от этого будет хорошо после стольких-то лет тюрьмы!

Он вспомнил, как сам коллекционировал знаменитостей. Начиная с Дучке. Это было еще в школе, он прогулял уроки, поехал в Берлин и не успокоился, пока не встретился с Дучке и не обменялся с ним парой слов о борьбе учащихся. Остальные считали его тогда отчаянным леваком, и он не мешал им так думать, а иногда и сам попадался на удочку собственной славы. Хотя, вообще-то, он знал, что просто хотел личной встречи с ними: с Дучке, Маркузе, Хабермасом, Мичерлихом и, наконец, с Сартром. Встреча с Сартром была его главной гордостью; он снова просто отправился в путь, на этот раз не поездом, а на машине, и два дня проторчал под окнами Сартра, пока на третий ему не удалось с ним заговорить, посидеть вместе несколько минут в кафе и попить эспрессо. Потом к столику подошла какая-то женщина, и он ушел. Он до сих пор не мог себе простить, что не узнал тогда Симону де Бовуар и не показал себя перед ними несколькими изящными замечаниями как обаятельный собеседник. Тогда он свободно говорил по-французски.

«Чего только не заложено в этих генах!» – подумал он с удивлением. Он никогда не рассказывал дочери о своем увлечении знаменитостями, так что она не могла заразиться от него коллекционерской страстью, эту страсть она могла только унаследовать. Неожиданно в его памяти всплыла картинка, как она крест-накрест вдевает шнурки на спортивных ботинках: кладя на левом башмаке правую половинку шнурка поверх левой, а на правом башмаке левую поверх правой, так что шнуровка на башмаках получается зеркально симметричной. Он тоже зашнуровывал башмаки точно так же, как она, и никогда не учил ее этому и даже не показывал при ней, что надо так делать.

– Не откроешь мне окно, папочка? Пожалуйста!

Он встал, открыл обе створки, впустил в комнату прохладный, влажный воздух с шумом дождя и снова вернулся на свое место.

Дочь посмотрела на него так, словно хотела по выражению лица прочитать ответ на невысказанный вопрос. Затем неожиданно выпалила:

– Давай уедем завтра пораньше! Можно? Чтобы уже ни с кем не встречаться.

– Давай подождем до завтра, а там посмотрим по настроению.

– Но если я не захочу ни с кем встречаться, вы меня не будете заставлять? Обещаешь?

Интересно, когда он в последний раз отказывался исполнить ее просьбу? Он так и не смог припомнить такого случая. Сколько он помнил, его дочь никогда не просила его ни о чем похожем на бегство. Она всегда просила о чем-то таком, что она хотела бы заиметь, – это могло быть платье, украшение, лошадь, путешествие. Для него эти просьбы были выражением ее жажды жизни. Она ненасытно наслаждалась жизнью и всем, что эта жизнь ей предлагала. Ненасытная жажда жизни и жизнерадостный настрой – ведь, кажется, одно с другим связано? Разве его дочь не старалась всегда справляться с вызовами, которые бросала ей жизнь? Он был рад подарить ей лошадь, так как дочка уже в семь лет была отважной наездницей, а поездку в Америку на пару с подружкой подарил, потому что они обе в шестнадцать лет пожелали познакомиться со страной «Грейхаунда».

– Я всегда восхищался твоей храбростью, – сказал он со смехом. – Я знаю, ты балованная девчонка, но ты не трусиха.

Она его уже не слушала. Она заснула. Исчезла капризная гримаска с надутыми губками; на лице появилось прелестное выражение младенческого покоя. «Ангел мой! – подумал Ульрих. – Мой белокурый кудрявый ангел с полными губками и высокой грудью!» Ульрих никогда не понимал тех отцов, которые испытывают сексуальное влечение к дочерям, не достигшим пубертатного возраста, не понимал он и Гумберта Гумберта, который полюбил в Лолите не женщину, а дитя. Однако он мог понять тех отцов и учителей, которых сражала женственность их дочерей или учениц. И он не просто им сочувствовал, он сам был одним из них. Он постоянно ловил себя на том, что ему стоит огромных усилий слушать, что говорит ему его дочь, вместо того чтобы только смотреть на ее губы, не глядеть как завороженный на ее подрагивающую грудь, когда она спускается с лестницы, или на попку, когда она шла впереди него, поднимаясь по ступенькам. А летом, когда она надевала блузки и майки с широким вырезом, так что видно было не только как подрагивают на ходу ее груди, но можно было заметить легкое волнение кожи, – смотреть на это было мучением; сладостное чувство гордости, которое он при этом испытывал, было тем не менее мукой.

Что же это Йорг – совсем ослеп, что ли? Или он настолько упертый, что способен разглядеть красоту только в идеологически подкованной революционерке? Или он в тюрьме стал гомиком? Или просто отвык от этого? Отвык? Ульрих был рад, что между его дочерью и Йоргом ничего не состоялось. Ульриху мало было известно о ее сексуальном опыте. Он надеялся, что она встретит на своем пути любовь и счастье и что беды минуют ее. В его представлении, с Йоргом у нее вряд ли могло получиться что-то хорошее. Но хотя он и радовался, что все так сложилось, ему было обидно, что Йорг отказал его дочери. Это было глупо, но еще того глупее было, что ему хотелось отомстить Йоргу. Он это и сам понимал, но ничего не мог с собой поделать. Вдобавок Йорг и Кристиана всегда важничали перед ним, и он с давних пор был на них за это зол. Он только не знал, что делать со своей злостью.

Он прислушался. Дочка тихонько посапывала. В листве деревьев и на песчаных дорожках шуршал дождь. Побулькивали водосточные трубы. Где-то играл саксофон – грустная, медленная мелодия, казалось, доносится издалека. Помогая себе руками, Ульрих поднялся, затворил одну створку окна, другую оставил приоткрытой, на цыпочках подошел к двери, осторожно отворил и затворил ее за собой. Теперь саксофон зазвучал отчетливее, звуки доносились снизу. Мелодия была ему знакома, но он забыл, как она называлась и кто ее играл. В былое время они насвистывали ее вместо пароля, когда надо было вызвать кого-то из дому. Былое время! Чем дольше длилась встреча с тогдашними друзьями, чем яснее Ульрих вспоминал прошлое, чего хотели и чего добивались в то давнее время он и его друзья, тем более чужим казалось ему то, что было прежде.

Подумать только, как ускользает из памяти жизнь! Он попытался вспомнить детство, школу, свой первый брак. В голове всплывали отдельные картины, какие-то события, настроения. Он мог сказать себе: вот как это выглядело тогда, вот что тогда случилось, вот что я тогда почувствовал. Но все это существовало как кинофильм, отдельно от него самого, и он ощущал себя обманутым. Потом он разозлился. «С какой стати я буду копаться в прошлом? Я же никогда этим не занимаюсь. Я практический человек. Моя забота – о том, что происходит сегодня и что будет завтра».

Никуда он завтра отсюда не уедет!

10

Когда саксофон кончил играть и Кристиана нажала на маленьком портативном приборе кнопку «выкл», большинство присутствующих стали прощаться: «Спокойной ночи!», «Хороших вам снов!», «Увидимся утром».

Ильза не ушла из-за стола, хотя и чувствовала, что Йорг и Марко предпочли бы остаться без нее. Марко с удовольствием спровадил бы и Кристиану, но она ни за что не желала ему уступать, да и Йорг удерживал ее за столом, обращаясь столько же к ней, сколько и к Марко и подливая ей вина. Напряжение, установившееся между ними троими, достигло такой силы, что Ильза явственно слышала потрескивание электрических разрядов, но упорно не поддавалась первому побуждению поскорее незаметно исчезнуть, которое подсказывала ей ее робость.

Сперва она только слушала. Затем нашла все сказанное неинтересным. Слова, которыми обменивались Йорг, Кристиана и Марко, казались ей такими же случайными и не имеющими значения, как материал, из которого изготовлены игральные кости в руках противостоящих друг другу игроков. Борьба между этими троими получала свое выражение не в словах, а в интонациях, жестах, выражении лиц. В визгливой резкости Кристианы, во вкрадчивой, обволакивающей прилипчивости Марко. Марко всем своим видом изображал удачливого победителя игры, а Кристиана все больше впадала в отчаяние. Йорг говорил не меньше этих двоих и не менее громко. Но Ильзе становилось все ясней и ясней, что он не ведет борьбу всерьез. Борьбу вели те двое. Они боролись за его душу.

А он этим наслаждался. Не одно лишь вино развязало ему язык, разрумянило щеки и придало округлости его жестам. Не только теплый свет свечей сглаживал резкость его глубоких морщин. Йорг оживился оттого, что оказался центром внимания, почувствовал, какую важность и ценность он представляет для Кристианы и Марко. От этого он молодел. Поэтому он вновь и вновь подзадоривал обоих, подогревал их воинственный пыл.

– Он же еще совсем мальчик, – примирительно говорил он Кристиане в ответ на ее обращенные к Марко упреки в том, что приветственное обращение Йорга в адрес конгресса против насилия едва не привело к отказу в помиловании, на что Марко не мог не показать себя хотя и молодым, но сознательным революционером, имеющим полное право призывать на свою сторону Йорга. – Ты хотела бы лишить меня права самостоятельно принимать решения, – упрекнул он Кристиану, которая была против, чтобы он встречался с устроителями конгресса, на что она не могла не ответить ему заверениями, как высоко она ценит его ум и здравый смысл.

Марко твердил свое:

– Я не хочу, чтобы ты ввязывался во все, что бы ни делалось. Но ты нужен нам. Мы не знаем, как нам бороться против системы. Мы спорим и спорим, и время от времени кто-то из наших проводит акцию, и перед федеральной прокуратурой разгорается пожар или объявляется тревога на вокзале, и поезда начинают запаздывать, но это же все детские игрушки! А ведь вместе с товарищами из мусульманских организаций мы могли бы действительно предпринять что-то крупное. Они с их энергией и мы с нашим знанием этой страны могли бы сообща нанести по-настоящему чувствительный удар. Но тут встревают те, которые говорят, что с кем угодно, только не с этими; мол, коли на то пошло, то с таким же успехом можно объединяться с правыми, а другие говорят: вот именно, что с правыми, почему бы и нет! А к этому добавь еще и старые дискуссии, которые ты в свое время уже проходил, против кого допустимо насилие: против людей или против явлений, или насилие вообще исключено. Нам нужен кто-то, кто пользуется авторитетом. Остальные участники РАФ от всего отказались, они покаялись и, пустив слезу, попросили прощения, а ты – нет. Ты даже не представляешь себе, каким ты пользуешься авторитетом!

Йорг отрицательно помотал головой. Но лишь потому, что еще не наслушался. Он хотел услышать больше про свою стойкость в тюрьме, про восхищение молодежи, про то, каким авторитетом он пользуется в молодежной среде, и про ответственность, которая на нем лежит. Да, настаивал Марко, такой авторитет порождает ответственность и Йорг не вправе бросить молодежь в трудную минуту.

Что могла возразить ему на это Кристиана? Призывать Йорга, чтобы он повременил с решением:

– Ведь еще и суток не прошло с тех пор, как ты вышел из тюрьмы…

– Повременить! – насмешливо воскликнул Марко. – Повременить? Ему пришлось повременить целых двадцать три года. Он выстоял на протяжении двадцати трех лет, для того чтобы стать тем образцовым примером, какой являет собой сейчас. Или ты бы и Нельсона Манделу отправила после тюрьмы «Роббен-Айленд» для поправки здоровья в Альгой?

Нельсон Мандела? Ильза взглянула на Йорга. Тот улыбался немного смущенно, но не выразил несогласия. Неужели его жажда признания так велика? А как бы я на его месте изголодалась за двадцать три года? Могла бы я устоять перед Марко? Марко был хорош! Когда он прямо глядел в лицо Йоргу своими голубыми глазами, то казалось, словно он доверчиво кладет к его ногам свою молодость. Как бы ни относился Йорг к идее возобновления своей борьбы против системы, к сотрудничеству с «Аль-Каидой» и к тому, что на него смотрят как на образец, но в восторженное преклонение Марко он верил и был убежден, что Марко в своем восхищении не одинок.

– Неужели ты забыл, как часто ты говорил мне, что стосковался по природе? По лесам и лугам, по молодой весенней зелени и по краскам осени, по запахам свежескошенной травы и прелой листвы? О том, как ты стосковался по морю? Иногда ты говорил, что после освобождения отправишься гулять по пляжу, глядя на волны, и будешь неустанно идти, пока тебя не наполнит ритм набегающих волн. А иногда ты мечтал о большом саде с фруктовыми деревьями, под ними ты хотел лежать весной в шезлонге, завернувшись от холодка в одеяло. Не дай отнять у тебя эти мечты!

В присутствии сидевшего за столом Марко Йоргу было стыдно слушать про свои мечты и грезы.

– Тогда я был в отчаянии, Кристиана. Теперь я яснее сознаю, что на мне лежит двойная ответственность: не только перед самим собой, но и перед теми, кто в меня верит. Однако гроза закончилась, и я не прочь прогуляться с тобой по лесу и по лужайке. – Он улыбнулся Кристиане. – Пошли?

И снова Кристиана тотчас же все простила ему. Нельзя быть такой обидчивой. Йорг не предал ради Марко их общие мечты о том, чтобы вместе побыть на лоне природы. Она вскочила даже раньше Йорга и, когда он тоже поднялся, взяла его под локоть, прицепившись к его руке жестом влюбленной женщины.

– Нам понадобится фонарик?

– Нет, я знаю все дорожки.

– К нашему возвращению вы уже наверняка ляжете спать. Допейте бутылку, и спокойных вам снов!

Помахав правой рукой, Йорг левой обхватил Кристиану за талию. Они распахнули обе створки дверей, ведущих в сад, вышли на террасу и исчезли в ночи.

– Раз так, то давай. – Марко разлил себе и Ильзе остатки вина. – Хочешь? – сказал он, предлагая ей закурить.

– Нет, спасибо.

Марко неторопливо зажег свою сигарету.

– Весь вечер ты на меня смотрела так, словно спрашивала себя, верю ли я в то, что говорю. Или в своем ли я уме. Поверь мне, я в своем уме и верю в то, что говорю. А вот я спрашиваю себя, понимаешь ли ты и тебе подобные, что происходит в мире. Ты, вероятно, считаешь, что одиннадцатое сентября – бредовая выходка сумасшедших мусульман. Нет, без одиннадцатого сентября не было бы ни одного из тех изменений к лучшему, которые произошли в последние годы. Возобновилось внимание к палестинцам, что, как-никак, является ключом к миру на Ближнем Востоке, и к мусульманам, составляющим, как-никак, четверть населения земли, оживилось ощущение планетарных угроз, начиная от экономических и кончая экологическими, люди на собственном опыте поняли, что за эксплуатацию приходится дорого платить, причем цена все растет и растет. Для того чтобы мир образумился, ему иногда требуется шок, так же как отдельно взятому человеку. После первого инфаркта мой отец наконец начал вести разумный образ жизни, то есть живет так, как вообще следует жить. Другим для этого требуются два или три инфаркта.

– От инфаркта иногда умирают.

Марко загасил недокуренную сигарету, допил свое вино и встал из-за стола:

– Да ну, Ильза! (Ведь тебя так зовут – Ильза?) Тот, кто в наше время умирает от инфаркта, сам в этом виноват.

11

Очутившись в своей комнате, Ильза немного посидела в темноте, прежде чем зажечь свечку и раскрыть заветную тетрадь.

«Он – лучший из всех». Это замечание Йорга о Яне не шло у нее из головы. Может быть, он говорил о каком-то другом Яне? Если Йорг имел в виду их общего друга, то скажи он хотя бы: «Он был лучшим из всех», это все равно не вязалось бы с его высказываниями на похоронах и даже в таком виде прозвучало бы довольно неожиданно. А уж «Он – лучший из всех» вообще ни с чем не сообразно. Разве что их общий друг Ян и вправду не покончил тогда с собой, а сбежал от своей прошлой жизни, с тем чтобы начать новую – жизнь террориста, которую он продолжает вести по сей день. В таком случае презрение, которое выражал Йорг на похоронах, было напускным, а нынешнее восхищение – его искренним мнением. Если все это так, то Ян действительно заслуживает его восхищения как террорист, который не дал себя поймать.

Ильза вспоминала расследование, которое она проводила тогда, и старалась представить себе, каким образом Ян сумел всех обмануть. Он должен был подкупить похоронное бюро или воздействовать на него шантажом. Похоронное бюро забрало его из Франции, доставило в Германию, устроило прощание с усопшим и его похороны. Оно же могло обеспечить и подставной труп, который вскрывали французские судебно-медицинские эксперты. То, что подставной труп был одет в свитер и джинсы, было, конечно, их проколом. Вероятно, Ян не позаботился захватить с собой второй костюм. Еще кто-то должен был помогать Яну – какой-нибудь врач, возможно, женщина, может быть, медсестра.

Французская полиция получила тогда анонимный звонок. Было шесть часов, свежее весеннее утро после холодной ночи. Полицейский на мотоцикле поехал на обрывистый берег и обнаружил на указанном месте брошенную машину. Машина была марки «Deux Chevaux». Ностальгия, смешанная со снобизмом, не позволила Яну обзавестись «мерседесом», как у остальных служащих его конторы. Двигатель выработал весь бензин уже некоторое время назад и теперь не работал, стекла были чистые и прозрачные, и полицейский отчетливо мог разглядеть Яна, который сидел, откинувшись на спинку сиденья и привалившись к окну, с открытыми глазами и ртом и сложенными на коленях руками. Полицейский сразу понял, что произошло: от выхлопной трубы к пассажирскому сиденью через тщательно заткнутое окно был протянут шланг. По всему было видно, что он так мертв, как только может быть мертв мертвец, о том же говорили и все прочие признаки: холодная зеленоватая кожа, отсутствие дыхания. Полицейский сообщил обо всем в диспетчерскую, вызвал карету «скорой помощи» и, перед тем как она приехала, сделал нужные снимки: вид машины, шланг на выхлопной трубе, шланг в окне, булыжник на педали газа, Ян на земле возле машины, лицо Яна сверху анфас и сбоку.

Ильза и Улла рассматривали их снова и снова. И во время поездки в Нормандию собрали все сведения, которые мог сообщить полицейский. Звали полицейского Жак Бом, он был отцом троих детей, отнесся к женщинам с большим сочувствием и с готовностью согласился подробно рассказать им всю историю и ответить на все вопросы. Не подозрительна ли анонимность звонка? Нет, дело было в воскресенье, и звонивший не хотел терять время, если его привлекут как свидетеля. Почему вслед за первой машиной «скорой помощи» приехала еще вторая? Все службы спасения работают на частоте полиции, и случается, что перехватывают друг у друга клиентов. Сначала Жак Бом беседовал с Ильзой и Уллой в полицейском участке, затем сидел с ними в кафе, пока они не составили себе полную картину.

Сейчас Ильза представила себе, что происходило до и после.

Ян стоит, прислонясь к машине, и ждет, когда опустеет бак. Темная ночь. Луна и звезды скрылись за тучами, и звезды не светятся отраженным светом, как это бывает в городе; здесь нет городских огней. Вдалеке Ян различает огни маяка, они светят не ярче звезды, посылая через равномерные интервалы вспыхивающий и исчезающий луч.

Сын священника, увлекавшийся в школе богословием, а в студенческие годы философией, всю свою жизнь следовавший правилам порядочности, Ян от мыслей о звездном небе, которого он не видит, переходит к нравственному закону, которого не ощущает, и к тому шагу, который он готовится совершить: бросить жену и детей. Как и в прошедшие недели, когда он над этим думал, Ян и тут успокаивает себя мыслью о том, что они никогда не узнают, что он сделал. Что для них он умрет. Что мертвых можно только оплакивать. Что даже того, кто сам покончил с собой, нельзя обвинять, а можно только пожалеть. Что те, кого он бросает, не испытают горького чувства покинутости, а лишь горе утраты – горе, причиненное не человеком, а смертью, – мы знаем, что бунт против нее бесполезен и остается только покорно смириться. И дальше он думает о новой жизни и могуществе, которое в ней обретет, – могуществе фантома, чье истинное «я» никому не известно и чей след теряется в пустоте. Тем дерзновеннее будут его дела! Он впишет себя в скрижали истории, для начала в качестве анонима, а впоследствии, может быть, все-таки под своим настоящим именем, открыв миру, кто на самом деле поставил на колени систему и вырвал у нее справедливость. У сомнительного предприятия, интересы которого ему пришлось представлять по милости адвокатской конторы и бумаги которого он предусмотрительно уничтожил, он все ж таки успел отщипнуть миллион.

Яна пробирает озноб, несмотря на тепло, исходящее от тихо ворчащего, слегка вибрирующего автомобиля. Он знает, что скоро ему станет еще холоднее.

Мотор, кашлянув, замирает. Но ночь не безмолвна. Громко шумят, набегая на берег, морские волны, чтобы, шлепнувшись о скалы, разлететься на брызги, а затем с шипением откатиться в море, унося с собою песок и гальку. Временами где-нибудь вскрикивает чайка. Ян смотрит на циферблат. Три часа. Остальные вот-вот будут здесь. Или приедет только один человек.

Затем Ян слышит машину. Звук становится громче, когда она проезжает по возвышенности, потом начинает мелькать приглушенный свет фар, звук становится тише, когда машина спускается в низину. На развилке, где от проезжей дороги отходит ведущая к утесам тропа, машина останавливается. Ян слышит, как хлопнула дверца. Значит, приехал кто-то один.

Французские товарищи прислали женщину. Она дружелюбна, деловита, лаконична:

– Ты знаешь, что в случае неудачи ты умрешь?

– Да.

Ян не умрет. Он это знает.

– Закатай рукав, нужно найти вену.

Ян снимает куртку, кладет ее на крышу машины, расстегивает манжету и закатывает рукав. Она протягивает ему фонарик, жестом показывая, чтобы он посветил. Стиснув отбивающие дробь зубы, он держит фонарик. Она наполняет шприц. «Сперва валиум». Он отводит глаза от иголки, когда она вводит ее в вену. Она долго возилась, и он все же покосился туда. Она не возится, это шприц очень большой. Наконец женщина закончила и подает ему тампон, чтобы он прижал его к месту укола. «А теперь кардиогрин». Об этом она его не предупреждала. Но второй укол оказался быстрым.

Ян застегивает манжету, надевает куртку и садится в машину. Она обводит фонариком землю около машины, проверяя, не обронила ли нечаянно какой-нибудь тампон, обрывок упаковки или ампулу. Стоя на подножке в открытой дверце, она объясняет ему, что будет дальше: «Через пятнадцать минут ты заснешь. К шести часам ты остынешь, и дыхание станет таким слабым, что полиция, если не будет осматривать тебя с исключительной внимательностью, решит, что ты мертв. Они вызовут „скорую“. – Она рассмеялась. – Кардиогрин – это моя идея. С ним получаются замечательные трупы». Она приподняла его тяжелеющие веки, посветила в глаза и потрепала по щекам. – В половину или четверть седьмого тебя заберет наша „скорая“. Bonne chance!»[72] – Она захлопывает дверцу и уходит.

Внезапно на него накатывает страх. То, что должно было лишь изображать подобие смерти, вызывает у него ощущение смерти настоящей. Его жизнь подходит к концу, а то, что настанет потом, будет уже не его жизнь, а чья-то другая. Это если она настанет. Ян уже не уверен, что не умрет. Со смертью нельзя играть. С ней шутки плохи. Смерть…

Охваченный предсмертным страхом, Ян теряет сознание.

Ильза закрывает тетрадку. Она бы с удовольствием выпила сейчас еще бокал красного вина, но, испугавшись безмолвной тишины и тьмы, царящих в доме, так и не решилась сходить на кухню. В постели она от страха долго не могла уснуть, словно и для нее уснуть значило подразнить смерть. Или именно это мы и делаем каждый раз, как погружаемся в сон? И как же тогда понимать наш уход? Если мы, желая умереть для окружающих, в то же время хотим оставаться живыми?

Но тут и она заснула.

12

Ильза напрасно испугалась безмолвной тишины утонувшего во тьме дома. На кухне при зажженной свече сидела за столом Кристиана. Она устроилась тут выпить перед сном бокал красного вина. Допив его, она налила себе еще и все думала, как бы сделать так, чтобы завтра день прошел более упорядоченно, чем сегодня. Сегодня ничего не шло по задуманному плану. Конечно же, Йорг должен был получить то признание, которого он так давно был лишен. Но ведь не от Марко же! Кристиана все время держалась подальше от группы общественной поддержки и даже всячески старалась оградить от контакта с ней Йорга. Йорг должен был получить заслуженное признание сначала со стороны старых друзей, затем благодаря докладам, интервью, участию в различных ток-шоу и, наконец, благодаря автобиографии, выпущенной солидным издательством. Она знала, что все это он может сделать и таланта ему не занимать, и знала также, что публике нравятся люди, которые, пройдя через ад, сумели осмыслить пережитое и вынести из него уроки. Если Йорг пойдет на поводу у Марко, он упустит главный шанс, который предоставила ему жизнь. И почему он не заинтересовался Маргаретой, хотя жизнерадостность и душевность – это как раз то, что ему сейчас больше всего нужно? Познакомившись девять лет назад с Маргаретой, Кристиана сразу поняла, что та просто создана для Йорга. За прошедшие годы Маргарета косвенно многое узнала о Йорге и даже проявила некоторую заинтересованность в том, чтобы съездить к нему на свидание. Однако Кристиана ни разу не взяла с собой Маргарету к заключенному Йоргу, приберегая эту встречу для Йорга освобожденного. Теперь Йорг на свободе, и, казалось бы, тут бы оно и должно закрутиться. Однако ничего не закрутилось. И ночная рубашка туда же! Она хотела порадовать Йорга, а вместо этого выставила его посмешищем. Наверное, он ее за это теперь ненавидит!

Как же мы беззащитны в бессонные ночи! Отданные во власть глупым мыслям, с которыми наш бодрствующий ум управился бы в два счета, во власть безнадежного уныния, от которого в дневное время ты спасаешься мелкими достижениями вроде постиранного белья, удачно припаркованной машины, тем, что утешил кого-нибудь из своих друзей, отданные во власть тоски, которую мы одолеваем физическим утомлением, сражаясь за победу на теннисном корте, изнуряя себя бегом трусцой или подниманием гирь. В бессонные ночи мы включаем телевизор или хватаемся за книгу, с тем чтобы, так и не уснув, добиться только того, чтобы веки наши сомкнулись и мы вновь стали жертвой глупых мыслей, безнадежного уныния и печали. У Кристианы не было под рукой даже телевизора или книжки, у нее было только красное вино, но и оно не помогало. Как же ей сделать так, чтобы организовать как следует завтрашний день? Она не имела представления.

Однако она должна справиться с этой задачей! Если она не сумеет лучше наладить его следующий день, то как же тогда она добьется, чтобы он вступил в новую, лучшую жизнь? Это он-то, который ни разу не узнал на себе, что такое жизнь – настоящая жизнь, с работой, сослуживцами, постоянным местом жительства, а всегда жил точно на чемоданах, всегда стремился куда-то еще, всегда затевал что-то новое и душой был не там, где сейчас находился, ибо мыслями стремился к чему-то другому, не к тому, что он в этот момент делал. Она должна научить его жить.

Напрасно она раньше поддерживала его в этих порывах! Она гордилась тем, как свободно ее младший братишка умеет переноситься мечтами в другие времена и страны и как живо он об этом рассказывает. Она умилялась благородством тех подвигов, которые он совершал в своих фантазиях, спасая с Фальком фон Штауфом Мариенбург, борясь плечом к плечу с Т. Э. Лоуренсом за освобождение арабов, с Розой Паркс – против расовой сегрегации. Разве это не доказывало, что он хороший мальчик? Затем его воображение обратилось на современность и грядущее, и прежнее «Ах, если бы я жил тогда, я бы…» превратилось в «Ах, если бы я мог сейчас…» и «Я бы сейчас хотел…». Она и в этом его поддерживала. Да и как было не поддержать его, когда он не желал мириться с тем, что плохо в современном мире, хотел бороться за справедливость, сражаться с угнетателями и эксплуататорами и помогать униженным и оскорбленным? Оказывается, она была не права, что так поступала. И тем более нельзя было показывать ему, как мечтает она видеть его героем и вершителем великих подвигов.

Она знала, что матери иногда губят своих сыновей тем, что возлагают на них слишком много надежд. Но она не была матерью Йорга и уж тем более не была одной из тех матерей, которые не имеют собственной жизни, которым нечего для себя ожидать, и потому они все свои надежды должны возлагать на сына, и любила она Йорга просто так, независимо от того, совершит ли он великие подвиги или нет. Нет, не может быть, чтобы она нанесла вред Йоргу своими ожиданиями! Или все-таки да?

Или, может быть, у нее было чересчур много собственной жизни и ей следовало бросить занятия на медицинском факультете, которые отнимали у нее столько сил как раз в те годы, когда Йорг переживал переходный возраст? Потом, когда он начал отлынивать от занятий в университете, она проходила ординатуру, и снова у нее оставалось на него мало времени. Она долго не замечала, к чему идет дело. А когда поняла, то было уже слишком поздно.

Она встряхнула головой. Хватит о прошлом! Что сделать, чтобы обеспечить Йоргу будущее? Лучшим из всего, что ему предлагали, была волонтерская работа в одном издательстве. Хорошо оплачиваемая работа волонтером – уже это ей не понравилось. Волонтерские места на дороге не валялись, и волонтеры обычно работали за скромную плату. Владелец издательства хотел только утолить свою жажду революционной романтики и увлеченность терроризмом, использовать Йорга как украшение и ради этого готов был не поскупиться, однако в работе Йорга он на самом деле не был заинтересован. Может быть, Хеннер подыщет что-то для Йорга в какой-нибудь газете? Или Карин в церкви? Ульрих в своих лабораториях? Ульрих, наверное, нашел бы Йоргу работу, но Йорг не согласится надеть белый халат и отливать коронки. Что, впрочем, и не обязательно, если он с первого раза сумеет правильно разыграть свои карты, когда его пригласят выступить в ток-шоу. Нужно подыскать ему профессионала, который бы его поднатаскал. Но станет ли он слушать профессионала?

Ближайшие несколько недель пугали Кристиану. Чем он займется, пока она будет на работе? Будет ли сидеть дома из боязни выйти на улицу и окунуться в толпу? Или, изголодавшись по впечатлениям живой жизни, начнет совершать глупость за глупостью? Она договорилась с сыном соседки, чтобы тот научил Йорга обращаться с компьютером и пользоваться Интернетом. В гостевой комнате (она же комната Йорга) Кристиана сложила рукописи Йорга и книжки, которыми он пользовался тридцать лет назад, когда трудился над магистерской диссертацией. В тюрьме он не захотел продолжать эту работу. Может быть, займется теперь, на свободе? Но в это ей не верилось. Страх рисовал ей картину, как он, одетый в блестящий тренировочный костюм из синтетики, плетется, шаркая ногами, по улицам, по которым в их квартале бесцельно, уныло шатались безработные с сигаретой во рту, собакой на поводке и банкой пива в руке.

Она понимала, что пора ложиться. Как она управится завтра, начав день усталая и с тяжелой похмельной головой? Она встала и оглядела кухню. Возле мойки высились горы грязной посуды, плита была уставлена засаленными сковородками и кастрюлями. Кристиана вздохнула от ужаса перед громадностью предстоящей задачи и от облегчения, поскольку, в отличие от задачи, связанной с Йоргом, эта была все же решаемой. Она зажгла еще несколько свечей, поставила на огонь кастрюлю с водой, на треть наполнила раковину холодной водой, развела в ней моющее средство, соскребла с тарелок колбасные ошметки и листки салата и сложила посуду в мойку. Когда кастрюля закипела, она долила в мойку кипяток и поставила греть новую воду. Стаканы, тарелки, миски, столовые приборы, за ними кастрюльки и сковородки – работа спорилась у нее в руках, и голова понемногу прояснялась, и на сердце становилось спокойнее.

Затем она почувствовала, что за ней наблюдают, и подняла взгляд. На пороге, прислонясь к косяку, стоял Хеннер, в джинсах и майке навыпуск, и смотрел на нее, засунув руки в задние карманы брюк.

13

– И давно ты пришел сюда наблюдать за мной? – Она снова склонилась над сковородкой, которая никак не хотела отчищаться.

– Две кастрюльки тому назад.

Она кивнула и продолжила мытье. Он остался на месте и продолжал наблюдать за ее работой. Она спрашивала себя, какое впечатление производит на него сейчас? Узнает ли он в ней ту женщину, которая ему когда-то нравилась? И что вызывает у него это узнавание: восхищение, сострадание или ее вид его ужасает?

– Вот этот жест – как ты между делом мизинчиком убираешь за ухо свесившуюся прядь – остался у тебя таким же, как раньше. И то, как ты вытягиваешься всем туловищем, когда другая на твоем месте сделала бы шажок вправо или влево. И то, как задаешь вопросы: лаконично, серьезно и без малейшего заигрывания.

«Да притом так, что меня сразу начинает мучить совесть. Нет, – подумал Хеннер, – ты совершенно не изменилась. И моя реакция при виде тебя тоже нисколько не изменилась».

Хеннер разглядел седину в каштановых волосах Кристианы, набрякшие мешочки под глазами, глубокие борозды морщин над переносицей и от крыльев носа к уголкам рта. Разглядел старческую «гречку» на кистях рук и выцветшие веснушки. Разглядел, что Кристиана не прилагает никаких усилий для того, чтобы сохранить фигуру, не занимается ни спортом, ни гимнастикой, ни йогой. Он видел все это, и его это не раздражало. В те давние времена его даже привлекало к ней то, что она старше его на несколько лет.

– Скажи мне, что вообще тогда случилось?

Она не прервала свою работу и не оглянулась на него:

– О чем это ты?

Хеннер не поверил, что она так спросила всерьез, и потому ничего не ответил. Но через некоторое время она повторила свой вопрос, по-прежнему не прерывая работы и не оборачиваясь к собеседнику:

– Что ты хотел узнать?

Он вздохнул, отделился от косяка, нагнулся к ящику с газировкой, достал бутылку и пошел прочь.

– Спокойной ночи, Кристиана!

Она домыла посуду, вычистила плиту, вытерла стол и спустила воду. Затем она вытерла посуду, хотя могла бы просто поставить ее в сушилку. Затем накрыла стол для завтрака. Потом села и налила себе еще бокал. Не помогло никакое мытье и вытирание, не помогла и подготовка стола. Придется поговорить с Хеннером. Как журналист, он обладает слишком большой властью и слишком нужен ей как человек, который может устроить будущее Йорга, чтобы отделаться от него враньем. Надо ответить на его вопросы. Но что сказать ему? Правду?

Она задула свечи, вышла в вестибюль, поднялась по лестнице и направилась к комнате Хеннера. Из-под двери пробивался свет. Она не стала стучать. Открыла дверь и вошла. Хеннер лежал в кровати, головой к стенке, подсунув под спину подушку, и читал при свете свечи. Подняв глаза от книги, он встретил ее спокойным взглядом с выражением готовности на лице. Да, ей тогда понравились его спокойствие и его готовность пойти ей навстречу – навстречу ее желаниям, мыслям, настроениям. В этой встречной готовности была какая-то легковесность – это была открытость для всех и кого угодно. Или виновата только ее опасливость? Она снова встретила знакомую готовность и спокойствие в выражении его лица, глаз, большого узкогубого рта, решительного подбородка.

– Ты испортишь глаза.

Он опустил книгу:

– Нет. Это одна из тех ложных истин, которые нам внушают в детстве, вроде того, что ожоги надо смазывать растительным маслом, а при поносе принимать уголь.

– Что ты читаешь?

– Роман. Про журналистку и журналиста, про их соперничество, любовь и расставание. – Он положил книгу на стул возле кровати, на котором горела свечка, и засмеялся: – Когда-то мы были близки с этой писательницей, и я хочу заранее узнать, меня ли она описала, прежде чем другие начнут со мной об этом говорить.

– И это действительно так?

– Да, но, исходя из того, что я успел прочесть, никто, кроме меня, об этом не догадается.

Немного поколебавшись, Кристиана спросила:

– Можно я присяду у тебя в ногах? Я бы тогда тоже прислонилась к стенке.

Хеннер кивнул и поджал под себя ноги:

– Садись, пожалуйста.

После этого он молча приготовился внимательно слушать.

– Я неспроста так сказала. Я действительно не поняла, о чем ты хотел спросить.

Он посмотрел на нее с изумлением:

– Ну, знаешь, Кристиана!

Она смотрела на него все так же серьезно:

– Тогда столько всего случилось.

Он не верил своим ушам. Неужели в ее восприятии то лето было совсем не таким, каким оно представлялось ему? Неужели для нее оно не стало тем летом любви, каким было для него?

С тех пор как они с Йоргом стали друзьями, он смотрел на нее с обожанием – иначе это не назовешь, – восхищаясь красотой, неприступностью старшей сестры. Она была с ним всегда приветлива, но он чувствовал, что она не замечает его как личность, для нее он оставался только другом младшего брата, дружба с которым может быть полезной, а может быть вредной. Вплоть до этого лета. Тут вдруг она стала относиться к нему серьезно. Он не знал, почему это произошло. Случилось так, что ему пришлось отвезти ее домой на машине, пятнадцатиминутное возвращение превратилось из-за дорожной аварии в целую ночь, проведенную вдвоем, и после этого случая все вдруг переменилось. Они ходили вдвоем на Маркузе и Дучке, на «Дип Перпл» и Хосе Фелисиано, обнимались в кино и в бассейне и строили планы съездить на две недели в Барселону, окунуться в анархию на время короткого летнего отдыха. Потом они спали, но она неожиданно вырвалась от него, вскочила, схватила одежду и выбежала из комнаты. Прошло несколько недель, но ему так ни разу и не удалось поймать ее наедине, чтобы поговорить. У нее не находилось для него времени.

Да, в то лето произошло немало событий. Но только одно из них способно было еще тридцать лет спустя волновать его так, чтобы он стал задавать о нем вопросы. Неужели она сама этого не понимает? Ну ладно!

– Почему, когда мы занимались любовью, ты вдруг вскочила и убежала от меня?

Кристиана закрыла глаза. Как бы ей хотелось вместо правды отделаться какой-нибудь ложью! Пускай даже нелестной для нее самой. Но ей ничего не приходило в голову. Так что придется сказать правду, хотя она знала, что он ее не поймет. Ничего не поймет!

– Это было у нас дома. Ты помнишь? У меня в комнате, в моей кровати. Я думала, что Йорг уехал на все выходные, а он вернулся в субботу и неожиданно появился на пороге. Ты его не заметил, а я увидела его, и увидела, какое у него сделалось выражение, когда он сообразил, в чем дело, отступил назад и затворил за собой дверь.

Хеннер помолчал, ожидая, что последует дальше.

– Ну и?..

– Вот тебе и ну! Я так и знала, что ты ничего не поймешь! Я ничем не могу тебе помочь, даже если скажу, что Йорг и я… Одно время он любил меня поддразнивать дурацкой шуткой: «Ну, сестрица, инцестик не сгодится?» Но только ничего такого между нами никогда не было. И все равно с моей стороны это было предательством, когда я с тобой… – Кристиана открыла глаза и испытующе посмотрела на Хеннера: – Ты ведь ничего не понял, да? Не понял, что для меня не существовало никого, кроме него, как для матери не существует никого, кроме сына. Согласна, для матери существует еще и муж, но это другое: муж – это вчерашний день, а сын – день сегодняшний. Его удерживало в этом мире лишь то, что для меня существует только он. А когда я его предала, он выпал из мира. Я бросилась бежать, но его я не удержала, было слишком поздно. То, что я натворила, уже нельзя было исправить.

Хеннер взглянул на нее, увидел, как печально она на него смотрит из-за того, что он не может ее понять, увидел в ее глазах надежду, что, может быть, он все же поймет. Он увидел ее опустошенность после всех напрасных усилий. Она всем на свете пожертвовала ради брата, и все это ни к чему не привело, ничего не предотвратило, ничего не исправило. Он увидел ее упорную веру, что она его может остановить, даже сегодня, увидел, как она все с тем же упорством по-прежнему бежит и бежит, чтобы подоспеть в нужный момент.

– Неужели ты ради него… У тебя же, наверное, были какие-то отношения с мужчинами? Или нет? Ты была замужем? Развелась?

Она помотала головой:

– Я всегда привлекала молодых людей, так было на работе, в больнице или на конгрессах. Но они скоро замечали, что я не могу дать им то, чего они хотят, да я и не хочу. После мне иногда самой приходилось их прогонять, потому что у них недоставало сил уйти по собственному почину. Молодые люди, которых я привлекаю, часто оказываются мягкотелыми и слабохарактерными, иногда они уходили постепенно, плывя по течению. Кое-кого из них я потом, годы спустя, встречала с молодыми женами, их могла подцепить какая-нибудь сестричка или ассистенточка, они смущались и показывали мне фотографии своих детей. – Кристиана виновато улыбнулась Хеннеру. – Не думай, пожалуйста, будто ты мне чем-то тогда не угодил и мне с тобой не было хорошо. Но это было не главное. Это никогда не было для меня главным. У меня не было никого, кто нравился бы мне больше, чем ты.

«Кроме Йорга», – подумал Хеннер. И слова, которыми она хотела утешить его, только усилили его печаль. Уж лучше бы ей встретился кто-то другой, кого она полюбила бы по-настоящему! Но он ничего не сказал, а только кивнул.

Она нагнулась к нему, поцеловала в губы и встала:

– Спокойной ночи!

– Почему Йорг сказал, что я поступил мужественно, приехав сюда?

– Он так сказал?

– Да.

Стоя над ним, она окинула его задумчивым взглядом:

– Не знаю. Может быть, он всем так говорил. Может быть, просто хотел сделать тебе приятно. Не стоит над этим задумываться.

14

Однако сама она не могла не задуматься. Она была уверена, что Йорг не всем так говорил и сказал это не потому, что хотел сделать ему приятно. В этих словах чувствовался вызов, скрытая угроза. Только этого ей не хватало, когда завтра и без того столько мороки!

Кристиана постояла в прихожей, привалившись к стене. Она так устала, что, кажется, уже спала на ходу. Разговор с Хеннером оказался более трудным, чем она ожидала. Надо же, сколько сил отнимает у человека чужое непонимание! Но у нее не было выбора, она должна была сказать то, что сказала. А теперь нужно поговорить с Йоргом.

У него из-под двери не видно было света. Но он не спал. Едва она приоткрыла дверь, как он тотчас же отозвался недоверчивым и сердитым «Кто там?».

Она бесшумно зашла в комнату:

– Это я.

– Ну, что еще? – Пытаясь нашарить спички, он уронил их со стула и, тихо ругаясь, стал искать коробок на полу.

– Мне не надо света. Я хочу только спросить, что ты имел в виду, когда сказал Хеннеру, что тот мужественно поступил, приехав сюда.

– А вот мне нужен свет.

Он отыскал спички, зажег свечу и сел на край кровати.

– Я считаю, что для такого поступка требуется мужество. Сначала он упек меня в тюрьму, а теперь приехал праздновать со мной мое освобождение!

– Он тебя…

– Да, это по его вине я попал в тюрьму. Кроме Дагмары и Вольфа, только ему было известно про мамину хижину в Оденвальде, а Дагмару и Вольфа взяли гораздо позднее, чем меня. Когда я отправился туда за деньгами и оружием, полиция меня уже поджидала на месте.

– Откуда ты можешь знать, с кем говорили Дагмара и Вольф?

Он выразительно закатил глаза и заговорил с той подчеркнутой терпеливостью в голосе, которую напускают на себя взрослые, отвечая на дурацкие возражения детей:

– Я знаю, что они ни с кем не говорили. О’кей?

– Что ты задумал?

– Ничего! Я только хочу спросить Хеннера, как он тогда себя чувствовал. Все ко мне пристают с расспросами, как я чувствовал себя при таких-то и таких-то обстоятельствах. А теперь я сам хочу спросить то же самое.

– Тебя спрашивал только Ульрих, больше никто. Хеннер вообще почти ничего не говорил.

– Ну, так пускай поговорит, когда будет отвечать на мой вопрос. – Йорг кинул на сестру враждебный взгляд. – Не принижай меня все время. Ты хотела, чтобы я прогибался перед Ульрихом и Марко, а теперь хочешь, чтобы я прогнулся еще и перед Хеннером. Я соглашаюсь отвечать на идиотские вопросы других только потому, что понимаю, отчего их разбирает любопытство, но тогда пускай и они ответят на мои идиотские вопросы. Я ничего не сделаю Хеннеру. Я ни в чем его не упрекаю. Это была война, он сам решил, на чью сторону встать, и соответственно действовал. Он мне больше по душе, чем всякие там добрячки, которые ко всему относятся с пониманием и никогда не пачкают рук. Полезное дурачье, но дурачье! Нет, я не собираюсь выяснять с ним отношения, я только хочу услышать от него, что он тогда чувствовал в душе.

– И начнутся ссоры и дрязги.

Йорг высокомерно усмехнулся:

– Я не начну, Тия, я – нет! – Он встал, немного приподнял подол ночной рубашки и отвесил ей иронический поклон. – Не тревожьтесь, ваше королевское высочество! Ваш покорный слуга не посрамит вашего достоинства. Тем более сейчас, когда на нем надет ваш плащ. Ты просто душка! – Он заключил ее в объятия.

Она прильнула к его груди:

– Лучше не дразни Хеннера. Он очень влиятелен и хорошо к тебе относится, он может помочь тебе. Ну кому сейчас интересно, что там было тридцать лет назад! Тебе надо жить будущим, а не прошлым.

Он назвал ее «Тия», а она хотела сказать ему «ослик ты мой упрямый», как, бывало, говорила покойная мама, но почувствовала, что ее слова уже оттолкнули его от нее.

Он все еще продолжал ее обнимать, но душевный порыв уже улетучился. Затем он ласково похлопал ее по спине:

– Не заставляй меня прогибаться, Кристиана. Мне не нужен никто: ни Хеннер, ни Карин, ни Ульрих. Мне много не надо. Уж этому-то я, по крайней мере, хорошо научился в тюрьме. Согласен, я мечтаю о таких каникулах, которых не позволишь себе на социальное пособие. Что скажешь? Может, возьмешь меня куда-нибудь с собой? – Он отодвинул ее от себя, чтобы заглянуть ей в лицо.

Она заплакала.

15

Когда все заснули, Маргарета пробудилась ото сна. Одновременно с рано удалившимся к себе в спальню Йоргом она тоже покинула компанию, ушла в садовый домик, который занимала одна, и легла в постель. Сейчас ее разбудила боль в левом бедре – память о давней травме, случившейся много лет назад. Эта боль будила ее каждую ночь.

Она перевернулась на бок, спустила ноги с кровати и села. В сидячем положении бедро болело так же, как в лежачем. Но боль перестала отдавать в левый бок и в левую ногу. Она знала, что нужно поделать гимнастические упражнения, растяжку для бока, выпрямлять ногу. Надо принять таблетки, которые она забыла выпить перед сном.

Но вместо этого она просто смотрела в окно. Дождь перестал, небо было ясное, над парком светила луна. Лунный свет падал на ее ступни. Они ярко белели на темном полу. Она приняла это как приглашение спуститься вниз и выйти в сад. Каждый шаг давался ей с трудом. Виновато было не только больное бедро. После курса кортизона она растолстела. Но для того, чтобы сбросить вес, требовалось такое волевое усилие, на которое она была не способна и которого не желала делать.

Дом и расположенная неподалеку деревня тонули во тьме. Светили только луна да звезды, на небе ясно видны были яркие созвездия, Млечный Путь раскинулся во всю ширь, округлая луна смотрела с важным спокойствием. Маргарете вспомнились поездки на юг, где она, выросшая под засвеченным городским небом, впервые увидела все великолепие звездных ночей. «Незачем было далеко искать, – подумала она. – Оно все тут».

Медленным, осторожным шагом она вышла за дверь. Она не боялась напороться на стекляшку или на гвоздь: она сама убрала вокруг дома все осколки и мусор и подмела дорожки. Но ходить босиком было так непривычно, что она чувствовала себя неуверенно: на что наступит нога при следующем шаге? Затем она почувствовала любопытство. Попадется ли ей сейчас ровное место, где земля будет твердой как камень и в то же время словно пружинящей? Или это будет гравий, колкий и щекотный, отталкивающий ступню? Или там будет лежать сухая ветка, которая с треском сломается под ногой? Любимой дорожкой Маргареты была заросшая травой аллея, и она заранее радовалась ощущению мягких прядей травы под ногами.

Она шла мимо дома. Два года назад, когда они с Кристианой нашли этот дом, она сразу же облюбовала для себя садовый домик. Не потому, что в садовом домике было сухо, а в главном здании сыро и пахло затхлостью от плесени, – про это она тогда еще не знала. Большой дом был для Маргареты слишком полон истории, в нем было слишком много застарелых следов отжитой жизни. Сырость и плесень только подтвердили ее первое впечатление, что он слишком пропитался человеческим духом и оттого испорчен. Сейчас Маргарете показалось, будто от него ощутимо пахнуло духом гостей, будто дом отторгал его, исходя испариной. Там были их добрые намерения, их обязательность, смешанные воедино порывы к сопричастности и безучастности, та ложь, которой они потчевали самих себя и друг друга, их растерянность, их беспомощность. Ни на кого из гостей Маргарета не смотрела свысока; за истекшие годы она уже наблюдала с близкого расстояния весь спектр тех реакций, которые вызывал у людей Йорг, на примере Кристианы, а Кристиана была ее подругой. «Возможно, – говорила она себе мысленно, – я несправедлива и к гостям. Возможно, я вижу в них то, что в них никак еще не проявилось. Но это значит лишь то, что все это проявится завтра».

К тому времени, когда состоялось знакомство Кристианы и Маргареты, процесс Йорга уже несколько лет как закончился. Первое время Кристиана не объясняла ей, почему она регулярно раз в две недели исчезает на целый день; она ссылалась на какие-то дела, неожиданные хлопоты, что-то, мол, надо уладить, что-то там утрясти. В те месяцы обе женщины думали, что могут быть друг для друга больше чем просто приятельницами, и, когда Кристиана, встав в пять часов, куда-то отправлялась из дому, брошенная одна Маргарета оставалась лежать в постели, встревоженная и опечаленная. В дальнейшем, когда обе, поняв, что их любовь была ошибкой, тем не менее остались жить вдвоем, Кристиана наконец поведала Маргарете их с Йоргом историю:

– Я знаю, что он мой брат, а не любовник, но я думала, что смогу тебе все откровенно сказать, только когда объяснюсь с ним начистоту. Но у меня не хватило духу. Я не сказала ему про нас с тобой, а тебе – что у меня есть еще и он. Глупо, да? – Она смущенно улыбнулась.

Такой же смущенной она возвращалась иногда после свидания с Йоргом – смущенной оттого, что не смогла признаться перед Йоргом в том, что у нее на воле есть своя какая-то жизнь, точно так же как за пределами тюрьмы не могла сознаться в том, что все ее чувства и мысли заняты Йоргом. Иногда она возвращалась натянутая как струна, потому что во время свидания не испытывала к Йоргу ничего, кроме чувства долга; она уже устала лгать, а ложь между ними была неизбежна, потому что между его и ее жизнью, опирающимися каждая на свою правду, иначе как с помощью лжи нельзя было навести мостов. Временами она мучилась от сознания того, что Йорг так бессилен перед тюрьмой, государством и перед ней, хотя сама-то крутилась как белка в колесе, не давая себе поблажки. Нет, Маргарета ни на кого из гостей не смотрела свысока за то, что они с трудом выдерживали близкое присутствие Йорга. Но она была рада, что скоро наступит воскресенье, когда дом снова опустеет и можно будет побыть в одиночестве.

Идти по заросшей тропинке оказалось еще приятнее, чем она ожидала. Трава стелилась под ногами такими влажными, гладкими, мягкими прядями, что так и хотелось идти по ней скользящим шагом. Маргарета настолько забыла об осторожности, что потеряла равновесие и так хлопнулась навзничь, что на секунду у нее перехватило дыхание. Лежа на земле и чувствуя боль в левом боку, она рассмеялась. Рассмеялась над своим удальством и над зазнайством, которое, как известно, добром не кончается. Так, может быть, она все же превозносилась над гостями? Она любила побыть одна и много времени проводила в одиночестве. Сталкиваясь с людьми, она ощущала, что они ей глубоко чужды, ей непонятна была их хлопотливая жизнь, их уверенность просто пугала. Неужели та отстраненность, которую она объясняла своей инакостью, на самом деле объяснялась высокомерием? Ее взгляд устремился к переплетению ветвей над головой и к небу; она смотрела на трепещущие от ветра листья и плывущую по небу звезду, пока не сообразила, что это летит самолет. Затем она услышала ворон, совсем рядом и очень громко. Может быть, они завидели приближение врага и пробуют его отпугнуть или ссорятся между собой? Если они еще долго будут каркать, то перебудят весь дом.

Маргарета встала и пошла дальше. Дойдя до скамейки, на которой днем сидела с тетрадкой Ильза, она присела отдохнуть. Она сама поставила здесь эту скамейку. Она долго мечтала о доме на берегу озера или реки. И вот наконец скамейка и ручей воплотили в действительность ее мечту о жизни у воды, Маргарету это вполне устраивало. Озером или рекой она не владела бы в одиночестве, зато ручей ни с кем не приходилось делить.

Иногда она сердилась на свою готовность чуть что прятаться в одиночество. Как кругла, как легка, как безмятежна была одинокая жизнь! До побега, для которого выдалась возможность за два года до начала перемен, она была не такой: более общительной, более открытой для контактов, да и потребность в контактах была у нее тогда больше. Но на Западе она всегда чувствовала себя неуютно, а когда стало возможно вернуться на Восток, оказалось, что он тоже стал для нее чужим. Работа свободной переводчицы была связана с необходимостью раз в две-три недели встречаться с редактором, а когда она что-нибудь не могла найти в Интернете, ей приходилось отправляться в библиотеку, это тоже случалось раза два в месяц, там у нее иногда завязывался разговор с кем-нибудь из других посетителей, порой даже за чашкой кофе. Была в ее жизни общая с Кристианой квартира. Но с тех пор, как вдобавок к ней они обзавелись общим загородным домом, Маргарета часто неделями оставалась жить одна в садовом домике.

Не потеряла ли она из-за своей нелюдимости способность сочувствовать? Она старалась с пониманием разделять душевную озабоченность Кристианы судьбой Йорга и заранее твердо решила доброжелательно отнестись к Йоргу и поддержать его. Но хотя после долгих ночей, проведенных в беседах с подругой, она как-то научилась понимать ее отношение к брату, она все же находила эту привязанность болезненной, и ее понимание было тем пониманием, с каким мы относимся к болезни. Йорга она тоже считала больным человеком. Разве не больной человек тот, кто убивает людей не в порыве страсти или отчаяния, а на холодную голову и будучи в здравом рассудке? Разве здоровый человек не займется каким-то другим, более полезным делом? Слушая разговоры Кристианы и ее друзей о РАФ и «Немецкой осени» и о помиловании террористов, Маргарета не могла избавиться от ощущения, что это какая-то нездоровая тема, что речь в ней идет о недуге, которым больны террористы и которым от них заражаются беседующие. Как можно, будучи в здравом уме, рассуждать о том, возможно ли исправить мир путем убийства? Станет ли общество лучше, если помилует убийц? Все эти разговоры делали слишком много чести безобразной, отвратительной болезни! Нет, все, на что была способна Маргарета, – это сострадание к таким больным людям. Или этого мало?

В воздухе повеяло предрассветным холодком, и Маргарета подобрала ноги на скамейку, натянула на ступни ночную рубашку и обхватила колени руками. Скоро наступит день. Как только рассветет, она встанет, вернется в садовый домик, ляжет снова в постель и еще немножко поспит. Нет, того сочувствия, которое она испытывала к Кристиане, Йоргу, да и к гостям, было вполне достаточно. Это чувство не было сродни милостыне, подав которую ты поскорее спешишь прочь. Маргарета порадовалась, что скоро опять будет одна. Но сейчас, пока гости не разъехались, она будет стараться сделать все возможное, чтобы больные не разболелись еще больше. Разобравшись в своих чувствах, она незаметно задремала, склонив голову на колени. Когда она проснулась от холода и боли, на востоке уже занимался рассвет.

Суббота

1

Сперва солнце озарило ярким светом макушку растущего перед домом дуба. И вот уже в его листве во весь голос распелись птицы, защебетавшие, едва в сумерках забрезжил рассвет. Черный дрозд заливался так звонко и так настойчиво, что спавший в угловой комнате человек проснулся и больше уже не мог уснуть. Солнечный свет пополз вниз по обращенной к дороге стене дома, подобрался ко второму дубу, росшему позади дома, озарил садовый домик, фруктовый сад, ручей. Его лучи осветили и сарайчик с северной стороны садового домика, который Маргарета использовала под курятник, пристроив к нему птичий двор. Ей хотелось просыпаться под крик петуха.

Если не считать птиц, утра здесь тихие. Колокола деревенской церкви начинают звонить только в семь, проезжая дорога находится далеко, а железнодорожная ветка еще дальше. Сельхозкооператив, чья техника раньше выезжала на поля с первым лучом солнца, а коровы в стойлах оглашали окрестности мычанием, давно перестал существовать, его коровники и сараи опустели, а земля сдана в аренду и обрабатывается фермером из соседней деревни. Трудоспособные обитатели деревни устроились на работу далеко от дома; в воскресенье они с вечера уезжают и возвращаются домой вечером в пятницу. В субботу и воскресенье народ отсыпается и встает поздно.

В утренние часы, как, впрочем, и в полуденные и вечерние, да и вообще сутки напролет здесь царит тишина и меланхолический покой. Меланхолия разлита здесь не только осенью и зимой, но также весной и летом. Меланхолия высокого неба и бескрайних просторов. Взор ни на чем не задерживается, не может зацепиться ни за дерево, ни за колокольню, ни за столбы и провода линии электропередачи. Он не встречает ни гор вдалеке, ни города поблизости: пространство здесь ничем не ограничено и не обозначено в своих пределах. Взор теряется в пустоте. Заезжий гость и сам теряется вместе с ним, растворяясь в пространстве, это наводит на него тоску и в то же время оказывает такое могущественное воздействие, что его охватывает непреодолимое желание поддаться этому влиянию. Просто раствориться в пространстве.

Перед человеком, родившимся и выросшим тут, решившим посвятить себя какой-то профессии и завести семью, неизбежно встает выбор: оставаться или уезжать. Остаться малой песчинкой под этими небесами и в этой пустоте или возвыситься ценою жизни на чужбине. Даже тот, кто принимает решение бессознательно, чувствует: если он останется здесь, то жизнь его умалится, не успев даже начаться, а уехать – значит не просто покинуть свою деревню, а навсегда проститься с этой жизнью. С жизнью, которая хоть и узко скроена, но преисполнена красоты: поэтому-то заезжие гости потом возвращаются, чтобы купить здесь дом или усадьбу и по выходным растворяться в пространстве. Их не пугает, что эта узость вмещает в себя также и безобразное. Они не страдают от однообразия, не испытывают ощущения, что делают то, чего можно бы и не делать, не впадают в бездеятельность или озлобленность, не спиваются и не становятся пропащими людьми.

И так было всегда. Всегда были люди, которые оставались и которые уезжали, и люди, которые жили отчасти в городе и отчасти в деревне. Всегда приходилось решать: смириться тебе с существующим или ринуться в неизвестность, и спокон веков всегда находились люди, которые могли позволить себе упиваться меланхолией, не поддаваясь ее власти. Маргарета сердилась, когда слышала празднословные рассуждения об упадке этого пустынного края, широко и просторно раскинувшегося между большим городом и морем. Она не считала, что при социализме все было лучше, и, судя по тому, что знала об этом, не верила, что лучше было когда-то при помещиках-юнкерах. Она не думала, что это зависело от той или иной политической или экономической системы. Все дело было в меланхолии. Ее печать лежала на людях и на всем остальном.

Маргарета выросла неподалеку отсюда, в небольшом городке, и уехала в Берлин, чтобы никогда сюда не возвращаться. Чтобы изучать иностранные языки, ездить в дальние страны и однажды остаться на чужбине. Но в конце концов она все же вернулась назад, сперва приезжала на выходные, потом стала оставаться здесь по нескольку месяцев. Запоздалое смирение, пришедшее к ней с годами, было неполным, так как она сохраняла за собой городскую квартиру, которой они владели вместе с Кристианой. Но ее садовый домик, ее скамейка возле ручья, ее прогулки по полям, ее переводы, ее уединение – все это представляло собой версию той малой жизни, от которой она пыталась сбежать, и она это сознавала. Она ненавидела меланхолию, когда та переходила в гнетущую депрессию. Но, как правило, меланхолия была ей мила. Она даже склонна была верить в целительность меланхолии. Растворяясь в созерцании высокого неба или широкого земного простора, человек освобождается от того, что заставляло его страдать. У Маргареты были сомнения насчет полезности встречи со старыми друзьями, но она считала совершенно правильным, что Кристиана решила для начала привезти сюда только что выпущенного на свободу Йорга. Может быть, здесь развеется его болезнь и болезнь всех, кто собрался сюда приехать.

2

Йорг проснулся раньше всех в доме. Он проснулся с ощущением, что все в порядке: его тело, его душа, новый день. Затем он испугался. Испугался, как, бывало, в тюрьме, когда, проснувшись с таким же ощущением, встречал вокруг все те же вещи: неоновый светильник, светло-зеленые стены, раковину, унитаз и маленькое, высоко расположенное оконце. Но сейчас стены были белыми, на комоде стояли таз и кувшин для умывания, на столе были тюльпаны, а через широкое окно в комнату вливался свежий воздух. Испуг пришел по привычке. С чувством облегчения он заложил руки за голову, собираясь подумать о дальнейших планах: в тюрьме у него вошло в привычку начинать день с обдумывания планов на потом. Но сейчас, когда у него появилась возможность не только строить планы, но и осуществлять задуманное, дело с ними шло туго. Призвать Хеннера к ответу за его предательство – это было решено еще вчера. Почему, кроме этого, ничего другого ему не приходит в голову? Он мог выслушать планы Кристианы и Марко. Возможно, у Карин и Ульриха и у Андреаса тоже есть что предложить. Но почему же у него самого не было никаких планов?

Разбуженная пением дрозда, Ильза встала, уже зная, чего она хочет. Она оделась, взяла тетрадку и карандаш и на цыпочках, пройдя коридор, спустилась с лестницы и через кухню вышла на двор. В саду она направилась к скамейке у ручья. Раскрыв тетрадь, она перечла написанное, все три главы, расположенные как придется, без особенной связи. Надо ли устанавливать правильную последовательность между главами? Она могла бы подробно проследить, как Яна забирают на машине «скорой помощи» французские товарищи и перевозят в Германию, как его во второй раз приводят в состояние мнимой смерти, укладывают на катафалк и выставляют на похоронах в открытом гробу. Или лучше переделать главу со сценой на морском берегу? Ян, конечно же, должен был ругать скотскую систему, дерьмовых политиканов, и финансовых воротил, и боровов-полицейских. Ей не хотелось писать таким языком. Но если ей претит даже изобразить Яна, выражающегося на языке террористов, то как же она тогда опишет Яна-убийцу?

Как ни тихо ступала Ильза, поскрипывание ступеней сквозь сон все же донеслось до слуха Карин. Во сне она опаздывала на службу и хотела незаметно проскользнуть в церковь, где ее уже ждала собравшаяся община, но скрипнувшие половицы выдали ее приход, и все головы обернулись в ее сторону. Она проснулась. Муж еще спал, и она оставила его досыпать, хотя ей хотелось его разбудить. Она помолилась, или, может быть, погрузилась ненадолго в медитацию, или, может быть, пережила момент истины. Было ли правдой то, что она сказала вчера вечером? Действительно ли она видела в террористах своих заблудших братьев и сестер? Испытывала ли она братские чувства к Йоргу? Хотела ли она их испытывать? Считала ли, что обязана чувствовать именно так?

Ингеборг тоже проснулась от звука скрипнувших половиц. Она прислушалась к удаляющимся шагам Ильзы и стала ждать, не раздадутся ли еще чьи-нибудь шаги. Однако все было тихо. Она взглянула на часы и растолкала мужа:

– Давай уедем, пока все спят.

Он потряс головой, сердясь на нее за то, что она его разбудила и что хочет втихомолку сбежать. «Красивая, – подумал он о ней, – но при малейшей неприятности норовит увильнуть». При заспанном лице даже ее красота куда-то исчезла.

Она не отставала:

– Я не хочу позориться перед всеми и не хочу, чтобы позорилась моя дочь.

– Никто не опозорится. Все будут вести себя ужасно тактично и деликатно. А твоя дочь – не только твоя, но и моя, и она не станет увиливать, а посмотрит неприятностям в лицо.

– А если опять будет скандал?

– Ничего! Скандал так скандал.

Увильнуть или встретить неприятности лицом к лицу – дочери сегодня было уже все равно. Вечером все вышло как-то по-дурацки, но она хорошо поспала, и на дворе было утро. Уж так оно повелось на свете, что с мужчинами раз на раз не приходится: иногда все идет как по маслу, иногда не складывается. Жизнь продолжается! Бывает, что вчера не сложилось, а завтра с тем же мужчиной все идет на лад. Может быть, она даст еще один шанс великому террористу, который так панически ее испугался. Вот уж чего с ней точно никогда не случалось, так это чтобы мужчина в панике от нее бежал!

Паника Йорга занимала не только ее, но и Марко. Много ли политической мощи можно ожидать от человека, который паникует при виде голой девушки? Уже четыре года Марко работал над тем, чтобы создать из Йорга – террориста, не отрекшегося от РАФ, – духовного вождя нового терроризма. Он надеялся, что, выйдя из тюрьмы, Йорг громко объявит о своем возвращении в политику в каком-нибудь интервью, заявлении для прессы, ударит, так сказать, в большой барабан: никакой нелегальщины, но весомо и звонко. Он воображал себе, что на свободу Йорг выйдет, переполненный планами и снедаемый жаждой деятельности. На деле же он вернулся усталым и ударился в панику. Неужели четыре года работы пропали зазря?

Появлению Андреаса Марко сначала даже обрадовался: участие адвоката, который проследил бы за тем, чтобы Йорг, ударив в барабан, не вышел из границ юридически дозволенного, было очень кстати. Потом они рассорились. Однако Марко делал ставку на то, что, если Йорг согласится, Андреас не сможет ему отказать. Но тот смотрел на дело иначе. Андреасу надоели политические дурачества Йорга. После приветственного обращения Йорга он предупредил, что, если что-либо подобное повторится еще раз, он сложит с себя адвокатские обязанности. Если Йорг, выйдя из тюрьмы, ударит в барабан, он от него откажется. Вообще-то, с него хватило и вчерашнего вечера. Вид из постели на небо очень хорош, за обедом можно подразнить епископессу, потом пойти погулять, полюбоваться на деревья. Но ведь не до воскресенья же!

Хеннеру тоже было тошно думать о том, что ему предстоит выдержать здесь еще два дня. Проснувшись, он вспомнил разговор с Кристианой, и ему снова стало грустно. Ну что у нее за жизнь! А от мыслей о ее жизни был всего лишь маленький шаг до раздумий о своей собственной! Чем его жизнь лучше? На работе все складывалось хорошо, он добился успеха и, создавая волнующий репортаж, по-прежнему чувствовал тот же кайф, что и раньше. Но в отношениях с женщинами что-то не ладилось. Отношения с ними завязывались и распадались помимо его воли, он нечаянно в них запутывался, а потом воровато удирал. Женщины у него были не те, которых он хотел, а те, которые хотели его. И хотя он мечтал совсем о других отношениях, он был не способен найти другой подход к противоположному полу, при котором сам выбирал бы ту, которая ему нравится, а не дожидался бы, пока его выберет такая, которая ему совсем не нужна. Знание того, что это как-то связано с его матерью, нисколько не помогало. Иногда его посещала мысль, что со смертью матери для него наступит свобода, но она тотчас же сменялась сомнениями, что такое возможно. Спасала работа, хотя и она не решала проблему. Однако и работа помогала теперь уже не так хорошо, как раньше, а тут обходиться без дела целый уик-энд!

Зайдя на кухню, он застал там Кристиану и Маргарету за приготовлением завтрака.

– Похоже, я самый первый?

Маргарета кивнула и протянула ему кофейную мельницу. Кристиана разбивала яйца, резала лук и ветчину, грибы и томаты и только мельком ему улыбнулась. Маргарета поставила тарелки на поднос, положила на него приборы и понесла на террасу. Никто не заводил разговоров. Потом Хеннер съездил в городок на берегу озера за булочками. Когда он вернулся, обе женщины сидели на террасе за первой чашечкой кофе и первым бокалом «Просекко», он подсел к ним третьим. Кристиана снова мельком ему улыбнулась, и тут он разглядел, что улыбка была нервная. Он хотел спросить ее, все ли в порядке, хорошо ли она спала. Но когда Маргарета положила ей ладонь на руку, он подумал, что его вопрос покажется пустой болтовней. Они продолжали молчать, глядя в парк, погруженные каждый в свои мысли.

3

Когда все собрались за столом, было уже десять часов. Последней пришла Дорле. С конским хвостом, без помады, в широкой белой льняной юбке и белой льняной блузке она выглядела свежо и мило. Она благовоспитанно обошла всех сидящих за столом и поздоровалась со всеми по очереди, сделав перед каждым небольшой книксен. Ульрих гордился дочкой. Девочка придумала себе новый образ. В школьные годы она участвовала в театральном кружке, он решил, что отправит ее брать частные уроки актерского мастерства.

Йорг только и ждал, когда компания соберется в полном составе.

– Вчера вы все забросали меня вопросами и о чем только не спрашивали. Теперь и я бы хотел кое о чем вас спросить, вернее, спросить у…

Ульрих не дал ему договорить:

– Но вчера ты так ничего и не сказал о том, о чем я тебя спрашивал. Так, может быть, сделаешь это сегодня?

– Я не…

– Вот-вот! Ты – не! А потом моя жена подоспела тебе на помощь, и ты удрал спать.

– Сожалею, но я не помню твоего вопроса. Могу я теперь…

– Я тебя спрашивал про твое первое убийство. Что ты тогда чувствовал. Вынес ли ты из этого урок на всю жизнь.

На этот раз Ингеборг не вмешалась, и остальные тоже смирились с мыслью, что Ульрих все равно не отвяжется. Все обернулись к Йоргу.

Он повел руками, словно приготовился заговорить, сопровождая свою речь жестикуляцией, но тут же опустил их, так ничего и не сказав. Снова повел и снова опустил.

– Ну что я могу сказать? На войне стреляют и убивают, так всегда было. Какие тут чувства? Какие уроки? У нас шла война, поэтому я стрелял и убивал. Теперь ты доволен?

– Разве первым убитым тобой человеком не была женщина, не пожелавшая отдать тебе свою машину? При налете на банк, после которого тебе пришлось спасаться бегством?

Йорг кивнул:

– Она вцепилась в свою дурацкую машину так, словно это бог знает какое сокровище. Я был бы и рад не стрелять, но никак нельзя было без этого обойтись. И не вздумай талдычить мне о том, что эта женщина со мной не воевала и я воевал не с ней! Тебе не хуже моего известно, что на войне умирают не только солдаты.

– Двусторонние потери?

– К чему такая ирония? Скажи мне, что мы ошиблись с этой войной, – мы неправильно оценили положение. Но войну мы вели и воевали так, как полагается воевать. Как еще нам было поступать?

Карин печально посмотрела на Йорга:

– Ты не жалеешь?

– Не жалею ли? – Йорг пожал плечами. – Разумеется жалею, что мы взялись осуществлять проект, из которого ничего не вышло. Мог ли из него получиться толк, я не знаю.

– Я о жертвах. Тебе жаль этих жертв?

Йорг снова пожал плечами:

– Жаль? Иногда я думаю о них, о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе, и… В общем, обо всех, кто участвовал в борьбе и умер. Да, иногда я думаю о той женщине, которая не могла расстаться со своей машиной, и о полицейском, который хотел меня арестовать, и о важных шишках, которые отстаивали интересы этого государства и умерли за него. Мне жаль, что мир не такое место, где не… не такое место, где… То есть я, конечно, согласен, что лучше бы никому не приходилось сражаться и умирать, но, к сожалению, мир не таков!

– Ах, это мир виноват! Понятно. И отчего этот глупый мир не хочет быть таким, как надо? – Ульрих захохотал. – Лапочка ты моя!

– Да брось ты свою дешевую иронию! Ты не имеешь понятия, о чем говорит Йорг. Тебя когда-нибудь избивали полицейские? Они бросали тебя в бетонном бункере, связанного по рукам и ногам, чтобы ты двое суток валялся в собственной моче и дерьме? Тебе впихивали насильно еду в дыхательное горло и в бронхи до тех пор, пока у тебя не отказывали легкие? Тебя лишали сна ночь за ночью в течение нескольких лет? А затем держали годами в звуконепроницаемой камере? – Марко нападал на Ульриха, надвигаясь на него через стол. – Это действительно была война, она не выдумка Йорга! Тогда и ты это понимал, все это понимали. Сколько левых я встречал, которые рассказывали мне, что сами тогда были на грани перехода к вооруженной борьбе. Они эту грань не перешли, предоставив другим вместо себя вести борьбу и терпеть поражение – так сказать, в качестве своих полномочных представителей. Я еще могу понять, когда кто-то боится борьбы и держится в стороне. Но когда ты делаешь вид, будто никакой войны никогда не было, я просто не нахожу слов.

– А наговорил не так уж и мало. У меня не было на войне представителей. Никто от моего имени не расстреливал женщин, не желавших расставаться со своими машинами, или водителей, которые возили генеральных директоров. А у вас? – Ульрих оглядел сидевших за столом.

Карин задумчиво покачала головой. Она по-прежнему продолжала смотреть на Йорга печальным взглядом. Ей не хотелось верить в то, что она услышала. В то же время она уже старательно обдумывала, как примирить то, что сказал Марко, и то, что сказал Ульрих.

– Нет, Ульрих, я тоже никого не заставляла идти и убивать кого-то от моего имени. Однако все мы верили, что, если хотим жить по-честному, нам нужно отказаться от буржуазной жизни. И…

– Какая чушь! – презрительно фыркнул Андреас. – Если тебе не нравится общество, можно стать пасечником в Провансе или пасти овец на Гебридах. Это еще не повод убивать людей.

Карин не сдавалась:

– Много ли нашлось бы таких, кто осмелился бы уйти от общества или попытаться его изменить, если бы в качестве альтернативы не возникала возможность вооруженной борьбы? Те, кто участвовал в ней, не были нашими представителями. Но она расширила пространство, в котором мы могли действовать. В то же время тот, кто в ходе этой борьбы убивал людей, переступил черту, которую нельзя было переступать. Мы не должны убивать. А то, как об этом говоришь ты, Йорг… Неужели тюрьма делает человека таким? Таким холодным? Таким очерствелым? Я уверена, что в душе ты не такой, каким хочешь казаться.

Йорг несколько раз пытался что-то сказать, но так и не собрался с духом, чтобы ответить. Карин, казалось, тоже не хотела ничего добавлять, не выражали такого желания Ульрих, Марко и Андреас. Но в ту минуту, когда все с облегчением занялись другим и за столом соседи стали обращаться друг к другу с просьбой передать булочки или джем и уже затеялся разговор о погоде и планах на предстоящий день, Йорг вдруг произнес:

– Я хочу кое-что спросить у Хеннера, с вашего разрешения.

Хеннер с улыбкой обернулся к Йоргу:

– Откуда такие церемонии?

– Кому-нибудь подлить кофе? – Кристиана поднялась с места и остановилась за спиной Хеннера.

– Что ощущает человек, который сначала упек меня в тюрьму, а потом пришел отмечать со мной мое освобождение?

– О чем это ты?

– Ведь это же ты рассказал полицейским, что у меня есть хижина в Оденвальде. Им оставалось только дождаться, когда я туда…

– Ой!

Кристиана опрокинула кофейник, и горячий кофе вылился Хеннеру на брюки и башмаки. Хеннер вскочил, схватил салфетку и кинулся вытирать пятна.

– Пойдем-ка! – Хеннер еще медлил, но Маргарета взяла его за руку и утянула за собой в сторону кухни.

По дороге она передумала и потащила его в сторону садового домика. Хеннер начал было протестовать, но она только покачала головой и увлекла его за собой.

– Что ты делаешь?

– Сейчас объясню.

– Неужели обязательно надо…

– Да, обязательно.

4

Дойдя до садового домика, Маргарета отпустила руку Хеннера.

– И что дальше?

– Ты снимешь свои брюки и наденешь мои. Затем мы постираем твои брюки и повесим их сушиться.

Хеннер с сомнением взглянул на свои и на ее бедра. Маргарета засмеялась:

– Ну да, они будут тебе широковаты, но не так уж намного. Женщины всегда выглядят толще, чем они есть на самом деле.

Он вошел вслед за нею в дом и огляделся по сторонам. Передняя вела прямо на кухню, слева он увидел большую комнату с письменным столом, вертящимся стулом и лестницей на второй этаж, справа – комнату с открытым камином, диваном и креслами.

– Где я могу…

– Где хочешь. Я пойду наверх за брюками.

Тяжело ступая, она поднялась по лестнице. Он услышал, как она открыла и закрыла дверцу шкафа, потом, тяжело ступая, вернулась назад и протянула ему брюки. Брюки были свежепостиранные и на ощупь показались ему жесткими и колючими. Он отвернулся и переоделся. Она оказалась права: джинсы были широковаты, но с поясом держались на нем более или менее сносно.

На кухне она вытащила из-под мойки оцинкованное корыто, кинула в него запачканные брюки, взяла шланг, надела его на кран, а другим концом опустила в таз. Подняв голову, она посмотрела на канистру под потолком:

– Надеюсь, там еще достаточно воды, иначе тебе придется идти на двор и накачать воды из колонки.

Она набрала воды в корыто и выдавила немного моющего средства.

– Разве брюки так отстираются?

– Кто ж их знает! Свои вещи я сдаю в прачечную. – Опустившись на колени, она стала мять брюки и возить ими в тазу взад и вперед, пока не образовалась пена. – Наверное, лучше дать им немного помокнуть, как ты думаешь?

Она приподнялась, но тут же, охнув, снова опустилась на колени. Он нагнулся к ней, подхватил под руки и помог встать на ноги.

«Словно дерево, – мелькнуло у него в голове. – Словно я обнял и поднял упавшее дерево».

Выпрямившись, она обернулась к нему с улыбкой:

– Это межпозвоночный диск. Я никогда не обращала на него внимания, он обиделся и был таков.

Хеннер все еще продолжал поддерживать ее за спину. Убирая руку, он смутился оттого, что чересчур замешкался:

– Разве это не оперируют?

– Оперируют, но тогда может стать еще хуже, чем было. – Она посмотрела на него вопросительно. – Что ты собираешься делать?

– С чем?

– С вопросом, который задал Йорг?

– Объяснить ему, что он не прав. Я не упекал его в тюрьму, я ничего не говорил полиции.

– Ты уверен?

Он расхохотался:

– Такие вещи я не забываю. Да, я действительно порой задавал себе тогда вопрос, как я поступлю, если однажды ночью он постучится ко мне и попросит, чтобы я спрятал его от полиции. Долгое время я не знал, что сделаю. Иногда думал одно, иногда, наоборот, другое. В конце концов я договорился с собой, что приму его на одну ночь с тем, чтобы он на следующее утро ушел. К счастью, он так и не пришел.

– Давай прогуляемся.

Не дожидаясь того, как Хеннер отреагирует на ее предложение, она пошла на кухню, вышла из дому и через лужайку с плодовыми деревьями направилась к ручью. Он надел башмаки, снятые для того, чтобы переменить брюки, и побежал за ней следом. Когда он догнал ее, она сказала: «Ты позволишь?» – и, взяв его под правую руку, пошла дальше, опираясь на него. Они медленно шли вдоль ручья. Иногда в воду плюхалась вспугнутая лягушка, временами журчание воды становилось громче. На прогалинах, где лес не подступал вплотную к ручью, приходилось идти по самому солнцепеку. Хеннер почувствовал, что с того боку, которым Маргарета прислонялась к нему, она была влажной от пота.

– Про хижину в Оденвальде полиции сообщила Кристиана.

Хеннер остановился и посмотрел на Маргарету:

– Кристиана?

– Я думаю, что поэтому она и вылила тебе на брюки кофе. Чтобы ты не мог сказать Йоргу, что это был не ты.

– Но то, что я не успел сказать ему за столом, я все равно должен буду сказать потом.

– Ты считаешь, что должен?

– Ты хочешь сказать…

– Возможно, Кристиана понадеялась на это. Возможно, она хочет поговорить с тобой, попросить тебя, чтобы ты этого не делал.

Хеннер ковырял носком ботинка землю, закидывая камешки в воду.

– Прямо какой-то театр абсурда! Сестра сдает брата полиции и хочет, чтобы друг брата потом сказал, будто это сделал он. Друг, которого она когда-то любила и которого бросила ради брата! – Он посмотрел на Маргарету. – Сказала тебе Кристиана, почему она его выдала?

– А она и не говорила мне, что выдала его. Но разве это не ясно? Она не вынесла постоянного страха за него. И хотела, чтобы его поймали врасплох, чтобы он не открыл стрельбу и его не застрелили. Она предала его из страха, из страха за него и потому что любила.

– Ну а я-то тут при чем?

Она попыталась прочесть по его лицу, говорит ли он так только от раздражения или от обиды. Он почувствовал ее взгляд и посмотрел на нее с улыбкой:

– Я правда просто не понимаю. В долгу ли я перед ней? Должен ли я ей помочь, потому что мне это ничего не стоит? Какую цену мне придется заплатить, если Йорг будет считать меня предателем?

Она смотрела на него удивленно, затем ее взгляд сделался насмешливым. Он этого не замечал. Он думал и продолжал рассуждать серьезно:

– Или я должен помочь Кристиане тем, что разоблачу ее перед ним, и тем самым она от него освободится?

– Или ты должен помочь Йоргу тем, что освободишь его от нее?

Хеннер уловил в ее голосе сарказм:

– Что не так?

– Прекрати! Ты только вконец запутаешься. Поступай как тебе хочется, а уж то, как с этим поступят Кристиана и Йорг, пускай будет их дело. Ты ведешь себя так, словно перед тобой не люди, а арифметическая задачка, которую ты можешь решить.

Он снова побрел по берегу, она шла рядом, не отставая. Хотя он не желал признавать, что обижен, но обида была тут как тут. Когда они остановились, она не убирала своей руки, продолжая держаться за него. Теперь он сделал было движение, чтобы отнять у нее свою руку, но она не отпустила.

– Э нет, так нельзя! Сначала ты должен довести меня до скамейки, а потом оттуда домой. – И со смехом добавила: – Можешь попутно выражать свой протест.

5

После завтрака Ильза собиралась писать. Взяв тетрадку и карандаш, она отправилась к ручью, но еще издалека увидела, что на скамейке сидят Маргарета и Хеннер. Она обошла их, сделав большой крюк через лес. Когда она снова вышла к воде, ручей оказался вдвое шире, – вероятно, где-то в промежутке между этими точками в него вливался другой ручей. Под прибрежной ивой стояла причаленная к берегу лодка, прикрепленная цепью к дереву. Ильза села в лодку и раскрыла свою тетрадь.

Наконец все закончилось. Подкупленный товарищами служащий похоронного бюро выпустил Яна из кладовки и отдал ему сумку.

– Перелезешь через ограду, ворота заперты.

Было темно. Спотыкаясь о надгробия, Ян выбрался к каменной ограде, вскарабкался на один из могильных памятников, вделанных в стену, и залез наверх. За стеной он увидел слабо освещенную улицу, по другую сторону которой тянулись сплошные сады, все дома стояли далеко в глубине садов, выходя фасадами на параллельную улицу. Вот и началась его новая жизнь! Он бросил вниз сумку и соскочил на дорогу.

Нет, много написать до завтрака Ильза не успела. Зато она приняла решение. Она решила во что бы то ни стало узнать правду. Либо она найдет в себе силы писать о стрельбе, о бомбах, о человекоубийстве и смерти, либо навсегда распростится с этим проектом и займется чем-нибудь другим. Вместе с решимостью сделать попытку пришло и желание справиться с поставленной задачей – не только с тем, чтобы об этом написать, но и с тем, чтобы представить это в своем воображении. Содрогаясь от ужаса, Ильза начала наслаждаться этими фантазиями: мысленными картинами взрыва, от которого взлетает на воздух автомобиль, воображаемым полетом пули, которая, пробив оконное стекло, поражает жертву, швыряя ее об стену, зрелищем приставляемого к затылку пистолета и спускаемого курка.

Он двинулся вперед по улице, миновал несколько припаркованных машин, нашел среди них старую белую «тойоту», разбил камнем стекло, сел, соединил провода зажигания и поехал. Это был его город, где он все знал. Выбравшись на автобан и влившись в поток машин, он открыл сумку и просмотрел ее содержимое. Ему вложили туда немецкий паспорт, пачку денежных купюр по пятьдесят марок, пистолет с патронами, записку, на которой были проставлены дата, время и номер телефона. Он должен будет позвонить завтра в семь утра; он заучил номер телефона, порвал записку на мелкие кусочки и выбросил обрывки по одному за окно, где они унеслись по ветру. Доехав до гостиницы, он поставил свою машину на краю парковочной площадки, снял на ночь номер и сказал, чтобы его разбудили в семь часов.

Он думал о предстоящей жизни. Жизни вечного беглеца без определенного места назначения, прибыв в которое он мог бы отдохнуть. Однако то ли потому, что страх, пережитый в то время, когда он не знал, суждено ли ему очнуться от наркоза, исчерпал его способность чего-то бояться, то ли потому, что при первом же шаге на пути в новую жизнь прежние страхи утратили свою очевидность, но, как бы там ни было, он вдруг почувствовал легкость и свободу. Наконец-то покончено с половинчатостью прежней жизни! Наконец-то он мог самоотверженно и безраздельно посвятить свою жизнь бескомпромиссной борьбе. Он был свободен, никому ничего не должен, он мог жить без оглядки на любовь или дружбу, жить только ради служения делу. Какое счастье, какая головокружительная свобода!

Он проснулся, прежде чем зазвонил телефон, принял душ и в семь часов из телефонной будки на заправочной станции позвонил по указанному в записке номеру. В двадцать один час он должен встретиться в книжной лавке на мюнхенском вокзале с женщиной в синем пальто, с распущенными волосами до плеч и большой кожаной сумкой через плечо, она будет держать в руке газету «Франкфуртер альгемейне». Он позавтракал, нашел водителя грузовика, который согласился его подвезти и высадил на автобане при въезде в Мюнхен. Еще до вечера он добрался до города, купил сумку для вещей, одежду на смену и пошел в кино. Показывали французский фильм – лаконичную и сентиментальную историю о запутанных отношениях и разлуке. Выйдя из кинотеатра, Ян позвонил из первой попавшейся телефонной будки домой: слабость, которую он простил себе лишь потому, что ничего не сказал и сразу же повесил трубку.

В двадцать один час он встретился, как было условлено, с женщиной в синем пальто. Она отвезла его на съемную квартиру в Швабинге, состоявшую из безлико обставленной комнаты, душевой кабины и ниши для приготовления пищи. Когда она уже без парика и макияжа вышла из туалета, он едва ее узнал: детское личико и подстриженная «под бобрик» головка. Она объяснила ему, что предстоит делать завтра. Затем они разогрели в духовом шкафу пиццу и поели без разговоров: важно было только то, что касалось дальнейших действий, а об этом все было уже сказано. Яна удивило отличное вино. Пригубив бокал, он хотел было спросить у женщины, откуда у нее эта бутылка, но после первого же глотка раздумал спрашивать.

Затем они легли в постель и спали вместе. В памяти Яна мелькали воспоминания об Улле. «Давай займемся любовью!» – предлагала она, когда на нее находило такое настроение, и под конец нетерпеливо торопила: «Люби меня!» Это была липучая чувствительность. Сейчас Яну казалось, будто они с этой женщиной исполняют в ярком холодном свете какой-то совершенный танец. Какая чистота наслаждения! И снова: какая пьянящая свобода!

На следующий день они долго не вставали с постели. Уже к вечеру поехали на электричке в один из пригородов, деловито прошли по улицам, словно направляясь к себе домой, и мимоходом ознакомились с председательской виллой. Ян убедился, что все выглядит точно так, как она ему описала: ворота и каменная ограда не были оснащены видеокамерами. В дальнем конце участка Ян перелез в сад. Скрываясь за кустами, он крадучись приблизился к дому, спрятался за рододендроном возле входа и стал ждать. Он услышал, как в доме прозвенел звонок, увидел председателя, идущего от ворот по дорожке в сопровождении шофера с двумя портфелями, увидел, как навстречу председателю вышла на крыльцо его жена, увидел, как шофер вошел в дом и снова вышел на двор. Через некоторое время он снова услышал звонок и увидел, как на крыльцо опять вышла жена председателя. Его напарница, шедшая ей навстречу по дорожке, помахала на ходу каким-то конвертом. Когда она перед дверью отдала жене председателя конверт, Ян натянул на лицо лыжную маску, выскочил из-за кустов, затолкал жену председателя в дом, заставил ее встать на колени и прижал к ее голове пистолет. При этом он все время кричал: «Без глупостей! Давайте без глупостей!» Он орал на нее и заорал на ее мужа, когда тот, остановившись у подножия лестницы, умоляюще поднял ладони, уговаривая его: «Успокойтесь, пожалуйста! Пожалуйста, успокойтесь!» Оба не сопротивлялись, когда их связывали. Жена плакала, муж продолжал что-то говорить. Когда Ян почувствовал, что больше этого не выдержит, он заткнул женщине рот шарфом, который только что снял ее муж. Тот с выражением ужаса на лице смотрел на задыхающуюся от кляпа жену и прекратил разговоры. Ян повел его наверх.

– Сейф в спальне, – сказал председатель, и Ян отвел его в спальню и посадил на стул. – Он за…

Он рассказал бы, за какой картиной, или за каким шкафом, или в каком гардеробе спрятан за развешенной одеждой сейф и как он открывается. Ян потом подумал, что напрасно не заглянул тогда в сейф, но – горячка новичка! Он приставил пистолет к затылку мужчины и выстрелил. Спуская курок, он закрыл глаза, зажмурился, и его затрясло, он еле удержался, чтобы не выстрелить еще и еще раз. Он открыл глаза и увидел, как мужчина стал клониться вперед и падать со стула. Он не мог заставить себя нагнуться к нему и пощупать его пульс. Он увидел кровь, потрогал лежащего на боку мужчину носком ботинка, сперва легонько, потом ткнул несколько раз посильнее, пока тот не перевернулся на спину, а его открытые глаза не обратили застывший взгляд в комнату, на потолок, на Яна. Ян стоял над покойником и не мог отвести от него глаз.

Он не слышал, как его звала напарница, не слышал ее шагов по лестнице. Он ничего не слышал, пока напарница не схватила его за локоть:

– Что с тобой? Нам надо уходить!

Он перевел взгляд, увидел ее и кивнул:

– Да, надо уходить!

Ильза и сама чувствовала себя так, словно только что очнулась от наркоза. «Это сделано мною» – такие слова должен был, как она думала, мысленно произнести Ян при прощальном взгляде на спальню и на плачущую жену председателя, мимо которой лежал его путь. Так он должен был подумать с чувством холодной гордости, но в то же время содрогаясь от ужаса. Так же как она, Ильза, при взгляде на свое произведение.

6

Убрав и помыв оставшуюся после завтрака посуду, вылив воду из тазов и наполнив кувшины в комнатах у гостей, Кристиана снова вышла на террасу. Все разошлись кто куда, включая Карин и ее мужа, которые помогли ей на кухне, а затем отправились посидеть на террасе.

У Кристианы заранее были намечены на этот день планы: катание на лодке по расположенному поблизости озеру, пикник в парке, танцы на террасе. Но, выйдя на опустевшую террасу, она уже не верила, что найдутся желающие выполнять эти планы. Кроме того, ей стало страшно, что будет, если всех собрать вместе. Йорг наверняка начнет обвинять Хеннера в предательстве, а Хеннер… Что скажет Хеннер? До чего додумается Йорг, если Хеннер отвергнет его обвинения?

Она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы все оставалось как было и Йорг по-прежнему сидел бы в тюрьме. Или в каком-нибудь другом месте, где он был бы защищен от тревожной информации, от контактов, которые могут ввести его в искушение, от опасностей, против которых он бессилен бороться. Годы, проведенные им в тюрьме, в основном были не такими уж плохими. Тяжело было вначале, когда тюремная администрация старалась согнуть его в бараний рог, а он агрессивно и упорно сражался с нею, устраивая голодовки. Но потом обе стороны убедились, что им лучше всего оставить друг друга в покое: тюремной администрации – Йорга, а Йоргу – тюремную администрацию. Йорг был тогда почти счастлив. И он никогда не был к ней так сильно привязан, как в это время.

Она вышла за ворота. «Мерседеса» Ульриха и «вольво» Андреаса не было на месте. В двух таких больших машинах могли уехать на экскурсию все ее гости. Огорченная и озабоченная, но в то же время и с чувством облегчения она вернулась в дом, взяла шезлонг и собралась полежать на террасе. Однако там уже кто-то был; Кристиана узнала голоса Йорга и Дорле. Она оставила шезлонг на месте, на цыпочках прошла через комнату и прислонилась к стене возле незакрытых двустворчатых дверей.

– Я просто была жутко разочарована. Поэтому вела себя так грубо. Я очень сожалею об этом.

Йорг ответил не сразу. Кристиана представила себе, как он несколько раз подряд сглотнул, поднял и снова уронил руки. Затем он откашлялся:

– Я, конечно же, вижу, какая вы… потрясающая женщина. Просто я не могу.

– Не надо меня на «вы»! Меня зовут Дорле, – сказала она с нежным смешком. – Дорле – это Доротея, «дар богов». Если в тюрьме у тебя были мужчины и теперь… Я не против. – Она снова нежно засмеялась. – Мне нравится, когда меня трахают в ж…

– У меня… У меня… – Он так и не сказал, что у него.

Он зарыдал. Зарыдал, быстро и часто всхлипывая, как плакал еще в детстве. Кристиана узнала это всхлипывание, и это снова вызвало у нее раздражение. Уж если рыдать, то ее брат должен был рыдать энергично, как полагается мужчине. Дорле приняла это иначе.

– Поплачь, маленький ты мой, – сказала она, – поплачь! – Видя, что он не успокаивается, она продолжила в том же тоне: – Да, мой маленький, да! Как же тут не плакать. Вся жизнь – это же одни слезы! Поплачь, храбрый ты мой, грустный ты мой, бедненький ты мой, my little boy blue!

Причитания утешительницы так вывели из себя Кристиану, что она уже готова была резко вмешаться и положить этому конец. Чего добивается Дорле? Может быть, не добившись, чего хотела, чтобы потом хвастаться, как она спала со знаменитым террористом, она теперь собирается хвастаться тем, как он плакал у нее на плече и она его утешала? Но, выйдя на террасу, Кристиана увидела эту картину: Йорга в напряженной позе, сидящего на стуле и сотрясающегося от рыданий, и стоящую у него за спиной Дорле, которая, склонившись над ним, укачивала его, сжимая в своих объятиях. Йорг в своем горе и Дорле в своей попытке его утешить выглядели такими беспомощными, что Кристиана удержалась от резкого вмешательства.

Она постаралась удалиться незаметно. В вестибюле она столкнулась с Марко.

– Я искал тебя. – Он посмотрел на нее с широкой ухмылкой. – Нам надо поговорить.

– Ты не знаешь, куда все подевались?

– Обе супружеские пары и Андреас отправились осматривать какие-то руины. Они уехали ненадолго. Но и у нас с тобой будет недолгий разговор.

– Это надо непременно сейчас?

– Да. – Марко повернул к кухне и встал там, опершись на мойку. – Я подготовил публичное заявление Йорга, которое завтра хочу от его имени передать прессе. А то Йорг будет медлить и колебаться.

Кристиана уже злилась на себя за то, что пошла вслед за Марко на кухню. А теперь еще выслушивает его навязчивые идеи!

– Я посоветую ему не соглашаться. Что еще?

Он опять посмотрел на нее с широкой ухмылкой:

– Я не знаю, какие отношения с Йоргом ты хотела бы сохранить в будущем. Ты к нему привязана? Он к тебе привязан… Пока.

– Я не собираюсь говорить с тобой о моем брате!

– Не собираешься? Ты отказываешься переговорить со мной, прежде чем я поговорю с твоим братом о тебе? Или ты и на меня выльешь тогда кофе?

Кристиана устало покачала головой:

– Отстань от меня!

– Пожалуйста, я отстану. Ты позаботишься о том, чтобы он согласился отдать в печать заявление. Если Хеннер отвергнет его обвинение, я не смогу помешать Йоргу вычислить как дважды два, что это ты его выдала. Ведь если это мог сделать только кто-то из самых старых знакомых, а старый друг ни при чем… Но от меня он этого не узнает. – Он рассмеялся. – Эта выходка с кофейником была страшной глупостью. Хеннер мог так неудачно высказаться, защищаясь от обвинений Йорга, что Йорг ему не поверил бы. Иногда правда выглядит ложью.

– Отстань от меня!

– Заявление должно отправиться в прессу завтра, и если ты его к утру не уговоришь, то придется мне это сделать самому. И я добьюсь своего, если расскажу ему, что ты сделала. – Лицо Марко вдруг стало серьезным. – И что только на тебя тогда нашло? Страх за Йорга? Лучше живым сидеть в тюрьме, чем умереть на свободе? Не понимаю! – Он пожал плечами. – Впрочем, какая разница! – И удалился из кухни.

Что тут можно поделать? Можно ли выгнать из дома Марко? Можно ли уговорить Хеннера, чтобы он взял предательство на себя? Можно ли дискредитировать его так, чтобы Йорг ему не поверил? Вовлечь в дело Андреаса? Снять остроту заявления? Убежать самой? Как-то объяснить Йоргу, почему она должна была поступить так, как поступила?

Кристиана помнила, как дала подсказку полиции. Она сделала это анонимно, так что получилось вроде бы так, как будто не она это сделала, а подсказка появилась сама собой. Она помнила, какое это было для нее облегчение, когда Йорг оказался в тюрьме, где он был уже в безопасности. Она помнила, как жила в постоянном страхе, пока он был на свободе. Это был не тот страх, какой испытываешь за человека, упорно продолжающего заниматься альпинизмом, дельтапланеризмом или автомобильными гонками. Она все время ощущала у себя в животе скрученный узел, в котором переплелись страх, горькая боль и чувство вины, оттого что ей, старшей сестре, стоило только дать одну маленькую подсказочку – и она спасла бы младшего братишку! Своим предательством она тоже взяла на себя вину. Но что значила эта вина по сравнению с тем, что брат остался живой!

Потом пошли годы тюремного заключения – время, когда она жила только для брата. Кристиана тогда думала, что этим она вполне расплатилась за взятый на себя грех предательства. Неужели же этого было мало? Теперь она заплатит еще и утратой его любви? Что ж! Будь что будет! Кристиана с удивлением поняла, что способна допустить недопустимую прежде мысль, и мир от этого не рухнул, и она не умерла.

7

Кристиана отправилась к тому месту в парке, где мог работать ее телефон. Когда-то там был пруд, и, набирая номер, Кристиана, как всегда, подумала, как там почва: осталась ли она по-прежнему влажной и не этим ли объясняется, что отсюда можно звонить. Она мечтала о том, чтобы восстановить водовод от ручья к выемке пруда и обратный сток в ручей, чтобы пруд снова наполнился.

Она позвонила Карин. У нее пропала охота осуществлять задуманные планы, и она стала уговаривать Карин съездить еще к замку на озере, до которого было совсем недалеко:

– Не торопитесь. Я приготовлю аперитивы к шести часам.

Возвращаясь к дому, она увидела на скамье возле ручья Маргарету и Хеннера. В первый момент ее это неприятно задело, но тут же, естественно, слилось с овладевшим ею пораженческим настроением, готовностью от всего отказаться и смириться со всем, что пошлет судьба. Она останется покинутая всеми, кого любила. Ей останутся только работа, городская квартира и загородный дом. Что касается работы с пациентами и коллегами, тут все в порядке. Но радость от квартиры и дома она хотела делить с кем-то еще – с Маргаретой, с Йоргом и (эта мысль мелькнула у нее несколько раз нынче ночью) с Хеннером.

Она обошла вокруг дома и вышла из ворот на улицу. Сосед, бывший председатель сельскохозяйственного кооператива, устроивший в большом сарае и на широкой лужайке выставку своей коллекции старых сельскохозяйственных орудий, в надежде на посетителей стоял рядом, прислонясь к забору. Завидя Кристиану, он спросил, отыскал ли ее молодой человек, вежливый такой, не забыл поздороваться, поблагодарить, а потом попрощаться. Кристиана была рада, что сосед с ней заговорил. Хотя вот уже три года прошло, как она тут поселилась, он до сих пор с ней не здоровался, а с него, как бывшего начальника, брали пример жители деревни. Но когда она попробовала узнать, не похож ли молодой человек на репортера, она сразу же почувствовала в поведении собеседника подозрительность и враждебность. А чего ему такого разведывать в барской усадьбе? Что вообще там творится в последние дни? Для чего понаехало столько машин? Она рассказала, что вот, мол, собрались наконец приехать старые друзья, которые давно не видались. Он высказал туманные угрозы: коли здесь творится что-то неладное и репортеры не сумеют сами докопаться до сути, то другие могут и подсказать, если надо.

Кристиана пошла дальше, мимо обветшалого пасторского дома, мимо церкви, которая уже не первый и не последний год ремонтировалась и стояла в лесах, мимо старой почтовой станции, где когда-то меняли лошадей, мимо деревенской площади с памятником погибшим солдатам. По пути она не встретила ни души. Проходя мимо павильончика автобусной станции, она увидела троих парней. Они сидели на пластиковых стульях, пили пиво и безмолвно проводили Кристиану взглядами, сильно перепугав ее своим неожиданным присутствием. Да, она тут чужая. Это чувство было под стать ее нынешнему настроению.

Она принялась высматривать молодого человека, о котором говорил сосед. Может быть, он отправился шнырять по деревне? Расспрашивает там о ней? Может быть, он уже прознал, что Йорг получил помилование и что она, его сестра, здесь живет? Она присматривалась к номерным знакам всех припаркованных машин: если он репортер, то, скорее всего, приехал из Берлина, или Гамбурга, или Мюнхена. Потом она подумала, что это рассматривание унизительно, и запретила себе этим заниматься. Что-то в ней вдруг возмутилось против охватившего ее пораженческого настроения. Радоваться было не с чего, но к ее грусти теперь примешалась боевая нотка. Ничего, она еще справится с ними со всеми: со всякими там Марко, репортерами и молодыми сопляками, а если те, кого она любит, не хотят ее больше знать, так и черт с ними!

Отважный боевой настрой продержался, пока она не вышла на дорогу, ведущую к дому. До него было недалеко, но дорога туда была унылой: по одну сторону обветшалый пасторский дом, ржавеющие сельскохозяйственные орудия, давно не видавшая ремонта каменная ограда вокруг ее участка, по другую – серые заброшенные склады и сараи сельхозкооператива. Дорога была немощеная, при каждом шаге из-под ног Кристианы взметались тучи пыли и потом долго висели в воздухе, образуя за нею длинный шлейф. «Словно я, как мантию, волочу за собой прошлое», – подумала она, обернувшись назад. И тут же вновь проснулся прежний страх – страх потерять Йорга, потерять Маргарету и остаться без ничего, кроме работы. В воздухе было не жарко, но солнце припекало, и у Кристианы вдруг появилась охота сделать больно тем, кто ей причиняет боль.

На террасе сидели Дорле и Марко.

– Йорг ушел в свою комнату спать. А Марко как раз рассказывает мне о том, какой герой Йорг и что мир скоро прочитает его заявление, и уж тогда все это поймут.

Она обратила лицо к Кристиане, улыбаясь ей как женщина женщине: дескать, мы с тобой давно знаем, что мужчины не герои, а маленькие – или, в крайнем случае, взрослые – мальчишки. Затем она повернулась с улыбкой к Марко:

– А ты можешь мне объяснить, почему этот герой запросил пощады?

Кристиане, вообще-то, не хотелось ни того, ни другого: ни слушать, как Марко будет агитировать за заявление в прессу, ни соглашаться с Дорле, как будто они с нею заодно.

– Он не просил пощады. Он просто подал заявление, как подают заявление на отпуск, или на водительские права, или на разрешение для строительства. Что же тут такого?

– Разве помилование не означает: «Со мной, вообще-то, поступили так, как я того заслуживал, но я прошу вас, вы уж, пожалуйста, простите меня и больше не наказывайте».

– Другие, может быть, смотрят на это и так. Но для революционера главное – это шанс выйти на свободу и продолжать борьбу. Представился шанс, значит, надо им воспользоваться. Для него это побег, и ради побега он готов притвориться и обмануть противника, на суде он сражается и после первой инстанции обращается во вторую и третью, он пишет прошения.

– Какая чушь! – разозлилась Кристиана. – Йорг не врал на суде, чтобы отделаться более легким приговором. В тюрьме он не писал прошения по любому поводу, чтобы облегчить свое положение. Он устраивал голодные забастовки, причем не раз.

Марко кивнул:

– Голодная забастовка – это часть революционной борьбы. Самоубийство тоже часть революционной борьбы. Они демонстрируют всему миру, что государство не может распоряжаться заключенными по своему благоусмотрению, что они не объекты, а субъекты. И что эта борьба самоотверженна и, если потребуется, может быть саморазрушительной, самоубийственной. Я не говорил, что революционер готов пойти на все, что угодно, чтобы выбраться из тюрьмы. Если приходится вести борьбу в тюрьме, он ведет ее в тюрьме. Но времена голодных забастовок и самоубийств закончились. Борьба должна вестись на воле. Поэтому Йорг подал прошение.

– Ну да! Как мне кажется, прошение о помиловании демонстрирует всему миру, что распоряжается всем государство, так что, покорно прошу тебя, государство, изволь распорядиться на мой счет! Ну и бог с ним! Кому какая от этого радость, если Йорг будет до скончания века сидеть в тюрьме? – Дорле зевнула и поднялась. – Пожалуй, пойду-ка я тоже покемарю. Когда там у нас следующее мероприятие?

– В шесть часов будет аперитив. Но мне, наверное, понадобится помощь. Так что приходи на кухню в пять.

Дорле кивнула и ушла. Может быть, к Йоргу? Кристиане сейчас было все равно. Дорле не отнимет у нее Йорга. Опасность грозила со стороны Марко.

Он тотчас же принялся за свое:

– Вот видишь? Без заявления все будут видеть это в том же свете, что Дорле. Они, дескать, одолели Йорга, Йорг сломался! Ты же не хочешь, чтобы он для всех остался таким! Как он будет с этим жить дальше? Получается, что он зря прожил жизнь.

– Не приставай ты к нему, пусть он сам с этим разберется. Почему ты решил давить на него?

Но, отвечая Марко, она уже понимала, что он имеет в виду. Перед ней вновь встало вчерашнее лицо Йорга, так оживившееся, когда он слушал, как его восхвалял и призывал на свою сторону Марко, мысленно она вновь услышала, как горячо во время ночной прогулки по парку Йорг говорил о завете борьбы. И в то же время у нее перед глазами стоял другой Йорг – сутуло опустивший плечи, с шаркающей походкой и суетливыми жестами. Марко понял, что, если на Йорга не оказать давления, он с одинаковым успехом может принять решение как в пользу публикации, так и против нее.

– Могу я прочитать?

– Ну разумеется!

Марко вытащил из кармана рубашки два сложенных листка, развернул и протянул ей. Она прочла, что революционная борьба в Германии не окончена, а только начинается, что она имеет такой же глобальный характер, как экономика и политика, она преодолевает культурные и религиозные границы, обретает новые организационные формы и использует новые, по сравнению с семидесятыми и восьмидесятыми годами, средства. Текст заканчивался такими словами: «Система не может отсидеться, прячась от революции за лживыми утверждениями. Она уязвима, ее можно обезоружить и победить. Провокации, в ходе которых система разоблачает себя, взрывы, которые зримо доказывают ее уязвимость, индивидуальный террор, который демонстрирует беззащитность тех, кто полагается на ее силу и живет за ее счет, террористические акты, которые наводят страх и заставляют людей задуматься и заново осмыслить действительность, – все это не вчерашний день. Борьба продолжается».

Она поняла, что пытался сделать Марко: он хотел создать текст, который призывал бы к борьбе и выдвигал лидеров, но в то же время мог быть прочитан и просто как анализ и прогноз. Удалась ли его попытка? Нет ли здесь юридических промахов, к которым можно придраться? Кристиана вернула Марко его странички:

– Андреас не возьмется за это, он откажется. Так что найди другого юриста, чтобы просмотрел этот текст. Я позабочусь о том, чтобы Йорг не выпускал это заявление, пока юрист не даст зеленый свет, и я добьюсь своего, чего бы это ни стоило. Да, я знаю, что сегодня суббота. Но если ты отправишься прямо сейчас, то до завтра успеешь найти юриста.

Он бросил на нее подозрительный взгляд:

– Ты же не собираешься…

– …похитить Йорга или посадить его под замок, чтобы ты завтра не мог с ним поговорить? – Она рассмеялась. – Если бы в этом был какой-то толк! Но толку в этом нет, так что можешь не бояться.

– Ты скажешь…

– Я скажу Йоргу, что ты уехал. Что ты отправился в город посоветоваться с адвокатом насчет одного заявления, которое собираешься предложить на его рассмотрение. Что ты вернешься сегодня вечером или завтра утром. О’кей? – Все это Кристиана произнесла чрезвычайно любезно.

Оба понимали, что этот раунд остался за ней.

Марко проглотил свою досаду, кивнул и встал:

– Тогда до скорого.

8

Хеннер тоже попрощался с Маргаретой:

– До скорого!

Он довел ее под руку до скамейки, они посидели там, глядя на ручей, и затем он отвел ее под руку обратно в садовый домик. В дверях она убрала свою руку с его руки и вошла в дом; он повернулся и пошел прочь.

Но через несколько шагов он вернулся, рывком открыл дверь, которую она только что за собой закрыла:

– Маргарета!

Она обернулась и очутилась в его объятиях. Чуть помедлив, она тоже заключила его в объятия. Они не целовались, ничего не говорили друг другу, а только обнимались. Пока он вдруг не рассмеялся, хохоча все громче и громче. Тут она оттолкнула его от себя и посмотрела на него вопросительно.

– Я радуюсь.

Она улыбнулась:

– Это хорошо.

Он снова привлек ее к себе:

– До тебя приятно дотрагиваться.

– До тебя тоже.

– И ты первая женщина в моей жизни, которую я поцеловал первым.

Он поцеловал ее, и снова она чуть помедлила, прежде чем закрыть глаза, принять его поцелуй и ответить на него поцелуем.

После поцелуя она спросила:

– Первая женщина?

– До сих пор женщины целовали меня первыми. Женщины, которых я не хотел целовать, или не знал, хочу ли я с ними целоваться, или хотел целоваться, но не так скоро. – Он опять засмеялся. – Я рад вдвойне: потому что тебя так приятно трогать и потому что я тебя поцеловал. Втройне! Потому что поцелуй был так хорош.

– Пойдем со мной!

Они поднялись по лестнице. Чердак представлял собой одно большое помещение с печным дымоходом, шкафом, кроватью и единственным окном на фронтоне. Было темно, было жарко, воздух был спертым.

– Мне надо прилечь. Хочешь сесть рядом?

Она легла на кровать в юбке и в майке, он присел с краю. Он глядел на ее лицо с карими глазами, широковатым носом и красиво очерченными губами, на каштановые волосы с проступающей у корней сединой. Она взяла его за руку.

– До вторника я был в Нью-Йорке на конференции «Фундаментализм и терроризм». Во второй вечер я был на обеде с одной женщиной, профессором из Лондона, и, когда я проводил ее до отеля и стал прощаться, она обхватила руками мою голову и поцеловала в губы. Может быть, это ничего особенного не значило и было всего лишь вариантом обычного прощального или приветственного поцелуя. Но по дороге в свой отель я впервые в жизни задумался над поцелуями. А ты когда-нибудь задумывалась о поцелуях?

– Угу.

Он подождал, но она больше ничего не сказала.

– Когда я был маленький, у родителей была привычка целовать меня в губы, я с трудом выносил эти поцелуи. Конечно же, они вкладывали в это добрые чувства. Но когда папа и мама встречали меня после каникул на вокзале и приветствовали поцелуем в губы, я внутренне холодел. Вместо близости эти поцелуи порождали отчуждение. А уж когда от папы, не придававшего большого значения гигиене, пахло, меня едва не трясло. Сейчас моего папы давно уже нет в живых. Мама живет одна, я регулярно навещаю ее раза два в месяц. При встрече она каждый раз целует меня в губы и делает это так… Зачем я тебе это рассказываю? Я слишком много болтаю? Может, мне остановиться? Нет? Она целует меня так требовательно, так настойчиво, так жадно, что напоминает мне вульгарную девчонку, вешающуюся на шею мужчине, которому она совершенно неинтересна.

Телесность моих родителей… Когда я был еще маленьким, отец как-то раз или два водил меня с собой в бассейн и в раздевалке брал в свою кабину. Отцовская нагота, его дряблое белое тело, его запах, его нечистое нижнее белье – все это производило на меня такое отталкивающее впечатление, что я чувствовал угрызения совести. Впоследствии я никогда больше не видел его обнаженного тела, только тело матери. Иногда я сопровождал ее при походах к врачу, она там раздевалась, обнажая дряблую, обвислую кожу и распухшие суставы. Это тоже меня отталкивало, но одновременно вызывало и жалость. Хуже всего, когда, наведываясь к ней, я застаю такие моменты, когда у нее случается недержание стула. Тут уж желудок срабатывает прямо в постель, или на одежду, или в ванной на пол и на стены – уж не знаю, какими отчаянными телодвижениями она достигает такого результата, чтобы оно туда попадало. Она стыдится и поэтому сама об этом молчит, но ведь чувствуется запах, тут уж не утаишь, и я отмываю засохшее дерьмо. Я говорю только добрые слова, утешаю ее и убираю, пока не наведу полную чистоту. Но в душе не чувствую ничего, кроме холода и отвращения, и внутренне только стискиваю зубы. Это не те угрызения совести, какие я чувствовал рядом с отцом в кабинке для переодевания. Мне становится страшно. То, что я обнаруживаю в своей душе, наводит на меня ужас.

Ты ведь слыхала истории про медицинских сестер, которые убивали своих пациентов? Они вели себя приветливо и любезно, хорошо выполняли свою работу, но не от любви к пациентам, а потому что ухаживали за ними, стиснув зубы. В душе у них холод. И вот из-за того, что от них требуются такие огромные усилия, которые можно выдержать только ради любви, они в один прекрасный день вдруг не выдерживают и хладнокровно убивают пациента. Притом что сами по себе они не такие уж плохие люди. Достаточно вспомнить…

– Ты же не убиваешь свою мать. Ты только убираешь за ней дерьмо. – Поднявшись с подушки, Маргарета гладила его по спине.

– Но холод-то тот же самый! Когда я хожу по улицам или сижу в кафе на площади, я разглядываю людей. Как они ходят, как держатся, что выражается на их лицах. Иногда я могу разглядеть, какого труда им стоит, чтобы вот так держаться, сохранять такое выражение; я вижу, с какой отвагой они отвечают на вызовы, которые предъявляет им жизнь, какие героические усилия приходится им иногда прилагать, чтобы просто сделать очередной шаг, и, глядя на это, я испытываю глубокую жалость. Но это всего лишь сантименты. Ибо с таким же успехом я способен ощущать по отношению к этим людям такой холод, что, будь у меня под рукой автомат и не опасайся я неприятностей, связанных с судом и тюрьмой, я, пожалуй, всех бы их перестрелял.

– И все это пришло тебе в голову, когда ты впервые в жизни задумался о поцелуях?

– С того раза я многое передумал. Многое мне пришло в голову только сейчас, потому что мне хотелось бы знать, смог бы я, как Йорг… – Он вскинул на нее сердитый взгляд, и она поняла, что сейчас он спрашивает себя, не смеется ли она над ним.

Нельзя, чтобы он так думал.

– Я еще никогда не задумывалась о поцелуях. А если бы и задумалась, меня бы это не завело туда же, куда тебя. По-моему, такие переходы слишком уж далеки: от замывания дерьма ты скакнул к душегубству, от добрых дел – к злодеяниям, от представлений – к действительности. Каждый человек мысленно иногда ставит себя в такие воображаемые ситуации, которых никогда не допустит для себя в действительности.

– А ты вчера и сегодня ни разу не спросила себя, как Йорг мог убивать свои жертвы и могла бы ты делать то же самое? Я, например, понял про себя, что хотя и не могу представить себя в качестве убежденного бойца революции, но убийцей с холодной головой и холодным сердцем – могу.

Маргарета покачала головой и прислонилась щекой к его груди. Когда она отпустила его и снова опустилась головой на подушку, он разулся и лег рядом с ней. Так они и уснули.

9

Другие тоже спали. Йорг и Дорле по своим комнатам, Кристиана на террасе в шезлонге, Ильза на носу лодки. Только Марко был на пути в город, а обе супружеские пары и Андреас отдыхали на воздухе в ресторанчике на берегу озера, с наслаждением ощущая приятную усталость в ногах и в мыслях; заказав еще одну бутылку вина, они любовались игрой солнечного света на волнах. Стояла жара, жарко было в доме, на террасе, у ручья и у озера, зной навевал истому, а истома – миролюбивое настроение. По крайней мере, Кристиана с надеждой подумала, что все, наверное, чувствуют то же, что и она, когда перед сном ее посетило приятное чувство, что все как-нибудь образуется.

Ильза уснула потому, что не могла решить, правильно ли будет, если Ян у нее уснет. После убийства она могла себе представить у Яна два состояния: полное изнеможение и сумасшедшую эйфорию, она могла себе представить, как Ян ляжет в кровать и беспробудно проспит до утра и как Ян проведет бессонную ночь.

Но потом у нее пропала охота продолжать рассказ о буднях Яна, на сегодня с нее было довольно. Его угоны машин, ограбления банков, его побеги, его обучение в лагерях палестинцев, дискуссии с другими членами организации, тайники, где он хранит деньги и оружие, его встречи с женщинами, то, как он отдыхает, – все это она могла себе представить и все это сможет описать. Кое-что требовало дополнительного исследования: есть ли у немецких террористов какой-то определенный почерк в угоне машин и банковских грабежах? Где находятся лагеря, в которых они проходят подготовку? Сколько времени они там проводят, чему обучаются? В какой момент они прекращают спорить о политической стратегии и начинают обсуждать только детали террористических акций? Где они проводят свой отдых? На все эти вопросы можно найти ответ. Непонятно было другое: как дальше быть с убийствами? То есть берется заложник, две-три недели его держат у себя, перевозят с места на место, кормят и поят, разговаривают с ним, быть может, даже и шутят… А потом взять и убить? Как на такое может хватить духу?

В первые дни с ним никто не обменялся ни словом. Он был связан по рукам и ногам, не затем, чтобы не сбежал, а затем, чтобы не мог сорвать клейкую ленту со рта и поднять крик. Стены были тонкие. Днем он сидел посредине комнаты на стуле, ночью лежал на полу. Когда его водили в уборную, ему развязывали одну руку; когда кормили и поили, один снимал у него со рта клейкую ленту, а второй стоял рядом, чтобы оглушить, если он вздумает закричать. Никогда с ним наедине не оставался кто-то один, никто при нем не снимал маски.

Какие бы действия с ним ни производили, его все время подгоняли, чтобы он пошевеливался побыстрей: подгоняли, когда он вставал после сна, подгоняли, когда ковылял в уборную, когда отправлял естественную потребность, когда ковылял из уборной в комнату, когда ел и пил. Хотя его все время торопили жевать и глотать побыстрее, он пытался между глотками заговаривать с ними. «Чего бы вы ни хотели выторговать за меня, я могу вам в этом помочь». Или: «Дайте мне написать письмо канцлеру!» Или: «Позвольте мне, пожалуйста, написать жене!» Или: «У меня болят ноги. Не могли бы вы связать меня как-то иначе?» Или: «Отворите, пожалуйста, окно!» Они на его слова не реагировали. Хотя они не разговаривали с ним, он прекрасно знал, к какой они принадлежат организации. Он видел плакат, под которым они его сфотографировали.

Они не разговаривали ни с ним, ни о нем. Не потому, что заранее об этом договорились, как не договаривались и о том, чтобы общаться с ним как можно меньше. Все чувствовали одинаковую потребность держать с ним дистанцию. Когда Хельмут сразу после того, как они прибыли на квартиру, принялся ругать его, обзывая фашистской свиньей, поганым капиталистом, денежным прохвостом, остальных это так покоробило, что Марен подошла к Хельмуту и, обняв, увела из комнаты.

В лесном домике, куда они перебрались несколько дней спустя, они собирались держаться той же линии поведения. Но они не знали, что в доме, кроме кухни и ванной, остальное пространство представляло собой одно общее помещение. «Не проблема!» – сказал Хельмут, принес оставленный в машине капюшон, который при похищении они нахлобучили пленнику на голову и в котором перевезли его сюда, и снова закрыл ему лицо. Однако проблема все же возникла. Пленник, хотя и связанный, с заклеенным ртом и с замотанной головой, лишенный возможности заговорить с ними или кого-то увидеть, был, однако, тут, рядом. Его присутствие ощущалось тем сильнее, чем неподвижнее он сидел на стуле. Когда он вытягивал ноги, вертел шеей и ерзал на сиденье, сносить его присутствие было легче. Поскольку они, не желая, чтобы он узнал их голоса, при нем не разговаривали, в большой комнате царило безмолвие и было слышно его тяжелое дыхание. Днем они могли выйти на кухню или побыть на дворе. Ночью же им некуда было скрыться от его дыхания.

Потом он в промежутках между жеванием и глотанием стал говорить: «Я не могу дышать носом, мне мало воздуха». Он повторял это снова и снова, а они не обращали внимания. Пока он вдруг не повалился со стула. Марен стащила с его головы капюшон, сорвала клейкую ленту со рта, и он опять задышал. Все были без масок, и только Марен не растерялась и вовремя натянула ему капюшон, прежде чем он пришел в себя.

С этого дня они перестали заклеивать ему рот, и он начал разговаривать. Он говорил с ними о политике, а так как они не вступали с ним в дискуссию, он сам высказывал их точку зрения. Он рассказывал им о себе. Начинал он так: «По вашему мнению, я…» – а затем говорил: «в действительности же…» – и с этими словами переходил к сути дела. Так он рассказал о военном времени, о своей карьере в области экономики, о своих контактах с политическими кругами. Он никогда не говорил дольше пятнадцати-двадцати минут. Он действовал умело; он хотел заронить в них зерно, которое затем даст всходы и вынудит их взглянуть на него не как на типичного представителя капитализма или системы, которого можно убить, а как на живого человека. Затем он начал рассказывать о жене и детях. «Я не смог развестись с женой, хотя наша совместная жизнь стала очень несчастной. Когда она неожиданно умерла, я думал, что и сам умер для любви и счастья. Но затем я познакомился с моей теперешней женой и еще раз влюбился, сперва в нее, а потом в нашу дочь. Я не хотел снова заводить детей и даже, когда она родилась, не очень обрадовался. Но потом… Я влюбился в это маленькое личико, когда она на меня посмотрела, в пухленькие ручки и ножки, в кругленький животик. Я влюбился в младенца так, как влюбляются в женщину. Не правда ли, странно?»

Голос его звучал твердо и решительно. Когда в нем появлялись вопросительные, нерешительные, задумчивые интонации, Ян говорил себе: он разыгрывает перед нами спектакль. И когда его массивная фигура, раскиснув, принимала мешковатую позу, а крупное, мясистое лицо принимало вдруг боязливое, плаксивое выражение, Ян тоже считал это актерством: борется за себя, дескать, теми средствами, какие у него есть под рукой. Интересно, если освободится, напишет ли он в какой-нибудь книге или интервью, как он нами манипулировал? Или выказывать слабость ему так неприятно, что он не признается в ней, даже несмотря на то, что воспользовался этим приемом, чтобы нами манипулировать?

Если он освободится… Они пошли на то, чтобы продлить срок ультиматума, и еще раз сфотографировали его со свежей газетой под тем же плакатом. Если их товарищей не выпустят из тюрьмы, они вынуждены будут его расстрелять. Кто же иначе будет принимать их всерьез, если они его выпустят?

В последний день назначенного в ультиматуме срока шел дождь. Было не холодно; они сидели перед домом, под навесом, и глядели на струи дождя. В деревьях на лужайке висели клочья тумана, густые тучи застилали небо, скрывая далекие горы и лес. Даже через закрытую дверь было слышно, что он говорит. Точно так же и он слышал последние новости, передававшиеся по транзисторному радио. Кидая жребий, кому его расстреливать, они старались говорить тихо, чтобы он этого не услышал.

Ян попытался отвлечься чтением. Но он разучился связывать то, о чем он читал, с тем, как он жил. Те жизни, о которых он читал в романах, были так от него далеки, так фальшивы, что потеряли для него всякий смысл, да и книги по истории и политике тоже потеряли смысл, выбор между учением и борьбой он решил в пользу борьбы. Неспособность читать отзывалась в его душе небольшой болью. «Это всего лишь боль расставания, – подумал он. – Одно из последних страданий, все прочие я оставил уже позади».

За час до истечения ультиматума он сказал:

– Когда пройдет этот час, вам будет некогда со мною возиться. Можно я сейчас напишу письмо моей жене?

Хельмут иронически повторил за ним: «Письмо моей жене». Марен пожала плечами. Ян встал, принес бумагу и карандаш, снял с него капюшон и развязал руки. Он смотрел, как пленник пишет.

«Любимая, мы с тобой знали, что я умру раньше, чем ты. Мне жаль, что уже приходится уходить, что я покину тебя так рано. Жизнь богато одарила меня счастьем. В эти последние дни, когда у меня оказалось так много времени для размышлений, мое сердце было полно годами, которые мы прожили вместе. Да, я очень хотел бы еще многое сделать вместе с тобой и хотел бы увидеть, как наша дочь…»

Он писал медленно, каким-то по-детски неуклюжим почерком. «Ну разумеется! – подумал Ян. – Ведь он давно уже ничего не пишет сам, а только диктует. Он диктует, и распоряжается, и манипулирует, и погоняет своих подчиненных. И в то же время у него есть молодая жена, и маленький ребенок, и преданная собачка, и, когда он после своих подлых дел возвращается домой, собачка бежит ему навстречу, а дочка кричит: „Папа, папа!“ – а жена обнимает его и говорит: „У тебя усталый вид. Тяжелый выдался день?“». Ян достал из-за пояса пистолет, снял с предохранителя и выстрелил.

Ильза поднялась и спрыгнула из лодки на берег. Нет, это было нетрудно! Трудным было первое убийство, хотя Ян и облегчил себе дело, совершив его словно бы в состоянии транса. Совершив первое убийство, Ян разорвал общественный договор, по которому мы не убиваем друг друга. Что после этого еще могло его сдерживать?

10

Когда Карин на парковке выходила из машины, к ней подошел молодой человек и спросил:

– Госпожа епископ?

Она внимательно посмотрела на него с приветливым выражением, как еще в годы своего пасторства научилась смотреть на всех обращавшихся к ней людей. Он был высок ростом, лицо чистое, открытый взгляд, весь облик этого юноши, в бежевых брюках, голубой рубашке, с темно-синей курткой на согнутой руке, излучал веселость и благовоспитанность.

– Да?

– Я хотел попросить, чтобы вы замолвили за меня словечко. Ведь вы тут, кажется, в гостях, а мне очень хотелось бы посмотреть этот дом и парк. Я пишу работу о помещичьих усадьбах этой области и вот сегодня наткнулся на эту. Будние дни я просиживаю в архивах, а в выходные выезжаю за город и наглядно знакомлюсь с тем, о чем читал. Иногда чего-то уже не оказывается на месте, зато иногда бывает, что я нахожу что-то, о чем еще ничего не написано. Об этой усадьбе я нигде ничего не читал.

– Я могу представить вас владелицам.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. Вы меня, конечно, не помните. Девятнадцать лет назад вы конфирмовали в церкви Святого Матфея моего друга Франка Торстена и при выходе из церкви пожали мне руку.

– Нет, не припомню ни вас, ни вашего друга. Вы изучаете историю искусства?

Она направилась к дому, и он пошел вместе с ней.

– Я вот-вот закончу университет. Прошу извинить меня, что я не представился. Герд Шварц.

Кристиану они застали в обществе дочки Ульриха на кухне. Кристиана встретила их недоверчиво, но сразу почувствовала облегчение. Так вот, оказывается, кто тот молодой человек, который ходил по деревне! Она дала Карин необходимые инструкции насчет жаркого в духовке и повела Герда Шварца осматривать дом.

Не знает ли она, кто построил этот дом? Он как будто напоминает усадьбы Карла Магнуса Бауэрфенда шестидесятых–семидесятых годов восемнадцатого века. Просторный вестибюль, ведущая на второй этаж деревянная лестница вместо обычных в то время каменных, две потайные угловые комнаты, в которые можно попасть только из салона, – все это характерно для его творческого почерка. Проверяла ли она, не скрывается ли под штукатуркой в углах салона и на потолке роспись? Бауэрфенд любил расписывать углы выходящего на террасу салона растительным орнаментом, а потолок – в виде нежно-голубого неба с легкими облачками. Герд Шварц был мастер не только говорить, но умел так же хорошо слушать собеседника. Сетования Кристианы на плесень в каменной кладке и жучка в деревянных деталях, на крышу, водопровод, на трудности с транспортом и дороговизну доставки – все нашло в нем внимательного и сочувственного слушателя. В парке она показала ему впадину, которую мечтала снова наполнить водой из ручья.

– Где пруд, там наверняка был и островок. – Приглядевшись, он нашел во впадине возвышенный участок и на нем два камня, на которых когда-то, должно быть, покоилась скамья.

И все это время он вел себя с такой подкупающей скромностью, что вскоре Кристиана начала воспринимать его почти как родного и предложила ему погулять одному и посмотреть все, что ему интересно. Ей же, дескать, пора возвращаться на кухню.

Но он недолго оставался один. Андреас, которому Кристиана рассказала о Герде Шварце, не поддался чарам его воспитанности и скромности:

– У вас есть мобильник? Можно мне на него посмотреть?

Когда Герд Шварц в недоумении протянул Андреасу свой телефон, тот засунул его себе в карман.

– Я верну его вам, когда вы будете уходить. Мы не хотим тут никаких телефонных звонков.

Герд Шварц с добродушной иронией спросил:

– Вы боитесь излучений?

Андреас вместо подтверждения неопределенно развел руками и пошел с Гердом Шварцем, не думая оставлять его одного. Когда они, обойдя парк, приближались к дому, из салона вышел на террасу Йорг. Он остановился, щурясь от лучей заходящего солнца, подтверждая всем своим видом, что он именно тот, чей портрет в последние недели можно было встретить в каждой газете и каждой передаче. Отметив про себя, что Герд Шварц, словно не узнав этого лица, не выказывает никаких признаков удивления или любопытства, Андреас еще больше укрепился в своих подозрениях. Но тут его опередила Кристиана:

– Не торопитесь уходить, побудьте еще!

Герд Шварц охотно согласился.

Андреас не питал надежды, что нового гостя, буде он окажется лазутчиком, можно заставить молчать, пригрозив судебным преследованием. Значит если здесь будет сказано что-то лишнее, то для безопасности придется придержать его тут.

– Ну, как удалась ваша экскурсия? – спросила Кристиана, обращаясь к обоим супружеским парам и Андреасу.

Ингеборг дала отчет о посещении разрушенного монастыря и репетиции концерта, на которой они побывали и которая произвела на них большое впечатление:

– Потом мы посидели у озера, все были немножко пьяные, сонные и довольные, пока эти трое не сцепились друг с другом. Левый проект – вот из-за чего они так распалились, как будто он в наше время еще кого-нибудь волнует!

– Разумеется нет, дорогая, – начал Ульрих, стараясь говорить как можно терпеливее. – Мы знаем, что сегодня он уже никому не интересен. Мы сцепились, выясняя, кто именно окончательно доконал левый проект. – Обратившись к Андреасу, он продолжал: – Мы с тобой можем прийти к согласию. К этому имеет отношение и то, и другое: бесправие человека при тотальной власти государства на Востоке и усиление терроризма на Западе. Вместе они доконали левый проект. Однако то, что говоришь ты, Карин… Как ни замечательны достижения феминизма и движения за сохранение окружающей среды, но то обстоятельство, что мы сортируем свои отходы и что пост бундесканцлера у нас занимает женщина – представительница Христианско-демократической партии, не имеет никакого отношения к левому проекту.

Йоргу с трудом удавалось сдерживать себя, чтобы дослушать Ульриха до конца:

– Опять я в чем-то виноват? Теперь оказывается, что и левый проект загубил я? А ты-то над ним трудился в своей зубопротезной лаборатории и ты в своей адвокатской конторе? Сколько же в вас ханжеского… – Стиснув зубы, он не договорил «дерьма», но так и не придумал, чем его заменить. – Смысл левого проекта в первую очередь в том, что человек может выступить против насилия государства, может его сломить, вместо того чтобы быть сломленным им. Это мы доказали нашими голодными забастовками, нашими самоубийствами и нашими…

– …убийствами. Бессилие пришедшей в негодность государственной власти доказывает каждое предприятие глобального масштаба, переставшее платить налоги, потому что, платя налоги, оно имело бы одни убытки, а получая прибыль, может их не платить. Для этого не требуется человекоубийства и не нужны террористы.

Герд Шварц с интересом прислушивался к разговору. Если в первый момент он не узнал Йорга, то сейчас, казалось бы, должен был наконец догадаться, кто перед ним. Неужели при той шумихе, которая поднялась вокруг помилования Йорга, он вообще о нем ничего не слышал? В таком случае, решил Андреас, это значит, что, если новоявленный гость теперь узнал Йорга, но помалкивает о своем открытии, у него должны быть на это свои причины. Так что же, здесь так-таки нет повода для подозрительности? Безобидный искусствовед, понимаете ли, совершенно равнодушный к политике?

Кристиана беспомощно обвела взглядом собравшихся. Сейчас Йорг опять начнет спрашивать Хеннера, какие чувства он испытывает при мысли, что тогда его предал, а теперь явился праздновать его освобождение. И точно, вот оно, как угадала!

– Ты еще не ответил на мой вопрос. Ты тогда посадил меня в тюрьму, а теперь празднуешь мое освобождение – интересно, что ты при этом чувствуешь?

Хеннер стоял рядом с Маргаретой, не рука об руку, однако бок о бок.

– Да, я действительно подумал, что ты воспользуешься хижиной в качестве укрытия или перевалочного пункта. Однажды я поехал туда и оставил тебе там письмо. Возможно, меня выследила полиция, я этого не заметил. Нашел ты письмо?

– Письмо от тебя? – Йорг был сбит с толку. – Нет, никакого письма от тебя я не находил. Да и когда мне было его находить, полицейские сразу же арестовали меня. Ты упоминал об этом письме, после того как мне вынесли приговор и ты навещал меня в тюрьме?

– Совершенно не помню. Я только помню, что ты со мной не разговаривал, а только обзывался. «Долбаная задница недоделанная» – мне это запомнилось, потому что меня возмутила «недоделанная». Я так и не понял, что это могло бы значить.

– Я тогда не очень-то горел желанием беседовать с тем, кто меня выдал. Так, значит, ты не… – Йорг помотал головой.

– Судя по тому, как ты это сказал, тебя это огорчило. Тебе было бы приятнее услышать, что твой старый друг, буржуазная недоделанная задница, предал тебя?

– Приятнее, если бы ты… Нет, мне это не было бы приятнее. У меня только не укладывается, что… Уж если тебя полиция держала под наблюдением и выследила, то за кем же она в таком случае не вела наблюдения? Сколько времени тогда прошло с тех пор, как мы перестали встречаться? Ведь еще до того, как я ушел в подполье, мы уже не виделись несколько лет. Среди моих контактов ты был не слишком многообещающим, и все же полиция за тобой… – В голосе Йорга слышалось не столько огорчение, сколько недоверчивость.

– Вы никогда не были сильны в правильной оценке полиции. Впрочем, откуда мне знать! Может быть, кто-то другой из ваших приходил на перевалочный пункт, чтобы принести что-то или унести, и полиция выследила не меня, а этого человека. Кстати, не пора ли нам заняться аперитивом?

– Погодите! Погодите минутку! – Ульрих взмахнул руками. – В честь нынешнего торжества я привез ящичек шампанского, а зная, что у вас постоянные перебои с электричеством, я положил его в ручей. Погодите, я мигом!

Кристиана принесла бокалы, Дорле – оливки и нарезанный кубиками сыр, Андреас и Герд Шварц составили в кружок стулья, а Ильза нарвала маргариток, двенадцать штук – на каждого по одной.

Йорг направился к Хеннеру, который отошел в сторонку с Маргаретой, и спросил:

– А что было в том письме?

– Что твоя бывшая жена покончила с собой. Я подумал, что ты должен об этом узнать.

– О-о-о, – все так же недоверчиво протянул Йорг.

Но расчет Хеннера был верен. Самоубийство Евы-Марии произошло перед самым арестом Йорга. Получив подтверждение, Йорг еще раз сказал «о-о-о» и отошел в сторону.

– Ты хорошо врешь, – сказала Хеннеру Маргарета. – Так хорошо, что мне даже сделалось страшно, хотя, казалось бы, ты врешь ради благой цели. Ты всегда врешь только ради благих целей?

Хеннер печально посмотрел на Маргарету:

– Я так хорошо соврал, потому что действительно подумывал тогда о том, чтобы съездить в хижину и оставить там письмо. Я не знаю, из-за него ли она покончила с собой: так утверждали ее родители, но они с самого начала не признавали Йорга. Конечно, жизнь Евы-Марии сложилась бы более счастливо, если бы Йорг не стал террористом.

– Но ты не сделал этого.

– Нет. Это ничего бы не дало. Впрочем, тогда я не мог этого знать. Однако мог представить себе, что так будет.

Он помолчал, выжидая, что скажет на это Маргарета. Она только посмотрела на него сомневающимся и снисходительным взглядом.

– Ты права. Для меня это было не так уж важно. Хорошо было бы, если бы я отнесся к этому как к чему-то важному, если бы я написал письмо и отвез его в хижину. Это было бы хорошо.

11

Кристиана избавилась от мучившего ее страха. Она наслаждалась шампанским, наслаждалась обществом старых друзей и снова окружала Йорга любовью и вниманием. После шампанского сели ужинать, застолье было обставлено более празднично и изысканно, чем вчера: стол с белой скатертью, столовыми приборами из бабушкиного наследства и серебряными подсвечниками, с четырьмя сменами блюд, среди которых главным было рейнское жаркое из маринованного мяса – любимое кушанье Йорга.

Йорг рассказывал о том, как он одно время работал в тюремной кухне:

– Кухней заведовал бывший повар трехзвездочного ресторана, по крайней мере так он говорил сам, и мы ему верили. Однажды ему надоело работать до глубокой ночи, и он перешел на государственную службу с твердым расписанием. В компьютере у него были записаны десятки рецептов, с калориями, витаминами, минералами и бог весть с чем там еще, и программа, с помощью которой он составлял меню на неделю. Это были рецепты простой пищи – от кёнигсбергских биточков под соусом, с каперсами до нюрнбергских жареных сосисок с кислой капустой, так что все жаловались на однообразную пищу. Но это бы еще ничего, а вот если он надумывал приготовить что-нибудь новое и особенное, тут уж жалобы сыпались градом. И хотя он это знал, в нем все равно иногда прорывался трехзвездочный повар, и тогда он – была не была! – удивлял нас каким-нибудь таиландским или марокканским блюдом.

Карин заинтересовалась:

– Вот и я так же, как эти заключенные! Официальные застолья и встречи за чашкой кофе, которые неизбежны в моей профессии и на которых всегда подают самые лучшие угощения, для меня просто ужас. Я гораздо больше люблю, уединившись за письменным столом и уткнувшись в газету, спокойно перекусить «колбаской-карри» и картофелем фри. Я могла бы обходиться такой едой каждый день. Но ведь в моей жизни ежедневно столько всего происходит, что непритязательная еда для меня – самый лучший отдых. Разве в тюрьме еда – это не главное событие дня?

– Конечно главное. Но главное не обязательно значит волнующее. Главным становится все, о чем ты с тоской вспоминаешь в неволе и чего тебе там не хватает: это обыденное течение жизни, детские годы, когда в мире царил порядок, если не в родительском доме, то у дедушки с бабушкой, женщина, которая нежно к тебе относилась, – и все эти воспоминания связаны с едой, которая является самой надежной и неотъемлемой составляющей всех этих вещей. Похоже обстоит дело и с книгами, которые ты читаешь в тюрьме. Как-то в тюремной библиотеке я…

Ильза смотрела на Йорга и думала о Яне. Какой счастливый Йорг! Вести простую беседу, в которой можно высказать свое мнение, зная, что к тебе прислушаются, что собеседники внимательно отнесутся к твоему опыту и наблюдениям, иногда почувствовать законное превосходство над своим визави, – как же ему это нужно! Интересно, мечта о будничных вещах пробудилась у него только в тюрьме? Или в годы подполья она уже таилась в нем, готовая пробудиться по первому знаку? Испытывал ли это чувство и Ян?

Кристиана тоже обратила внимание, как изменился Йорг. Недоверчивость, настороженность, отстраненность куда-то исчезли. Он увлеченно принимал участие в беседе. Что если его странные высказывания о революции, убийствах и раскаянии были всего лишь неуклюжей реакцией на чужие нападки? Может быть, подталкивать его на чтение лекций, выступления в ток-шоу и интервью – не правильно? Потому что это приведет к новым нападкам. Может быть, по этой же причине для него будет ошибкой выступать с публичным заявлением в прессе, как бы безупречно оно ни было составлено с юридической точки зрения?

И тут, словно получив нужную реплику, на сцену вышел Марко. По его выражению она видела, что его старания увенчались успехом и он нашел адвоката, который подтвердил, что с заявлением для прессы все в порядке. Он был в таком упоении от своего успеха, своего проекта, от самого себя, что не мог дождаться, когда окажется один на один с Йоргом. Его так распирало от нетерпения, что он должен был встрянуть в разговор, чтобы прочесть перед всеми заявление, с которым Йорг в воскресенье выступит в прессе.

– Это мы уже обсудили, – холодно сказал Андреас. – Йорг не будет выступать в прессе с заявлением.

– Я посоветовался с адвокатом, и тот подтвердил, что Йорг ничем не рискует.

– Пока что я адвокат Йорга.

– Не адвокату принимать в этом деле решение. Решение должен принять он сам.

Эта тема и возникшая перепалка были для Йорга мучительны, он страдал под обращенными на него взглядами. Бестолково замахав руками, он наконец сказал:

– Мне надо подумать.

– Подумать?! – возмутился Марко. – Где же твое чувство ответственности перед теми, кто в тебя верит и ждет твоего возвращения? Опять ты уже все забыл? Неужели ты хочешь выставить себя перед всем светом как побежденный, как человек, который дал себя сломать?

– Нечего учить меня, в чем состоит моя ответственность, я не собираюсь слушать ни твоих и ничьих поучений!

Однако Йорг не чувствовал уверенности, что его слова раз и навсегда положат конец затянувшимся спорам, и он посмотрел на Кристиану, словно вся надежда была на нее.

– Что ты цепляешься за сестру? Держись тех, кто хочет бороться на твоей стороне! Тех, кто не предаст тебя, кому ты нужен! Ты…

– Все! Достаточно! Вы гость Кристианы, и если ей благородство не позволяет вышвырнуть вас из дому, то я могу. Вы сейчас же извинитесь или уходите!

– Не надо, Хеннер! Если Марко считает, что я предала революцию, так это давняя история между нами.

– Что такое? – В выражении лица и в голосе Йорга опять проступили недоверчивость и враждебность. – Кристиана – и предала революцию?

– Революцию, революцию! – небрежно отмахнулся Марко. – Тебя предала твоя сестрица. Она сказала полицейским, что они могут застать тебя в лесу возле хижины.

– С этим мы уже разобрались! Никто не предавал Йорга. Наверное, когда я ездил туда, чтобы отвезти ему письмо, полиция меня выследила.

Марко пришел в ярость:

– Не за это Кристиана вылила на тебя кофе. Она боялась, как бы ты не сказал, что ты не предавал Йорга. Что Йорг сложит одно с другим и сообразит как дважды два, что, если это был не ты, значит, только она могла его выдать. Я знаю, что она это сделала из самых лучших намерений, желая тебе добра, но как же ты не поймешь, Йорг? Все они желают тебе добра, но все тебя принижают. Они предают то, что есть в тебе великого. Если ты поступишь, как они тебе советуют, значит ты зря прожил жизнь и сам ты никто.

Йорг растерянно переводил взгляд с Марко на Хеннера и на Кристиану. Карин, сидевшая сегодня рядом с ним, положила ему руку на плечо:

– Не дай ему свести себя с ума! Марко добивается заявления в прессу, и добивается своего всеми средствами. Ты хочешь еще подумать, и ты имеешь на это полное право. Публикация заявления назначена, кстати, на завтра. Или ты обошел Йорга на повороте и издал его уже сегодня? – Она строго посмотрела на Марко.

Марко покраснел и, запинаясь, начал заверять, что ничего такого не предпринимал.

– Надеюсь, что ты покраснел только потому, что я строго на тебя посмотрела.

12

Карин продолжила свою речь:

– По-твоему, Йорг – ничтожество, если он не будет тем, кем собирался стать? По-твоему, ничтожества все, чьи надежды не исполнились? В таком случае мало останется таких, кто что-то значит. Я не знаю ни одного человека, чья жизнь сложилась бы так, как он когда-то мечтал.

– Интересно, кем же ты еще хотела бы стать? Я думал, что раз у вас нет папы, то выше епископата ничего уже не может быть, – не удержался Андреас. Карин его раздражала.

Эберхард рассмеялся:

– Бывает, что тебе с неба сваливается такое, о чем ты даже не мечтал. Однако это не меняет дела, и в большинстве случаев мечты так и остаются мечтами. Я самый старший среди нас, и я тоже не знаю ни одного человека, чьи мечты исполнились бы в действительности. Это не значит, что вся жизнь пошла насмарку: жена может быть мила тебе, даже если ты женился не по великой любви, дом может быть хорош, даже если не стоит под сенью деревьев, профессия может быть респектабельной и вполне сносной, даже если не изменяет мир. Все может быть вполне достойным, даже если это не то, о чем мы когда-то мечтали. Это еще не причина для огорчений и не причина, чтобы добиваться чего-то насилием.

– Не причина для огорчений? – Марко сделал глумливую гримасу. – Вы хотите все прикрыть красивенькой ложью?

Хеннер нащупал руку Маргарет и пожал ее под столом. Она улыбнулась ему и ответила на его пожатие.

– Нет, – сказала она. – Это не причина для огорчений. Мы живем в изгнании. Мы теряем то, чем были, чем хотели быть и чем, возможно, нам предназначено было стать. Вместо этого мы находим другое. Даже когда нам кажется, что мы нашли то, что искали, это на самом деле оказывается чем-то другим. – Она еще раз пожала руку Хеннера. – Я не хочу спорить о словах. Если ты видишь в этом причину для огорчений, я могу тебя понять. Но так уж оно есть… Разве что… – Маргарета улыбнулась. – Возможно, в этом сущность террориста. Он не может вынести мысли, что живет на чужбине. Взрывая бомбы, он отвоевывает край, откуда он родом и где жили его мечты.

– Мечты? Йорг боролся не за мечту, а за то, чтобы сделать мир лучше.

Дорле громко расхохоталась:

– Где-то я прочитала: «Fighting for peace is like fucking for virginity»[73]. Иди ты со своей борьбой!

– Мне нравится этот образ! Мои лаборатории и вы, две мои женщины, – это мое изгнание. В детстве я мечтал быть великим путешественником, открывать неведомые страны, первым пересечь какую-нибудь пустыню или девственный лес, но всюду кто-то уже успел побывать. Потом я хотел стать одним из великих любовников, как Ромео и Джульетта или Паоло и Франческа. Тоже не получилось, но вот у меня есть вы и мои лаборатории – чего еще может пожелать себе человек! – Левой рукой Ульрих послал воздушный поцелуй жене, а правой – дочери.

– Настал час истины? – Андреас обвел взглядом собравшихся. – Я хотел стать юристом революции, не теоретиком, а практиком, который, как Вышинский в роли прокурора или Хильда Беньямин в роли судьи, осуществляет революционное правосудие. Тоже не вышло, слава богу, и я не хочу возвращаться туда, где родилась эта мечта.

– Моя мечта родилась поздно. Вернее сказать, я долго не замечала, что живу в изгнании. Что на самом деле я хочу не преподавать, а писать книги. Что мне надоели ученики, которых я была бы рада чему-нибудь научить, если бы они хотели чему-то у меня научиться, но у них не было никакого желания что-то у меня брать, поэтому я должна была все время их заставлять. Нет, я хочу вырваться из моего изгнания и вернуться к себе! Я хочу жить в окружении придуманных мною персонажей и историй. Я хочу писать хорошо, но, если потяну только на дешевый бульварный роман, я и на это согласна. Я хочу сидеть у окна, за которым открывается вид на равнину, и писать с утра до вечера, и чтобы одна кошка лежала у меня на столе, а другая – у моих ног.

«Ай да Ильза!» – подумали остальные. Этого они не ожидали, такой Ильзы они еще не знали. Она опять вся светилась, хотя и не белокурой миловидностью, зато уверенностью в себе и деятельной энергией. И это было заразительно – остальные повеселели. Один за другим они рассказывали, кто о чем когда-то мечтал, в какое изгнание его занесло из-за этой мечты и как он потом с этим примирился. Даже Марко принял участие в этой игре: оказывается, он хотел стать машинистом, а очутился в изгнании революционной борьбы. Йорг слушал, пока не высказались все остальные, и заговорил последним:

– По-вашему, выходит, что моим изгнанием стала тюрьма. Я научился в ней жить. Но чтобы примириться… Нет, я с ней не примирился.

– Еще бы, – сочувственно поддержал его Ульрих. Он хотел смягчить впечатление. – Но ведь, кроме того что мы смиряемся со своим изгнанием, у нас остается память о нашей мечте и о наших попытках осуществить ее. Вот я тогда прошел пешком от Северного моря до Средиземного. Смейтесь, смейтесь! А ведь это, как-никак, две с половиной тысячи километров, и я потратил на это полгода. В Сахаре или в бассейне Амазонки я не побывал, зато европейский пешеходный маршрут номер один – это вам тоже не шутки, и я никогда не забуду, как, проведя студеную ночь в палатке у Сен-Готарда, я под дождем одолел оставшиеся километры подъема, а затем при солнечном свете спустился в Италию.

Этим выступлением он вслед за раундом мечты открыл раунд «А помните, как однажды…». Помните, как мы по пути на съезд в Гренобле поставили палатки и нас смыло со склона дождем? Как на съезде в Оффенбурге у нас была индийская кухня и у всех начался понос? Как Дорис выиграла конкурс «Мисс Университет» и выступила с чтением отрывка из манифеста? Как Гернот, который слышать не желал о политике, а на демонстрации против войны во Вьетнаме очутился лишь потому, что ему нравилась Ева, вдруг закричал: «Американцы, вон из Вьетнама!»? Каждый припомнил один-два безобидных эпизода.

Они долго сумерничали, не зажигая свечей; в сумерках, когда день перетекает в ночь, былое, одушевляясь теплом, перетекало в настоящее. Они вспоминали времена, которые уже отошли в прошлое, не затрагивая настоящего. Но воспоминания были живы, и друзья ощущали себя одновременно старыми и молодыми. И в этом тоже чувствовалась особенная задушевность. Когда Кристиана наконец зажгла свечи и они могли как следует разглядеть друг друга, им было приятно различать в старом лице соседа молодое лицо, которое только что оживила их память. Молодость сохраняется у нас в душе, мы можем возвращаться к ней и снова видеть себя молодыми, однако она уже в прошлом; и в сердцах у них пробудилась грусть и сочувствие друг к другу и к самим себе. Ульрих привез с собой не только ящичек шампанского, но еще и ящичек бордо, и они выпивали за старых друзей и старые времена, вглядываясь в промежутках между тостами в отблески свечей в красном вине, как вглядываешься на берегу в набегающие волны или, сидя у камина, в языки пламени.

Им вспоминались все новые и новые события. А помните, как на лекции профессора Ратенберга мы выпустили живых крыс? Как во время речи президента ФРГ мы отключили громкоговоритель? Как после повышения цен на проездные билеты в трамвае мы заблокировали стрелки трамвайных путей железными клюшками? Как повесили на мосту на автостраде плакат против пытки одиночным заключением? А когда полиция сняла плакат, мы написали текст краской прямо на бетоне? Как мы позаимствовали запретительные дорожные знаки в Управлении дорожного строительства и остановили движение на главной улице, чтобы провести там демонстрацию? Этот случай вспомнила Карин и, рассказав его, смущенно засмеялась. Ей было немного совестно, однако она вновь ощутила приятное замирание сердца перед соблазном запретного плода, которое испытала тогда, залезая на двор управления, перед той волнующей атмосферой ночной тьмы, дождя и мелькающих лучей фонариков, перед добрым чувством товарищества.

– Да, – сказал Йорг. – С дорожными знаками получилось здорово. При летнем похищении мы снова воспользовались этой придумкой.

13

Герд Шварц с хохотом передразнил:

– А вы помните, а вы помните…

До сих пор он ничего не говорил, все даже забыли о его присутствии. Никто не ожидал от него каких-то воспоминаний, но Марко и Дорле, от которых тоже не приходилось ожидать ничего подобного, все-таки принимали участие в разговоре, вставляя иногда удивленные или насмешливые замечания. Герд Шварц весь вечер просидел молча. И вот он заговорил с очень четкой артикуляцией и самым язвительным тоном.

– В маленьком городишке, в котором я рос, я постоянно раза два в месяц играл с друзьями в пивной в доппелькопф. И вот в один из вечеров до меня вдруг дошло, что все пятеро старичков, которые сидели за отдельным столом для постоянных посетителей, были бывшими эсэсовцами. Я устроился за соседним столиком и навострил уши. «А помните, а помните…» – то и дело раздавалось в их компании. Разумеется, не «А помните, как мы в Вильнюсе убивали евреев» или «расстреливали поляков в Варшаве», а только: «Помните, как мы в Варшаве перепились шампанским и как в Вильнюсе трахали полячек?», «А помните, как парикмахер обрил бородатых стариков?» Вот и вы точно такие же! Как вам, например, нравится: «А ты помнишь, как при ограблении банка ты застрелил женщину?» Или полицейского на границе? Или директора банка? Или председателя союза? Ладно, про этот случай нам в точности неизвестно, твоих это рук дело или нет. Ну так как, папочка? Не хочешь сказать сыночку, ты это был или не ты?

Йорг изумленно воззрился на сына:

– Я…

– Да?

– Я не помню.

– Не помнишь? Ты не помнишь, ты его застрелил или кто-то другой? – Герд снова захохотал. – Пожалуй, ты и впрямь этого не помнишь, а те старички не помнили, что они убивали, расстреливали и морили в газовой камере евреев.

Ну как же они этого раньше не заметили! Все присутствующие были поражены. Теперь-то они увидели сходство отца и сына: высокий рост, угловатое лицо, разрез глаз. Кристиана как зачарованная глядела на молодого человека. В последний раз она его видела, когда ему было два года, и знала только, что зовут его Фердинанд Бартоломео в честь Фердинандо Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти, что после самоубийства матери он рос у дедушки с бабушкой, а потом учился в университете в Швейцарии. Историк искусства? Или он просто выдумал этот предлог, чтобы попасть в дом?

Фердинанд глядел на отца с крайним презрением:

– Ты забыл? С каких пор? Когда ты успел это позабыть? Или вытеснить? И когда же тебя бабахнула амнезия, как дубинкой по голове, что ты вдруг бац – и забыл? Или она наступила тотчас же, по свежим следам? Или вы так надрались, что с перепоя убивали как в тумане? Я знаю их всех: детей женщины, и детей полицейского, и детей директора банка и председателя. Они хотят знать, и сын председателя хочет наконец узнать, что ты сделал, что вы делали, кто из вас убил его отца. Ты это можешь понять?

Под презрительным взглядом сына Йорг оцепенел. Он глядел на него расширенными глазами, с отвисшей челюстью, не в силах думать, не в силах говорить.

– Ты так же не способен на правду и на скорбь, как не способны были на это нацисты. Ты был ничуть не лучше их: ни тогда, когда убивал людей, которые не сделали тебе ничего плохого, ни после, когда так и не понял, что натворил. Вы возмущались поколением своих родителей, поколением убийц, а сами стали точно такими же. Уж тебе ли было не знать, что значит быть сыном убийцы, а сам стал отцом-убийцей, мой папенька-убийца! Судя по твоему выражению и словам, ты не сожалеешь ни о чем, что сделал. Ты жалеешь только о том, что дело не удалось, что тебя поймали и посадили в тюрьму. Тебе не жаль других людей, ты жалеешь только себя самого.

У оцепенелого Йорга был глуповатый вид. Словно он не понимал, что ему говорят, а понимал только, что это что-то ужасное. Перед этим рушились все его объяснения, все оправдания, это убивало его. С этим обвинителем он не мог спорить. Он не находил общей почвы, на которой они могли бы встретиться, на которой он мог бы его одолеть. Ему только оставалось надеяться, что ужасная гроза пройдет, как налетела. Но он боялся, что лелеет несбыточную надежду. Что гроза никуда не денется, пока не исчерпает свои силы, разрушив все, что только возможно. Поэтому надо было чем-то защитить себя, надо обороняться. Хоть как-то!

– Я не обязан это выслушивать! Я за все заплатил сполна!

– Твоя правда! Ты не обязан меня выслушивать. Ты никогда и не выслушивал от меня ничего. Ты можешь встать и удрать в свою комнату или в парк, и я не побегу тебя догонять. Только не рассказывай мне, что ты за все заплатил. Двадцать четыре года за четыре убийства? Неужели одна жизнь стоит ровно шести лет? Ты не заплатил за то, что сделал, ты сам себя простил. Вероятно, еще до того, как совершил убийство. Но прощать могут только другие. А они не прощают.

«Какой ужас! – подумал Хеннер. – Сын взялся судить родного отца! Правый сын и неправый отец. Сын, который находит прибежище в яростном обличительстве, и отец, отгородившийся упрямым молчанием. Сын, не желающий признавать, как ему горько, и отец, не желающий показать свою беспомощность. К чему же это приведет? Что делать им обоим? Что нам делать?» Напротив него сидела Карин, и он видел по ее выражению, что она тоже считает ужасным то, что происходит у нее на глазах, и тоже не знает, как тут быть. Наконец она все же сделала попытку:

– Я могу себе представить…

– Нет, вы ничего такого не можете себе представить! Представить, каково это, когда у тебя убивают твою мать или отца или когда твой отец – убийца. Тем более этого не может представить себе мой отец. Он не хочет представлять. Вы думаете, он написал нам, когда мама покончила с собой? Или поздравил меня с окончанием школы? Или с поступлением в университет? Думаете, я получил хоть одно письмо от отца?

– Я очень вам сочувствую. Ваш отец просто не мог вам написать. Он в это время…

– Но я же писал ему. – Йорг пришел в страшное волнение. – Я посылал ему из тюрьмы письма и открытки, но мне их возвращали обратно, и тогда я перестал. Я писал ему.

– И о чем же ты писал, интересно знать?

– Да откуда же мне теперь помнить? Ведь с тех пор прошло двадцать лет. Мне кажется, я объяснял тебе, почему я не с тобой, а сижу в тюрьме. Я писал об угнетении, царящем в мире, и о борьбе, которую мы ведем, и о жертвах, которые приходится во имя нее приносить. Да я же… Ну что, по-твоему, я должен был тебе писать?

Фердинанд по-прежнему смотрел на Йорга с выражением крайнего презрения:

– Я не верю ни одному твоему слову. Все, что тебе неугодно, ты выбрасываешь из памяти и придумываешь то, что хотел бы в ней держать. Очевидно, в убийстве председателя ты сыграл такую омерзительную роль, что не смог вынести этих воспоминаний. И то, что родной сын тебя нисколько не интересовал, тоже было тебе неприятно, или в глазах твоих друзей это было такой подлостью, что тебе потребовалось преподнести им какую-нибудь ложь. Ты…

Фердинанд прервал свою речь; ему не хотелось произносить, кто такой его отец. Не захотел назвать его скотиной? Не захотел говорить о людях так, как говорил о них его отец?

Он продолжал:

– Мою мать ты тоже убил. Не своими руками. Но ты ее убил. Когда она влюбилась в тебя и вы сделали меня… Она вложила в это все сердце и всю свою жизнь, такая уж она была! Так говорят все, кто знал ее, и не пытайся убедить меня, будто бы ты этого не знал!

Он мучительно старался удержаться от слез. Перед этим отцом и его друзьями он не допустит такой слабости! Голос его не дрогнул:

– Но ты, наверное, скажешь мне то же самое: ты ничего не знал или знал, да не помнишь. Ты забыл, как оно было. Или ты скажешь мне, что с тобой она не могла быть счастлива? Что, бросив ее, не пожелав с ней остаться, ты предотвратил нечто худшее?

На этом его силы кончились, он встал и удалился в темноту ночного парка. Помедлив секунду, поднялась Карин.

– Не надо, – сказала Дорле.

Она тоже встала и вышла следом за ним.

«Если не знаменитого террориста, то хотя бы его сына», – подумал Хеннер и тотчас же устыдился. Может быть, он не до конца разглядел, что заложено в этой девочке. От сынка ему было не по себе. Чем дольше он слушал его, тем больше непримиримость сына напоминала ему былую непримиримость отца, и ему подумалось: вот так-то беда и передается из поколения в поколение.

14

Когда Дорле вышла в парк, путь ей еще освещал отблеск горевших в салоне свечей. Но, пройдя несколько шагов, она очутилась в полной темноте. Девушка медленно продолжала идти, определяя на ощупь, где начинается гуща ветвей и листвы, а где проходит дорожка, и прислушивалась, стараясь уловить шаги Фердинанда. Затем прямо перед носом у нее хрустнула ветка, и ее шарящие руки наткнулись на Фердинанда. Он недалеко ушел в потемках.

– Мы пойдем к скамейке у ручья, – прошептала она и взяла его за руку, – надо дойти до конца дорожки, а затем повернуть направо.

Он не сказал ничего, но руку не выдернул. Она повела его. Некоторое время они брели, но, благополучно пройдя несколько шагов, либо тот, либо другая спотыкались, и тогда либо она поддерживала его, либо он ее, наконец они остановились близко друг к другу, чтобы сориентироваться. Их глаза уже привыкли к темноте, и, когда с террасы до них перестали доноситься разговоры, их уши стали улавливать звуки леса: пение птички, крик совы, шум ветра в листве.

– Это соловей, – шепнула Дорле Фердинанду, когда птичка снова запела.

Потом они вышли к ручью и отыскали скамейку. Тут было светлее. Они увидели, где протекает ручей, где кончаются деревья и начинаются поля. В деревне за полями горел огонек. Они увидели друг друга.

– Меня зовут Дорле, – сказала она. – А как тебя?

– Фердинанд.

Они сели.

– Ты, наверное, хочешь побыть один?

– Я не знаю.

– Потому что ты со мной незнаком? Я дочка старинного друга твоего отца, они подружились, когда он еще не был террористом. Не думаю, что они были очень близкими друзьями, просто принадлежали к одной компании. Мой отец очень рано отошел от политики и стал заниматься делом. Он владелец зубоврачебных лабораторий, а я его единственная балованная дочка. Вчера вечером я хотела соблазнить твоего отца, но он не пожелал, а сегодня днем он плакал, и я его утешала. Вот такая я – вмешиваюсь в разные дела, которые меня не касаются, и делаю хорошо людям, когда они мне позволяют. Про твоего отца я сказала себе, что после помилования терроризм и тюрьма стали для него пройденным этапом. Я не знала, что его жена покончила с собой и что у него есть ты.

– Они не были женаты. Она надеялась, что он женится на ней, особенно после того, как родился я. Но она делала вид, будто ей это безразлично и она стоит выше буржуазных предрассудков. До тех пор, пока он ее не бросил. Вообще они никогда по-настоящему не жили вместе. Он встречался с ней всего несколько раз, потому что она была хорошенькая и влюбилась в него без памяти. Может быть, мне следовало бы сказать себе, что ничего не поделаешь, просто такие тогда были времена, и простить ему, что он нас бросил. Но я не могу. – Он горько засмеялся. – За это даже президент не мог его помиловать. Мама его не помиловала, вот и я не помилую. А за самоубийство мамы…

– Но ведь самоубийство случилось спустя несколько лет после того, как он ее бросил. Сколько тебе тогда было?

– Шесть лет. Я был в первом классе. После того как отец ее бросил, мама так и не смогла успокоиться. После убийства женщины она постаралась связаться с ее родителями, а после полицейского – с его вдовой. Но и родители, и вдова видели в ней только жену убийцы. Меня на школьном дворе дразнили и били незнакомые дети, и, хотя я маме об этом не рассказывал, она все равно узнала и винила себя. Она винила себя и за другое: за то, что я рос без отца, за то, что не занимался спортом – футболом там, гандболом или баскетболом, – за то, что ее родители переживают за нее и за меня. Ну, уж обо мне им после смерти мамы пришлось не то что переживать, а вообще взять на себя все заботы, и они очень старались, и я им по-настоящему благодарен. Но я предпочел бы расти при матери и уж тем более при обоих родителях.

– Так что ж, неужели теперь вся твоя жизнь должна вокруг этого вращаться? Я знаю одного парня, который впал в ступор оттого, что его отец – великий ученый и лауреат Нобелевской премии. Некоторые дети знаменитых художников и политиков чахнут в тени своих родителей. Я знаю таких гомиков, которые ничем в жизни не могут заняться, потому что ни о чем другом не могут думать, кроме своей сексуальной ориентации. – Она не знала, понял ли он, что она имеет в виду, но не хотела об этом спрашивать. – Ну так как, твой отец действительно оказался таким, как ты себе представлял?

Он пожал плечами:

– Я представлял себе его более мужественным. Решительным. Не таким жалким. А каков он на твой взгляд?

– Он тебе показался жалким?

– Или – или! Либо он по-прежнему стоит на том, что поступал тогда правильно, либо должен с позиций нового дня признать это неправильным и раскаяться в содеянном. И то и другое я мог бы понять, но только не эти жалкие отговорки, будто бы он все забыл и за все расплатился.

Дорле не знала, что на это сказать. Первое, что напрашивалось на язык, – это что все дети, вырастая, разочаровываются в своих родителях. Ее отец тоже не был для нее уже тем героем, каким представлялся ей в детстве. Однако ее отец был, в общем-то, ничего, и она в нем не разочаровывалась. Кроме того, она догадывалась, что, если бы даже отец Фердинанда энергичнее отстаивал свою правоту или, наоборот, раскаялся в прошлых убеждениях, Фердинанд на этом все равно бы не успокоился. Она чувствовала, что Фердинанда это не отпустит, пока он не придет к примирению с отцом. Но вот как это сделать?

– Ты любишь деда и бабушку?

– Наверное, да. Они были уже немолоды и не любили нежничать, скорее обращались со мной суховато. Но они отдали меня в хорошую школу и всегда поддерживали меня, когда я проявлял к чему-то интерес: фортепьяно, языки, путешествия. На них не приходится жаловаться.

Дорле попыталась подойти к делу с другой стороны:

– Ты мог бы понять своего отца? В смысле, сделать такую попытку? Разве ты не можешь поговорить по душам с ним, с твоей тетушкой и с его друзьями? Ты находишь его жалким. Но, может быть, он и сам хотел бы быть энергичнее. Ведь неплохо было бы разобраться, почему он такой.

Фердинанд презрительно фыркнул.

Она смотрела на него и ждала. Он больше ничего не сказал. Она приняла это за добрый знак:

– Если ты попытаешься это сделать, ты, может быть, и поймешь старика с незадавшейся жизнью, который теперь не знает, как ее наладить. Какие-то убийства, похищения, ограбления банков, бегство, тюрьма, несостоявшаяся революция… Ну какой может быть смысл в такой паршивой жизни? А в то же время ведь нельзя же, чтобы жизнь не имела хоть какого-то смысла!

Она снова взглянула на него. Он сидел, повернувшись к ней в профиль, и, глядя на его стиснутые губы и двигающиеся желваки на щеке, она подумала, что он выглядит потрясающе мужественно. Он нагнулся, поднял с земли щепочку и начал корябать ее ногтем. У нее появилось ощущение, что ему нравится слушать ее и он хочет, чтобы она продолжала. «Что бы такое еще сказать?»

– Ты и сейчас живешь у дедушки с бабушкой?

Он не торопился с ответом:

– Иногда на каникулах. Во время учебного года я живу в Цюрихе. – Он продолжал корябать щепочку. – Я же там чуть было не разревелся. Я даже не помню, когда это со мной в последний раз случалось, так давно это было. После маминой смерти? Я скорее бы умер, чем разревелся бы перед ним. И ведь это не от горя, а от злости. Я и не знал, что от злости бывает так больно. Так и вижу его перед собой – этот выкаченный живот, хлипкие ручонки, впалые щеки, мутные, бегающие глазки, а я смотрю на него и думаю: надо же, что натворил этот старый гриб! – и у меня от злости перехватывает дыхание. Ты говоришь, что я должен его понять. А я часто думал, что я должен бы его застрелить. – Он встал и оперся на скамейку. – Правильно было, что я приехал сюда, или нет?

– Правильно.

Он передернул плечами.

– Что-то прохладно, – сказала она и прижалась к нему.

Он не отстранился от нее, но и только. Вспомнив, как Йорг точно одеревенел, когда она его обняла, она втихомолку усмехнулась. Каков отец, таков и сын! Но потом Фердинанд все-таки немножко ее приобнял.

15

После того как Фердинанд и Дорле ушли, Йорг еще немного посидел за столом, пока не собрался с силами, чтобы встать и уйти. У него было такое чувство, что он должен как-то объясниться с присутствующими, но не знал, что сказать. Остальные тоже точно онемели после услышанного. Они сидели, устремив взгляд на огонь свечей или во тьму парка, и смущенно улыбались, нечаянно встретившись взглядом. «Спокойной ночи!» – только и выдавил из себя Йорг на прощание, и остальные в ответ смогли произнести лишь то же самое. Немного спустя встала Кристиана, чтобы последовать за Йоргом, и на этот раз Ульрих не сделал иронической гримасы, а кивнул.

– Завтра утром я позвоню в колокол, чтобы созвать всех на краткое молитвенное собрание, – сказала Карин, прежде чем Кристиана скрылась за порогом. – Я вовсе не настаиваю, чтобы вы все пришли, а просто хочу предупредить, зачем позвонит колокол.

Это вывело всех из оцепенения. «Непреклонная женщина», – подумал Андреас и покачал головой, а Марко тотчас же объявил, что он не придет. Ильза тоже была поражена услышанным объявлением, но потом сочла, что предложение совершить небольшой ритуал было более естественным, чем неустанные старания Карин как-нибудь разрядить атмосферу и восстановить всеобщую гармонию. Ингеборг сказала:

– Ах, как славно! Мы с удовольствием придем!

А Ульрих был рад тому, что снова мог напустить на себя иронию.

Объявление о назначенном часе и колокольном звоне навело Маргарету на мысли о предстоящем завтраке, неубранном столе и немытой посуде:

– Кто после будет мне помогать?

Все выразили готовность и даже предложили, почему бы не заняться этим прямо сейчас, чтобы потом выпить на сон грядущий по бокалу вина.

Когда они, покончив с делами, снова собрались на террасе, Эберхард сказал:

– Нам завтра надо уезжать вскоре после двенадцати. Карин предложит Йоргу работу у себя в архиве. У кого-нибудь из вас есть еще какие-нибудь предложения, как мы можем помочь Йоргу и Кристиане?

– Я уже сказал ему, что он, если хочет, может работать в одной из моих лабораторий.

– Если он соберется писать, то я могу помочь ему пристроить рукопись в издательство.

Марко начал было тоже:

– Так вот, я считаю…

Но Андреас прервал его на полуслове:

– Это мы уже знаем. Ты считаешь, что его надо оставить в покое и пускай он снова делает революцию – единственное, что он хотел делать и в чем ему, если можно так сказать, удалось добиться определенного успеха. Про революцию забудь! Но вот насчет «оставить в покое» – в этом ты прав. Йорг знает, что, если понадобится работа, мы ему в этом можем помочь, и сам спросит, если захочет. Но только тогда и ты тоже оставь его в покое!

– Прекрати поучать других свысока. Ты не начальник, чтобы мне указывать и Йоргу тоже. Ты все время ведешь себя так, будто знаешь Йорга лучше, чем я, а между тем ты знаешь только Йорга как обвиняемого, осужденного, заключенного. Ты знаешь его слабым, я же знаю другого Йорга. Ты предал революционную мечту, вы все предали мечту, продались за подачки. Только ни я, ни Йорг в этом не участвовали. Из него вы не сделаете предателя.

Сначала никто не понял, чего это Марко так распалился. Пока он не сказал:

– Этого вы у Йорга уже не отнимете. Я отправил заявление для прессы уже сегодня.

Марко старался выставить себя правым перед остальными.

Андреас бросил на Марко усталый взгляд, в котором чувствовался налет отвращения. Он встал и спросил, обращаясь ко всем собравшимся:

– Где в парке находится место, откуда берет сотовый телефон?

Маргарета тоже встала:

– Пойдем!

Марко хлопнул ладонью по столу:

– Вы что, спятили? Хотите сломать Йоргу жизнь, даже не поговорив с ним?

Он вскочил, в два-три прыжка подбежал к Андреасу, выбил у него из рук телефон, нагнулся, поднял его с пола и швырнул в парк. С торжествующим выражением, по-боксерски приплясывая, он встал перед Андреасом. Тот устало обратился к мужу Карин:

– Можно позаимствовать твой?

Эберхард кивнул, достал из кармана телефон и отдал Андреасу. Марко вновь кинулся за Андреасом, но тут Ильза подставила ему ножку, Марко споткнулся, зашатался и, опрокинув пустой стул Маргареты, с таким грохотом повалился на пол, что Ильза, тихо вскрикнув от испуга, зажала рот ладонью.

На мгновение все замерли, не смея вздохнуть. Затем Марко, еще оглушенный только что случившимся, поднялся и сел на полу, прислонившись спиной к стулу Ильзы. Андреас и Маргарета вышли в парк. Ульрих сказал, обращаясь к жене:

– Смотри-ка, он еще цел! С меня на сегодня хватит. С тебя тоже?

Она взяла его за руку, и, кивнув всем на прощание, они удалились. Карин вопросительно посмотрела на мужа. Он тоже кивнул, поднялся, она последовала его примеру. Но она все же остановилась в нерешительности, пока Хеннер не сказал:

– Идите и не беспокойтесь.

Ильза его поддержала:

– Да, идите и ложитесь спать.

Марко удивленно произнес:

– Я споткнулся. – Обеими руками он держался за голову.

Ильза погладила его по голове:

– Это я подставила тебе ножку.

– Правда?

– Правда.

– У меня вышла ссора.

– Ты поспорил с Андреасом. Тебе лучше бы пойти и лечь, пока не вернулся Андреас. Мы не хотим новых драм, на сегодня с нас уже хватит. Хеннер проводит тебя в твою комнату. Есть у тебя аспирин? Нет? Я тебе принесу, перед тем как лягу спать.

Некоторое время Ильза оставалась на террасе одна. Потом воротился Хеннер и сообщил ей, что Марко моментально уснул, – возможно, он получил небольшое сотрясение мозга. Вернувшись из темного парка на освещенную террасу, Андреас и Маргарета тоже поинтересовались, чем все кончилось и как там Марко. Звонок Андреаса увенчался половинчатым успехом.

– Агентства печати убрали сообщение о заявлении в прессу. Но несколько часов оно там провисело, и некоторые газеты его напечатают. Я, конечно, могу потребовать от них, чтобы они напечатали опровержение, но все равно это не очень приятно.

– У нас еще есть вино?

– У дверей стоит бордо, которое привез Ульрих.

Одна бутылка еще нашлась, они налили бокалы и еще раз чокнулись.

– За то, чтобы проклятию настал конец, – сказала Маргарета.

– За то, чтобы проклятию настал конец, – повторили за ней остальные.

– Какому такому проклятию? – спросил немного погодя Андреас.

– А разве не проклятие то, что от предыдущего поколения перешло на Йорга, а от Йорга на его сына? По-моему, так это проклятие. – Поймав скептический взгляд Андреаса, она улыбнулась ему. – Мы тут, в глубинке, немного отстали от жизни. Осенью вместе с туманами к нам приходят привидения, а когда летом среди ночи слышатся таинственные голоса, это не обязательно значит, что кричала сова. У нас еще встречаются ведьмы и феи, и бывают такие проклятия, которые иногда снимаются только через несколько поколений.

Она поднялась, и вместе с ней поднялись остальные. Она обнялась с Андреасом и Ильзой, а Хеннеру сказала:

– Пойдешь меня проводить?

16

Когда Кристиана, последовав за Йоргом, зашла в его комнату, он сидел на кровати, неподвижно уставясь в пол. Она опустилась с ним рядом и взяла его руки в свои ладони.

– Как думаешь, мой сын останется здесь до завтра?

– Тебе этого хочется?

– Не знаю. Я не думал, что это будет так трудно. Казалось бы, я мог все заранее хорошенько продумать, и я действительно продумал все очень хорошо. Но это как с плаванием. Помнишь? В детстве я как-то целое лето учился плавать, лежа животом на стуле, но, хотя я честно упражнялся, все равно, заходя в воду, всякий раз тонул. В тюрьме я упражнялся, лежа на стуле, сейчас я в воде.

– Но в один прекрасный день ты поплыл, разве не так? Ты же помнишь!

– Еще бы не помнить! Осенью мы поехали с тетей Кларой в Тичино на озеро Лангензее, и ты поплыла со мной, и тут в озере все получилось.

– Сейчас ты поупражняешься с друзьями на выходных, и потом в городе у тебя все получится.

– Нет. – Он замотал головой. – Я должен справиться завтра, хотя может оказаться, что завтра уже слишком поздно.

– Может быть, я сделала ошибку, устроив эту встречу. Я очень сожалею, я…

– Нет, Кристиана! Камни преткновения, на которых я так больно спотыкаюсь, сидят во мне самом. Я должен сам себя вытащить за волосы из трясины. – Он ткнулся головой в ее плечо. – Я действительно многое забыл. Я забыл, кто тогда стрелял. Я не помню, должна ли у меня была быть встреча в Амстердаме с Яном и не подвел ли я его. Я уже не помню, как звали палестинскую инструкторшу и было что-нибудь между нами или не было ничего. Я не помню, что я все эти годы делал в тюрьме. Должен же я был что-то делать! Но в памяти ничего не сохранилось.

– Невозможно все держать в памяти.

– Я и сам знаю! Но у меня такое чувство, точно у меня все выломано из памяти, – не старые пустяки, которым и надлежит кануть в забвение, чтобы освободить место новому, а то, что составляет часть моего «я». Ну, могу ли я теперь на себя полагаться?

– Не спеши, упрямый ослик, дай себе время!

Он засмеялся:

– Вот уж чего мы никогда не умели, Тия, так это не спешить, пережидать, жить по принципу «как сложится, так и ладно», радоваться тому, что есть. Нет, этому мы так и не научились.

– У англичан есть пословица насчет этого, и старые собаки выучиваются новым фокусам.

– Нет, Тия. Old dogs don’t learn new tricks[74]. Так что смысл английской поговорки как раз обратный.

Оба замолчали. Кристиана заметила, что по сравнению со вчерашним вечером ее страх значительно уменьшился. Это ее удивило, ведь ни одна из вчерашних проблем так и не была решена, не говоря уж о сегодняшних. Так отчего же ее страх уменьшился?

По дыханию Йорга она поняла, что он заснул. Он сидел на кровати, мешковато склонившись вперед, со сложенными на коленях руками. Она тихонько ткнула его рукой, он покачнулся и лег боком на подушку. Она разула брата, подняла ему ноги на кровать, вытащила из-под него простыню и укрыла. Затем еще немножко постояла над ним, глядя, как он спит, и слушая, как первые капли дождя сменяются равномерным шорохом дождевых струй.

В выражении спящего брата она видела все его черты: его убежденность, его добрые намерения, его рвение, его неспособность взглянуть на все и на себя самого со стороны, его чрезмерную уверенность в собственных силах, его неумение считаться с другими людьми, его беспомощность. Смогла бы она его полюбить, если бы встретила в жизни случайно? Но они встретились не случайно. Это был ее брат, она сама его воспитала, прожила рядом с ним столько лет, посвятив ему свои заботы. Он стал ее судьбой, и с этим уж ничего не поделаешь. Она тихо вышла из комнаты.

Наконец все заснули. Заснул Андреас, после того как четверть часа проходил взад и вперед по комнате, заново навозмущавшись и вновь успокоившись и прокрутив в голове все возможные юридические варианты. Заснула Ильза, взвесив и отвергнув первоначальное решение поработать сейчас над романом и наметив на следующее утро уединиться на скамейке у ручья.

Дорле и Фердинанд ушли со скамейки, когда терраса уже опустела и там стало темно. Начался дождь. Сперва он был по-летнему теплым и окутал их своим легким дыханием. Потом дождь стал холоднее, Дорле продрогла, и они вернулись в дом.

– У меня нет комнаты, – шепотом сообщил ей Фердинанд, и она шепотом ответила:

– Пойдем ко мне.

На лестнице он остановился:

– Я еще… Мне никогда еще не…

Дорле обхватила ладонями его щеки и поцеловала его. Она тихо рассмеялась:

– А мне уже да!

Ульрих и его жена услышали, как их дочь привела в свою комнату Фердинанда и как они любили друг друга.

– Может быть, нам надо бы…

– Нет, не надо, – сказал Ульрих и, обняв жену, держал ее так, пока шум дождя не проник в ее сердце. Тогда и они тоже занялись любовью.

Карин не спала, она слушала дыхание мужа и думала о завтрашней проповеди. Назначить молитвенную встречу было для нее чисто рефлекторным действием, вошедшим в привычку после бесчисленных двух– или трехдневных слетов молодежи, готовящейся к конфирмации, подготовительных собраний, съездов и синодов. Но не предлагать же друзьям рутинную проповедь! Тут нельзя допустить ни одного случайного слова. Она должна сказать им только то, про что твердо знает, что это так. А что она твердо знает? Она знает, что не могла бы, как Ильза, подставить ножку Марко, чтобы тот споткнулся, и от этого ей стало стыдно.

Самым счастливым сном заснули Маргарета и Хеннер. Они были счастливы, потому что ничто им друг в друге не мешало, ничто не раздражало. Конечно, на некоторые вещи можно не обращать внимания, если сталкиваешься с ними в первые дни и недели влюбленности, но если ничего такого нет вообще… Они были счастливы оттого, что им нравилось все, что они узнавали друг о друге. Узнали они немногое: она не рассказывала ему о своих переводах, он не рассказал ей о своих репортажах, они не познакомили друг друга ни со своей родней, ни с друзьями, ни с любимыми книгами и фильмами. Но Маргарете понравилось, как он помог Кристиане, а ему понравилось то смешанное выражение сомнения и снисходительности, с каким она тогда на него посмотрела. Они были счастливы оттого, что всеми чувствами получали удовольствие друг от друга: и обонянием, и осязанием, и вкусом. Лежа обнаженными в Маргаретиной постели, они наслаждались тем, как полюбились друг другу их тела, и тем, что сердце при этом не остается безучастным, что эта любовь такая личная, такое личное сокровище. К шуму дождя за раскрытым окном прибавился стук падающих на крышу струй. Они уснули в доме из дождя.

17

Дождь пропитал водой песчаную почву. Собираясь в ручейки и лужи, он смывал все кочки, разливался по двору, подтопил подвал. Растения радовались дождю. До сих пор лето стояло засушливое и все в саду чахло: гортензии возле ворот и у подъезда, кусты малины и помидоры вокруг садового домика и даже дубы, листва которых утратила свежесть и поблекла. Проснувшись среди ночи и прислушавшись к шуму дождя, который, как ей показалось, еще усилился, она порадовалась за гортензии, подумав, как они заиграют красками, как нальются спелостью ягоды малины и помидоры и как пышно зазеленеют величавые дубы. Она снова заснула, потом снова просыпалась, а дождь все шумел и шумел за окном и по крыше.

Это тоже неотъемлемая особенность, присущая здешней земле: порой ее накрывает дождем из низко нависших туч, и капли падают тонкими струйками, как на японских гравюрах, и вязкая, отяжелевшая почва прилипает к башмакам. Зарядившему дождю не видно конца, и только рассудок спасает человека от страха перед неминуемым потопом, который не прекратится, пока не затопит всю землю.

Маргарета знала, что вода протечет в подвал, просочится сквозь ржавую крышу на чердак, а когда воды наберется столько, что заработает и переполнится водовод между обоими домами, зальет и кухню. Пережив первую такую мини-катастрофу, Маргарета при следующем большом дожде попыталась предотвратить протечки, заткнув опасные места мешками с песком и пластиковыми панелями. Это мало что дало. Несмотря на все усилия, из подвала снова пришлось вычерпывать воду и подтирать полы на чердаке. Когда-нибудь они с Кристианой доживут до того дня, когда, поднакопив денег, можно будет провести дренаж вокруг дома и перекрыть крышу. Но если они так никогда и не соберут необходимых денег, Маргарета и с этим готова была смириться. Потопы были неотъемлемой частью здешней земли, которую она так любила. А любовь к родной земле, как считала Маргарета, включала в себя готовность терпеливо сносить все, что несет с собой ее природа: холод, жару, меланхолию, засуху, потопы.

Маргарета повернулась и легла на бок – спиной к спине с Хеннером, попой к попе. Она и сама не могла объяснить, откуда у этого лежания рядом берется такое успокоительное действие, но оно, несомненно, было. Как у них все сложится дальше? Он будет наездами бывать у нее в деревне, она иногда у него в городе, а иногда они вместе будут куда-нибудь ездить? Она и сама не знала, каким образом ей бы хотелось устроить их отношения. Она любила свою свободу и уединение. Но, попробовав однажды близости с Хеннером, она почувствовала, как в ней неожиданно пробудилась давно, казалось бы, забытая тяга к человеческой близости и теплу. Но перебираться в город она не будет. Эту землю она никогда не покинет.

Она вслушивалась в шум дождя. В памяти всплывали картины прошлого. Ночь в полевой хижине, когда она, семилетняя, сбежала из дому, и тут вдруг начался дождь, а она еще не знала наверняка, не зальет ли он все своими потоками, не смоет ли все что ни есть на земле. Лето, когда она работала на уборке урожая, день-деньской выкапывая картошку из размокшей земли и закоченелыми руками отчищая ее от грязи. Ту субботу, на которую пришлась свадьба ее лучшей подруги, когда понадобилось положить доски через необъятную, глубокую лужу перед дверями администрации, чтобы туда могли войти бургомистр, жених с невестой и гости. Всплыли воспоминания о пережитых депрессиях, которые нападали на нее, когда дождь лил непрестанно и конца ему не было.

Затем она мысленно пересчитала имеющиеся в доме ведра. Пять? Шесть? Когда кончится дождь, они встанут цепочкой и вычерпают воду из подвала. Марко будет передавать ведро Андреасу, Андреас – Ильзе, Ильза – Йоргу. На этой мысли она с улыбкой заснула.

Воскресенье

1

Сон Ильзы был неглубок, она часто просыпалась, а на заре проснулась окончательно, почувствовав, что сна уже нет ни в одном глазу. Она подошла к окну и увидела, что весь двор, дуб и сарай окутаны пеленой дождя. Поработать над книгой на скамейке у ручья не получилось. Она убрала со стола кувшин с водой и таз для умывания и придвинула стол и стул поближе к окну. Как раз хватит света, чтобы писать.

Ильза сама не знала, отчего у нее в последние два дня прибавилось уверенности в том, что ей надо писать. Может быть, уверенность незаметно окрепла в ней за те месяцы, пока она, словно бы не всерьез, начала подумывать о писательстве? Появилась ли она в ней как отпор тому неуверенному отношению к жизни, которое чудилось ей в окружающих? Появилась ли под влиянием испуга, который она пережила, наблюдая за Йоргом, сделавшим ставку на неправильно выбранный жизненный путь и в результате оставшимся с пустыми руками? Как бы там ни было, Ильза обрела уверенность.

В то же время она еще не могла твердо решить, как ей вести дальше повествование о жизни Яна и чем его закончить. На примере его истории можно было рассказать известную историю немецкого терроризма; в любом случае ее необходимо было исследовать. Здесь она могла дофантазировать и то, чего нельзя восстановить документально: историю нерасследованных убийств и непойманных террористов. Так или иначе, но чем она закончит свою историю? Поймают ли Яна? Будет ли он застрелен? Взлетит на воздух, мастеря самодельную бомбу? И что будет, если его схватят? Отсидит ли он свой тюремный срок? Добьются ли его освобождения? Вырвется ли он сам на волю? Нет, это приведет лишь к продолжению старой истории. Он должен отсидеть свой срок до конца. Но как он к этому отнесется? Будет ли он чувствовать себя военнопленным той войны, которую начал сам? Будет ли чувствовать себя жертвой? Будет ли он упорствовать? Или раскается?

Какими мы хотели бы видеть наших террористов? Ильзе надо было решить, как должен отнестись к своему прошлому бывший террорист. Ей было понятно требование общества, чтобы террорист рассказал все, ничего не скрывая от следствия, и проявил раскаяние. Родственники жертв хотят знать подробности происшедшего, а он должен доказать обществу, что хочет вновь вернуться в его содружество, основанное на гражданском договоре. А между тем ее тронуло то, что в прошении о помиловании Йорг остался верен себе и высказался как гордый и независимый человек, который не покорился.

Или нет? Может быть, ее тронул вовсе не тот Йорг, который подал прошение о помиловании, а тот гордый независимый парнишка, каким она его помнила? Тот, в кого она влюбилась юной девушкой? Может быть, ее растрогало только воспоминание о былой любви?

Странно, но с пятницы она ни разу не вспоминала о своей любви к нему, и уж тем более в душе у нее ни разу не шевельнулось ни намека на прошлое чувство. Он стал для нее любопытным объектом изучения, на который она взирала холодным взглядом, находя в нем иногда что-то неожиданное, иногда странное и всегда что-нибудь интересное. Она поставила над собой эксперимент, вспомнив то давнее утро, много лет тому назад, когда Йорг вошел в аудиторию. Она, как всегда, сидела в пятом ряду: достаточно близко, чтобы внимательно слушать профессора, и достаточно далеко от него, чтобы ее не вызвали отвечать. Лекция по американской истории только что началась, и Йорг явно не принадлежал к числу постоянных слушателей. Закрыв за собой дверь, он остановился, осмотрелся вокруг, внимательно оглядел профессора, студентов и студенток, наконец, неторопливо прошел вперед и сел в первом ряду. Та уверенность, с какой он это проделал, до которой Ильзе, с ее комплексами, было далеко, как до небес, вместе с жизнерадостно-независимым выражением лица, стройной фигурой, облаченной в джинсы и голубую рубашку поверх белой майки… Одним словом, она в него влюбилась. Когда он встал и потребовал провести дискуссию на тему американского империализма и колониализма, его выступление вызвало у нее вместо естественного для нее раздражения восхищение храбрым и живым поступком. Вместе с несколькими другими студентами она после лекции побежала за ним и так познакомилась с его группой и приобщилась к политике. Она, как сейчас, помнила, какое непреодолимое чувство к Йоргу нахлынуло на нее тогда, какой беспомощной она себя ощущала и с какой настойчивостью искала его общества, не задумываясь о том, что скажут окружающие, и не питая ни малейшей надежды завоевать его любовь. Да, та девушка, какой Ильза осталась в своих воспоминаниях, казалась ей сейчас очень трогательной, трогательным казался и парнишка, которому вскоре суждено было утратить свою жизнерадостность, сохранив только упорство и независимость. Однако ее умиление было вызвано лишь воспоминанием о той жизнерадостности, с которой началась ее любовь.

Неужели писательство сделало ее холодной, сначала наградив холодной рассудочностью в мыслях, а затем и в реальной жизни? Или же она пришла к писательству из-за того, что стала холодной? Из-за того, что перестала любить? Неужели она разучилась любить? Неужели она подружилась с кошками из-за того, что в них, как и в воспоминаниях, могла видеть свое отражение?

Ильзе сделалось не по себе. Она должна выяснить, отчего она остается холодна, вместо того чтобы умиляться, и правда ли, что она разучилась любить. Это не могло быть ей безразлично. Однако было безразлично. Да, это непременно нужно выяснить. Но не сейчас. Сейчас ей нужно заняться историей, которую она пишет. Чем все это должно завершиться?

Если умиление перед гордым и независимым Йоргом, подавшим прошение о помиловании, тут ни при чем, то что же тогда мешает ей принять просветленного, раскаявшегося в тюрьме Яна, готового рассказать все без утайки? Такой Ян казался ей невозможным. Ей казалось невозможным, чтобы человек, вырвавшийся из благополучной буржуазной среды, где у него была жена, дети, хорошая профессия, где он добился высокого положения в обществе, и ставший террористом, мог потом перевоспитаться и, проведя долгие годы в тюрьме, отказался бы от прежних убеждений, чтобы вернуться к старой жизни и к буржуазным ценностям. С другой стороны, ей казалось таким же невозможным, чтобы, выйдя из тюрьмы, человек один, без поддержки, продолжал служить делу терроризма. Так что же остается после тюрьмы?

Ильза вдруг поняла, какой разлад царит в душе Йорга. Но она не собиралась писать о Яне, оказавшемся в состоянии душевного разлада. Значит, Яна не должны арестовать, он не должен выходить на свободу, отбыв тюремный срок.

Ильза глядела в окно на завесу дождя. Чем должна закончиться жизнь террориста, если ее естественный ход не был прерван полицией, судом и тюрьмой? Выходом на пенсию? Американским паспортом в кармане и счетом в швейцарском банке? Домом в деревне? Разъездами по миру и жизнью в отелях? Быть ли ему женатым? Или одиноким? Ильза никогда не мечтала о путешествиях и дальних странах, с нее всегда было достаточно провести отпуск в Оденвальде, или на Боденском озере, или на Фризских островах. Теперь она пожалела, что мало чего повидала. Она бы с удовольствием отправила Яна в какую-нибудь далекую страну. Где он принял бы участие в революции и погиб при выполнении какого-нибудь террористического акта. Глупого, страшного, напрасного террористического акта, в ходе которого открылся бы истинный смысл его жизни.

Ильза услышала, как в соседней комнате заскрипели половицы. Она взглянула на часы; было шесть часов, но за окном не стало светлее, а вид темного неба обещал, что дождь будет продолжаться еще очень долго. Временами струи дождя хлестали стену дома, стекали по стеклу. Вода проникала в щели между новыми оконными рамами и каменной кладкой, образовывая на подоконниках лужицы. Ильза сдвинула в сторону стол, сняла ночную рубашку, отворила окно и подставила под дождь лицо, грудь и плечи. Она с удовольствием бы выбежала из комнаты и из дому и нагишом выскочила через террасу в парк, с удовольствием ощутила бы под ногами сырую траву и прикосновение сырой листвы к телу, она с удовольствием прыгнула бы в ручей и погрузилась с головой в воду. Но она не посмела. Затем она представила себе, как медленный ручеек превращается в бурливый поток, она все равно прыгает в него и ее уносит течением и затягивает на дно. Ей стало страшно.

Она затворила окно, оделась и подвинула стол на прежнее место. Она раскрыла тетрадь, взяла карандаш и принялась писать.

2

Метрдотель впустил Яна, но вместо столика усадил его за стойкой бара:

– Когда придет мистер Барнет, я вас позову.

Ян сдал сумку в гардероб и сел ждать.

С места, где он сидел, был виден за окнами город с его высотными домами, улицами, рекой и мостами, за ними расстилался широкий ковер маленьких домиков, вдалеке виднелись колесо обозрения и башня аэропорта. На горизонте сверкало под солнцем море. Небо сияло синевой.

Ян должен был оставить в гардеробе сумку. И всё. Об этой услуге его попросил один ливанский знакомый, который тоже оказывал ему при случае разные услуги.

– Для того чтобы утром попасть в «Windows of the World»[75], нужно быть членом клуба. Тебе это сделать легче, чем мне, – сказал ливанец с улыбкой.

Ян взвесил на руке сумку; она оказалась тяжелой. Ливанец снова улыбнулся:

– Это не бомба.

– Что делать с гардеробным номерком?

– Мы тебе позвоним.

Ян пил кофе. Поручение было выполнено, можно было расплатиться и уйти. Нужно было только не привлечь внимания к своему уходу, чтобы никто не принес ему сумку.

Он не мог оторваться от вида за окном. Столько домов, столько людей, столько жизни! Какая энергия там кипит. Люди едут, одни туда, другие сюда, работают и строят. Как энергично они овладевают землей, изменяют ее и заселяют! Да еще подай им, чтобы все было красиво! Иногда они строят вершину небоскреба в виде храма или мост в виде арфы, а мертвых хоронят в саду на берегу реки. Ян смотрел и дивился. Все выглядело как надо. Но он был так далек от всего этого, что не чувствовал: «так надо». Ему вспомнилась сказка об игрушке великанши. На картинке в книжке дочь великана держала в руке поднятый с земли плуг, с которого свешивалась запряженная лошадь и схватившийся за уздечку пахарь.

Он заказал вторую чашку кофе и стакан воды. День он проведет в городе, вечером сядет на самолет и утром уже будет в Германии. Каждый раз он испытывал соблазн съездить к дому своей жены и, спрятавшись, посмотреть тайком на сыновей. В университете были каникулы, и сыновья должны быть дома. Всякий раз он преодолевал этот соблазн. Он знал адрес и номер телефона. Никакой другой связи он себе не разрешал.

Он услышал шум прежде других посетителей, занятых едой и разговорами. Громкий, глухой, перемалывающий, всасывающий. Словно заработала гигантская соломорезка, заглатывающая в свою утробу и перемалывающая целый дом. Город за окном накренился набок, столики и стулья заскользили вниз, посыпалась на пол и стала раскалываться посуда, люди закричали, хватаясь за стены, мебель, друг за друга. Ян вцепился в стойку. Застонали, заскрежетали стены. Город выпрямляется и снова клонится на сторону: налево, направо, налево. Несколько раз качнулась башня. Затем остановилась.

На миг в ресторане все замерло. Ян тоже замер на месте. Когда в тишине зазвонил телефон, он затаил дыхание, затем захохотал вместе со всеми. Башня стоит на месте, телефон звонит, город цел и невредим, солнце сияет. Но передышка продлилась всего минуту. Официанты и официантки, кинувшиеся было возвращать на место столы и стулья, и посетители, потянувшиеся за салфетками, чтобы отереть с одежды пролитый кофе и апельсиновый сок, увидели за окнами серый дым и оцепенели.

На этот раз оцепенение не кончилось всеобщим взрывом смеха. Посетители кидаются к окну, толпятся в дверях, в вестибюле, пробиваясь к лифтам. Опрокидываются стулья, под ногами скрипят черепки разбитой посуды. Метрдотель, не отрывая от уха телефонную трубку, успокаивает гостей, что уже вызывает пожарных. Ян разыскивает в гардеробе свою сумку: не подложил ли кто-нибудь бомбу внизу и вдруг в сумке вторая? В сумке лежит радиоустройство. Гости кричат друг другу, что в башню врезался самолет, и Ян спрашивает себя, уж не его ли радиоустройство послужило маяком для пилота. Лифты никак не приходят, раньше их никогда не надо было так долго дожидаться; кто-то спрашивает, где тут лестница, но как одолеть сто шесть этажей пешком; кто-то приносит с кухни топорик для рубки мяса, засовывает лезвие между створками лифта; другие, навалившись, разжимают двери. И, заглянув в шахту, видят там дым и пламя и покачивающийся кабель кабины. Они идут к следующей шахте, к третьей и видят то же самое.

Первые уже выбежали на лестницу. К посетителям ресторана присоединяются участники какой-то конференции и персонал, на каждом этаже лестничной клетки к толпе присоединяется все больше народу. Никто не толкается, каждый старается спускаться как можно быстрее и помогает тому, кто сам не может так быстро. Слышны только шаги по ступеням, ни у кого нет желания говорить лишние слова, а какие же слова не были бы лишними в такой ситуации! Пока те, кто шел в первых рядах, не останавливаются, закашлявшись, перегородив дорогу всем спускающимся. Среди них и Ян, он тоже закашлялся и остановился. Когда шедший с ним рядом мужчина, взяв носовой платок, закрывает себе рот и спускается туда, откуда бьет пламя и дым, Ян тоже направляется вниз. Далеко им не удается уйти. Спустившись на полпролета, они начинают задыхаться.

– На сколько этажей мы спустились?

– Шесть, семь, восемь этажей – я не знаю.

Они возвращаются назад, и все поворачивают наверх. Но и тут движение вскоре остановилось. Сверху кричат, что и по другим лестницам невозможно пройти.

– На крышу! Дожидаться вертолетов.

Ян остается на месте. Он плохо себя почувствовал и присел на ступеньку. Топот ног смолкает, но пожар шумит громче, и дым поднимается выше. Ян встает, отворяет дверь, ведущую на этаж, и оказывается в холле с распахнутыми дверями. Он идет от двери к двери, от конторы к конторе, сам не зная зачем и не понимая, что его тут держит. Ян понимает, что ему тоже надо подниматься на крышу, вот сейчас он туда побежит. Но он не побежал. Он заходит в одну из контор, направляется по проходу между перегородок и письменных столов к окну и видит, что вторая башня тоже горит. Он кивает. Не ожидал он от арабов такой прыти!

До него доносится слабый стук и зовущий голос; идя на эти звуки, он доходит до новой двери. Он пробует ее открыть, но дверь заклинило, он дергает за ручку – ручка отваливается, он ногой вышибает дверь. Это копировальная комната без окон, в глубине растерянно моргает глазами девушка. Едва раздался шум и начались толчки, свет вдруг погас, башня покачнулась, и дверь заклинило. Она еще не знает, что произошло. Она думает, что наконец-то пришло спасение. Ян берет девушку за руку и бросается бежать, таща ее за собой. Едва он открывает дверь на лестничную площадку, как навстречу ему бьет такой жар и несутся такие клубы дыма, что он торопливо захлопывает дверь. Он кидается к другой двери, девушка, которую он тянет за руку, в ужасе спрашивает, что происходит, откуда пожар, кто он такой; за остальными выходами на лестничную клетку все тоже объято дымом и пламенем.

Он подходит с девушкой к окну и показывает ей вторую башню. Она спрашивает:

– Как же они нас отсюда вытащат?

Он не знает, что сказать.

– А они знают, что мы здесь? Вы уже позвонили? – Она видит его растерянное лицо. – Вы даже не позвонили!

Трясущимися руками она достает из сумочки телефон, набирает номер службы спасения, называет этаж и номер кабинета, сообщает про дым и жар на лестнице.

– Ну вот! – говорит она. – Что делать теперь?

Он чувствует, что пол под ногами становится горячее. В комнате усиливается духота, в воздухе стоит запах дыма и химии. Ян берет в руку металлическую корзинку для бумаг и с размаху ударяет ею по стеклу, сначала донышком, затем острым углом. Стекло хрустит и разбивается. Он выбивает из рамы застрявшие осколки.

– На полу стало горячо стоять. – Она приподнимает одну ступню, затем другую, смущенно улыбаясь.

Он кивает:

– Надо подвинуть к окну какой-нибудь стол.

Пока они передвигали стол, пол разогрелся настолько, что они вынуждены торопиться. Они переминаются с ноги на ногу, со стороны это выглядит смешно.

Девушка тоже поняла, что скоро жар доберется до стола, на котором они стоят.

– Что мы тогда будем делать?

– Будем прыгать.

Она смотрит на него, стараясь понять, шутит он или нет. Увидев, что он не шутит, она пытается что-то сказать:

– Но ведь…

– Там уже натянуты огромные спасательные полотнища. Вам надо только следить, чтобы не приземлиться вниз головой…

Она высовывается из окна и смотрит вниз.

– Я ничего не вижу.

– Вы и не можете увидеть. Современные спасательные полотнища изготовлены из прозрачного синтетического материала.

Она глядит на него, не верит, начинает плакать:

– Мы умрем! Я знаю, мы умрем!

– Мы полетим. Возьмемся за руки и полетим в утреннее небо.

Но и это не помогло. Она рыдает, ее трясет. Он пытается обнять ее и успокоить, но она отталкивает его: она хочет домой, к маме; она снова вынимает из сумочки телефон, попадает на автоответчик и оставляет маме сообщение, что любит ее. Слушая ее, Ян подумал, не попрощаться ли и ему тоже с женой и детьми, в первый и последний раз позвонив домой. Но этот порыв быстро прошел. Перед самой смертью он не впадет в сентиментальность. Он хочет помочь этой девушке. Как оркестр на «Титанике».

Покрытие пола уже размякло, и ножки стола начали в него погружаться: не все сразу и не на одинаковую глубину. Стол накреняется и стоит косо. Девушка теряет равновесие, вскрикивает, пытается удержаться, но промахивается мимо Яна, мимо перегородки, мимо оконной рамы, ее руки хватают пустоту. Она падает из окна и летит вниз, размахивая руками, дрыгая ногами, кричит. Ян с трудом удерживает равновесие.

Надо прыгать. Стол тоже нагревается, вот-вот станет совсем горячо и стол загорится, по полу уже кое-где пробегают язычки пламени. Ян знает, что не будет махать руками и дрыгать ногами. Но он не хочет напрягать мускулы и стискивать зубы. Он полетит. Он не испугается быстрой, резкой, безболезненной кончины, а насладится полетом. Он всегда мечтал быть свободным, он отбросил все, что его связывало, он жил в лучах свободы, с ее страхами. Все, что он делал, будет правильно, если он сейчас полетит.

Ян прыгнул, раскинув руки.

3

В девять часов Карин позвонила в колокол. Она не ждала, что соберется много народу. Она даже надеялась, что никто не придет и молитвенное собрание не состоится. Она хотела прочесть стих об истине, которая делает людей свободными, и присовокупить к этому несколько мыслей о жизни по правде и жизни во лжи. Но ее тревожили сны, от которых она несколько раз просыпалась. Ей приснился эмбрион, от которого она избавилась в ранней молодости, снился муж: он сидел на скамейке, с трясущейся головой, и не узнавал ее, снилось что-то связанное с ее прежней паствой, состоявшей словно бы из простых в обслуживании искусственных людей вроде степфордских жен. Эти сны пришли ей как предостережение, чтобы она не допустила лжи, говоря о жизни по правде. Но почему? Она же не собиралась требовать от других, чтобы они жили по правде, и не собиралась осуждать живущих во лжи. Мужу она никогда не рассказывала о своем аборте.

Она сказала бы, если бы он ее спросил. Но он не спрашивал даже тогда, когда выяснилось, что они не могут иметь детей и что виновата в этом она. Иногда ей казалось, что он догадывается; он знал, что в ее прошлом были годы бурной жизни и что она недовольна многим из того, что тогда делала, и не задавал ей вопросов, наверное из любви к ней. Так нужно ли своим признанием обесценивать это молчание, продиктованное любовью?

Карин вошла в большую комнату, открыла двери, впустила свежий воздух и, встав на пороге, устремила взгляд в поливаемый дождем парк. Вдыхая сырой и прохладный воздух, она на миг забыла о своих заботах, о молитвенном собрании и почувствовала себя красивой и сильной. Ощущение силы радовало ее. Она была дисциплинированным, выносливым работником. Когда у других от усталости и волнения отказывали силы, она вносила в работу спокойствие и ясность, уверенно намечала план действий, и результаты ее решений не раз доказывали, что у нее легкая рука. Она хорошо справлялась со своими служебными обязанностями; под ее руководством церковь училась выживать в условиях уменьшения налоговых поступлений и численности паствы, она умела найти правильный тон в публичных выступлениях по вопросам текущей политики, а тех, кто приходил к ней за советом, встречала внимательным взглядом, полным искреннего участия. Иногда у нее возникало подозрение, что она перестала вкладывать в работу душу и сердце, но не утратила любви к своей профессии только потому, что хорошо справляется с теми задачами, которые ставит перед ней эта работа. Неужели это значит, что ей пора отказаться от своей должности? Ей нравилось также сознавать свою женскую красоту. Она была стройная женщина, с большими карими глазами и гладким, моложавым лицом, при котором седина коротко подстриженных волос воспринималась как модная причуда. Даже с сурово нахмуренными бровями она выглядела моложе своего возраста. Когда же она сидела погруженная в задумчивость или мечтательность или когда сосредоточенно слушала игру на скрипке или на рояле, выражение ее лучистых глаз, хотя и недетское, казалось, несло в себе отблеск нездешнего мира. Муж достаточно часто ей это говорил, так что она это знала, хотя и не могла наблюдать сама в зеркале. Иногда она этим сознательно пользовалась.

Она поставила широким кругом пять стульев. Если соберется меньше пяти человек, так будет не слишком пусто, если больше, то можно будет добавить еще несколько. С лестницы послышались шаги. Муж поприветствовал ее поцелуем, безмолвно сел на один из стульев и прикрыл глаза. Андреас юмористически наблюдал за этой сценкой, но тоже ничего не сказал, а усевшись, тоже закрыл глаза. Йорг не присоединился к их кругу, а устроился в сторонке у стены, оперся локтями на колени и опустил глаза в пол. Его сын и Дорле также не сели на составленные в кружок стулья, а принесли себе по стулу и расположились во втором ряду, выжидательно глядя на Карин. Ульрих и его жена заняли свободные стулья.

– Для нас найдется сборник псалмов? – поинтересовался Ульрих. А когда Карин покачала головой, спросил: – Значит, ты запеваешь, а мы будем подпевать?

Марко прислонился к стене рядом с Йоргом и скрестил на груди руки. Ильза и Кристиана принесли себе стулья и сели во втором ряду. Последними явились Маргарета с Хеннером и устроились немного в сторонке. С приходом каждого нового участника на сердце у Карин становилось все тяжелее.

Карин спела три строфы песни о «Златом солнце», ее муж и Ильза знали слова и подхватили песню, другие как могли подпевали без слов. Затем она зачитала евангельский стих.

– Это девиз Фрайбургского университета, – блеснул своим знанием Ульрих.

– Это девиз ЦРУ, – саркастически дополнил Марко.

– Это девиз любого человека, – сказала Карин и стала говорить о видении и понимании. – Кто мы такие? Если мы это увидим и поймем, у нас есть надежда подняться на высшую ступень. Если нет, то застрянем на достигнутой. Но это не значит, что мы можем навязывать другим свою истину. Когда истина оказывается для нас чересчур болезненной, когда нам не по плечу с ней справиться, мы придумываем себе оправдание и живем с этой ложью, поэтому за ложью, в которой живет человек, мы должны разглядеть истинность выраженного в ней страдания и с уважением к нему отнестись. Нельзя забывать, однако, что ложь, в которой мы живем, не только отражает, но и порождает страдания. Мешая нам разглядеть самих себя, ложь может также помешать нам разглядеть нашего ближнего, а ему не дать разглядеть нас. Иногда не обойтись без борьбы за правду, нашу собственную правду и правду другого человека.

– Так, значит, все-таки навязывать! – вставил Андреас.

– Нет, я говорю о совместной борьбе на равных, а не о власти и насилии.

Но Андреас не сдавался:

– А как тогда насчет родителей и детей, мужчин и экономически зависимых женщин, женщин и влюбленных в них мужчин? Что тут, равноправие или власть и насилие?

Карин помотала головой:

– Всегда получаешь либо то, либо другое. Если ты не соглашаешься быть с другим человеком на равных, то в лучшем случае обретешь власть, но не истину.

– Если это так, то невозможно навязать другому человеку истину. Зачем же ты говоришь, что этого нельзя делать, когда это все равно невозможно?

Карин пояснила, что она имела в виду другое: истину не только невозможно никому навязать, но нельзя даже допускать таких поползновений.

– Но почему ты считаешь, что это невозможно? В истории мы постоянно можем наблюдать успешные примеры насильственного навязывания – как правильных истин, так и ложных.

Карин окончательно запуталась. Или в толковании этого стиха можно свести концы с концами только в том случае, когда под истиной подразумевается истинность слова Божия? Но не так она хотела говорить с друзьями. Да и может ли она еще так говорить? Она всегда воспринимала содержание этого евангельского стиха как светскую, аналитическую, терапевтическую мудрость и за это его любила. Она хотела завершить беседу словами о том, что насильственно навязанная истина лишена благодати. Но Андреас привел в качестве примера удачного принуждения к истине поражение Германии в 1945 году, и она отказалась от своего первоначального намерения. Она улыбнулась и сказала:

– Мне с этим не разобраться. Я люблю этот стих, он меня поддерживает. Но может быть, я его неправильно понимаю. А может быть, он неверен. Некоторые переворачивают его, напротив, в том смысле, что не истина дает нам свободу, а свобода дает истину. В таком случае существует столько же истин, сколько людей, которые свободно проживают свою жизнь. Меня эта мысль пугает, мне бы хотелось, чтобы истина была одна. Но что значит мое желание! Да и молитвенное собрание вышло так себе! Благодарю вас за то, что вы пришли, и за то, что слушали, а я напоследок только произнесу еще «Отче наш».

Затем Кристиана организовала приготовление завтрака, поручив каждому, что ему нужно сделать: сбегать за булочками, намолоть и сварить кофе, выложить ветчину на блюдо и сыр на деревянную доску, сварить яйца, накрыть на стол. Ульрих отправился в булочную и взял с собой Йорга. Дорле и Фердинанд на пару занялись приготовлением кофе. Карин, ее муж и Ильза, накрывая на стол, напевали псалмы. Андреас сварил яйца и заботливо укутал их в полотенца. Маргарета с Хеннером отправились проверять чердак и подвал. Все были рады заняться чем-то таким, что не требовало разговоров.

4

Но как было обойтись без разговоров? Только предельно счастливые и безнадежно несчастные обходятся без них. Едва лишь друзья уселись за стол завтракать, как Йорг поднял голову и заговорил:

– Я знаю, мы заблуждались и наделали ошибок. Мы затеяли борьбу, которую не могли довести до успешного конца, поэтому нам не следовало ее начинать. Нам следовало вступить в другую борьбу, а не в эту. Не бороться мы не могли. Наши родители приспособились и увильнули от сопротивления – мы не должны были этого повторить. Мы не имели права спокойно смотреть на то, как во Вьетнаме детей жгут напалмом, как в Африке дети умирают от голода, как у нас детей ломают в воспитательных заведениях. Как был застрелен Бенно, как было совершено покушение на Руди и как едва не линчевали похожего на него журналиста. Как государство все наглее выставляет напоказ свиное рыло власти, подавляет всякое инакомыслие, все, что, с его точки зрения, представляется неудобным и лишним. Как наших товарищей еще до вынесения приговора, прежде чем они предстали перед судом, уже подвергали изоляции, избиениям, как им затыкали рот. Я знаю, что в применении насилия мы допускали ошибки. Однако сопротивление системе, основанной на насилии, не может обходиться без насилия.

Йорг все больше распалялся от собственных слов. Он так тщательно подготовил свое выступление, что сначала это было похоже на профессорскую лекцию, но по мере изложения его речь звучала все более уверенно и страстно. Остальные внимали ему смущенно: Йорг говорил так, как говорили тридцать лет назад, теперь уже никто так не говорил, и это вызывало у слушателей чувство неловкости. Сын Йорга, для которого и была в первую очередь предназначена эта речь, старательно сохранял на лице высокомерное и скучающее выражение, он не глядел на Йорга, а смотрел куда-то на стену или в окно. Марко был весь внимание – сейчас перед ним был тот Йорг, каким он хотел его видеть.

– За террористический акт в американской казарме меня ругали, в приговоре меня тоже за него осудили, но ругали такие, как вы. У нас не было возможности подложить бомбу там, где американцы совершали свои преступления, мы могли сделать это только там, где они их готовили и куда приезжали отдыхать после своих преступлений. Если в Освенциме невозможно было совершить террористический акт против эсэсовцев, то следовало провести его в Берлине, где велась подготовка к уничтожению евреев, или в Альгое, куда они приезжали на отдых. Что же касается председателя… Наши адвокаты добивались, чтобы нас рассматривали как военнопленных и обращались с нами как с военнопленными, но им не удалось этого добиться. Зато он понимал, что ведет с нами войну, и рассматривал себя и нас как бойцов.

Карин сочла, что речь Йорга принимает опасное направление.

– Давайте не будем…

– Я хочу сказать еще только одно. Я знаю, что заблуждался и совершал ошибки. Я не жду от вас одобрения того, что я сделал, и даже признания, что государство и общество могли бы обойтись с нами более справедливо. Я требую только уважения, которого заслуживает тот, кто все отдал ради великого дела и сполна заплатил за свои заблуждения и ошибки. Кто не продался, ни о чем не просил и ничего не получал даром. Я никогда не заключал сделок с противниками, в тюрьме не подавал прошений о послаблениях, никогда не просил пощады. Я подавал прошения только о том, что заведомо было положено. Вчера мы об этом говорили: я не все помню, многое забыл, но я за все заплатил. – Йорг обвел взглядом слушателей. – Ну, вот и всё, что я хотел вам сказать. Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

– Если это так тебе видится, то скажи, пожалуйста, в чем же ты, на твой собственный взгляд, заблуждался и ошибался? – спросил его сын холодным и спокойным тоном.

– В жертвах. Если борьба не приводит к победе, то жертвы оказываются напрасными.

– А если бы вы своими действиями развязали революцию в Германии или в Европе или мировую революцию, то жертвы были бы не напрасны?

– Разумеется, они были бы не напрасны, если бы наша революция привела к созданию лучшего, более справедливого мира.

– А невинные жертвы?

– Но тот дурной, несправедливый мир, в котором мы живем, тоже приносит в жертву невинных людей!

Сын посмотрел на отца, но больше ничего не сказал. Он смотрел на него с таким выражением, точно видел в нем чудовище, с которым не желал иметь ничего общего.

– Неужели ты считаешь, что гибель невинных жертв не оправдана ни при каких обстоятельствах?! Если бы можно было убить Гитлера только при условии, что вместе с ним погибнут невинные люди…

– Это исключение. А вы сделали исключение правилом. – Фердинанд обратился к сидящему рядом с ним Эберхарду: – Не передадите ли мне булочку?

Он разрезал булочку и срезал верхушку с вареного яйца.

Йорг покачал головой, но больше ничего не сказал. Эберхард передал по кругу булочки, Кристиана – блюдо с ветчиной, а Маргарета – доску с сыром. Видя, что Дорле встала и, взяв один кофейник, начала разливать кофе по чашкам, Фердинанд взял второй и тоже стал наливать кофе гостям. Завязалась беседа: о дожде, о том, что пора собираться, о возвращении домой, о том, что истина дает свободу, и о свободе, которая порождает истину, о том, как меняются времена. На этот раз первым начал Эберхард, и, хотя он прямо об этом не заявлял, все поняли, что он говорит о несовременно звучащих речах Йорга.

– Некоторые темы, проблемы, положения, не будучи опровергнуты, в один прекрасный день просто уходят с повестки дня. Они звучат фальшиво. Тот, кто отстаивает их, изолирует себя от окружающих, тот, кто отстаивает их горячо, ставит себя в смешное положение. Когда я поступил в университет, признавался только экзистенциализм; когда я его заканчивал, все восхищались аналитической философией, а двадцать лет назад вернулись Кант и Гегель. Ни проблемы экзистенциализма, ни проблемы аналитической философии так и не получили окончательного разрешения. Просто они всем обрыдли.

Марко слушал его внимательно.

– Оттого проблемы и возвращаются снова, что не были разрешены. И РАФ тоже вернется. Иная, чем тогда. Но вернется. А так как капитализм стал глобальным, то и борьба с ним будет вестись в глобальном масштабе – решительнее, чем прежде. Хотя нынче стало немодно говорить об угнетении, отчуждении, бесправии, это еще не значит, что ничего такого больше не существует. Молодые мусульмане в Азии знают, против чего им бороться, а в Европе это знают ребята из французских предместий, а на восточногерманской низменности этого хотя еще и не поняли, но все же почувствовали. Брожение уже началось. И если мы все объединимся…

– Наши террористы позиционировали себя как часть нашего общества. Это и было их общество, они хотели его изменить и думали, что добиться этого можно только насилием. Мусульмане хотят не изменить наше общество, а разрушить. Так что лучше уж забудьте вашу великую коалицию террористов! – Андреас закончил ироническим вопросом: – Или вы хотите, чтобы ваша новая РАФ тут все разбомбила и построила бы на голом месте государство Аллаха?

Хеннер подумал о своей матери. Иногда она терроризировала его своей требовательностью, упреками, своим нытьем и придирками, своими точно рассчитанными обидными замечаниями. Она больше не участвовала в игре, в которой ты стараешься быть любезным с ближними, чтобы и они тоже были с тобой любезны. Для нее эта игра уже не стоила свеч. Какой смысл сегодня быть любезной, чтобы завтра ей ответили такой же любезностью, если до завтра она, возможно, не доживет? Может быть, то же самое происходит и с настоящими террористами? Может быть, они перестали играть по правилам из-за того, что соблюдение правил не приносит им никакой пользы? Потому что те из них, кто беден, не имеют шансов на успех, а те, кто богат, поняли все притворство, лживость и пустоту этой игры? Он спросил Маргарету.

– Женщинам это знакомо. Они играют по правилам и ничего от этого не выигрывают, потому что это – мужская игра, а они женщины. Поэтому некоторые говорят себе, что раз так, то они не обязаны соблюдать правила. Другие надеются, что если они будут особенно скрупулезно соблюдать правила, то когда-нибудь все же дождутся того, что им позволят участвовать в игре на равных правах с мужчинами.

– А ты?

– Я? Я постаралась найти себе уголок, где смогу играть одна. Но я могу понять женщин, которые чувствуют, что не обязаны соблюдать правила. Я могу понять, почему среди террористов было так много женщин.

– А ты бы могла…

– То есть если бы у меня не было собственного уголка? – Она засмеялась и взяла его за руку. – Тогда бы я подыскала себе другой.

Она пожала его руку и взглядом показала, чтобы он обратил внимание на Йорга. Йорг сидел напротив. После своего непродолжительного выступления он не проронил больше ни слова, но также ничего не ел и не пил, а только отрешенно смотрел перед собой невидящим взглядом. У него был вид человека, который сделал то, что надо было сделать, и надеется, что оно возымеет свое действие, пускай и не сразу. По его лицу было видно, что душа у него спокойна, хотя ему и приходится нелегко. Судя по его выражению, он не был счастлив, но был доволен собой. Это так же не вязалось с настроением собравшихся, как его речь с требованиями времени, и Маргарету впервые охватила жалость к нему. Йорг был целиком и полностью в плену своих ощущений и представлений. Он носил с собой свою тюремную камеру – и, по-видимому, уже давно, задолго до того, как его посадили, и сейчас невозможно было представить, как он из нее выберется. Маргарета разрезала булочку, сделала два бутерброда – один с ветчиной, другой с сыром – и положила перед ним на тарелку.

– Кушай, Йорг!

Его отрешенный взгляд вернулся к действительности, и они встретились глазами. Он улыбнулся:

– Спасибо!

– Твой кофе совсем остыл. Дай я принесу тебе другой.

– Нет-нет! Холодный кофе полезней для цвета лица, разве ты не знала? В тюрьме кофе часто бывал холодным.

– Но сейчас ведь ты не в тюрьме. А цвет лица у тебя и без того хорош.

Он снова улыбнулся ей, так успокоенно, благодарно, доверчиво, словно в ответ на заботу и ласку:

– Ну, тогда давай. Спасибо тебе!

Маргарета встала, взяла его чашку, вылила ее содержимое на кухне в мойку и стала ждать, когда вода нагреется и кофе процедится через фильтр. Она слышала доносившиеся из-за стола смешанные звуки переговаривающихся, смеющихся голосов. Иногда до нее долетало какое-нибудь громко сказанное слово: «садовый участок, революционный кульбит, пирог со сливами, заявление для прессы», и, слушая, она гадала, о чем они говорят. Она с удовольствием думала о тишине, которая настанет после того, как разъедутся гости. Интересно, когда уедет Хеннер – в числе первых или одним из последних, оставшись до вечера? Они ни о чем не уславливались: ни о встрече здесь, за городом, ни о том, чтобы повидаться в Берлине. Одну ночь они провели вместе, лежали спиной к спине, прислушиваясь к дыханию друг друга. Они очень сблизились, но почти ни о чем друг друга не спросили. Их связывало так мало и так много, что Маргарета могла представлять себе все что угодно. Она была совершенно спокойна.

5

Когда она принесла Йоргу кофе, тот уже был занят другими мыслями.

– Слишком много чести! – сказал он Ульриху, отвергая его предложение.

Но Ульрих настаивал, что нужно принести работающий от батареек радиоприемник Кристианы и через пять минут послушать речь федерального президента.

– Что ж вы, забыли, как мы на Новый год всегда включали «Dinner for One»[76], а потом смотрели выступление федерального президента? Вот уж была потеха!

Андреас его поддержал:

– Тебе же зададут потом вопрос по поводу его речи. Так что лучше будет тебе с ней ознакомиться.

Радио принесли и включили. Во вступительных словах диктор пояснил, что, давая в этом году согласие на выступление с соборной речью, президент решил заранее не объявлять тему. Он сказал, что выберет для своей речи тему, которая больше всего будет волновать людей на момент выступления. В настоящее время из сообщения газеты «Зюддойче цайтунг» страна узнала о том, что в пятницу президент помиловал одного террориста, а террорист в ответ на это выступил с объявлением войны. Как стало известно, в последние месяцы президент интенсивно занимался вопросом о помиловании террористов, поэтому не будет ничего странного, если и в своей речи он обратится к этой теме. Во всяком случае, оставив открытой тему предстоящего выступления, президент или его советники по связям с общественностью сделали блестящий ход: все с нетерпением ждут речи президента, и в Берлинском соборе нет ни одного свободного места.

Йорг в изумлении воззрился на Марко:

– Ты опубликовал заявление? То, которое ты мне показывал вчера и над которым я собирался подумать?

– Да. Я заручился юридической экспертизой. Оно не может тебе повредить. Революция не может принимать то или иное решение в зависимости от того, отвечает ли оно твоим настроениям или эстетическим требованиям и нравится ли оно твоей сестре. Так что не отрекайся от него! В противном случае ты сделаешь себя посмешищем. – С этими словами Марко полусерьезно-полушутливо поднял вверх сжатый кулак. – В этом заявлении содержится только то, что ты высказал здесь сегодня утром.

Йорг устало кивнул. Может быть, подумал он, Марко и прав, и заявление составлено правильно, и, исходя из того, что он сказал утром, его необходимо опубликовать. Но даже правильные и необходимые вещи иногда производят ошеломительное впечатление. С тех пор как он вышел из тюрьмы, с ним все время происходит что-то ошеломляющее.

Диктор включил окончание заключительного хорала, за которым последовали приветственные слова епископа, обращенные к президенту. Затем началось выступление президента.

Он говорил о терроризме семидесятых–девяностых годов, о преступниках и их жертвах, о вызове и достойном ответе свободного правового государства, о том, что долг государства – уважать и защищать человеческое достоинство. Этот долг заставляет государство давать силовой ответ тем, кто предпринимает насильственные действия против него и его граждан. Но благодаря этому долгу государство чувствует в себе достаточно сил, чтобы соблюдать должную меру в деле защиты порядка и прекращать борьбу после того, как непосредственная угроза уже миновала. Конечной целью всегда остается умиротворение и примирение. Еще трое террористов сидят в тюрьмах. Всех троих он помиловал. Это должно послужить знаком, что с терроризмом покончено и в обществе нет больше тех противоречий и противостояний, которые привели к его появлению. Сейчас перед нами встали новые угрозы, тоже террористического толка, которые мы хотим встретить в условиях примирения и согласия.

«Я рассмотрел дело каждого в отдельности и (как уже сообщалось в прессе) с каждым встретился лично. Все трое покончили со своим прошлым. Покончить с прошлым, когда твоя жизнь состоит только из этого прошлого и лет, проведенных в тюрьме, задача непростая, и этим троим тоже оказалось нелегко с нею справиться. Вчера один из них опубликовал заявление, о котором мы узнали сегодня. Я вижу в нем попытку покончить с прошлым, сохранив его все же как часть своей биографии. Я сожалею о том, что это заявление сделано. Но я понимаю, почему человек, у которого остается мало времени для того, чтобы обрести новый смысл жизни, предпринимает этот отчаянный, неоднозначный шаг, поскольку знаю, как он недавно разрывался между желанием просить о помиловании и стремлением выразить гордый протест».

Президент сделал короткую паузу. Послышались перешептывания публики, скрип стульев, шаги встающих и ходящих по залу людей. Президент продолжил речь. Обращаясь к родственникам потерпевших, он сказал, что с пониманием относится к их желанию получить исчерпывающую информацию и увидеть знаки искреннего раскаяния и стыда и ради этих людей еще раз хочет выразить сожаление по поводу заявления Йорга. Он поблагодарил общину за то, что ему дали возможность высказать свои соображения в помещении собора, так как это представляется ему подходящим местом для такого разговора.

Диктор объявил, что только что прозвучала ежегодная речь федерального президента из собора, в которой глава государства сообщил о помиловании последних заключенных из числа террористов. Диктор объявил о предстоящем ток-шоу, посвященном выступлению президента, сообщил время его выхода в эфир и назвал участников: дочь одной из жертв, один террорист, который давно добровольно сдался властям и давно уже вышел из тюрьмы, журналист, сделавший немецкий терроризм главной темой своего творчества, министр юстиции и ведущая. Затем диктор сказал, что передает микрофон своему коллеге в Уимблдоне.

6

Ульрих выключил радио. Все молчали. Во время речи Йорг вместе со стулом отодвинулся немного назад и сидел сначала положа ногу на ногу, а потом поставил их обе на пол, колено к колену, и сгорбился, подперев голову руками. Сидеть неподвижно было уже невозможно. Он пододвинулся к столу, хотел налить себе кофе, но не сумел. Его рука дрожала. Кристиана встала, и, положив ладонь ему на плечо, налила ему чашку.

– Ведь я же просил его ничего об этом не говорить и надеялся… – Йорг произнес это так тихо, словно боялся расплакаться.

Андреас сказал:

– Своим заявлением ты не оставил ему другого выхода. Как еще было президенту объяснить тот факт, что он помиловал террориста, который первым долгом объявляет войну государству? То, что он сказал, соответствует действительности?

– Разумеется нет, – вмешался Марко. – Президент просто хотел умалить заявление Йорга. От страха перед ним они делают из него беспомощную, противоречивую, анекдотическую фигуру. Но наши товарищи хорошо понимают, какая тут ведется игра, так что ничего лучшего он не мог…

– Да прекрати ты болтать ерунду! Все действительно так, Йорг?

– Я…

– Ты сам прекрати этот дурацкий допрос! Я-то думала, что ты его друг, а ты просто адвокат, и…

– Не надо, Кристиана! Да, у меня действительно осталось мало времени. У меня рак. Поздно обнаружили, неудачно прооперировали, не так провели облучение, а может быть, на такой поздней стадии ничего и нельзя было поделать, – у меня уже пошли метастазы.

– Почему я об этом ничего не знала?

Йорг презрительно усмехнулся:

– Рак простаты. У меня уже не встает, я страдаю недержанием мочи, так неужели же я буду сообщать это женщине? Да, ты моя сестра, но… – Сделав гримасу, он помотал головой. – Все ясно, Дорле? Ты сделала очень неудачный выбор. Я не хотел тебе говорить, а теперь это знают все. Что еще вы хотите знать? Верно ли, что я – как он там сказал? – разрывался между желанием просить о помиловании и стремлением выразить гордый протест? Да, верно. Я хотел еще пожить, прежде чем окочурюсь от рака, хотя такая жизнь уже и немногого стоит. Ощутить запах леса и мокрой пыли, который можно почувствовать, когда в городе после долгой жары прольется дождь, проехаться с открытыми окнами и поднятым верхом по захолустным французским дорогам, пойти в кино, перекусить с друзьями итальянской пастой, попить красного вина. – Он печально улыбнулся собравшимся. – Я не думал, что все будет так сложно. Слушая Марко, я поддался искушению и вообразил, будто способен еще сыграть заметную роль и все, что я делал на воле и в заключении, было не совсем напрасно. Тебя, Марко, я ни в чем не упрекаю, ты не внушал мне эту мысль, я сам первый так подумал. Подавая прошение о помиловании, я еще как-то сохранял лицо. При разговоре с президентом… Я тогда только что получил результаты обследования и узнал про метастазы. А он сказал, что это останется между нами, и тут у меня и вырвалось, что жаль меня не застрелили двадцать пять лет назад в какой-нибудь перестрелке.

Кристиана все еще стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо.

– Для того чтобы этого не случилось, я тогда тебя выдала. Я не вынесла вечного страха за тебя. Я подумала, что не затем тебя вырастила, чтобы тебя застрелили полицейские. И что когда-нибудь ты и сам будешь рад, что остался жив. Если ты сейчас не рад, прости меня, я очень об этом сожалею. Я прошу прощения за все: за то, что выдала тебя тогда и что сделала бы это снова, и за то, что у тебя рак и ты не хочешь жить, и за то, что так тяжело все сложилось во время этой встречи. – Она заплакала.

Карин хотела встать, но муж ее удержал. В комнате было тихо, за окном шумел дождь. Йорг посмотрел вверх: у сестры по щекам текли слезы и скатывались по подбородку на пол. Она передернула плечами: все было ужасно и непоправимо. Он прижался щекой к ее руке.

Когда он поднял голову, то спросил, обращаясь к Ульриху:

– Твое предложение еще в силе? Можно мне поступить в одну из твоих лабораторий?

– В любое время, когда пожелаешь.

– Где у тебя есть лаборатории?

– В Гамбурге, Берлине, Кёльне, Карлсруэ, Гейдельберге… Ты помнишь пивнушку, в которой мы в студенческие годы играли в доппелькопф, пока ты еще не забросил такие мирские занятия? Так там сейчас тоже одна из моих лабораторий.

– Вот видите, оказывается, я играл когда-то в доппелькопф, а ведь я и это забыл. Но вернуться туда, откуда все началось, – это мне нравится. Я не могу спрятаться под твое крылышко, Тия. Тебе от меня не было бы ничего хорошего, а мне – от тебя. Наездами во время отпуска – это другое дело. Но вдвоем в одной квартире, утром – завтрак за кухонным столом, вечером – на диване перед телевизором, а в ванной мои памперсы – нет, это не годится!

Кристиана кивнула. Слишком велико было ее облегчение, чтобы помышлять о возражениях. Она шмыгнула носом, утерла слезы и принялась собирать посуду и приборы.

– Сядь и посиди. – Маргарета дотронулась рукой до ее плеча, и Кристиана села. – Подвал весь полон водой, ее надо вычерпывать, и было бы очень хорошо, если бы вы могли мне помочь. У пожарных и без того хватает забот со школами, больницами и административными зданиями, мы к этому уже привыкли. Я думаю, через часок дождь перестанет. Вы согласны тогда собраться?

Небо было таким же мрачным, и дождь лил все так же равномерно, как утром и накануне вечером. Дотошный Ульрих и тут задал вопрос:

– Конечно мы соберемся. А почему ты думаешь, что дождь перестанет?

– Слышите птиц? Они начинают петь перед тем, как дождь прекратится. Не знаю почему, но это так.

Они прислушались к тому, что делается за окном, и услышали, как поют, щебечут и чирикают, переговариваясь между собой, птицы.

7

После того как была вымыта и убрана посуда, Йорг отправился на поиски сына. Не найдя его в доме, он спросил Маргарету, есть ли в саду какое-нибудь местечко, где можно укрыться от дождя, и она объяснила ему дорогу к теплице. Теплица давно разрушена, и надо бы ее снести, но кусочек стеклянной крыши еще цел, и, когда идет дождь, она там иногда сидит на перевернутой ванне.

Маргарета оказалась права, дождь начал стихать. Но Йорг забыл дорогу, которую она ему описала, едва она кончила объяснять. Он ринулся на поиски и весь промок, пока наконец отыскал сына. Он безмолвно сел рядом с Фердинандом, радуясь, что тот хотя бы не встает и не уходит. Он продрог, и ему очень хотелось похлопать себя руками по груди и по бокам, чтобы согреться. Но он побоялся спугнуть этим сына. Поэтому он остался там, где сидел, наблюдая, как дождь понемногу стихает и стихает.

Затем он произнес:

– Я ведь и правда много раз писал тебе письма.

Фердинанд не спешил с ответом.

– Я могу спросить у дедушки и бабушки насчет писем. – Он сказал это так, словно речь шла о каких-то незначительных пустяках.

Йоргу опять потребовалось много времени, чтобы произнести следующую фразу:

– Я знаю, что причинил горе твоей матери и тебе. – Сказал и подождал, какая будет реакция. Не дождавшись ответа, он продолжал: – Просить прощения – это такая малость, всего несколько слов, а то, что случилось, это так тяжело. У меня не получается соединить тут одно с другим. Поэтому я не решаюсь.

Фердинанд бросил на отца короткий взгляд. И, едва взглянув, в тот же миг осудил:

– Ты снова забыл? Забыл, что говорил вчера вечером и сегодня утром? У тебя нет причины жалеть маму больше, чем свои остальные жертвы. Я же и вовсе не в счет, я-то, как-никак, жив.

Это было сказано настолько пренебрежительно, что Йорг опять испугался: вдруг сын возьмет и уйдет. Он стал подыскивать осторожные слова.

Но сын опередил его:

– Не думай, что я пожалел тебя из-за того, что у тебя рак и ты носишь памперсы. Мне это совершенно безразлично.

Йорг хотел спросить сына, можно ли ему еще с ним встретиться. Но он не осмелился.

– Можно я тебе напишу? Ты дашь мне свой адрес? У Кристианы есть только адрес твоего дедушки.

Фердинанд ответил враждебно:

– Что тебе надо от меня?

У Йорга было такое чувство, что все дальнейшее зависит от ответа на этот вопрос. Что на это сказать? Почему он сразу, когда говорил о жизни, ни словом не обмолвился о сыне? Тогда он о нем не вспомнил. В тюрьме он приучил себя не вспоминать о сыне. Он сказал:

– Я бы хотел иметь возможность думать о тебе.

– Если тебе в тюрьме было не до того, то на воле тем более не найдется времени.

Фердинанд поднялся и ушел.

– Я…

Но Йорг не крикнул ему вслед, что дело не во времени. Йорг не верил, что Фердинанд действительно так думает. Йорг проводил его взглядом и заметил в его движениях сходство – ту же скованность, какую он знал за собой, когда он сам или другие наблюдали за его действиями. Да и во враждебности сына, в его резкости, язвительности он узнавал свои черты. От этих мыслей сердце у него размягчилось и на душе сделалось тяжело. Да, этот молодой человек – его сын. Да, сыну грозят те же опасности, что и ему в свое время. Даже детство без матери он передал ему по наследству!

Дождь перестал. Йорг посмотрел на часы. До общего сбора для работы в подвале еще оставалось время, чтобы успеть собрать свои вещи. Кто-нибудь подвезет его до Берлина, там он пересядет на поезд, завтра найдет себе комнату и во вторник приступит к работе в лаборатории. Возможно, ему даже понравится эта работа, а главное, там будут люди, которые не станут к нему приставать и примут таким как есть, если он покажет себя хорошим работником.

Подходя к дому, он встретил Маргарету и Хеннера.

– Видишь! – сказала она, запрокинув голову и широко разведя руки.

– Вижу! – засмеялся он в ответ. – Вижу!

– Надо же, он действительно смеется, – сказала Маргарета Хеннеру после этой встречи.

– Полагаю, бывший террорист, убивавший людей, должен быть довольно крутым типом.

– А ты – крутой тип?

– Мне, как журналисту, пишущему о том, как люди друг друга убивают, надо быть… Я не знаю, Маргарета. Я даже не знаю, собираюсь ли я оставаться журналистом. Я не знаю, как оно сложится дальше с моей матерью. Не знаю, как там положено у женщин. Нынче утром я вообще мало что знаю.

– Скамейка вся мокрая. Как же я об этом не подумала! Надо было захватить с собой тряпку.

Хеннер сел:

– Садись ко мне на колени.

Маргарета покраснела:

– Ты с ума сошел!

– Нет, – сказал он, весело улыбаясь. – Я не сошел с ума. Я хочу, чтобы ты сидела у меня на коленях.

– Но скамейка…

Он приглашающим жестом похлопал себя по коленям. Она осторожно села.

– Вот видишь! – сказал он и обнял ее обеими руками.

У него опять появилось такое чувство, как будто он держит дерево или утес и как будто теперь-то уж его не сдует никаким ветром. Ее тяжесть держала его, помогала ему пустить корни. Когда Маргарета перестала осторожничать, расслабилась в его объятиях и уткнулась лицом ему в шею, она спросила:

– Ты еще не устал? Не слишком тебе тяжело?

Он помотал головой.

В его объятиях она уснула и проснулась в его объятиях.

– Нам пора идти?

– Ты поспала всего несколько минут, у нас еще есть немного времени. А что, если бы я… Если бы ты… – На этот раз покраснел Хеннер.

– Если бы – что?

– Ты не могла бы минуточку подержать меня у себя на коленях?

Она рассмеялась и встала:

– Давай!

Она села и взяла его к себе на колени. Он не мог так прильнуть к ней, как бы ему хотелось. Может быть, он слишком большой для нее? Или слишком для нее тяжел? Не презирает ли она его за детскую потребность посидеть на коленях? Он вздохнул.

Она шепнула ему на ухо:

– Все хорошо!

Он расслабился: большой, но не слишком, тяжелый, но не чересчур, а его потребность посидеть на коленях она воспринимает как что-то совершенно естественное. Все было действительно хорошо.

– Сколько у нас осталось времени?

– Пора идти. Мы еще встретимся?

– Да.

– Хорошо! – Хеннер вскочил на ноги, протянул Маргарете руку и поднял ее со скамейки.

8

Явились все. Обе супружеские пары пришли одновременно; они встретились возле машин, когда укладывали в них вещи. Еще как-нибудь увидимся? В Зальцбурге или в Байройте? Андреас и Марко о чем-то спорили, пока не подошел Йорг, чтобы сказать, что не будет подавать иск по поводу самовольно данного в прессу заявления. Что было, то было, и теперь с этим покончено. Ильза спросила Кристиану, нельзя ли ей снять тут комнату на следующий отпуск, чтобы писать книгу. Дорле стояла рядом с Фердинандом, шептала ему что-то на ушко, поглаживала его руку, спину, дотрагивалась до его щеки, и ему это нравилось, хотя в то же время было неловко, потому что перед отцом он хотел показать свою непримиримость. Все были готовы к отъезду.

Маргарет оглядела всех по очереди.

– Воды там почти по колено. На всякий случай вам лучше разуться и повыше закатать брюки. Вода грязная, и вы забрызгаетесь. Неужели у вас не нашлось надеть чего-нибудь поплоше? Дорле? Твоя майка после этого уже не будет такой розовой.

Однако все ограничились тем, что разулись и закатали штанины. Носки они запихали в башмаки и составили обувь вереницей – как выстроившиеся в очередь перед оперным театром такси. Маргарета расставила друзей цепочкой, которая протянулась из подвала по лестнице в сад и затем обратно к подвальному окну.

– Каждые десять минут будем передвигаться, меняясь местами, чтобы не соскучиться. У меня всего семь ведер, так что у нас каждый раз будет несколько секунд, чтобы перевести дух.

Марко зачерпнул первое ведро и передал его Андреасу, который стоял у подножия лестницы. Из его рук оно, переходя к Ильзе, затем к Йоргу и Ингеборге, поднялось на верх лестницы, оттуда из рук Фердинанда перешло к Маргарете, от нее к Ульриху, а от Ульриха к Карин, та выплеснула воду на лужайку возле садового домика Маргареты и передала ведро Хеннеру, тот перебросил его Дорле, от которой его приняла Кристиана и спустила через подвальное окно к Эберхарду, от которого оно возвратилось к Марко.

Марко передавал Андреасу ведра с размаху, так что часть воды выплескивалась, забрызгивая Андреаса. Йорг трудился усердно: он заботливо наклонялся, чтобы дотянуться до Ильзы; передавая ведро наверх Ингеборге, тянулся чересчур старательно, так что скоро весь взмок от пота. Фердинанд, Маргарета и Ульрих стояли на солнышке, оно уже выглянуло из-за облаков, и они радовались и шутили над Хеннером, Дорле и Кристианой, изощряясь в противопоставлении полноведерщиков – пустоведерщикам, героев труда – примазавшимся бездельникам, водоносов – водолеям, вернее, ведрометателям. Карин выливала ведро широким взмахом, напоминающим благословляющий жест. При первой же передвижке Андреас так столкнулся с Марко, что Марко плюхнулся в воду. Когда после двенадцатой передвижки Марко очутился под чердачным окном и пришел черед Андреаса вычерпывать воду, Марко попытался проделать с Андреасом то же самое. Но Андреас оказался предусмотрительнее. Потом уровень воды понизился, зачерпнуть полное ведро стало уже невозможно, и Маргарета укоротила цепочку, послав Кристиану и Эберхарда со швабрами в подвал сметать воду поближе к лестнице.

Все были поглощены своими ведрами или швабрами, мокрыми ногами и мокрой одеждой, своими соседями или своими визави по цепочке или самими собой. И только Ильза наблюдала за остальными со стороны: за сцепившимися в клинче Марко и Андреасом, за еще не решившими, влюбляться им или нет, Дорле и Фердинандом, за готовыми влюбиться друг в друга Маргаретой и Хеннером, за двумя супружескими парами, нашедшими покой в привычном единении супружества, за Кристианой, испытывающей облегчение оттого, что бомбу удалось разрядить или взорвать, не дав ей нанести большого ущерба, за счастливым Йоргом, радующимся тому, что ему ни с чем не надо сражаться, кроме ведра и тряпки. Ильза разглядывала всех поочередно и совершенно увлеклась зрелищем дружной общей работы, она как зачарованная любовалась координированным движением тел и рук, слиянием отдельных личностей, со всеми их симпатиями и антипатиями, в одно целое ради выполнения общей задачи. Изобразить ли ей Яна участником подобного действа? Носит ли совместное планирование и исполнение террористических актов похожий характер? Или для террористической деятельности характерно координированное выполнение самостоятельных, независимых друг от друга действий?

С той же легкостью, с какой друзья сейчас соединились в единый организм, эта общность потом снова рассыплется на отдельные единицы. Ничего не останется от единого целого, подумала она с грустью. И вдруг обрадовалась: подвал! Подвал осушен!

В последний раз они все вместе собрались за столом на террасе. Уработавшиеся до изнеможения, радостные, они мысленно были наполовину здесь, а наполовину уже в пути, предвкушая возвращение домой. Ульрих подумал было, что надо бы пустить по кругу листок, предложив каждому написать на нем телефонный номер или электронный адрес, чтобы все могли их себе переписать. Но потом решил, что не стоит. Карин не произнесла напутственной молитвы, Кристиана не сказала гостям прощальных слов, а Йорг не высказал благодарности за теплую встречу при выходе на свободу. Друзья пили воду и говорили немного. Они смотрели на парк. Свежий ветер разогнал облака, небо засияло яркой синевой, а умытые дождем деревья, кусты и дом так и сверкали на солнце. Затем все разом поднялись, чтобы ехать. Карин и ее муж взялись подвезти до Берлина Ильзу и Йорга. Фердинанд предпочел сесть в машину Марко. Но он оставил Кристиане записку со своим адресом и номером телефона, разрешив ей, если захочет, передать их Йоргу. Кристиана и Маргарета, стоя за воротами, махали, пока машины не скрылись из виду.

Примечания

В декабре 2008 года в Германии после двадцати шести лет тюремного заключения был условно-досрочно освобожден пятидесятишестилетний Кристиан Клар, один из наиболее очевидных прототипов главного героя романа Бернхарда Шлинка, хотя сам автор говорит, что к работе над книгой приступил задолго до начала дебатов о целесообразности помилования одного из самых активных членов «Фракции Красной армии». Конечно, и главный герой, и остальные действующие лица романа – художественные, собирательные образы, а вовсе не биографические портреты конкретных террористов (характерно, что все персонажи в романе названы только по имени). Тем не менее Шлинк признает: «Работая над книгой, я думал, среди прочих, и о Кристиане Кларе». Предлагаемые примечания к тексту романа призваны дать русскому читателю возможность лучше понять исторический контекст, увидеть некоторые исторические параллели и, быть может, острее ощутить одну из самых больных тем в жизни послевоенной Германии.

«Фракция Красной армии», РАФ (Rote Armee Fraktion, RAF), – немецкая леворадикальная террористическая организация, возникшая в Западной Германии в 1970 году. Своей целью террористы объявили борьбу за права трудящихся и противостояние государственному аппарату, капиталистам и американскому империализму, а методом борьбы избрали «городскую партизанскую войну (герилью)». По их мнению, страна не избавилась от национал-социалистического прошлого и оно оказывает прямое влияние на развитие послевоенной Германии.

Манифесты, написанные основателями РАФ, подводят к выводу о том, что РАФ – это радикальная революционно-социалистическая группа, идеология которой частично основывается на неомарксизме философов и социологов Франкфуртской школы, хотя ученые этой школы к терроризму не призывали. Нужно, однако, иметь в виду, что «Фракция Красной армии» возникла в те годы, когда по всей Западной Европе наблюдался всплеск студенческих бунтов. В конце 1960-х – начале 1970-х годов радикальное левое студенчество, недовольное «обуржуазившимися» ревизионистами в европейских компартиях, их окончательным отказом от идеи мировой революции, обратилось отчасти к маоизму, но в большей степени – к опыту национально-освободительных движений, к борьбе партизан Латинской Америки и харизматичной фигуре аргентинца Че Гевары. Так что, с одной стороны, террористы считали себя бойцами антифашистского фронта, а с другой – агентами третьего мира, партизанами, ведущими подрывную деятельность на территории развитых капиталистических стран. Недаром первая акция, с которой начинается история послевоенного терроризма, – поджог двух универмагов, символов «общества потребления», во Франкфурте-на-Майне 2 апреля 1968 года, – была осуществлена в поддержку героической борьбы вьетнамского народа против американских агрессоров.

Лидерами первого поколения РАФ были Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Ульрика Майнхоф и Хорст Малер. В немецких СМИ эта организация часто называлась «группой (бандой) Баадера—Майнхоф», и лишь позже за ней закрепилось название, выбранное самими террористами в честь революционной армии России. Подпольная деятельность РАФ велась в условиях строгой конспирации. Объектами терактов стали государственные учреждения, издательство «Шпрингер», но прежде всего – американские военные базы в ФРГ. В 1970 году только в Западном Берлине было осуществлено около 80 поджогов и взрывов; в 1971 году РАФ экспроприировала два миллиона немецких марок. С лета 1971 года в связи с усилением ответных мер со стороны полиции «Фракция Красной армии» разворачивает антиполицейский террор. Однако в июне 1972 года руководящее ядро РАФ оказывается за решеткой, а в начале 1973 года арестованы и другие члены РАФ первого поколения. Им предъявлено обвинение в пяти убийствах, пятидесяти пяти покушениях, серии поджогов и похищений.

К этому моменту уже сформировалось второе поколение РАФ, наиболее известными представителями которого стали Кристиан Клар и Бригитта Монхаупт. Первоочередной задачей второго поколения стала борьба за освобождение террористов первого поколения. В феврале 1975 года был похищен кандидат в бундестаг Петер Лоренц. Федеральное правительство согласилось (в первый и последний раз) выполнить требование похитителей: на свободу вышло несколько террористов. Окрыленные своим успехом, в апреле того же года террористы захватили посольство ФРГ в Стокгольме, но на сей раз правительство проявило твердость. В 1977 году активисты второго поколения проводят серию из трех самых громких терактов за всю историю РАФ: в апреле – убийство Генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака; в июле – убийство президента «Дрезднер-банка» Юргена Понто; в сентябре – похищение председателя западногерманского Союза промышленников Ханса Мартина Шляйера (расстрелян террористами в октябре) и угон пассажирского самолета. Вторая половина 1977 года, ознаменовавшая пик терроризма, вошла в историю как «Немецкая осень». Кровавые акции РАФ вызвали суровый отпор государства: ужесточаются условия содержания заключенных террористов, проводятся массовые облавы и обыски, на членов РАФ ведется настоящая охота. Закончилась «Немецкая осень» гибелью лидеров первого поколения РАФ. Согласно официальной версии, все они, находясь в тюрьме, покончили жизнь самоубийством. В начале 1980-х годов многие активисты РАФ при содействии службы государственной безопасности ГДР перебрались в Восточную Германию и жили под чужими именами. (После объединения ФРГ и ГДР скрывавшиеся в восточных землях террористы были выявлены и понесли наказание.) Лидеры второго поколения РАФ были арестованы в 1982 году.

История третьего поколения РАФ начинается с 1984 года и характеризуется новым витком взаимодействия террористических организаций на международном уровне. Так, в декабре 1984 года во время тюремной голодовки заключенные, бывшие члены РАФ, обнародовали декларацию, в которой сообщили, что начинают борьбу единым фронтом вместе с французами из «Аксьон директ», итальянцами из «Красных бригад», бельгийцами из «Борющихся коммунистических ячеек» и всеми другими революционерами, вставшими на путь вооруженной борьбы против НАТО и американского империализма. В соответствии с этими задачами в 1980-е годы бойцы РАФ проводят покушения на сотрудников военной администрации ФРГ и НАТО. Кроме того, с середины 1980-х по 1991 год они взяли себе за правило раз в год убивать одного из высокопоставленных немецких чиновников или промышленников – жертвами РАФ стали, среди прочих, председатель концерна «Сименс», директор «Дойче-банка», руководитель программы приватизации в восточных землях объединенной Германии.

Однако после кульминационной «Немецкой осени» ни о каком широком «революционном движении» речь уже не шла, да и вообще, на какую-то общественную поддержку могло рассчитывать только первое поколение РАФ: чем дальше, тем больше общество отворачивалось от террористов, независимо от провозглашаемых ими целей. В апреле 1992 года РАФ заявила о прекращении вооруженной борьбы в связи с изменением политической ситуации и объединением Германии, а в 1998 году объявила о своем самороспуске.

Пятница

…ворота открылись… – Арестованный в 1982-м и осужденный в 1985 году Кристиан Клар отбывал наказание в Брухзальской тюрьме. Построенная в середине XIX века, это одна из первых в Европе тюрем одиночного заключения; в настоящее время там содержатся осужденные за особо тяжкие преступления и терроризм. Брухзаль – город на юге Германии, в земле Баден-Вюртемберг, в 20 километрах от Карлсруэ.

Бранденбург – одна из земель Федеративной Республики Германии со столицей Потсдам; на востоке граничит с Польшей; из состава Бранденбурга в отдельную федеративную единицу выделена земля Берлин. После 1945 года земля Бранденбург оказалась в советской зоне оккупации, вошла в состав Германской Демократической Республики и была разделена на три округа. В октябре 1990 года федеральная земля Бранденбург была восстановлена. Треть территории Бранденбурга занимают леса; здесь находится множество природных парков и заповедников, бывших дворцов и усадеб, полуразрушенные или частично восстановленные средневековые замки-монастыри.

…из-за которого тебе едва не отказали в помиловании? – В 1985 году Кристиан Клар был признан виновным и приговорен к шести пожизненным срокам заключения и дополнительно к пятнадцати годам тюрьмы. В 1995 году суд постановил, что с учетом тяжести совершенных им преступлений минимальный срок заключения должен составить 26 лет (до начала 2009 года). По истечении 24 лет Клар обратился к федеральному президенту с прошением о помиловании. Президент Германии Хорст Кёлер лично встретился с Кларом, но 7 мая 2007 года, ввиду того что бывший лидер РАФ так и не раскаялся в содеянном, отклонил его прошение. Однако год спустя штутгартский суд вынес решение об условно-досрочном освобождении Кристиана Клара, и 19 декабря 2008 года Клар вышел из тюрьмы. Сам Бернхард Шлинк на вопрос, как он относится к освобождению Клара, ответил, что он бы, наверное, не стал его освобождать.

…он публично обратился с приветствием к какому-то там конгрессу… Это было расценено как нежелание пересмотреть свои взгляды и полное отсутствие раскаяния, из чего делался вывод, что такой человек не заслуживает помилования. – В январе 2007 года Кристиан Клар направил приветственное послание участникам ежегодной конференции памяти Розы Люксембург. Многие увидели в его поступке свидетельство того, что за 24 года заключения бывший террорист так и не отказался от своих левоэкстремистских взглядов, что выразилось в негативной реакции большей части немецкого общества на поданное им в том же году прошение о помиловании (см. прим. к с. 496).

Роза Люксембург (1871–1919) возглавляла леворадикальную оппозицию в Коммунистической партии Германии; убита (вместе с Карлом Либкнехтом) конвойными по дороге в тюрьму Моабит 15 января 1919 года.

…да и отцы у вас: у Йорга и Кристианы – профессор, твой – прокурор, у Ульриха – зубной врач, а у Карин – священник. – Для сравнения: Кристиан Клар родился в благополучной семье высокопоставленного чиновника системы школьного образования и учительницы в городе Фрайбург 20 мая 1952 года; у Кристиана было три брата и сестра. По окончании школы в 1972 году без труда поступил на историко-философский факультет университета в Гейдельберге, где и познакомился с участниками ультралевого студенческого движения. Вообще, у истоков РАФ стояли молодые интеллектуалы из хороших семей, некоторые (как Ульрика Майнхоф и Хорст Малер) получили прекрасное образование и делали блестящую карьеру.

…картины одиннадцатого сентября… – Имеется в виду террористический акт 11 сентября 2001 года в Соединенных Штатах Америки, ответственность за который по официальной версии лежит на террористической организации «Аль-Каида»: захватив четыре пассажирских авиалайнера, террористы два из них направили на башни Всемирного торгового центра (так называемые башни-близнецы) в Нью-Йорке, третий – на Пентагон, а четвертый должен был, вероятно, поразить Капитолий в Вашингтоне (атака была сорвана благодаря сопротивлению команды и пассажиров лайнера). Всего погибло около трех тысяч человек, большинство – в результате атак на башни Торгового центра. Башни (110 этажей каждая), пробитые на уровне верхних этажей, загорелись и обрушились. Телевизионные съемочные группы, прибывшие на место происшествия после первого удара, запечатлели страшные подробности происходившего.

Масляная кислота – бесцветная жидкость с резким неприятным запахом; используется для приготовления самодельных бомб-вонючек.

Раньше она была священником, а сейчас стала епископом небольшой церкви… – Евангелическая церковь Германии представляет собой конфедерацию 22 региональных протестантских церквей, и каждая такая церковь имеет свои особенности и сохраняет свою независимость. Некоторые из них не только допускают рукоположение женщин в священнический сан, но и позволяют женщине занимать высокую должность в церковной иерархии. На конец 2009 года в протестантской Германии было четыре женщины-епископа.

…ее мужа доставили… из Франции… – Когда террористам из «Фракции Красной армии» пришлось уйти в глубокое подполье, базы РАФ были перемещены во Францию, что способствовало установлению контактов с французскими левоэкстремистами.

«Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу». – Ср.: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру» (Евангелие от Луки, глава 24, стих 29).

«Прохладой дышит вечер» – название популярного романа современной немецкой писательницы Ингрид Нолль (на рус. яз.: М.: Слово, 2003) и снятого по нему фильма (2000, реж. Райнер Кауфман; в российском прокате – «Холодное дыхание вечера»).

Дучке – лидер западногерманского студенческого движения 1960-х годов Руди Дучке (Альфред Вили Рудольф Дучке, 1940–1979). Один из основателей леворадикального Социалистического союза немецких студентов (ССНС), представитель антиавторитарного марксизма, инициатор и активный участник практически всех крупных акций протеста (против ущемляющих демократические свободы «чрезвычайных законов», против войны во Вьетнаме) в Западном Берлине в конце 1960-х, пользовался колоссальным авторитетом и был фактическим лидером внепарламентской оппозиции. После покушения на его жизнь 11 апреля 1968 года Дучке надолго вышел из строя. Впоследствии стал одним из основоположников экосоциализма, вошел в партию зеленых. Его, как и других левых интеллектуалов, обвиняли в том, что он был идейным вдохновителем будущих террористов РАФ. Примечательно, однако, что в 2008 году в Берлине появилась улица Руди Дучке (Rudi-Dutschke-Strasse).

Маркузе – немецкий и американский философ Герберт Маркузе (1898–1979). Один из представителей неомарксизма, стоявший у истоков так называемой Франкфуртской школы (течение в социальной философии, названное по месту нахождения Института социальных исследований при Франкфуртском университете). В воззрениях Маркузе соединились марксизм, экзистенциализм (Маркузе – ученик Мартина Хайдеггера) и фрейдизм. Современное общество, по его мысли, одномерно: это неототалитарная система, существующая за счет гипнотического воздействия средств массовой информации, которые внедряют в каждое индивидуальное сознание ложные ценности и культ потребления. В 1960-х годах Маркузе выдвинул идею о том, что рабочий класс утратил революционную роль, которая перешла к радикальным слоям студенчества и интеллигенции. Концепции Маркузе во многом определили идеологию леворадикальных движений.

Хабермас – немецкий философ и социолог Юрген Хабермас (р. 1929). Один из крупнейших теоретиков второго поколения Франкфуртской школы. Осмысляя структурную трансформацию, переживаемую обществом, Хабермас в начале 1960-х годов выдвинул понятие, которое сделалось ключевым для целого поколения революционной студенческой молодежи. Это понятие – публичность, общественность (Öffentlichkeit): демократия в опасности там, где «публичность» находится под контролем монополистов общественного мнения, когда она безвольно идет вслед за «наукой и техникой как идеологией». В дни студенческих выступлений 1968 года Хабермас отмежевался от радикального крыла студенчества, обвинив его руководителей в «левом фашизме». Впоследствии Хабермас занимал позиции умеренного социал-демократа.

Мичерлих – немецкий врач, психоаналитик и писатель Александр Мичерлих (1908–1982). Будучи студентом Мюнхенского университета, прервал учебу в знак протеста против усилившихся в университете антисемитских настроений. В 1937 году был арестован гестапо; через восемь месяцев вышел на свободу и продолжил учебу на медицинском факультете. В 1946 году возглавил комиссию по расследованию дела врачей-нацистов, присутствовал на Нюрнбергском процессе против врачей. Чтобы обработать полученный опыт с философских позиций, ему потребовалось 20 лет. В 1967 году в свет вышла написанная им в соавторстве с женой Маргаретой Мичерлих и вызвавшая широкий резонанс книга «Неспособность скорбеть. Основы коллективного поведения». Авторы утверждали, что Германия не разобралась с нацистским наследием, не выразила ясного отношения к холокосту, прячась за половинчатыми формулировками и прагматичными объяснениями. С 1960 по 1976 год Мичерлих возглавлял созданный им Институт Зигмунда Фрейда во Франкфурте-на-Майне. Мичерлих стоял также у истоков основанной в 1961 году правозащитной организации «Гуманистический союз». Александра Мичерлиха называют просветителем и «педагогической совестью» немцев (Ю. Хабермас).

Сартр – французский философ, писатель и общественный деятель Жан Поль Сартр (1905–1980). Одно из центральных понятий философии Сартра – свобода как свобода выбора. Современного индивида Сартр понимал как отчужденное существо: его индивидуальность подчинена различным социальным институтам и, следовательно, лишена самого важного – способности творить свою историю. В годы Второй мировой войны Сартр поддерживал движение Сопротивления, после войны был членом компартии Франции (1952–1956), выступал за мир во всем мире – против колониализма и расизма, против войны во Вьетнаме и вторжения американских войск на Кубу, против подавления венгерского восстания 1956 года и ввода советских войск в Прагу в 1968 году; был идейным вдохновителем и участником майской революции во Франции 1968 года. Сартр выступал в защиту отбывающих тюремный срок террористов «Фракции Красной армии», пытался смягчить участь осужденных членов «группы Баадера—Майнхоф», чем вызвал бурю негодования в ФРГ. В конце 1974 года он навестил в тюрьме одного из основателей РАФ Андреаса Баадера.

Симона де Бовуар (1908–1986) – французская писательница, философ, идеолог феминистского движения. Подруга и единомышленник Жана Поля Сартра.

«Грейхаунд» (англ. борзая) – название национальной американской компании пассажирских автобусных перевозок. На эмблеме изображена бегущая борзая.

Гумберт Гумберт – герой романа Владимира Набокова «Лолита».

Мы не знаем, как нам бороться против системы. – Под системой здесь понимается ненавистная леворадикалам капиталистическая государственная машина. Вслед за представителями студенческой внепарламентской оппозиции члены РАФ были убеждены в том, что национал-социалистическое прошлое не изжито, поскольку поколение отцов, запятнанное преступлениями фашистского режима, удерживает рычаги власти в своих руках. Неслучайно свое противодействие системе они называли «сопротивлением», заимствовав этот термин у подпольщиков-антифашистов времен Второй мировой войны. Бороться с системой можно только методами вооруженной подпольной борьбы – так был выдвинут лозунг «городской партизанской войны».

Нельсон Мандела (1918–2013) – первый чернокожий президент ЮАР (1994–1999), лауреат Нобелевской премии мира 1993 года; во времена апартеида провел 27 лет (1964–1990) в тюрьме на острове Роббен-Айленд (ныне является музеем).

Альгой – местность на юге Баварии, вблизи Боденского озера, охотно посещаемая туристами; горнолыжный курорт в Баварских Альпах.

«Аль-Каида» (араб. основа, фундамент) – международная исламская террористическая организация, первоначально созданная в середине 1980-х годов для борьбы с советскими войсками в Афганистане. После вывода войск (1989) главной мишенью «Аль-Каиды» стали Соединенные Штаты Америки и страны, поддерживающие «американский империализм». Во главе организации стоял Усама бен Ладен, «террорист номер один» в мире. Самый громкий теракт – события 11 сентября 2001 года (см. прим. к с. 503).

…одиннадцатое сентября – бредовая выходка сумасшедших мусульман. – См. прим. к с. 503.

«Deux Chevaux» (фр., здесь: «двухлошадный») – экономичный автомобиль компании «Ситроен», выпускавшийся с 1949 по 1990 год, своего рода автомобильная классика.

Валиум – популярное успокоительное группы бензодиазепинов.

Кардиогрин – краситель, обычно используемый в медицине в качестве индикатора.

…спасая с Фальком фон Штауфом Мариенбург… – Фальк фон Штауф – рыцарь, персонаж исторической баллады немецкого историка, романиста и поэта Феликса Дана (1834–1912). Мариенбург – орденский замок рыцарей Тевтонского ордена в устье Вислы.

Т. Э. Лоуренс – легендарный британский офицер и писатель Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935), герой Великого арабского восстания против Турции 1916–1918 годов, получивший прозвище Лоуренс Аравийский.

Роза Паркс (1913–2006) – зачинательница движения за десегрегацию в США: 1 декабря 1955 года была арестована за отказ уступить место в автобусе белому пассажиру. Ее поступок дал толчок последующей борьбе чернокожего населения Америки за свои гражданские права.

…ходили… на Маркузе и Дучке… – См. прим. к с. 526.

«Дип Перпл» – британская рок-группа, образованная в феврале 1968 года, одна из самых заметных и влиятельных в «тяжелой музыке» 1970-х годов.

Хосе Фелисиано (р. 1945) – слепой от рождения американский гитарист, певец и композитор пуэрто-риканского происхождения.

…он упек меня в тюрьму… – Подробности ареста Кристиана Клара не были преданы гласности, однако, по слухам, просочившимся из полицейских источников, Клара выдали его же товарищи.

Оденвальд – горный массив (высота до 626 метров) на юго-западе ФРГ, к северу от Шварцвальда, на правобережье Рейна, между реками Неккар и Майн; живописный край садов и лесов.

«Немецкая осень» – под таким названием в историю XX века вошли волна террора, охватившая Западную Германию во второй половине 1977 года, и жесткие ответные меры со стороны государства: введение «чрезвычайных законов», ущемляющих гражданские свободы, облавы и аресты, преследование идеологически неблагонадежных. Предполагается, что организатором серии громких терактов, устроенных членами РАФ с целью добиться от правительства страны освобождения своих товарищей из тюрьмы, был Кристиан Клар. Именно он стоял за двумя самыми известными преступлениями того времени – похищением и убийством промышленника Ханса Мартина Шляйера и угоном (совместно с бойцами Народного фронта освобождения Палестины) германского пассажирского самолета. Событиям тех страшных месяцев городской герильи посвящен документальный фильм-реконструкция «Германия осенью» («Deutschland im Herbst», 1978), в создании которого принимали участие Райнер Вернер Фасбиндер и Генрих Бёлль.

Суббота

Он надеялся, что, выйдя из тюрьмы, Йорг громко объявит о своем возвращении в политику в каком-нибудь интервью, заявлении для прессы… – В действительности сразу после освобождения Клара его адвокат Хайнц Юрген Шнайдер сказал журналисту газеты «Зюддойче цайтунг», что Клар не будет давать интервью и не собирается выступать в ток-шоу. По словам адвоката, главное для Кристиана Клара – нормализовать свою жизнь. Кристиан Клар молчит до сих пор.

«Просекко» – игристое итальянское вино из белого винограда сорта «просекко».

…о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе… – Среди перечисленных здесь имен четыре принадлежат лидерам первого поколения РАФ: это умершие в заключении Хольгер Майнс, Ульрика Майнхоф, Гудрун Энслин и Андреас Баадер. Террорист второго поколения Ульрих Вассель участвовал в захвате немецкого посольства в Стокгольме (апрель 1975 г.): в обмен на взятых в заложники дипломатов террористы РАФ требовали освободить отбывающих тюремный срок террористов первого поколения; во время полицейского штурма посольства Ульрих Вассель был убит.

Швабинг – квартал в Мюнхене, на северо-востоке центральной части города.

…увидел председателя… – Одним из самых громких преступлений «Немецкой осени» (см. прим. к с. 553), подготовкой которого руководил Кристиан Клар, стало убийство председателя Союза промышленников Германии и президента Германской ассоциации работодателей Ханса Мартина Шляйера (осень 1977 г.); прежде чем лишить его жизни, боевики РАФ похитили предпринимателя и больше месяца удерживали в заложниках. Эпизод с убийством «председателя» больше напоминает расправу над президентом «Дрезднер-банка» Юргеном Понто, застреленным 30 июля 1977 года в собственном доме во Франкфурте-на-Майне. Среди нападавших были Кристиан Клар и Сюзанна Альбрехт – крестница банкира.

My little boy blue – рефрен из колыбельной американской кантри-певицы Лейси Далтон (р. 1946).

…устраивал голодные забастовки… – В тюрьме террористы, особенно лидеры первого поколения РАФ, регулярно объявляли голодовки; во время одной из таких голодовок в ноябре 1974 года умер Хольгер Майнс.

Самоубийство тоже часть революционной борьбы. – Правительство Гельмута Шмидта, даже после похищения Шляйера и угона самолета (см. прим. к с. 553, 571), отказалось выполнить требования террористов РАФ и выпустить на свободу отбывающих тюремный срок их старших товарищей. На следующий день после успешной операции по освобождению заложников – пассажиров самолета (18 октября 1977 г.) Андреас Баадер, Гудрун Энслин и Ян Карл Распе были найдены мертвыми в своих камерах в штутгартской тюрьме «Штамхайм». По версии следствия, Баадер и Распе застрелились из пистолетов, пронесенных в их камеры адвокатами; Гудрун Энслин повесилась. Пыталась покончить с собой Имгард Мёллер, но рана оказалась несмертельной. (Еще раньше, в мае 1976 года, в тюрьме покончила с собой Ульрика Майнхоф.) Сообщение о коллективном самоубийстве вызвало немало сомнений и протестов. Были проведены неоднократные расследования и проверки, в том числе Европейской комиссией (1977–1978); в конце 1990-х годов рассекречены результаты экспертизы. Версия о коллективном самоубийстве считается официально признанной.

…обучение в лагерях палестинцев… – Еще в 1970 году террористы первого поколения из «группы Баадера—Майнхоф» прошли двухмесячную подготовку на Ближнем Востоке в тренировочном лагере палестинских экстремистов. Впоследствии такая практика стала регулярной. Средства для обучения бойцов добывались путем вооруженных ограблений банков и магазинов, угонов автомашин и т. д.

«Дайте мне написать письмо канцлеру!» – Фраза напоминает о трагической гибели крупного немецкого банкира Юргена Понто, близкого друга тогдашнего канцлера Германии Гельмута Шмидта, хотя этот эпизод в книге сюжетно связан с другим преступлением террористов РАФ – похищением и убийством председателя Союза промышленников Германии Ханса Мартина Шляйера (см. также прим. к с. 553).

…он рассказал о военном времени, о своей карьере в области экономики, о своих контактах с политическими кругами. – Эпизод с похищением «банкира» отсылает к печальному концу председателя Союза промышленников Ханса Мартина Шляйера. Действительно, в годы войны Шляйер служил начальником хозяйственного управления СС и, по слухам, использовал свое положение для личной наживы. В мирное время он стал членом правления компании «Даймлер-Бенц» и вошел в руководящие органы многих промышленных союзов. Для бойцов «Фракции Красной армии» Шляйер символизировал врастание фашистской элиты в новую западногерманскую экономику – экономику «промышленного чуда». Он активно содействовал укреплению роли правоконсервативных кругов в политике ФРГ. К тому же его отличали открытое пренебрежение к нуждам трудящихся и крайняя несдержанность в высказываниях; журналист газеты «Нью-Йорк таймс» назвал его «карикатурой на зловредного капиталиста». Одним словом, для левых радикалов Шляйер представлял идеальный образ врага.

…еще раз сфотографировали его… под тем же плакатом. – Во время длительного противостояния террористов, похитивших Ханса Мартина Шляйера (см. прим. к с. 553), и правительства Гельмута Шмидта, не желавшего идти на уступки преступникам, немецкие газеты на первых полосах опубликовали фотографию: взятый в заложники Шляйер сидит на фоне плаката с эмблемой РАФ (автомат на фоне пятиконечной звезды). В руках у него табличка: «6.9.1977. Пленник РАФ». Подобные фотографии появлялись с соответствующими уточнениями дат и позднее: «Уже 20-й день пленник РАФ», «Уже 31-й день пленник РАФ».

…напоминает усадьбы Карла Магнуса Бауэрфенда шестидесятых—семидесятых годов восемнадцатого века. – Вероятно, гость, выдавая себя за знатока архитектуры, просто выдумал имя архитектора.

…пост бундесканцлера у нас занимает женщина – представительница Христианско-демократической партии… – В момент написания книги пост федерального канцлера Германии занимала Ангела Меркель (р. 1954), лидер победившей на парламентских выборах 2005 года партии Христианско-демократический союз (ХДС).

«Колбаска-карри» (нем. карривурст) – популярное немецкое блюдо: жареная свиная колбаса, нарезанная на кусочки и приправленная кетчупом, с добавлением приправ, из которых главная – карри. Продается в уличных закусочных – на простой бумажной тарелке, с гарниром в виде булочки или картофеля фри.

Ромео и Джульетта, Паоло и Франческа – знаменитые любовники, воспетые Шекспиром («Ромео и Джульетта») и Данте («Божественная комедия»).

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) – прокурор Союза ССР в сталинское время; государственный обвинитель на всех крупных политических процессах, разоблачающих «антисоветские заговоры» «врагов народа».

Хильда Беньямин (1902–1989) – юрист, вице-председатель Верховного суда Германской Демократической Республики (1949–1953), министр юстиции ГДР (1953–1967); председательствовала на ряде процессов против инакомыслящих, известна своими непомерно суровыми приговорами.

Сен-Готард – перевал в Швейцарских Альпах.

Съезд в Гренобле, съезд в Оффенбурге. – В 1966 году в Гренобле проходил конгресс социалистов Франции; в 1973 году там же проходил съезд образованной в 1969 году Социалистической партии. В немецком городе Оффенбурге (недалеко от Страсбурга), где во время войны находился концентрационный лагерь, регулярно проводились встречи участников послевоенного антифашистского движения.

…лишь потому, что ему нравилась Ева… – Вероятно, Ева Хауле, представитель второго поколения террористов РАФ; впоследствии провела в тюрьме 21 год и была освобождена досрочно 21 августа 2007 года.

При летнем похищении… – В июле 1977 года террористы РАФ (в числе которых был Кристиан Клар) совершили одно из самых громких похищений, жертвой которого стал председатель западногерманского Союза промышленников Ханс Мартин Шляйер (см. прим. к с. 553).

Доппелькопф – популярная в Германии карточная игра.

Фердинандо Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти – участники движения за права рабочих в США, казнены в 1927 году.

…сын председателя хочет наконец узнать… кто из вас убил его отца. – Родственники тех, кто погиб от рук террористов РАФ, до сих пор остро переживают свою личную драму, тем более что в ряде случаев подробности террористических операций так и не были раскрыты, а имена непосредственных исполнителей «приговора» остаются неназванными. Типична в этом отношении реакция сына убитого рафовцами в 1977 году генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака на сообщение об условно-досрочном освобождении Кристиана Клара: «Мне до сих пор неизвестно, какую роль он [Клар] сыграл в совершении этого преступления. Кто был организатором, а кто исполнителем убийства моего отца? Если Кристиан Клар, выйдя из тюрьмы, позвонит мне по телефону и захочет рассказать, при каких обстоятельствах погиб мой отец, я не буду бросать трубку. Мне очень важно узнать правду». Но Клар, не желавший оказывать помощь следствию, раскаиваться в своих преступлениях и просить прощения у родственников убитых, по-прежнему хранит молчание.

Тичино (нем. Тессин) – кантон на юге Швейцарии, на границе с Италией.

Лангензее (ит. Лаго-Маджоре) – живописное озеро в предгорьях Альп на границе Италии (провинции Пьемонт, Ломбардия) и Швейцарии (кантон Тессин, или Тичино); протяженность озера 65 километров.

…встреча в Амстердаме… – В Амстердаме действовала нидерландская леворадикальная организация «Красная молодежь», созданная в 1967 году. С членами «Фракции Красной армии» представители «Красной молодежи» встречались также в Южном Йемене, где проходили подготовку в лагере Народного фронта освобождения Палестины.

Воскресенье

Боденское озеро – озеро в предгорьях Альп на границе Германии, Австрии и Швейцарии.

Фризские острова – архипелаг на северо-западе Европы в Северном море; включены в состав территории Нидерландов, Германии и Дании.

«Windows of the World» (англ. «Окна мира») – название ресторана в северной башне Всемирного торгового центра, разрушенной в результате теракта 11 сентября 2001 года.

…стих об истине, которая делает людей свободными… – И познаете истину, и истина сделает вас свободными (Евангелие от Иоанна, глава 8, стих 32).

Степфордские жены – то есть покорные, услужливые жены, безропотные домохозяйки. Выражение вошло в английский язык после публикации одноименного сатирического триллера Айры Левина (1972), события которого разворачиваются в вымышленном провинциальном городке Степфорде. Идеальные жены на поверку оказываются роботами.

…три строфы песни о «Златом солнце»… – Имеется в виду песня Пауля Герхардта (1607–1676), одного из самых известных авторов церковных песнопений. Несмотря на ужасы Тридцатилетней войны (1618–1648) и личную трагедию (он потерял жену и четверых детей), Герхардт не утратил веры в Бога.

Девиз Фрайбургского университета – «Истина сделает вас свободными» (см. прим. к с. 631). Университет имени Альберта-Людвига в городе Фрайбурге (земля Баден-Вюртемберг) – один из старейших в Германии. В переводе с немецкого «Фрайбург» значит «Свободный город». Кстати, это родной город Кристиана Клара.

Как был застрелен Бенно, как было совершено покушение на Руди… – 2 июня 1967 года тысячи студентов вышли на улицы, чтобы выразить протест против антидемократического режима иранского шаха Мохаммеда Пехлеви, прибывшего в Берлин с официальным визитом. Во время разгона демонстрации полицейский сержант выстрелом в голову убил (возможно, случайно) студента-теолога Бенно Онезорга, впервые принявшего участие в демонстрации протеста. Эта смерть стала поворотным моментом для левых радикалов, получивших необходимое доказательство: с «фашистским государством», с «поколением Аушвица» нельзя договориться, на насилие нужно отвечать насилием. Характерно, что одна из возникших вскоре террористических группировок получила название «Движение 2 июня». Последовавшее в апреле 1968 года покушение на кумира молодежи Руди Дучке (см. прим. к с. 526) только подтвердило справедливость таких выводов: «Пули, выпущенные в Руди Дучке, покончили с нашими мечтами о мире и ненасилии» (Ульрика Майнхоф).

…террористический акт в американской казарме… – Террористы последовательно боролись с «американским империализмом и милитаризмом», поэтому жертвами «Фракции Красной армии» часто становились американские военные. В 1972 году в Гейдельберге были взорваны два автомобиля, один – перед американской казармой, второй – перед штабом американских войск. В 1982 году осуществлено нападение на базу ВВС США в Рамштейне, в 1985 году – во Франкфурте-на-Майне. В 1979 году члены РАФ организовали в Бельгии покушение на главнокомандующего войсками НАТО в Европе А. Хейга (будущего госсекретаря США), а в 1981 году – на командующего центральной группой армий НАТО генерала Ф. Дж. Крезена.

Освенцим (нем. Аушвиц) – один из крупнейших «лагерей смерти». Создан в Польше весной 1940 года.

Наши адвокаты добивались, чтобы нас рассматривали как военнопленных… – Об «адвокатах РАФ» следует сказать особо. В истории террористов РАФ важную роль сыграл Хорст Малер (р. 1936) – преуспевающий адвокат, возглавлявший Коллектив социалистов-адвокатов. Еще в 1968 году, когда Андреаса Баадера арестовали за поджог двух универмагов во Франкфурте-на-Майне, Малер вызвался представлять его интересы. Впоследствии, пока сам Малер отбывал наказание за соучастие в организации ограблений банков и побегов из тюрьмы, целая группа адвокатов, как правило из окружения Малера, перешла от защиты рафовцев в судебных процессах к защите дела РАФ с оружием в руках. Через преданных им адвокатов лидеры первого поколения РАФ фактически продолжали из тюрьмы руководить своими оставшимися на свободе бойцами – составляли листовки и манифесты, разрабатывали планы операций, – пока условия содержания для террористов не были существенно ужесточены. Отбывающие тюремный срок террористы РАФ действительно пытались с помощью адвокатов получить статус военнопленных (они ведь объявили государству войну!), подкрепляя свои требования голодовками.

Экзистенциализм – «философия существования», утвердившаяся в Европе в период между двумя мировыми войнами и до конца 60-х годов XX века остававшаяся необыкновенно популярной. В экзистенциализме отразился кризис романтического оптимизма, гарантировавшего именем Абсолютного Разума гуманизм, осмысленность истории, стабильные ценности и необратимый прогресс. В этом смысле идеализм, позитивизм, марксизм – формы философского оптимизма. Экзистенциализм рассматривал человека как конечное существо, «заброшенное в мир», постоянно находящееся в проблематичных и даже абсурдных ситуациях. С другой стороны, в экзистенциализме выразилась реакция на кризис гегельянства.

Аналитическая философия – доминирующее направление в англо-американской философии XX века, прежде всего в послевоенный период. Считается, что аналитическая программа в философии берет начало в работах английских философов Бертрана Рассела и Джорджа Эдварда Мура. Они отказались от доминировавших в то время в Великобритании форм гегельянства, обвинив его в идеализме и неясности, и начали разработку концептуального анализа, основанного на новых разработках в логике. Для аналитической философии характерны три главных признака: лингвистический редукционизм, то есть сведение всех философских проблем к проблемам языка; «семантический акцент» – акцентирование внимания на проблеме значения; «методологический уклон» – противопоставление метода анализа всем другим формам философской рефлексии, в частности отказ от построения системы философии в духе классических философских построений XIX века.

Кант и Гегель. – Имеется в виду так называемая классическая немецкая философия XVIII–XIX веков, олицетворяемая именами двух ее крупнейших представителей – Иммануила Канта (1724–1804) и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831).

«Dinner for One» (англ. «Ужин на одного») – комедийный скетч, написанный в 1920-х годах английским писателем Лори Уайли. В 1963 году немецкий телеканал записал эту сценку в исполнении английских актеров, и с тех пор она превратилась в Германии в элемент новогоднего праздника: каждый Новый год полюбившийся немцам скетч дают по нескольким телевизионным каналам. История очень проста: мисс Софи празднует свой девяностый день рождения, на который, как обычно, приглашает четверых друзей. Но все они уже умерли, поэтому дворецкий Джеймс вынужден взять на себя непростую обязанность изображать гостей. Ему приходится не только обслуживать свою хозяйку, но и опустошать бокалы приглашенных. Постепенно он напивается и начинает себя вести крайне раскованно.

Еще трое террористов сидят в тюрьмах. Всех троих он помиловал. – В действительности тюремный срок отбывала Биргит Хогефельд, арестованная в 1993-м и осужденная в 1996 году за участие в ряде преднамеренных убийств, совершенных в середине 1980-х годов. В 2007 и 2010 годах ей было отказано в помиловании, но летом 2011 года, отсидев в тюрьме 18 лет, она вышла на свободу. В 2007 году досрочно освобождены Бригитта Монхаупт (после 24 лет заключения) и Ева Хауле (после 21 года). Об условно-досрочном освобождении в 2008 году Кристиана Клара – см. прим. к с. 496.

Зальцбург – город в Западной Австрии, столица федеральной земли Зальцбург, четвертый по величине город Австрии.

Байройт – небольшой город на севере Баварии. Расположен на полпути между Берлином и Мюнхеном.

Н. Роговская

Сноски

1

Карлсруэ был столицей великого герцогства Баден. – Здесь и далее прим. перев.

2

Выставка произведений авангардного искусства, которое преподносилось нацистской пропагандой как антигерманское, еврейско-большевистское, опасное для нации и всей арийской расы.

3

Людвиг Юсти (1876–1953) – директор Берлинской национальной галереи, где по его инициативе был создан отдел современного искусства; в 1933 г. уволен нацистами с поста директора.

4

Предшественница «Дегенеративного искусства». После прихода к власти национал-социалисты организовали ряд выставок, призванных «разоблачить» модернизм в живописи. Первой из них стала названная выставка в Карлсруэ. Ее название указывает на период Веймарской республики.

5

Эберхард Ханфштенгель (1876–1957) – искусствовед, директор крупных художественных музеев.

6

Арканджелло Корелли (1653–1713) – итальянский скрипач и композитор.

7

Йозеф (Зепп) Гербергер (1897–1978) – главный тренер сборной ФРГ по футболу с 1938 по 1964 г.

8

ПДС – Партия демократического социализма (PDS – Partei des Demokratischen Sozialismus), или Левая партия – преемница восточногерманской СЕПГ (с февраля 1990 г.).

9

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии (SED – Sozialistische Einheitspartei Deutschlands), официальная партия ГДР, созданная в 1946 г. и в 1990 г. преобразованная в ПДС.

10

Радиостанция ФРГ.

11

Иоахим Гаук (р. 1940) – протестантский священник, активный участник «бархатной революции» в ГДР. С 1990 по 2000 г. возглавлял федеральное ведомство, хранившее архивы бывшей службы госбезопасности ГДР. Даже в 2001 г. туда продолжали ежедневно обращаться около трехсот граждан для знакомства с материалами своего личного дела.

12

Томас вспоминает строки из поэмы Гейне «Германия. Зимняя сказка»:

А хлеба хватит нам для всех, —

Закатим пир на славу!

Есть розы и мирты, любовь, красота

И сладкий горошек в приправу.

Да, сладкий горошек найдется для всех…

(Перевод В. Левика)

13

Парафраз известного высказывания Эйнштейна: «Я никогда не думаю о будущем. Оно и так достаточно близко».

14

Бар-мицва – торжественная церемония вступления в совершеннолетие мальчика, которому исполнилось 13 лет; в этот день он приглашается в синагогу на чтение Торы.

15

Филеас Фогг – герой романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней».

16

Всемирный еврейский альянс – организация, созданная в Париже в 1860 г. с целью обучения еврейских детей в странах проживания.

17

«Новое время» (идиш).

18

Дераша – вольная интерпретация какого-либо места Священного Писания.

19

киддуш – благословение, произносимое над бокалом вина.

20

Шофар – бараний рог, в который трубят во время синагогальной службы.

21

Рош ха-Шана – Новый год.

22

Иом Киппур – День искупления.

23

Суккот – Праздник кущей.

24

Принявшего плоть, распятого, страдавшего, погребенного и воскресшего (лат.).

25

Kyrie eleison (греч.) – «Господи, помилуй», первый раздел мессы.

26

Ожидаю воскресения мертвых (лат.).

27

Шейкеры – квакерская секта.

28

Рапписты – социально-религиозная община, получившая название по имени ее основателя Раппа.

29

Гуттериты – течение в анабаптизме, названное по имени одного из первых лидеров – Якоба Гуттера.

30

В сражении с индейцами у реки Литтл-Бигхорн погибли пять рот американского кавалерийского полка.

31

Защитники осажденной римлянами крепости иудеев Масада совершили коллективное самоубийство.

32

«Я скучаю по тебе» и «Я люблю тебя» (англ.).

33

«Я тоже скучаю по тебе» и «Я тоже люблю тебя» (англ.).

34

Я скучала по тебе. Я так скучала по тебе! (англ.)

35

Хор – пространство в восточной части раннехристианских и западноевропейских храмов, расположенное на уровне основного помещения. (Прим. ред.)

36

Неизменная мелодия (лат.).

37

SBB (Schweizerische Bundesbahnen) – CFF (Chemins de Fer Fédéraux Suisses) – FFS (Ferrovie Federali Svizzere) – сокр. «Швейцарские железные дороги» (соотв. нем., фр., ит.).

38

DB (Deutsche Bahn) – сокр. «Немецкие железные дороги» (нем.).

39

Ульрих фон Гуттен (1488–1523) – немецкий писатель-гуманист, видный деятель Реформации; после провала антипапского восстания бежал в Швейцарию, где вскоре умер; последние дни провел в убежище на острове Уфенау на Цюрихском озере.

40

Семиградье (нем. Siebenbürgen – Зибенбюрген) – имеется в виду Трансильвания.

41

Референдарий – в Германии: стажер, соискатель юридической должности.

42

Пусть погибнет мир, но восторжествует закон (лат.).

43

Роланд Фрайслер (1893–1945) – председатель Народной судебной палаты в фашистской Германии; за свою жестокость получил прозвище «судья-вешатель».

44

Хильда Беньямин (1902–1989) – вице-председатель Верховного суда Германской Демократической Республики (1949–1953); известна своими непомерно суровыми приговорами.

45

Строки из песни на слова немецкого поэта Л. Уланда (1787–1862) в переводе В. А. Жуковского.

46

Ошибка автора – речь может идти об НКВД.

47

Йозеф Мартин Бауэр (1901–1970) – немецкий писатель. Роман «Пока шагают ноги» стал международным бестселлером, переведен на 15 языков, неоднократно экранизировался («Побег из ГУЛАГа», 2008).

48

Роберт Гернхардт (1937–2006) – немецкий прозаик и поэт, автор сатирических и абсурдистских стихов.

49

Мартен Герр – французский крестьянин XVI в., история которого послужила материалом для многих книг и фильмов («Возвращение Мартена Герра», 1982; «Соммерсби», 1993, и др.).

50

Арво Пярт (р. 1935) – эстонский композитор; живет в Берлине.

51

«Аист» Физелера – наиболее известный самолет конструкции Герхарда Физелера, с коротким взлетом и посадкой. Широко использовался во время Второй мировой войны.

52

Все даты приводятся в редакции автора.

53

Немецкое написание – Hitler (произносится «Хитлер») и Hüttler.

54

Восточная марка – во времена фашистской Германии так обозначалась территория Австрии.

55

Häusler (нем.) – крестьянин, не владеющий собственным земельным наделом.

56

В Силезии в прошлом сельское население занималось ручным ткачеством.

57

«Völkischer Beobachter» – «Народный обозреватель» (нем.): центральный печатный орган нацистской партии в Германии (1920–1945).

58

Восстание 17 июня 1953 года – массовые антиправительственные выступления рабочих в ГДР.

59

ССНМ – Союз свободной немецкой молодежи, политическое молодежное объединение в ГДР.

60

Панков – городской район Берлина.

61

Иоганнес Р. Бехер (1891–1958) – немецкий поэт, сын высокопоставленного юриста, после 1917 г. примкнувший к коммунистическому движению. После 1945 г. играл ведущую роль в культурной политике ГДР.

62

Парсифаль – герой одноименной оперы Рихарда Вагнера (1882), не знавший ни своего имени, ни родины, ни отца и отличавшийся необычайным простодушием.

63

Семейная книжка – в ФРГ свидетельство, в котором записаны основные данные о родителях и семейном положении гражданина.

64

Лео Штраус (1899–1973) – философ, политолог, культуролог; основоположник философии неоконсерватизма, развивал «теорию естественного права» и учение о «благородной лжи» как обоснование необходимости манипулирования массовым сознанием и допустимости двойной морали в политике; родился в Германии в еврейской семье; с 1938 г. жил и работал в США.

65

Поль де Ман (1919–1983) – философ, теоретик литературы, представитель Йельской школы деконструктивизма; родился в Бельгии, в 1948 г. эмигрировал в США; после смерти де Мана в бельгийских коллаборационистских изданиях времен Второй мировой войны было обнаружено множество его пронацистских и антисемитских статей.

66

Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ, политолог, историк, основоположник теории тоталитаризма; автор книги «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» (1963).

67

Адольф Эйхман (1906–1962) – в годы войны начальник отдела, отвечавшего в Главном управлении имперской безопасности за «окончательное решение еврейского вопроса»; казнен в Иерусалиме по приговору израильского суда.

68

«Выбор Софи» (1982) – киноэкранизация одноименного романа американского писателя Уильяма Стайрона о судьбе бывшей узницы концлагеря.

69

Возлюби и поступай как хочешь (лат.).

70

Венцель Страпинский – герой новеллы «Платья делают людей» классика швейцарской литературы Готфрида Келлера (1819–1890).

71

В древнегреческой мифологии Каллисто – нимфа, которую Зевс превратил в созвездие Большой Медведицы.

72

Удачи! (фр.)

73

«Бороться за мир – это все равно что трахаться ради спасения девственности» (англ.).

74

Старую собаку не научишь новым трюкам (англ.).

75

«Окна мира» (англ.).

76

«Ужин на одного» (англ.).

Content

Бернхард Шлинк
Другой мужчина и другие романы и рассказы

Дезертиры любви

Девочка с ящеркой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Другой мужчина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Измена

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Сладкий горошек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Обрезание

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Сын

1

2

3

4

5

6

7

Женщина при бензоколонке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Возвращение

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Три дня

Пятница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Суббота

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Воскресенье

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания

Сноски