Элисон Уэйр

Мария I. Королева печали

Эта книга посвящена моим собратьям-историкам: Саре Гриствуд, Джулиану Хамфрису, Майклу Джонсу и Николе Таллис.

И памяти Дерека Малкольма.

Alison Weir

MARY I: QUEEN OF SORROWS

Copyright © 2024 by Alison Weir

© О. Э. Александрова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Испанский и английский королевские дома 1525–1527

Часть первая. Дочь короля

Что касается моей дочери-принцессы, то она законная дочь короля, и, поскольку Господь наградил ею нас, я вновь вверяю ее королю как его дочь, чтобы он мог поступать с ней для своего блага. Ни ради своей дочери, ни во избежание мирских невзгод или неудовольствия короля, которое это может вызвать, я не стала бы подвергать опасности свою душу.

Екатерина Арагонская

Глава 1

1525 год

Самые ранние воспоминания Марии о блестящей церемонии при дворе отца относятся к тому времени, когда она была еще совсем крошкой. Она вспоминала, как путалась в своих шелковых юбках и хваталась за руку матери, приветствуя важных незнакомцев. В тот особый день она оказалась в центре всеобщего внимания. Она вспоминала, как все придворные кланялись ей, когда она ковыляла мимо них, а также как великан в одеждах из золотой парчи, ее отец-король, откинув голову и смахнув слезу, от души смеялся над ее словами.

– Вы спросили французского посла, является ли он дофином. Вы так и заявили ему: «Если вы дофин, я хочу вас поцеловать», – как-то в феврале, семь лет спустя, рассказала ей мать, эта святая женщина, улыбаясь приятному воспоминанию.

Мария любила, когда мать улыбалась. Улыбка озаряла ее лицо, делая его почти красивым, несмотря на то что мать была уже очень старой и нередко выглядела измученной и печальной.

Встав на колени рядом с матерью на подушки сиденья под окном, Мария через ромб оконного стекла бросила взгляд на дворцовые сады, где фрейлины королевы играли в пятнашки под одобрительные возгласы какого-то кричаще одетого молодого человека.

– А я действительно должна была выйти за дофина?

– Да, – улыбнулась мать. – Вы должны были стать королевой Франции, но Господь предначертал вам более великую судьбу.

– Да. Я собираюсь стать императрицей Священной Римской империи, королевой Испании, а также королевой Англии! – Мария прикоснулась к золотой броши на бархатном лифе платья, на которой было написано «Император» и которую она всегда носила в честь своей помолвки. – Когда я поеду в Испанию?

– Надеюсь, не скоро, – снова взявшись за вышивку, ответила мать. – Когда станете достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.

– Леди Солсбери говорит, девушки могут выходить замуж в двенадцать лет, – не сдавалась Мария. – А мне уже девять.

– Мне было пятнадцать, когда я приехала в Англию, чтобы выйти за вашего дядю Артура, принца Уэльского. Выходить замуж в двенадцать слишком рано. И вы слишком миниатюрная для своего возраста. Вам еще расти и расти.

Услышав в голосе матери явное облегчение, Мария поняла, что та не меньше дочери страшилась разлуки. И хотя в глубине души девочка лелеяла мечту о блестящем будущем, ее пугала сама мысль об отъезде из Англии, расставании с родителями и всем тем, что она знала и любила, поскольку они разлучались навечно, если только ей не улыбнется удача. Взять хотя бы ее мать: за прошедшие двадцать пять лет она так и не смогла вернуться в свою родную Испанию. Мария сразу представила себе горечь тоски по дому.

– Во время своего визита в Англию император Карл поинтересовался у вашего отца, можете ли вы немедленно отправиться в Испанию, – сказала мать, и у Марии перехватило дыхание. – Он заявил, что там вы получите образование, подобающее будущей императрице и королеве Испании. Но ваш отец ответил, что во всем христианском мире никто не сумеет обучить вас испанским манерам лучше меня, а поскольку я питаю к императору самые теплые чувства, то сумею воспитать дочь к его полному удовольствию. И Карл – да благословит его Бог! – был вынужден согласиться. У меня словно камень с души упал, ибо вам явно не хватит сил перенести путешествие по морю и акклиматизацию к условиям жизни в чужой стране. После своего ужасного плавания в Англию я болела шесть лет, хотя была намного старше вас. – Мать с улыбкой погладила Марию по голове. – Настанет время, и мы позаботимся, чтобы вы отплыли в Испанию в самый благоприятный сезон. Дочь моя, вам понравится Испания. Там у меня было счастливое детство. Когда мои родители изгнали мавров и отвоевали наши земли во имя Христа, мы с сестрами росли в роскошном дворце Альгамбра в Гранаде с чудесными внутренними двориками и фонтанами. Именно такое будущее я и желаю для вас. Я всегда молилась о том, чтобы вы были счастливы на моей родине. Ведь вы наполовину испанка. Не забывайте об этом!

– Никогда не забуду! – с жаром воскликнула Мария, в очередной раз попросив королеву рассказать о славных делах ее благородных родителей, короля Фердинанда и королевы Изабеллы.

– Изабелла была великой королевой. Однажды вы станете такой же, – улыбнулась Екатерина. – Вместе с Карлом вы будете править Англией, а также Испанией и Священной Римской империей.

Мария не могла представить себе размеры огромной территории, на которую простиралась власть ее будущего супруга. Испания, Нидерланды, Германия, Австрия, часть Италии… Да, он был самым могущественным монархом на земле.

Мария встречалась с ним лишь однажды, три года назад, когда он приезжал в Англию на их помолвку. Ей тогда было всего шесть лет, и она испытала благоговейный страх перед этим высоким молодым человеком с мрачным лицом и уродливой челюстью – челюстью, настолько деформированной, что он не мог полностью закрыть рот. Однако он был любезен с Марией, проявив добродушный интерес к ее детским переживаниям по поводу безмерной благодарности к отцу за то, что тот нашел ей такого великолепного жениха. Тогда она еще не вполне осознавала всех последствий подобного брака. Тем не менее при всем своем малолетстве она понимала радость матери по поводу того, что для дочери не нашлось подходящего жениха во Франции, которая была старинным врагом Испании, и ненависть Екатерины Арагонской к Франции ни для кого не являлась секретом. Поэтому Екатерина была счастлива, когда обожаемое дитя просватали за Карла, сына ее родной сестры.

Но за этим стояла своя история – та самая, которую мать крайне неохотно рассказывала. Она лишь однажды заговорила о своей сестре, королеве Хуане, сказав только то, что бедняжку из-за болезни заточили в монастырь.

Девочку просветил не кто иной, как Реджинальд Поул, сын леди Солсбери, любимой воспитательницы Марии. Реджинальд был умным парнем, который, казалось, знал все на свете, впрочем так оно и было, поскольку король оплатил ему очень хорошее образование. Мария обожала Реджинальда и буквально смотрела ему в рот. И на ее памяти так было всегда: она относилась к нему как к старшему брату. Однажды после окончания занятий он придвинул стул к ее письменному столу, и они стали говорить о Христофоре Колумбе, который под патронажем Фердинанда и Изабеллы открыл Новый Свет, а когда перешли к последним событиям, Реджинальд объяснил, что королева Хуана должна была править Испанией, но из-за своего безумия не смогла этого сделать.

– Безумия? – ужаснувшись, эхом повторила за ним Мария.

Однако Реджинальд явно не желал вдаваться в подробности.

– Боюсь, я и так сказал больше, чем следовало, миледи принцесса. Я думал, вы знаете правду.

– Я знаю отнюдь не все, – слукавила Мария, хорошо понимая, что потом придется признаться во лжи.

– Тогда вам должно быть известно, что королеву Хуану заточили в монастырь и управление взял в свои руки ее сын Карл.

– Но что такого ужасного она сделала? И как о ее сумасшествии узнали люди?

– По ее поведению. У королевы Хуаны умер муж Филипп Красивый, которого она боготворила. Смерть супруга подкосила бедную женщину. Несколько месяцев она не разрешала хоронить его тело. Пришлось силой оторвать ее от покойника, – вогнав Марию в дрожь, сказал Реджинальд, а затем добавил: – Мать королевы Изабеллы тоже была безумной.

– Нет, она отнюдь не была сумасшедшей! – ошеломленно воскликнула Мария, и в разговоре повисла неловкая пауза.

– В испанской королевской семье все сумасшедшие, – усмехнулся Реджинальд, и по озорным искоркам в его глазах Мария поняла, что он ее дразнит. – Берегитесь, миледи принцесса. Как бы и вам тоже не стать жертвой проклятия!

Девочка швырнула в него подушку и погналась за ним по классной комнате, но тут появился доктор Фетерстон, наставник Марии. Он выгнал Реджинальда, попеняв на неприличное поведение в присутствии драгоценной подопечной доктора.

* * *

– У вас скоро урок музыки, – сказала мать, заправляя выбившуюся рыжую прядь волос дочери под ее бархатный чепец. – Ну а после урока поиграете для меня. Обожаю слушать вашу игру.

– А его величество там будет? – соскользнув с сиденья возле окна, спросила Мария, больше всего на свете желавшая получить одобрение отца.

– Надеюсь, он посетит нас сегодня перед всенощной, – с печалью в голосе произнесла мать.

Король был очень занят, поскольку на нем лежало бремя забот о стране. К счастью, ему помогал крестный отец Марии кардинал Уолси. Но если отец зачастую являлся некой отсутствующей фигурой, то любящая мать всегда находилась рядом с дочерью, которая не мыслила без нее своего будущего.

Мария сделала реверанс и танцующей походкой отправилась на урок музыки. Она целый час разучивала на вёрджинеле новую песенку, после чего прибежала в покои королевы продемонстрировать ей свои достижения.

– Вам следует ходить степенно! – мягко одернула ее мать. – Леди не пристало бегать.

Присев в реверансе, Мария поставила вёрджинел на стол и уже собралась было исполнить новую песенку, но тут дверь отворилась и было объявлено о прибытии короля. А вот и он сам – ее прославленный отец, в ослепительном сиянии драгоценных камней. Король оторвал дочь от пола, не дав ей сделать реверанс, и закружил:

– Ну и как поживает сегодня моя маленькая принцесса?

– Я счастлива видеть вас, сир! – воскликнула она, с жаром целуя отца.

До чего же он красивый, до чего же энергичный! Если мать являлась воплощением кротости и покоя, то отец олицетворял удовольствие и восторг. Он был одним из самых могущественных королей в мире и заставлял всех плясать под свою дудку. На свете не было короля популярнее и любимее его.

Он поставил дочь на пол и, поцеловав королеву, сел рядом с ней, чтобы послушать игру дочери на вёрджинеле. И когда отзвучала последняя нота, гордые родители разразились дружными аплодисментами. Мария улыбалась отцу и матери, греясь в лучах их любви, в которой она ни секунды не сомневалась. Все остальные удовлетворяли ее ежедневные потребности и прислуживали ей так, как и подобает прислуживать принцессе. Первой воспитательницей Марии была леди Калторп, затем была леди Брайан, потом – дорогая леди Солсбери, но для Марии центром мироздания всегда были родители. Отец, любивший демонстрировать дочь знатным гостям, обычно брал ее на руки и горделиво обходил присутствующих. По словами матери, Мария с самого раннего детства при виде отца начинала подскакивать на коленях у няньки. И как только девочка усвоила основные правила хорошего тона, ей разрешили участвовать в устраиваемых при дворе празднествах и торжествах. В четыре года она уже принимала зарубежных послов и играла им на вёрджинеле.

– Потанцуйте для нас, дитя, – попросил отец, а когда она станцевала павану под аккомпанемент матери на лютне, воскликнул: – Отлично! Вы кружитесь так плавно, что никто не способен с вами сравниться. Да, Кейт?

И Мария расцвела от его похвалы.

* * *

Она ждала отца на следующий день, но он не пришел. Прошла неделя, а он так и не появился. Мария чувствовала, что мать тоже расстроена, однако та никогда не критиковала мужа и не жаловалась, так как очень его любила. Екатерина находила утешение в общении с дочерью и в молитве. Королева, для которой вера была путеводной звездой и основным жизненным принципом, не только сама могла часами стоять на коленях в часовне, но и старалась привить дочери самозабвенную любовь к Всевышнему и подлинное благочестие. Марии нравилось посещать часовню, нравились религиозные обряды, а еще красочные витражи, усыпанные самоцветами статуи святых, каменная Мадонна, с ее безмятежным ликом, алтарный крест с драгоценными камнями. Марию завораживала таинственная аура церковной службы, она задерживала дыхание, когда гостия загадочным образом превращалась в Тело Христово, и принимала Святые Дары с благоговейным страхом. Девочка любила проводить бесценные часы благочестия с обожаемой матерью и чувствовала себя еще счастливее только тогда, когда к ним присоединялся отец и для королевской семьи звучали неземные голоса певчих Королевской часовни.

Мать постоянно внушала дочери, что она особенная девочка, к тому же очень счастливая, поскольку отец велел дать ей блестящее образование и обучить основам всех необходимых предметов. Первым наставником Марии был добрейший доктор Линакр, а когда в прошлом году он скончался, мать пригласила на его место испанца мэтра Вивеса, ученого с прекрасной репутацией, отличавшегося прогрессивными взглядами на женское образование. Большой друг отца, сэр Томас Мор, которого королевская чета иногда приглашала на обед, считал мэтра Вивеса лучшим педагогом в Европе.

Мэтр Вивес сочинил специальный трактат для наставления Марии. Именно он посоветовал королю сделать ее воспитателем доктора Фетерстона, капеллана королевы, очень мягкого и набожного человека.

– На мой взгляд, – заявил на первом занятии доктор Фетерстон, – учебная программа мэтра Вивеса сложновата для такой благородной молодой леди, как вы, хотя нужно отдать должное его желанию сделать акцент на изучении Священного Писания и классиков. Но у нас все будет хорошо, миледи принцесса. Лично я сторонник не кнута, а пряника. Мэтр Вивес считает, что нерадивых учеников необходимо пороть, а девочек ни в коем случае не следует баловать, ибо если излишняя забота всего лишь портит мальчиков, то на девочек она действует развращающе. Но вам нет нужды беспокоиться! По-моему, похвала гораздо эффективнее наказания.

Мария обожала доктора Фетерстона, причем не только за талант учителя, но и за доброту, душевные качества и человечность. Под его руководством она усердно трудилась и достигла больших успехов. Родители были счастливы. Особенно она преуспела в изучении латыни, которой ее обучал лично мэтр Вивес. Она твердо решила не давать ему повода для порки и была благодарна матери, помогавшей ей с переводами.

Мария выросла на мифах и легендах античных авторов; она читала, замирая от ужаса, нравоучительный рассказ о Терпеливой Гризельде, который мэтр Вивес находил полезным для развития молодой леди, и была увлечена будоражащими воображение современными историями, однако, к ее величайшему огорчению, мэтр запретил ей более легкое чтение под предлогом, что романы закладывают в головы девушек дурацкие идеи. И чтобы он не конфисковал книгу о короле Артуре, Мария спрятала ее под кроватью, втайне молясь, чтобы обман не раскрылся, и мучаясь угрызениями совести по поводу столь безнравственного проступка.

* * *

Одним мартовским утром Марию вызвали с урока к матери, и девочка с удивлением обнаружила обоих родителей в личных покоях королевы во дворце Брайдуэлл с видом на Темзу и монастырь доминиканцев Блэкфрайарс.

Отец выглядел триумфатором.

– Мария, мы получили чудесные новости из Италии. Вы наверняка помните, что император объявил войну Франции. Так вот, он выиграл решающую битву при Павии, и король Франциск был взят в плен. Когда сегодня прибыл гонец, мне показалось, что архангел Гавриил возвестил о рождении Христа!

– Хвала Господу!

– Наш главный враг нейтрализован! – объявил отец.

– Я рада это слышать! Император Карл – доблестный воин! – воскликнула Мария, и у нее в голове внезапно родилась идея. – А можно мне послать ему подарок, чтобы поздравить с победой?

– Это будет очень красивый жест, – просиял отец.

Он вызвал придворного ювелира, и Мария выбрала кольцо с изумрудом. После чего отец распорядился отправить Карлу кольцо вместе с нежным письмом от Марии, и в скором времени мать пришла к ней в комнату, чтобы показать благодарственное письмо от Карла. Он написал, что будет носить это кольцо в знак их помолвки.

– Карл по-прежнему просит, чтобы вас отправили в Испанию, – сообщила мать и, заметив, что Мария напугана перспективой разлуки с родителями, Англией и привычным окружением, нежно сжала руку дочери. – Не волнуйтесь. Отец твердо решил, что не отпустит вас раньше условленного срока.

Мария сразу же успокоилась. Слава Всевышнему, отсрочка! Но надолго ли? А что, если Карл будет настаивать? Отец наверняка не захочет огорчать императора постоянными отказами.

И вот однажды Мария услышала, как отец говорит матери, что Карл потребовал в качестве жеста доброй воли выплатить ему денежную часть ее приданого.

– Мой ответ «нет», – твердо заявил отец. – В ближайшие три года этого не будет. И я твердо настроен не отправлять Марию в Испанию раньше назначенного срока.

Очередной прилив облегчения. Три года! Целая вечность.

Однако Карл не сдавался. Из всего того, что было сказано при ней или случайно подслушано, Мария поняла, что Карл продолжает требовать или невесту, или приданое, в чем отец упорно ему отказывает.

Мария услышала еще кое-что. Служанки – большие любительницы посплетничать – наивно считали, что дети не способны осмыслить то, о чем они судачили. Мария не поняла, почему у матери «прошло ее женское время», но решила не спрашивать. Тем не менее это имело определенную связь с тем, что Марии удалось подслушать: с престолонаследием. В последнее время слово это было постоянно у всех на устах.

– Почему люди говорят о престолонаследии? – спросила она у Реджинальда Поула во время одного из его редких появлений при дворе.

Реджинальд внезапно смутился.

– По разным причинам, – сказал он. – Вам лучше спросить своего учителя.

Мария так и сделала, но доктор Фетерстон тоже уклонился от прямого ответа и посоветовал поинтересоваться у королевы. Однако девочка не последовала его совету, инстинктивно предположив, что матери вряд ли понравится данный вопрос.

Глава 2

1525 год

Что-то происходило в зале для приемов дворца Брайдуэлл. Мария увидела из окна толпы придворных, выстраивающихся в очередь, чтобы попасть внутрь.

Доктор Фетерстон прервал проверку письменной работы:

– В чем дело, миледи принцесса?

– Я не знаю. – Мария встала и высунулась из открытого окна; теплый июньский воздух приятно грел лицо. – Мне кажется, происходит какая-то важная церемония. Давайте сходим посмотрим! Ну пожалуйста! – (Доктор Фетерстон что-то промямлил в ответ.) – Ну, пожалуйста, сэр! Я закончила книгу.

– Ох, ну ладно! – Учитель поднялся с места. – Я провожу ваше высочество.

В зале для приемов яблоку негде было упасть, однако придворные почтительно расступались перед Марией и кланялись. В воздухе пахло потом и грязным бельем. Вопреки требованию короля, далеко не все приближенные соблюдали правила личной гигиены.

Переговорив с кем-то из присутствующих, доктор Фетерстон повернулся к Марии:

– Сейчас начнется инвеститура. Король жалует новые титулы.

Мария встала вместе с учителем возле дверей. Громкие звуки труб возвестили о появлении короля и королевы. Король, в подбитой горностаем пурпурной мантии, слишком теплой для душного летнего дня, с улыбкой сел в кресло под балдахином.

Когда герольдмейстер ордена Подвязки, королевский герольд, выступил вперед со свитком в руках, в дверях появилась процессия, которая прошла совсем близко от Марии. Она узнала своего кузена лорда Руса, внешне очень похожего на короля, и сэра Томаса Болейна, важного придворного, брата ее старой воспитательницы леди Калторп. За ними следовал мальчик лет шести – златовласое дитя, державшееся с королевским достоинством. Мария видела его впервые, и от ее внимания не ускользнул тот факт, что мальчик был пышно разодет, совсем как принц. Она услышала сдавленные вздохи и почувствовала, как напрягся доктор Фетерстон.

Итак, лорды по очереди выходили вперед и, преклонив колени перед королем, слушали, как зачитывают грамоты о пожаловании им новых титулов. Затем вперед вышел златовласый мальчик и тоже опустился на колени. Мария увидела, как ее отец, погладив малыша по голове, накинул ему на худенькие плечики длинную мантию из пурпурного бархата.

Герольд известил присутствовавших, что Генри Фицрою жалуют титул герцога Ричмонда и Сомерсета.

Кто такой этот Генри Фицрой? Почему ее отец пожаловал ему два герцогства? И почему люди перешептываются и, многозначительно переглядываясь, не сводят глаз с Марии, короля и королевы?

Пухлые щеки доктора Фетерстона сделались пунцовыми.

– По-моему, нам пора вернуться на урок, – прошептал он, выводя Марию из толпы.

Она услышала, как кто-то за ее спиной пробормотал, что Генри Фицроя собираются сделать кавалером ордена Подвязки, а другой человек заметил, что, по слухам, мальчика уже назначили лорд-адмиралом. Не слишком ли много почестей для такого малыша?! Все это казалось абсурдным.

– А кто такой этот Генри Фицрой? – спросила Мария, когда они вошли в галерею.

– Увы, ваше высочество, об этом нужно спрашивать не у меня, – смутился учитель.

– Но вы ведь все знаете, – возразила Мария.

– К сожалению, этим знанием я не вправе делиться.

* * *

Когда в тот день Мария навестила мать, то с огорчением обнаружила, что та пребывает в подавленном настроении. Мария собралась было спросить ее о Генри Фицрое, но передумала. Она рассказала матери, как прошел день, не упомянув об инвеституре, и королева отправила дочь к леди Солсбери.

Та уже ждала Марию в детской. Леди Солсбери раскинула руки, тем самым дав понять, что можно обойтись без церемоний, и Мария в поисках утешения бросилась в теплые объятия своей наставницы.

– Садитесь, дитя мое. – На худом бледном лице леди Солсбери играла печальная улыбка, но взгляд светился нежностью. – Ее милость попросила поговорить с вами о сегодняшней церемонии. Королева считает, вам пора узнать правду.

Марии внезапно стало страшно. Правду? О чем?

– Генри Фицрой, которому сегодня пожаловали титул пэра, – сын вашего отца, – сказала воспитательница.

Это заявление поставило Марию в тупик.

– Но у моего отца нет сына. Все мои братья умерли.

– У него не было сыновей от миледи, вашей матушки. Но несколько лет назад одна из фрейлин родила ему мальчика вне брака. А поскольку Генри Фицрой – сын короля, его возвели в ранг пэра.

Мария ничего не понимала. Она не знала, откуда берутся дети. Просто Господь посылал их женатым людям, которым следовало любить друг друга и до гробовой доски хранить верность. А в таком случае как мог отец изменить жене? Ведь он любил ее и часто об этом говорил. Неудивительно, что мать такая печальная. Марии стало обидно за мать. Публичная церемония получения пэрства наверняка была страшно унизительной для нее. И тем не менее девочка не могла и не хотела критиковать отца. Вероятно, произошла какая-то ошибка. С чего вдруг он стал бы так обращаться с женой?

Леди Солсбери с беспокойством следила за своей воспитанницей. У Марии вертелось на языке множество вопросов, но она боялась услышать ответы.

– Значит, Генри Фицрой – мой брат? – спросила она.

– Он ваш сводный брат, причем незаконнорожденный. Мария, вы являетесь законной наследницей. И однажды вы станете королевой Англии. Бастард не может наследовать трон. О чем вам не следует забывать. Поэтому по просьбе ее милости вы должны быть ласковы с Генри Фицроем, если паче чаяния его встретите. Он всего лишь ребенок и не отвечает за грехи родителей. – Леди Солсбери погладила воспитанницу по руке. – На вашем месте я не стала бы говорить об этом с миледи вашей матерью. Она и так настрадалась за сегодняшний день. И не вздумайте осуждать вашего отца. Бог ему судья.

* * *

Мария вернулась в покои королевы. Девочка поцеловала мать и, опустившись на колени возле ее кресла, пошарила в корзинке для рукоделия в поисках закладки, которую вышивала. Мать и дочь сидели молча, в воздухе висели невысказанные слова. Наконец королева, нарушив молчание, дала дочери совет насчет выбранных ею стежков и показала, как делать «французский узелок», после чего между ними завязалась привычная непринужденная беседа.

За ужином к ним присоединилась леди Солсбери. После трапезы две женщины сели перед холодным камином, а Мария в дальнем конце комнаты устроилась на диванчике возле окна с романом из материнской библиотеки в тайной надежде, что этой маленькой вольности никто не заметит. К счастью, королева была настолько увлечена беседой с наперсницей, что, казалось, напрочь забыла о присутствии дочери. Мария, конечно, не могла слышать весь разговор, однако уловила непривычно страстные нотки в голосе матери.

– У меня связаны руки, – сказала она. – Я обязана подчиниться и набраться терпения.

Леди Солсбери предостерегающе положила руку на плечо подруги:

– Маленькие ушки на макушке…

Мать повернулась к Марии:

– Ступайте спать, дитя.

– Но за окном еще совсем светло, – возразила Мария.

– Делайте то, что вам велено! – приказала леди Солсбери.

– Можете взять книгу с собой, – улыбнулась мать.

Соскользнув с диванчика, Мария опустилась перед королевой на колени для благословения, после чего вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. В аванзале на сей раз было пусто. Девочка прильнула к замочной скважине в надежде услышать больше. Она знала, что подслушивать неприлично, но неприятные открытия сегодняшнего дня напрочь выбили ее из колеи.

Женщины разговаривали вполголоса и все же достаточно громко, чтобы Мария могла их услышать.

– Его воспитывают как королевское дитя, – говорила мать. – И он занимает положение наследного принца. С помощью короля он сможет вознестись очень высоко.

– Я не могу представить…

– Его милость жаждет иметь сына, которому можно было бы передать власть. Король знает, что мое женское время закончилось. И задумал объявить Генри Фицроя законным сыном с помощью Акта о престолонаследии, сделав мальчика наследником престола. Сегодняшняя церемония стала всего лишь преамбулой. Я уверена. Возможно, король хочет прощупать общественное мнение.

Мария пришла в ужас, так же как, похоже, и леди Солсбери.

– Но у нас нет прецедентов передачи престола бастарду! – вскричала она. – Народ Англии никогда не примет бастарда в качестве короля. Народ не потерпит попрания прав принцессы.

– Боюсь, мой муж готов пойти на все, чтобы обеспечить престолонаследие по мужской линии, – вздохнула королева. – Я неоднократно напоминала ему об успешном правлении моей матери, королевы Изабеллы, и о том, как хорошо правят государством другие женщины – взять хотя бы регентшу Нидерландов! – но он и слушать ничего не желает. Он говорит, англичане не потерпят женщины во главе страны, ибо это противоестественно. Их предрассудки так глубоко укоренились, что этого не может изменить даже страх гражданской войны.

Марию затрясло. С раннего детства она слышала, что однажды станет королевой. И вот теперь отец, похоже, нашел ей замену. Подобная несправедливость приводила в ярость. Ведь отец любил ее. Тогда как он мог так поступить? Она знала, что могла быть королевой, подобно Изабелле и другим заморским правительницам. Если император доверил своей сестре управлять Нидерландами, тогда почему бы отцу не доверить Марии править Англией?

Прижав ухо к замочной скважине, Мария услышала рассуждения матери о том, что власть короля зиждется на более прочном фундаменте, чем у его покойного отца, однако король не чувствует себя в полной безопасности.

– Прошу меня извинить, дражайшая леди Солсбери, но он опасается возникновения угрозы со стороны тех, в чьих жилах течет старая королевская кровь.

– Он видит во мне угрозу? – Леди Солсбери принадлежала к династии Йорков и приходилась племянницей покойному королю Эдуарду, прадедушке Марии, а кроме того, у нее было четыре сына, чем и объяснялся страх короля.

– Ну что вы! Он говорит, вы самая святая женщина в Англии, – заверила ее королева.

– Но никто из моих родственников не покушается на его трон, – возразила леди Солсбери. – Его милость всегда был хорошим господином для них.

– Тем не менее не будем отрицать, что кое-кто из ваших родственников плел против него заговоры, – покачала головой королева. – Но сейчас это все быльем поросло, предатели получили по заслугам. Однако король боится умереть, не оставив сына – наследника престола. Ну и как девятилетняя девочка справится со столь двусмысленной ситуацией? Кто защитит Марию? Мой супруг считает, что после его смерти начнется новая гражданская война вроде прошлых войн между Ланкастерами и Йорками. Именно поэтому ему и нужен сын. А поскольку я не способна родить наследника, король наверняка будет искать способ узаконить Генри Фицроя.

Марии стало дурно. Привычный мир рушился прямо на глазах. Для нее больше не осталось ничего незыблемого. Не в силах слушать дальше, она на цыпочках подошла к двери, выскользнула из покоев королевы, спустилась по винтовой лестнице к себе, а затем, оказавшись в святилище своей спальни, захлопнула дверь перед носом у служанок, рухнула на постель и разрыдалась.

* * *

Одним жарким августовским днем король ворвался в покои королевы в тот самый момент, когда Мария играла для нее на вёрджинеле. Багровый от ярости, он швырнул на стол письмо.

– Неужели в этом мире больше никому нельзя верить?! – вскричал он. – Иногда мне кажется, что я единственный монарх, сохранивший понятие о чести! – Он кинул на королеву свирепый взгляд. – Император заявил, что поскольку не получил ни невесты, ни приданого, то собирается аннулировать помолвку и считает недействительными…

– Нет! – в ужасе воскликнула Екатерина. – Генри, вы должны срочно исправить ситуацию. Дружба с Карлом очень важна для нас и для Англии. Только представьте, как его отказ от помолвки отразится на Марии! Она выросла с осознанием того, что станет императрицей. Она его любит. Вы наверняка сумеете что-нибудь предпринять. Или Уолси. Он прекрасный дипломат.

– Кейт, если бы вы позволили мне закончить, то поняли бы, что вопрос закрыт! Карл нашел себе невесту побогаче – вашу племянницу Изабеллу Португальскую. В приданое ей дают миллион крон – гораздо больше, чем мы за Марию. Более того, Изабелла уже достигла детородного возраста, и она очень красива.

Отец в ярости мерил шагами комнату.

– Я всегда мечтала об объединении Испании и Англии, – упавшим голосом проронила мать. – Моей самой заветной мечтой было выдать Марию замуж в Испанию. Какой позор! Поверить не могу!

– А я не ожидал от Карла подобного вероломства! – рявкнул отец. – Ведь Уолси меня предупреждал, но я пропустил его слова мимо ушей, так как считал, что он симпатизирует французам. – Король сел, продолжая кипеть от ярости, и с вызовом посмотрел на жену. – Уолси предлагает заключить новый договор с Францией. И я открыто заявляю, что так и сделаю.

Вид у матери стал встревоженным.

– Генри, пожалуйста, не стоит принимать поспешных решений. Уолси хочет, чтобы вы оставили Карла, поскольку страстно желал стать папой римским и не простил императору отказа.

– Мадам, ну и что, по-вашему, император может мне сейчас предложить?! – воскликнул король. – Дело вовсе не в Уолси, а в установлении баланса сил в Европе. Если Карл хочет получить свободу, он ее получит, но ценой тому будет подписание мной нового договора с Францией. И тогда пусть поостережется!

– Генри, послушайте меня, пожалуйста!

– Попридержите язык, Кейт! Вы не в том положении, чтобы что-либо требовать.

Мать поджала губы и встала, посмотрев мужу в глаза:

– Генри, ваши интересы – это мои интересы. И я не способна что-то сделать или сказать в ущерб нашему общему делу. Мне искренне жаль, что Карл совершил подобную низость. Но я в этом не виновата, и вы, ради всего святого, не должны меня строго судить, хотя он и мой племянник. И если бы я увидела Карла прямо сейчас, то высказала бы ему все в лицо!

– Ну попадись он мне прямо сейчас! – прорычал Генрих, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Отец, значит, я не выйду замуж за императора? – растерянно спросила Мария.

– Нет, дитя мое. И считайте, что вам повезло! Я никогда не выдал бы свою дочь за монарха, неспособного держать слово!

Когда он вышел из комнаты, Екатерина, несмотря на страшный удар, попыталась выдавить ободряющую улыбку, и Мария подумала, что в сложившейся ситуации со стороны отца было жестоко вымещать свой гнев на жене.

– Мария, не нужно обижаться на Карла, – сказала мать. – Он вынужден учитывать сложный политический расклад. Ему двадцать пять лет, и он нуждается в наследнике. Моя племянница Изабелла уже достигла детородного возраста, и я подозреваю, что на Карла оказали давление. Не принимайте это на свой счет, дитя мое. Династические браки совершаются сугубо из политических соображений.

Несмотря на внешнюю браваду, королева с трудом сдерживала слезы по разбитым мечтам, отчего Марии даже стало немного стыдно, ибо она не чувствовала ничего, кроме облегчения, что теперь не придется расставаться с матерью.

* * *

На следующий день Мария играла в частном саду королевы. Чтобы поднять воспитаннице настроение, леди Солсбери помогла ей сделать несколько бумажных куколок и нарядить в платья, вырезанные из книжки с выкройками, которую королеве прислали из Италии. И вот сейчас Мария сидела в маленьком летнем домике перед столом с разложенными на нем куклами и со стаканом фруктового сока под рукой для спасения от августовского зноя.

Она слышала, как мать разговаривала с леди Солсбери. Женщины уединились в тенистой беседке в пяти футах от домика и обсуждали разорванную помолвку, полагая, что их никто не слышит.

– Я мечтала дожить до того момента, когда Англию и Испанию свяжут дружеские узы, – жаловалась королева. – У Марии не было более высокого предназначения, чем стать императрицей.

Вообще-то, Мария считала, что у нее не было более высокого предназначения, чем стать королевой Англии, если, конечно, этот ужасный Генри Фицрой не узурпирует ее священное право. Она так сильно ненавидела своего сводного брата, что не могла заставить себя произнести его имя.

– Мадам, я понимаю, каким это стало для вас ударом, – сочувственно сказала леди Солсбери. – И для нашей драгоценной принцессы тоже.

– Но самое плохое, что кардинал уговорил короля заключить новый союз с Францией. Король Франциск, находясь в тюрьме в Мадриде, будет счастлив, поскольку нуждается в сильном союзнике. Уолси всегда был другом Франции, и он не забыл и не простил императору отказ сделать его папой римским.

– А какова вероятность того, что король пойдет на союз с Францией?

– Можно считать, что это дело решенное.

В разговоре повисла длинная пауза, после чего послышался сдавленный всхлип.

– Мадам, не стоит так убиваться, – попыталась успокоить подругу леди Солсбери.

– По-вашему, у меня нет на то причин? Будучи бесплодной, я вообще утратила какое-либо влияние при дворе. Что касается Марии… Леди Солсбери, мой супруг даже подумывает о том, чтобы выдать ее за этого бастарда.

– Но она ведь его сводная сестра! – (Мария была шокирована не меньше своей наставницы. Выйти замуж за этого невесть откуда взявшегося несносного сопляка? Да она скорее умрет!) – Его святейшество никогда не даст разрешения.

– Случались и более странные вещи, – мрачно проронила королева. – Вот если бы можно было выдать Марию за вашего Реджинальда! – (Ах, если бы! Мария не могла представить себе ничего лучше этого.) – Я неоднократно говорила королю, что они стали бы прекрасной парой. Тогда Ланкастеры и Йорки объединились бы во второй раз. Мария обожает Реджинальда. Он стал бы для нее идеальным мужем.

– Это всегда было моим самым заветным желанием, – мечтательно произнесла леди Солсбери.

– Но король и слышать ничего не желает. Я говорила ему, что если и есть хоть какой-нибудь способ отвести угрозу от его родственников, то только этот. Но он заявляет, что не выдаст свою дочь замуж за простолюдина.

– Простолюдина, в жилах которого течет королевская кровь. И который является внучатым племянником королей!

– Не имеет значения. Король пропустил мимо ушей все мои аргументы. Поэтому теперь остается лишь уповать на то, что у него нет нового плана выдать Марию замуж во Францию. Этого я точно не перенесу. Но, по крайней мере, ей не придется прямо сейчас ехать в Испанию. Меня пугает расставание с дочерью. Впрочем, будет гораздо хуже, если ее отправят к смертельному врагу моей страны.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – вздохнула леди Солсбери. – Вам нужно быть благодарной, что сейчас она с вами.

– Я каждый день благодарю за это Господа.

* * *

На следующий день Марию вызвали в личные покои королевы. Представ перед матерью, Мария заметила, что та недавно плакала, хотя на ее губах, как обычно, играла ласковая улыбка.

– Дочь моя, в вашей жизни произойдут перемены. Вы являетесь наследницей вашего отца и должны научиться править Англией. Формально вы не получили титула принцессы Уэльской, однако его милость решил, что вы должны, согласно обычаю, уехать в замок Ладлоу на границе с Уэльсом и с помощью уважаемых советников подготовиться к тому, чтобы стать великой королевой.

Услышав новости, Мария обрадовалась и в то же время растерялась. С одной стороны, это свидетельствовало о том, что отец все-таки собирался сделать ее наследницей, а с другой – Уэльс, казалось, находился за тридевять земель от Лондона.

– А вы поедете со мной? – спросила она.

Екатерина проглотила ком в горле и ответила внезапно охрипшим голосом:

– Мое место рядом с королем. Но за вами присмотрит леди Солсбери, а мы будем переписываться. Не сомневайтесь, я прослежу за вами издалека подобно тому, как делаю это здесь, и мы с кардиналом Уолси составим специальные инструкции для леди Солсбери, чтобы она обеспечила вам идеальные условия.

– Но я не хочу с вами расставаться. – Мария отчаянно пыталась держать себя в руках, как и подобает настоящей принцессе.

– Вам понравится жить в Ладлоу, – нежно улыбнувшись, сказала королева. – Я жила там, когда была замужем за принцем Артуром. Замок расположен в живописной местности, и там вы найдете чем заняться. А теперь будьте хорошей девочкой и выполняйте пожелание вашего отца-короля.

Итак, все слова были сказаны.

* * *

Мария в ужасе ждала дня отъезда. Ей становилось дурно при мысли о прощании с матерью и со всем тем, что она любила и к чему привыкла.

Но время неумолимо шло. И вот дорожные сундуки собраны, а свита ждет во дворе. Когда мать наклонилась поцеловать на прощание дочь, Марии потребовалась вся сила воли, чтобы не броситься ей на шею. Отец, пребывавший в отличном расположении духа, взял дочь на руки и потерся носом о ее нос, хотя и он, похоже, хотел казаться веселее, чем на самом деле. Она села на подушки носилок и, когда процессия двинулась вперед, увлекая ее в неизвестность, вцепилась в руку леди Солсбери.

– Да благословит вас Бог, Мария! – услышала она крик матери. – Господь не оставит вас своею милостью!

* * *

Мария испытала благоговейный страх при виде твердыни Ладлоу. С высокими башнями и толстыми стенами, Ладлоу походил на мифический замок. После долгих дней пути утомительное путешествие подошло к своему завершению, и, положа руку на сердце, Мария была рада, что наконец прибыла на место.

Леди Солсбери проявила редкостную доброту и сострадание. Она обнимала воспитанницу, когда та плакала, тоскуя по матери, и отвлекала девочку, загадывая загадки, играя с ней в слова и показывая местные достопримечательности. Мария не подозревала, что у отца настолько обширные и прекрасные владения, и тем не менее ей страстно хотелось вернуться в Ричмонд, или в Гринвич, или в чудесный загородный дворец Хэмптон-корт, который кардинал построил для себя, но, сделав широкий жест, в этом году подарил королю.

Когда они устроились в роскошных, просторных покоях замка и суета распаковки багажа осталась позади, леди Солсбери распорядилась подать сытный ужин, а затем отправила свою подопечную, у которой уже слипались глаза, в постель.

Начиная со следующего дня у Марии уже не оставалось свободного времени, чтобы скучать по прежней жизни. Ее одевали так, как подобает принцессе, и учили держаться с королевским достоинством. Занятия с доктором Фетерстоном возобновились сразу же по приезде, причем наставник с ходу задал Марии множество упражнений по латинскому и французскому языкам. После обеда леди Солсбери водила свою воспитанницу на продолжительные прогулки по садам и окрестностям замка. Затем снова начинались уроки, несмотря на просьбы леди Солсбери не перегружать Марию. После занятий она упражнялась в игре на вёрджинеле. Ужин, как и обед, отличался изысканностью: каждое блюдо было прекрасно приготовленным и аппетитным. Во время трапезы Марии следовало вести оживленные разговоры с леди Солсбери и сидевшими за столом придворными. После ужина Мария играла со специально отобранными для нее девочками. И когда она оказывалась в своей спальне, то чувствовала себя слишком усталой, чтобы плакать в подушку.

Рука матери чувствовалась повсюду. Марии прислуживали с надлежащим почтением, ее покои содержались в идеальном порядке, короче говоря, здесь делалось все для создания комфортных условий и поддержания хорошего настроения принцессы. Она, конечно, тосковала по дому, но тоска эта была вполне терпимой. Да и вообще, до Рождества осталось всего ничего, а рождественские праздники она собиралась провести при королевском дворе, в глубине души надеясь уговорить родителей позволить ей остаться дома.

Однако мужество покидало Марию, когда она читала регулярно приходившие письма от матери. Марии было больно видеть, что разлука убивает ее драгоценную матушку. И все же королева радовалась успехам дочери, о которых получала подробные отчеты, и особенно прогрессу в латыни и каллиграфии. Всякий раз, как Мария видела до боли знакомый почерк, к горлу подступали слезы.

Тем не менее ей ничего не оставалось, как крепиться и набираться терпения. Она училась быть стоиком и считала дни до того момента, когда сможет воссоединиться с семьей.

* * *

Мария была счастлива видеть появившиеся вдалеке башни и островерхие крыши Гринвича. Впереди ее ждали целых две недели с родителями.

Как здорово оказаться сперва на руках у отца, а затем – в объятиях любящей матери! Забыв о достоинстве, Мария льнула к родителям прямо на глазах у придворных. Впрочем, какое это имело значение! Король и королева безмерно радовались встрече с дочерью, и все вокруг сияли улыбками.

Золотые деньки пролетели в вихре веселья, танцев, праздников и рождественских песнопений. Были еще игры в жмурки и в прятки, а также новогодние подарки. А затем наступил момент, которого так страшилась Мария: прощание с родителями, унылая перспектива длинного путешествия и мрачный, холодный январь впереди.

– Не плачьте, – сказал отец. – К Пасхе вы уже снова будете здесь. Время пролетит незаметно.

Глава 3

1526 год

В те короткие холодные дни Мария, съежившись перед камином, делала уроки, заданные ей доктором Фетерстоном. А когда выпал первый снег, закуталась в меха и выбежала во двор, но поскользнулась на льду и упала, ушибив колено, и это положило конец прогулкам. Вынужденная сидеть в четырех стенах, она находила утешение лишь в книгах и музыке. К счастью, доктор Фетерстон и леди Солсбери согласились несколько ослабить строгие правила мэтра Вивеса насчет допустимых для чтения книг, и Марии разрешили открыто наслаждаться легендами о короле Артуре.

С наступлением весны настроение юной принцессы слегка улучшилось, ведь ее ждала скорая встреча с двумя самыми любимыми людьми. Мать написала, что ждет не дождется приезда дочери и время тянется мучительно медленно.

Однако, к ужасу Марии, леди Солсбери принесла печальные новости о свирепой вспышке эпидемии чумы в Лондоне и о том, что отец запретил дочери покидать Ладлоу. А значит, ей не удастся прибыть к королевскому двору к пасхальным праздникам. Как же она плакала!

Мария всей душой рвалась к родителям и страшно боялась за них. Она оказалась отрезанной от своей привычной жизни, что было ужасно. Но мать в своих письмах уговаривала ее набраться терпения и целиком посвятить себя учебе. «Запомните, дочь моя, мы никогда не попадем в Царство Небесное, кроме как через горести», – писала Екатерина. Доктор Фетерстон напомнил своей ученице, что она должна учиться у своих советников управлять государством, ведь в один прекрасный день ей придется стать королевой. Мария изо всех сил старалась интересоваться делами Уэльса и Валлийской марки, а также разбираться в политике. Леди Солсбери придумывала игры и забавы, чтобы отвлечь воспитанницу и скрасить ей часы досуга.

Дни переходили в недели, а недели – в месяцы. Ни слова не было сказано о том, что она приедет к королевскому двору на Рождество, и Мария начала опасаться, что из-за эпидемии чумы ей придется остаться в Ладлоу. Но вот в ноябре – о радость! – ее вызвали ко двору, и Мария, приплясывая от счастья, бросала на кровать свои любимые платья, готовая паковать вещи к отъезду. Она уже не могла сосредоточиться на уроках, и доктор Фетерстон, в конце концов сдавшись, достал шахматы.

* * *

Она отсутствовала целый год, и за это время ее родители слегка изменились. Отец, как всегда, был полон кипучей энергии, однако в нем чувствовалось некое внутреннее напряжение. Мать состарилась. Ей исполнился сорок один год, но выглядела она старше своих лет, вокруг глаз залегли печальные морщины. И все же она, как всегда, являла миру сияющую улыбку, тем более сейчас, когда не могла скрыть свою радость от встречи с дочерью.

– Как вы выросли! – повторяла королева. – Вы отлично сформировались для своего возраста. Воздух Ладлоу сотворил с вами чудеса.

Все кругом только и твердили, как сказочно расцвела Мария и какая она красавица. Впрочем, она знала, что ей откровенно льстили, чтобы завоевать ее благосклонность. Тем не менее похвалы окружающих заставили Марию более пристально посмотреть на себя в зеркало. Была ли она красива? И действительно ли розовые щеки, курносый нос, широко расставленные глаза, решительный подбородок делают внешность привлекательной? Крайне сомнительно. Возможно, она еще вырастет, но для своего возраста она была маленького роста и не в меру субтильной. Однако особый шарм ей придавали удивительная грациозность и облако роскошных рыжих волос, которыми так восхищалась леди Солсбери, утверждавшая, что ничего красивее в жизни не видела.

Рождество отпраздновали с невероятной пышностью. Мария была в восторге, когда отец прошелся с ней в танце перед придворными. Взгляды всех присутствующих были прикованы к девочке в роскошном платье из серебряной парчи. Девочка эта кружилась по залу, а мать улыбалась ей своей лучезарной улыбкой.

Но, увы, все хорошее рано или поздно кончается. Мария знала, что после Двенадцатой ночи ей придется вернуться в Ладлоу. Она умоляла отца позволить ей остаться при дворе, однако тот был непреклонен:

– Дочь моя, ваше место в Ладлоу. Наследнице трона надлежит находиться там. Мы довольны вашим прогрессом и хотим, чтобы он продолжался. Вы сможете приехать к нам на Пасху.

Мария, приученная повиноваться, не смела перечить. Ей оставалось лишь тихо плакать в подушку.

1527 год

Ближе к Пасхе отец неожиданно передумал.

– Вы окончательно возвращаетесь ко двору, – сообщила Марии леди Солсбери.

Мария уставилась на нее, не веря своим ушам, и все же это было правдой.

– Ах, я так счастлива! – бросившись на шею воспитательнице, воскликнула она.

– Его милость пишет, что вам надлежит остаться при дворе и завершить образование под руководством миледи вашей матери.

Итак, в Гринвиче произошло еще одно радостное воссоединение с родителями, и Мария с облегчением узнала, что мэтр Вивес вернулся в Испанию и отвечать за ее образование будет исключительно доктор Фетерстон.

Отец и мать были счастливы узнать, как существенно продвинулась их дочь после Рождества.

– Принцесса научилась писать и говорить по-латыни и по-французски, – заявил доктор Фетерстон, когда родители, усевшись в классной комнате, заглянули в тетради дочери. – Она знает испанский и греческий, а также сведуща в теологии и истории.

– Я смотрю, она перевела молитву святого Фомы Аквинского с латыни на английский. – Отец одобрительно погладил дочь по руке.

– Вашему высочеству следует продемонстрировать их милостям свое искусство игры на вёрджинеле, – предложил доктор Фетерстон.

Мария села за инструмент и исполнила разученную ею новую пьеску, после чего по требованию учителя сыграла на лютне.

Родители смотрели на дочь с восхищением и, когда она закончила, захлопали в ладоши.

– Дочь моя, вы стали настоящим виртуозом, – похвалил ее отец.

– Ее высочество упражняется каждый день. Нам постоянно приходится менять струны, – улыбнулся доктор Фетерстон. – Она еще и поет. Словно ангел.

Похвалы учителя вогнали Марию в краску, ведь она знала, что не заслужила таких дифирамбов, поскольку ее голос был слишком низким для юной девушки. Тем не менее по просьбе доктора Фетерстона она исполнила написанную отцом балладу «Досуг в кругу друзей…», тем самым доставив ему огромное удовольствие.

– Мэри, вы превзошли все наши ожидания, – сказал он. – Доктор Фетерстон, мы у вас в неоплатном долгу. Вы сотворили чудо.

– Вы доказали, если, конечно, тут нужны доказательства, что хорошее образование идет на пользу не только мальчикам, но и девочкам, – подала голос мать.

После чего настроение отца резко изменилось.

– Боюсь, я должен вас оставить, – заявил он. – Мария, ваша матушка хочет с вами поговорить.

* * *

Оставшись в спальне наедине с дочерью, королева села у камина.

– Не переживайте из-за своего отца, – сказала она. – Он весьма доволен вами, но сейчас его заботят государственные дела. – (Мария опустилась на колени; она была счастлива снова оказаться рядом с любимой матушкой, хотя и не могла не заметить, как сильно та сдала за время разлуки.) – Мария, мне хотелось бы поговорить с вами о вашем замужестве. – (О замужестве? Это стало для Марии сюрпризом.) – Вы, должно быть, слышали, что в прошлом году короля Франциска освободили из плена. Естественно, он ищет расположения короля Англии, а поэтому предлагает ему себя в качестве вашего супруга.

Мария была потрясена. Она хорошо понимала, что королеву отнюдь не радует перспектива выдать дочь во Францию.

– Умоляю, скажите, что его милость мой отец ответил отказом!

Мать ласково положила руку ей на плечо:

– Наоборот, ваш отец крайне рад такому альянсу. А скорее, этому рад кардинал.

– Но я не хочу выходить замуж за короля Франции! – забыв о долге, вскричала Мария. – Он слишком старый, и я слышала о его распущенности.

– Кто вам такое сказал?! – возмутилась мать.

Марии не хотелось навлекать неприятности на голову своих любящих посудачить служанок.

– Да так, слуги говорят, – пробормотала она.

– Остается уповать на то, что его аморальность сильно преувеличена. Не сомневайтесь, отец никогда не выдаст вас за дурного человека. И многие мужчины нередко старше своих жен. Королевские особы не должны руководствоваться личными соображениями при заключении брачных союзов.

– Но вы всегда говорили, что желаете мне счастья. – Мария не могла скрыть своего огорчения. – Да и вообще, я не хочу ехать во Францию.

Мать погладила ее по голове:

– Мое дорогое дитя, я действительно желаю вам счастья. Больше чего бы то ни было. Я уверена, отец сделает все возможное, чтобы король Франциск обращался с вами подобающим образом.

– Но вы тоже против этого союза! Да? Тогда почему вы не можете ему помешать?

На лицо королевы набежала тень.

– Ах, если бы я могла! Но в последнее время я не имею никакого влияния на короля. Всем сейчас заправляет кардинал. А мое мнение не в счет. Если честно, кардинал видит во мне врага. Он знает, что я не люблю французов.

– Но ведь отец вас послушает?

Мария была в отчаянии.

– Я, конечно, расскажу ему о ваших переживаниях. Но, боюсь, это ничего не изменит. Король убежден, что подобный союз пойдет на пользу Англии. И он до сих пор не забыл о вероломстве, как он это называет, императора. Нет, дочь моя, вам придется смириться с тем, что теперь ваше будущее связано с Францией.

– Но я ведь стану королевой Англии? Тогда как я смогу править своим королевством из Франции?

– Англией будет править ваш супруг Франциск.

Мария сглотнула слезы. Неужели отец желал для Англии именно этого? Неужели он готов вручить свою страну Франции? Неужели никто не может отговорить его от подобного шага? А как насчет ее права на управление страной? Тогда уж лучше выйти замуж за Генри Фицроя!

* * *

Теперь она понимала, зачем ее призвали ко двору. Французские посланники уже выехали в Англию, чтобы обсудить детали помолвки. После того как будут сделаны соответствующие приготовления, Марию выставят перед послами, словно призовую корову на ярмарке. В минуты отчаяния она даже подумывала о том, чтобы сообщить отцу, что не хочет выходить замуж за короля Франциска, но всякий раз, как возникал удобный случай, решимость оставляла ее.

– Все не так плохо, как вам кажется, – успокаивала Марию мать, глядя, как служанки облачают принцессу в роскошное платье из золотой парчи для выхода к иностранцам. – Сейчас стоит вопрос, выдавать ли вас за короля Франциска или за его второго сына, герцога Орлеанского, который чуть-чуть моложе вас.

Мария размышляла об этом, когда присутствовала на рыцарских турнирах во дворце Гринвич или ковыряла еду во время роскошных пиров, устроенных в честь иностранных гостей. Если она выйдет замуж за французского принца, то сможет жить в Англии и, когда придет время, править страной вместе с ним в качестве ее консорта. И если он ей понравится, то все в конце концов может сложиться не так уж и плохо.

Она знала, что король, кардинал и иностранные послы проводят долгие обсуждения этого союза за закрытыми дверями. Мария присутствовала на аудиенции, которую королева давала французским посланникам. Мать, как и обязывал ее статус, оказала им самый сердечный прием, но при этом Марии показалось, будто послы ушли с ощущением, что королеву устроит лишь один альянс, причем явно не с Францией.

Впрочем, мать оказалась права. Ее мнение действительно было не в счет. В мае Мария, к своему смятению, узнала, что отец ратифицировал договор, согласно которому она должна выйти замуж за короля Франциска или за герцога Орлеанского. Марии надлежало отправиться во Францию, когда ей исполнится четырнадцать лет.

– Это будет герцог Орлеанский, – вскоре после визита послов сказала мать. – Король Франциск должен обручиться с сестрой императора, вашей кузиной Элеонорой, что было одним из условий его освобождения из плена.

После этого сообщения у Марии немного отлегло от сердца, и она стойко выдержала все торжества при королевском дворе. Мать, сидевшая рядом с отцом во главе стола во время пиров и празднований, была воплощенной любезностью. Король, естественно, настоял на том, чтобы повести дочь в танце. Он велел ей надеть платье в римском стиле из малиновой с золотом тафты и такое количество украшений с драгоценными камнями, что от их блеска слепило глаза. Отцу так хотелось продемонстрировать французам все очарование дочери, что он снял с ее головы диадему, позволив локонам свободно рассыпаться по плечам, к явному восхищению присутствующих.

– Ее высочество – настоящая жемчужина этого мира! – заявили посланники.

Однако торжества внезапно завершились после известия о разграблении 6 мая Рима наемными войсками императора в ходе военной кампании в Италии. Слухи о творившихся там зверствах потрясли Марию не меньше, чем и всех остальных. И хотя мать, несомненно, утаила от дочери самые мрачные подробности, та поняла по ошеломленной реакции окружающих, насколько чудовищным было разграбление святого города. Отец тоже был в ужасе, а узнав, что папа римский стал пленником императора, воспринял это почти как личное оскорбление. Мария впервые увидела отца буквально вне себя от ярости. Но, бросив спустя какое-то время ретроспективный взгляд на те события, она поняла, что это было началом его безумия.

В то лето отец резко изменился. Он не только был постоянно чем-то озабочен, но и вел себя агрессивнее обычного. Его визиты к жене становились все более редкими, а королева становилась все более напряженной и с трудом сдерживала слезы. Что-то явно было неладно, но Мария понятия не имела, в чем дело. Придворные дамы уверяли, что у нее просто разыгралось воображение, но все это звучало не слишком убедительно. Она чувствовала: им явно известно нечто такое, чего она не знала. Когда она входила в комнату, все тотчас же замолкали. А потом она уловила произнесенное шепотом имя Анна Болейн.

Анна, одна из материнских фрейлин, была изящной, темноволосой молодой женщиной, привлекавшей внимание многих придворных кавалеров. И похоже, она фигурировала в какой-то скандальной истории.

– Почему люди говорят об Анне Болейн? – спросила Мария леди Солсбери.

– А что они говорят? – Голос воспитательницы внезапно стал резким.

– Да так, ничего особенного. Просто ее имя постоянно на слуху.

– Ну… – внезапно улыбнулась леди Солсбери. – Полагаю, потому что она вечно привлекает к себе внимание. Все дело во французских фасонах ее платьев, а также в воспитании и манерах, которые она переняла при французском дворе. Она явно выделяется из общей массы.

Это все объясняло. Мария поспешила на занятия, выкинув из головы Анну Болейн.

1528 год

Одним майским утром в комнату Марии пришла ее мать. В последнее время она постоянно была наряженной и озабоченной, впрочем, так же как и отец, и Мария беспокоилась за родителей, поскольку никто из них не выглядел счастливым. Пару раз она случайно подслушала разговор о чем-то под названием «Великое дело короля», но при виде Марии беседа тут же обрывалась, и поэтому она так и не поняла, что бы это могло быть.

Сев в кресло, мать сказала:

– Ваш отец очень обеспокоен. В Лондоне зарегистрировали случаи потливой лихорадки. Все дело в жаркой погоде.

Теперь Мария поняла, почему родители были такими озабоченными. Она вспомнила, что два года назад в стране тоже произошла вспышка потливой лихорадки. Ужасное заболевание, пугающе скоротечное, поражавшее и богатых, и бедных. Человек мог быть вполне здоров за обедом, а к ужину он уже был мертв. Мария поежилась, несмотря на жару.

– Что нам теперь делать?

– Король уже разработал план действий. На данный момент здесь, в Гринвиче, нам ничего не грозит. Но нужно держать окна закрытыми и не выходить во двор. Я знаю, что сейчас очень жарко, но мы должны себя защитить.

Мария пыталась сохранять спокойствие, но неприятные новости заронили зерно страха. Эпидемия распространялась с пугающей скоростью. В Лондоне счет погибших шел на тысячи, и отец уже не скрывал своего ужаса, поскольку безумно боялся смерти. Узнав о болезни одного или двух придворных, он отдал распоряжение о переезде в Уолтем.

– Леди Солсбери, прошу вас быть готовой как можно быстрее. Поторопитесь! – Королеве не терпелось увести дочь подальше от опасности.

Когда они наконец вышли в запруженный людьми двор, Мария с изумлением обнаружила Анну Болейн, стоявшую рядом с отцом в окружении небольшой толпы придворных. И если остальные проявляли нетерпение и явно нервничали, то Анна весело хохотала. Все это выглядело более чем странным.

Мария покосилась на мать, но та, продолжая улыбаться, направлялась туда, где ее ждали носилки. И, только достигнув цели, она остановилась и бросила взгляд в сторону мужа. Анна Болейн по-прежнему стояла рядом с ним и по-прежнему улыбалась.

Мать повернулась к Марии:

– Садитесь в носилки, дитя. Нам пора ехать.

* * *

В Уолтеме они остановились не в аббатстве, а в расположенном по соседству доме под названием Далланс. Когда они прибыли в отведенные королеве покои, та отослала Марию в холл, где ее уже ждал на урок доктор Фетерстон. Что бы ни случилось, распорядок дня должен был оставаться неизменным.

Спускаясь по лестнице, Мария посмотрела в окно и увидела в саду отца с Анной Болейн. Они оживленно беседовали. У Марии глаза полезли на лоб, когда Анна, заливисто хохоча, похлопала короля по груди.

На Марию тут же накатила волна подозрений. Неужели отец влюбился в Анну? Это из-за нее мать в последнее время постоянно в печали? Ну кончено же нет! Отец любил свою жену. Они были преданы друг другу. Нет, решила Мария, в Анне, с ее землистой кожей и узким лицом, не было ничего особенного. Они, должно быть, просто дурачились.

* * *

Поскольку эпидемия продолжала бушевать, король снова уменьшил численность своих придворных и продолжил переезжать из одного безопасного дома в другой. Марию в сопровождении воспитательницы и учителя отослали в Хансдон в Хартфордшире, одну из королевских резиденций.

– Там очень целебный воздух, – объяснила мать. – Дочь моя, мне ужасно не хочется, чтобы вы уезжали, но вам сейчас лучше пожить в провинции, где воздух не такой загрязненный.

Крайне неохотно, со страхом в душе, ибо никто, даже короли и королевы, не был застрахован от страшного мора, Мария попрощалась и отправилась в свое новое обиталище. Она обнаружила, что дом стоит в строительных лесах, поскольку отец велел облицевать его элегантным кирпичом и распорядился вырыть ров, однако после начала эпидемии потливой лихорадки рабочих распустили и стройку остановили. К стенам внутри дома были прислонены готовые к установке новые витражные окна с изображением гербов. После окончания работ королевские апартаменты рядом с большой галереей должны были стать поистине роскошными. Ну а прямо сейчас дом проветрили и освежили, а комнаты Марии обставили комфортной мебелью. Что ж, не самое плохое место, чтобы переждать эпидемию.

Письма от матери приходили регулярно. И все они были наполнены болью разлуки с дочерью. А кроме того, в своих письмах мать давала советы, как уберечься от страшной болезни. Тоска по дому разрывала Марии сердце. Ей не терпелось оказаться рядом с родителями. Она постоянно молилась о том, чтобы их не коснулась ужасная кара небесная, которую Господь наслал на Англию. Почему Он прогневался на эту страну? И чем она заслужила столь страшное испытание?

Как-то раз после уроков доктор Фетерстон предложил Марии посидеть за вышиванием в саду, поскольку день выдался солнечным и теплым. Она шла по гравийным дорожкам, наслаждаясь пьянящим ароматом цветов на клумбах, и в результате обнаружила тенистую скамью возле стены, свободной от строительных лесов. Напевая себе под нос, Мария взяла пяльцы и принялась за вышивание.

Из открытого окна прямо над головой до Марии донеслись голоса леди Солсбери и доктора Фетерстона.

– И почему Господь ее пощадил, но унес столько невинных душ? – говорила леди Солсбери.

– Пути Господни неисповедимы, – вздохнул учитель.

– Если потливая лихорадка послана в наказание королю за то, что он затеял Великое дело, то Всемогущий Господь мог легко призвать к себе эту женщину и тем самым разрешить ситуацию!

Мария не верила своим ушам. С чего вдруг Господь решил наказать отца? Что значит Великое дело короля? И кем была та женщина, которая явно имела к этому непосредственное отношение? У Марии в голове внезапно всплыло воспоминание об улыбающемся лице Анны Болейн.

Леди Солсбери, казалось, была готова расплакаться:

– Неужели Господь не видит, как все это отражается на королеве, всегда являвшейся образцом верной и любящей жены? Ну а вся эта чушь насчет книги Левит! Ученые доктора, с которыми она советовалась, подтвердили, что к ее делу это не имеет никакого отношения. Вопрос отнюдь не в том, был ли консумирован ее брак с принцем Артуром, а в том, зачала ли она от него ребенка, чего не произошло. Следовательно, не было никаких препятствий для ее брака с королем. Это Уолси с Анной Болейн мутят воду и вводят короля в заблуждение!

К ужасу Марии, все ее смутные подозрения подтвердились.

– По-моему, его милость действительно мучают угрызения совести, – возразил доктор Фетерстон. – В книге Левит сказано, что мужчина, который женится на жене брата своего, останется бездетным. Его милость именно таковым себя и считает, поскольку у него только один ребенок, причем не сын, а дочь. Давайте посмотрим правде в глаза, Анна Болейн или не Анна Болейн, но ему нужен сын, которого королева более не способна ему подарить. Полагаю, он искренне верит, что оскорбил Господа кровосмесительным браком и Господь, прогневавшись, отказал ему в сыновьях.

– Но он превратно истолковал законы, изложенные в Писании. И боюсь, сделал это намеренно.

– Королева, наверное, расстраивается…

– Наверное? Она в отчаянии!

– Да, но папа римский боится императора. И поскольку королева приходится императору тетей, папа навряд ли отнесется с пониманием к чаяниям короля аннулировать брак.

– Ну а пока моя любимая госпожа должна терпеть адские муки ожидания. Чего она явно не заслужила. Народ ее любит. Если люди узнают о происходящем, они этого не потерпят. Никто этого не потерпит! И почему его святейшество не может огласить свое решение в ее пользу?

– Потому что он нуждается в дружбе короля.

– Невозможная ситуация. Не знаю, как долго мне удастся скрывать правду от бедняжки Марии.

Мария не расслышала ответа доктора Фетерстона. Голоса смолкли, хлопнула дверь, и вновь стало тихо.

Уронив пяльцы, Мария встала и на дрожащих ногах, практически вслепую, побрела по дорожке, пытаясь осознать услышанное. У нее не укладывалось в голове, что отец пытается развестись с ее матерью. Неудивительно, что в последнее время королева казалась такой грустной. Это было дурно, дурно! Едва сдерживая слезы, Мария пнула ногой камень, чтобы хоть как-то выместить боль разочарования.

Но какую роль во всем этом играла Анна Болейн? Неужели она перенесла потливую лихорадку, но выздоровела? Лучше бы она умерла! Похоже, она вместе с кардиналом участвовала в заговоре по смещению королевы. Мария не могла в это поверить. Уолси был ее крестным отцом. Он наверняка не станет вредить своей крестнице. Это Анна встала на их пути и все разрушила! Она, должно быть, приворожила короля… и кардинала! Страстное сердце Марии пылало ненавистью. Интересно, и что такого особенного нашел в Анне отец? Она была порочной. Ни одна приличная женщина не станет уводить чужого мужа!

Мария опустилась на колени, сотрясаясь от рыданий. Она словно потеряла любимого отца. Так кем же был тот незнакомец, который собрался разрушить их жизнь? Допустим, он решил избавиться от жены, но как насчет его дочери? Неужели отца совсем не волнует, что она в результате будет страдать? Ведь, по идее, он должен был любить и защищать свою дочь! Ее долгом было любить, почитать и слушаться его, причем не только как отца, но и как суверена. Но как она могла любить и почитать его, если он оказался колоссом на глиняных ногах, который замыслил причинить непоправимый вред не только ей, но и ее обожаемой матушке?

Мария рыдала, потеряв счет времени. Когда приступ отчаяния наконец прошел, она поднялась, вернулась на скамью, взяла иголку и воткнула ее в вышивание, представив, что вонзает кинжал в вероломное сердце Анны Болейн.

Печаль вскоре сменилась жгучей злобой. Ведь она, Мария, как-никак была принцессой, будущей королевой, и она никому не позволит унижать себя. Ее гордость этого не допустит.

Наступало время ужина. Однако она пока не могла вернуться в дом. Воспитатели наверняка заметят, что она плакала, и захотят узнать, в чем дело, а она не сумеет ничего толком объяснить. Нет, она не унизит себя или своих родителей. Итак, если она будет молчать, то ужасное Великое дело короля, возможно, как-нибудь само рассосется.

* * *

С наступлением осени эпидемия пошла на спад, однако Мария из соображений безопасности оставалась в Хансдоне. Из Гринвича и Брайдуэлла приходили письма от королевы. Письма были жизнерадостными, с кучей самых разных новостей, словно мать понимала, что Мария чувствует себя отрезанной от мира. Хотя, возможно, ее именно потому и держали здесь, чтобы она оставалась в неведении. И все же ей отчаянно хотелось знать, что происходит. Она больше не слышала о Великом деле короля или об Анне Болейн. Может, все обойдется и гроза пройдет мимо.

К Рождеству Марию вызвали ко двору, и в ее душе зажегся луч надежды. К королю вернулось хорошее настроение, он снова стал прежним – благодушным, любящим и гордым отцом. Находясь в обществе родителей, Мария не находила никаких признаков неблагополучия и уже начала лелеять надежду на лучшее.

Однако уже в первый вечер пребывания во дворце Мария, направляясь на пиршество в зал для приемов, с удивлением увидела, как Анна Болейн горделиво прохаживается в толпе лебезящих придворных, красуясь перед королем, который не сводил с нее завороженных взоров. При этом Анна демонстративно игнорировала королеву, покорно сидевшую рядом с супругом и терпевшую ради него столь унизительную ситуацию. Более того, при виде Марии Анна наградила ее пренебрежительным взглядом, удостоив лишь слабым намеком на реверанс. Что уже ни в какие ворота не лезло!

К тому моменту, как начались игры в жмурки, шахматы и кегли, вызывающее поведение этой женщины настолько взбесило Марию, что у нее уже едва хватало сил сдерживаться. Стараясь находиться поближе к матери, она заставляла себя быть милой с отцом, который пытался ее развлекать.

А затем в День святых Невинных Младенцев Вифлеемских мать отвела Марию в сторону и, усадив в кресло, тихо сказала:

– Полагаю, вы слышали о том, что люди называют Великим делом короля.

– Да, миледи, – судорожно сглотнула Мария, не умевшая лгать.

– Вас это не должно беспокоить, – заявила мать. – У вашего отца имеются некоторые сомнения насчет разрешения, данного нам папой Юлием, но папа Климент, который сейчас решает этот вопрос, прислал кардинала Кампеджо рассмотреть наше дело на специальном суде вместе с кардиналом Уолси. Надеюсь, все скоро разъяснится, и совесть вашего отца наконец успокоится.

Мария больше не могла молчать:

– Но отец хочет жениться на своей любовнице Анне Болейн.

Это было скорее утверждением, чем вопросом.

Королева бросила на дочь испуганный взгляд:

– Если папа признает наш брак недействительным, то король сможет жениться на своей любовнице. По его словам, у Анны есть все данные, чтобы стать хорошей королевой.

– Но она не королевской крови… да и вообще не слишком любезная.

– Не слишком любезная?

– Она продемонстрировала свое неуважение ко мне! И к вам тоже! Я ненавижу ее!

Екатерина была явно шокирована. Мария еще никогда не произносила в присутствии матери таких злобных речей, но отнюдь не жалела о своей несдержанности. Ведь это было правдой!

Со страдальческим видом королева сжала руку дочери:

– Мы должны быть к ней снисходительны. Ради короля.

В груди Марии вспыхнул гнев.

– Миледи, моя дорогая матушка, я не могу. Даже для того, чтобы доставить вам удовольствие. Она порочная женщина, которая хочет увести у вас мужа.

– Мария! – Королева схватила дочь за плечи. – Король или кто бы то ни было не должен слышать от вас подобных речей. Вам положено чтить своего отца. Скоро – и я истово молюсь об этом – все образуется, и любовница Анна будет забыта.

Ах, ее слова да Богу в уши!

– Я понимаю, – обняв мать, сказала Мария. – Тогда я, пожалуй, пойду поиграю со своим новым щенком.

Глава 4

1529 год

Мария оставалась при дворе до весны. Временами ей страстно хотелось уехать, потому что дворец, точно улей, гудел от сплетен, которые она не желала слышать. Было ужасно осознавать, что проблемы ее родителей пережевывались и смаковались. Марию шокировали непристойные, хотя и малопонятные, разговоры об отце и Анне Болейн. И никуда было не деться от Анны, которая рассчитывала в скором времени выйти замуж за короля и строила из себя королеву. Мария предпочитала по возможности находиться в своей спальне или в покоях матери, стараясь стать для нее утешением. Впрочем, мать никогда не жаловалась. Ее смирению позавидовала бы и святая. И она была тверда в своей решимости.

– Я законная жена вашего отца, и я никогда не скажу и не сделаю ничего такого, что могло бы поставить под угрозу ваше право на титул принцессы или престолонаследие.

И только после того, как король сказал нечто такое, что особенно расстроило Екатерину, она решила открыться дочери. Однажды вечером, когда они сидели у камина, королева промокнула глаза платком и сказала, не скрывая своего отчаяния:

– Дочь моя, вам уже тринадцать лет. Теперь вы достаточно взрослая, чтобы быть в курсе происходящего. Вы должны знать, что мне угрожают. Ваш отец утверждает, что я не люблю его, хотя это не соответствует истине. Он жалуется, что я слишком веселая, слишком нарядная и что мне следует молиться о благополучном исходе его Великого дела, а не участвовать в увеселениях королевского двора. Господь свидетель, я действительно молюсь! Я часами стою на коленях в часовне.

– Я знаю, что вы молитесь. – Мария опустилась на колени и взяла мать за руку.

Внезапно все сдерживаемые матерью эмоции бурным потоком вырвались на волю.

– Он постоянно в чем-то меня подозревает! Он говорит, что, выезжая в город под приветственные крики толпы, я подстрекаю его подданных к восстанию. Он считает, я участвую в каком-то безумном заговоре убить его и кардинала. Он даже заставил Тайный совет предупредить меня, что если будут получены доказательства моей причастности к заговору, то мне не следует ждать пощады, поскольку в глубине души члены Совета чувствуют, что его жизнь в опасности. Они заявили, что с моей стороны глупо сопротивляться воле короля. Они призвали короля окончательно порвать со мной… и отнять вас у меня.

Мария была потрясена и до смерти напугана. Королеву била дрожь. Как члены Совета посмели обращаться с ней подобным образом?! Она была хорошей женщиной и никому не желала зла, даже Анне Болейн. В отличие от той! Совет боялся ссориться с королем, впрочем и Мария никогда не осмеливалась перечить отцу, так как знала, ему даже в голову не могло прийти, будто дочь способна его ослушаться и принять сторону ее обожаемой матери, с которой по всем стандартам поступали ужасающим образом. Тем не менее если дойдет до дела, то она, Мария, не побоится дать отпор. Она покажет отцу, что унаследовала от своей бабушки, королевы Изабеллы, такие качества, как смелость и сила духа!

Мать нежно обняла Марию:

– Мое дорогое дитя, если вас действительно отнимут от меня, я хочу, чтобы вы знали, что я не имею к этому никакого отношения. Если я и продолжаю выезжать в город, то исключительно потому, что это входит в мои обязанности королевы, которой не пристало выставлять свое горе на всеобщее обозрение. Что касается того таинственного заговора, то это чистой воды фантазия! В глубине души ваш отец знает, я не способна желать ему зла. Я люблю его.

– Но они ведь нас не разлучат, да? – Марии была нестерпима сама мысль об очередной долгой разлуке, тем более такой, у которой не видно конца. Ей было страшно подумать о том, что все это будет значить для матери. – Отец наверняка не позволит Совету возбудить против вас дело. У них нет на то никаких оснований.

– Уверена, это всего лишь пустое бахвальство. Предупреждение, чтобы я не перечила королю. Они надеются путем запугивания сломать меня и добиться моего согласия уйти в монастырь, чтобы король мог снова жениться. Что ж, я им сказала и продолжаю говорить, что у меня нет такого призвания. Если только папа римский не вынесет решения по нашему вопросу и не положит конец неопределенности.

– Слава Всевышнему, на заседании суда решение от его имени будет выносить кардинал Кампеджо!

– Увы, Мария! – Королева покачала головой. – Боюсь, будет продолжена тактика проволочек. И я не надеюсь на беспристрастный суд, поскольку он проводится в стране, которой правит мой муж, и вторым судьей является кардинал Уолси, который одним щелчком пальцев избавится от меня. Нет, я хочу, чтобы мое дело рассматривалось в Риме.

– И вы думаете, его святейшество решит вопрос в вашу пользу?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь!

* * *

Марии хотелось остаться при дворе и поддержать мать, но в свете предстоящего суда оба родителя решили, что для дочери будет лучше вернуться в Хансдон. Она с болью в сердце расставалась с матерью, оставляя ее на произвол судьбы.

Когда Мария пошла попрощаться с отцом, то застала его в обществе кардинала.

– Мария! – воскликнул отец, как всегда полный энтузиазма. – Надеюсь, мы и оглянуться не успеем, как вы к нам вернетесь.

Да, с горечью подумала она, но при каких обстоятельствах? Прикажут ли кардиналы отцу вернуться к жене? Или она, Мария, возвратится ко двору, лишенному своей королевы.

Чтобы скрыть от отца, как сильно она сердится на него за то, что он вверг их семью в пучину несчастий, Мария низко склонила голову и опустилась перед ним на колени для получения благословения. Кардинал Уолси тепло попрощался с крестницей, но она заметила, что его всегда цветущее, пухлое лицо осунулось и побледнело. Значит, он тоже страшился предстоящих слушаний. Возможно, опасался гнева короля, если вердикт будет вынесен не в его пользу. В этом деле не будет победителей.

* * *

В Хансдоне Мария, отрезанная от мира, с волнением ждала новостей. Леди Солсбери, как обычно, относилась к своей воспитаннице с заботой и любовью, но и она пребывала в угнетенном состоянии духа. Ее сын Артур умер в прошлом году от потливой лихорадки, а другой сын, Реджинальд, уехал в Италию для продолжения щедро оплачиваемой королем подготовки к посвящению в священнослужители. Мария сожалела о том, что отец не согласился на ее брак с Реджинальдом, который наверняка стал бы идеальным мужем. Однако, приняв духовный сан, он уже никогда не сможет жениться.

Мать Реджинальда гордилась призванием сына и в то же время боялась за него, поскольку из своего безопасного далека он открыто называл Анну Болейн Иезавелью и Ведьмой.

– Я уверена, что Реджинальд прав и она ответственна за всю эту ложь, – как-то за ужином сказала леди Солсбери своей воспитаннице; теперь у них не было друг от друга секретов. – Но мне хотелось бы, чтобы он высказывал свои взгляды не так откровенно. Боюсь, теперь ему придется остаться за границей, поскольку, проявив неблагодарность, он лишился поддержки в Англии. Ведь, как ни крути, король великодушно оплатил его образование. Нельзя кусать руку дающего.

– И все же Реджинальд прав. – У Марии пропал аппетит, и она оставила половину еды на тарелке.

– Увы, мое дорогое дитя, одной правоты мало, когда бал правит сила. Сейчас очень многие переживают кризис совести из-за этого Великого дела. Нам остается только молиться, чтобы кардиналы смогли его разрешить.

* * *

Послания от матери приходили реже, чем хотелось бы, да и были не слишком информативными. Похоже, она не могла довериться перу и чернилам, возможно из опасений, что письма могут быть использованы для ее компрометации. Ведь Уолси наверняка внедрил шпионов в окружение королевы.

И вот как-то раз леди Солсбери внезапно появилась в классной комнате, где Мария занималась с доктором Фетерстоном переводом с французского.

– Я получила письмо от леди Эксетер, – сообщила воспитательница.

Мария сразу же встрепенулась. Близкая подруга матери, леди Эксетер была наполовину испанкой. Очень прямолинейная, она не скрывала своего возмущения тем, как при дворе обращаются с королевой.

Сев рядом с Марией, леди Солсбери продолжила:

– Она прислала мне полный отчет о том, что происходит в Блэкфрайарсе. – (Слушания проходили в доминиканском монастыре.) – Короля и королеву вызвали в суд. Вы можете в это поверить? Неслыханное дело для Англии! Но миледи ваша мать не осталась сидеть на троне. Ах нет! Она обошла зал суда и, преклонив колена перед королем, произнесла знаменательную речь! Она просила короля избавить ее от слушаний в суде, поскольку в Англии ей не добиться беспристрастного правосудия. Она поклялась, что вышла за него замуж девственницей и всегда была ему верной женой. А когда он не ответил, она вручила свою судьбу в руки Господа и удалилась, проигнорировав призывы вернуться. Толпы людей снаружи тепло приветствовали королеву.

– Теперь они не могут решить дело в пользу отца! – воскликнула Мария.

– Они могут обвинить королеву в сознательном неповиновении судебным властям и продолжить заседания в ее отсутствие, – заметил доктор Фетерстон. – Слушания, скорее всего, продолжатся.

У Марии упало сердце.

Если бы не леди Эксетер, которая не страшилась шпионов кардинала, они вообще не получали бы никаких новостей. Доктор Фетерстон оказался прав: королеву обвинили в сознательном неповиновении судебным властям. Кардиналы продолжили слушание дела в ее отсутствие, что, с точки зрения Марии, было ужасно несправедливо. Недели тянулись мучительно долго. Очевидно, в суд вызывали свидетелей. Мария, стоя на коленях в часовне, молилась за благополучный исход. Она гадала, кем были те свидетели, что конкретно они могли показать и почему для вынесения приговора требуется целая вечность. Разве они с матерью недостаточно долго ждали? С тех пор как отец попросил Рим аннулировать его брак, прошло два года. Неужели его святейшество не понимает, какой мрачный отпечаток Великое дело накладывает на жизнь королевы и ее дочери? Он мог бы давным-давно положить конец прениям одним росчерком пера. Но доктор Фетерстон постоянно напоминал, что все не так однозначно.

У Марии возникло ощущение, будто леди Солсбери что-то явно утаивает. Случайно увидев, как воспитательница прячет в карман некое письмо, Мария спросила ее напрямик:

– Что вы скрываете от меня? Я должна знать!

Леди Солсбери залилась краской:

– Увы, дитя мое, некоторые показания, данные в суде относительно первого замужества вашей матушки, слишком неделикатны для ваших нежных ушей. Вам не пристало такое слышать. Более того, показания эти явно избыточны для рассматриваемого дела. – Она неодобрительно поджала губы.

Мария тяжело опустилась на скамью, толком не понимая, о чем идет речь. О происходящем между женатыми людьми девушка знала немного. Это была тайна, которую она сможет раскрыть лишь тогда, когда выйдет замуж. Впрочем, когда именно это произойдет, учитывая туманное будущее, оставалось только гадать. Она даже толком не знала, по-прежнему ли в силе ее помолвка с герцогом Орлеанским.

– Леди Солсбери, если брак моих родителей будет аннулирован, означает ли это, что меня признают бастардом? – спросила Мария.

Как ей уже было известно, бастардом считался ребенок, рожденный у родителей, не состоящих в законном браке, что являлось страшным позором, поскольку такой ребенок был плодом греховной связи и не имел права наследования.

Присев рядом с Марией на скамью, леди Солсбери поспешила успокоить воспитанницу:

– Это крайне маловероятно. Если ваши родители поженились по доброй воле, не подозревая о наличии препятствий для их союза, вы считаетесь законнорожденной. А поженились они добровольно, можете в этом не сомневаться. Папа Юлий дал им разрешение на брак.

Мария облегченно вздохнула, но тут ее пронзила новая мысль.

– Итак, мой отец считает, что папа Юлий не имел права давать им разрешение на брак. Но если папа римский – наместник Бога на земле, значит он не может ошибаться.

На что леди Солсбери, замявшись, ответила:

– На самом деле король поставил под сомнение авторитет папы римского. Полагаю, это одна из причин, почему папа Климент не желает отменять решение папы Юлия. Многих людей волнует, как Великое дело скажется на Церкви, особенно сейчас, когда мерзкая ересь Мартина Лютера получает широкое распространение.

Мария много слышала о Мартине Лютере, причем ничего хорошего. Доктор Фетерстон рассказал ей о бывшем немецком монахе, считавшем, что у папы слишком много власти, что Церковь коррумпирована и продажна и спасение души можно обрести исключительно верой, а не благими делами. Но что хуже всего, Лютер отвергал большинство из семи таинств. Тем не менее у Лютера с его ересью появилось множество последователей, и даже в Англии, которых называли протестантами. Протестанты были мерзкими еретиками, заражавшими верующих своими неортодоксальными, ошибочными взглядами.

Леди Солсбери понизила голос:

– Говорят, Анна Болейн и вся ее семья – лютеране.

После слов воспитательницы Мария еще больше укрепилась в своей неприязни к Анне Болейн.

– Это меня совершенно не удивляет! Нам остается только молиться, чтобы она не заразила отца своей ересью. Анну Болейн следует сжечь на костре, но она, естественно, выйдет сухой из воды. Она делает все, чего ее левая нога захочет, а отец ей потакает!

Леди Солсбери бросила на Марию сочувственный взгляд:

– Помолимся, чтобы она увидела ошибочность выбранного ею пути. Дитя мое, вам не стоит расстраиваться из-за Анны Болейн. Помяните мое слово, король очень скоро отошлет ее прочь.

– Ох, скорей бы! Я с нетерпением жду этого дня, – выдохнула Мария.

* * *

И вот одним теплым, душным июльским днем, когда леди Солсбери пришла на ужин, по скорбному выражению ее лица Мария сразу поняла, что нужно готовиться к худшему.

– Значит, суд вынес решение в пользу отца? – Сердце девушки тревожно забилось.

– Нет, мое дорогое дитя. Учитывая обращение вашей матери, дело передали для окончательного решения в Рим.

– Что означает очередную задержку! – Марии было страшно подумать о бесконечной агонии ожидания. – Почему они не способны принять решение прямо сейчас?

– Потому что, Мария, это не просто вопрос Священного Писания или авторитета папы. Вы не должны забывать, что его святейшество опасается оскорбить как императора, так и короля.

– Но своими проволочками он определенно оскорбляет обоих!

– Полагаю, императора он боится гораздо больше. Уж я-то знаю. Не пристало папе, который является наместником Бога на земле, руководствоваться политическими соображениями. Но он такой же правитель, как и другие, и, похоже, очень робкий человек.

– Мне кажется, он компрометирует Церковь именно тогда, когда она больше всего нуждается в защите, – с горечью заметила Мария. – Мой отец считается защитником Церкви. Он даже написал книгу с осуждением ереси Лютера. Но теперь он, похоже, жаждет подорвать основы всего того, что всегда отстаивал.

Леди Солсбери печально покачала головой:

– Ваша мать пишет, что король сердится. И его гнев обрушился на кардинала Уолси.

– Отлично! Кардинал стал врагом моей матери, а значит, и моим тоже. А ведь он, по идее, мой крестный отец!

– Возможно, настанет время, когда нам придется его пожалеть. При всех совершенных им ошибках, он, не жалея себя, верно служил королю. Я давно подозревала, что у него не лежит душа к этому Великому делу, особенно после того, как он понял, что ваш отец собирается жениться на Анне Болейн. Она ненавидит кардинала и, на мой взгляд, не упустит возможности сбить с него спесь.

Мария задумалась над словами воспитательницы:

– Итак, вы считаете, он занимался аннулированием брака короля, потому что у него не было иного выхода?

– Считаю. Что бы там ни думала ваша матушка, по-моему, он втайне на ее стороне.

* * *

Леди Солсбери оказалась права. Леди Эксетер написала, что, когда король немного остыл, он ясно дал понять, что собирается простить Уолси, однако в их отношения вмешалась Анна Болейн, которая сделала все, чтобы помешать примирению. Кардинал попал в опалу и теперь направляется в Йорк, где должен окормлять свою паству в качестве архиепископа.

– Для него это будет полезной переменой, – саркастически заметил доктор Фетерстон, упаковывая книжки в преддверии долгожданного возвращения Марии ко двору. – Ему давно пора вспомнить о своем духовном долге.

Из всего сказанного Мария сделала вывод, что кардинал уехал охотно, учитывая неприязненное отношение к нему Анны Болейн, и теперь его наверняка оставят в покое.

Мария всей душой стремилась снова оказаться рядом с матерью, но вместе с тем немного страшилась возвращения, не желая видеть, как выставляет себя напоказ Анна Болейн. Однако, оказавшись в Гринвиче и упав в объятия королевы, Мария поняла, что именно здесь ее место.

Король был достаточно нежен с ней, и она возблагодарила Господа, что не стала ссориться с отцом или критиковать его. Она хотела, чтобы все в ее мире было идеально, совсем как тогда, когда родители еще любили друг друга. Сейчас они усиленно изображали полное единение, исключительно ради дочери. Никому из них, похоже, не хотелось говорить о Великом деле. И Мария почти поверила в возвращение нормального порядка вещей.

Но потом она увидела Анну Болейн, разодетую, как королева, в окружении лебезящих придворных. Пытаясь подавить холодную ярость, Мария демонстративно игнорировала Анну, ну а та словно не замечала принцессу, которая, в свою очередь, старалась не обращать внимания на то, что отец ловит каждое слово любовницы и смотрит на нее с вожделением. И хотя все это вызывало тошноту, Мария пыталась внушить себе, что для нее Ведьмы, как она теперь мысленно называла Анну, просто-напросто не существует.

* * *

Император направил в Англию нового посла.

– Его зовут мессир Шапюи, и он утверждает, что получил инструкции отстаивать наши интересы, – сказала Марии мать. – Он адвокат из Савойи и великий ученый. Я чувствую, он станет нам настоящим другом.

Когда Шапюи явился засвидетельствовать свое почтение, королева настояла на том, чтобы Мария присутствовала при встрече. С величайшей учтивостью поцеловав ее руку, посол произнес:

– Миледи принцесса, для меня большая честь встретиться с вами. – У Шапюи было чувственное лицо и добрые глаза. Он, конечно, был уже не слишком молод (лет сорока, по прикидкам Марии), но отличался очарованием и крайней любезностью. – Весь христианский мир наслышан о непоколебимости, благочестии, добродетельности и высокой образованности вашего высочества. И насколько мне известно, подданные вашего отца вас боготворят.

– Благодарю, милорд посол, – зардевшись, ответила Мария.

Шапюи с сочувствием посмотрел на нее:

– Я слышал, ваше высочество и королева, ваша мать, переживают нелегкие времена, однако хочу вас заверить, что сделаю все, разумеется в пределах своих скромных возможностей, чтобы помочь вам обеим.

– Премного благодарна, мессир, – с теплотой в голосе отозвалась Мария. – Каждый, кто поддерживает мою мать, является мне другом. Я никогда не признаю другой королевы, кроме нее.

– Смелые слова, миледи принцесса, – похвалил ее посол.

– Вы должны знать, что за мессиром Шапюи следят, – сказала Екатерина. – Он не может навещать меня так свободно, как ему хотелось бы. Увы, король опасается, что я стану подстрекать мессира Шапюи, чтобы тот уговорил императора начать войну. Но я никогда так не поступлю!

Мария была ошарашена. Так вот, значит, до чего все дошло! Кто-то лил яд в уши отца, и она точно знала, кто именно.

– Однако я сделаю все возможное, чтобы доставлять сообщения вашему величеству, – заверил королеву Шапюи.

Когда посол ушел, у Марии сразу отлегло от сердца. Наконец-то рядом с ней появился стойкий и надежный человек, способный отстаивать их с матерью интересы. Император сделал правильный выбор. Итак, они нашли своего защитника.

* * *

Был сочельник. Мария вместе с родителями смотрела, как святочное бревно вносят в главный зал и кладут в очаг, чтобы сжечь за время празднований. Вокруг царило веселье, однако отец был явно не в духе. Анна Болейн уехала на Рождество домой, а папа римский продолжал отмалчиваться.

Мария заметила среди придворных Шапюи. Отвесив легкий поклон, он улыбнулся ей. Во время их редких встреч у нее сразу возникало ощущение защищенности, и теперь она постоянно выискивала посла в толпе придворных.

Внезапно Шапюи возник рядом с ней.

– Позвольте мне стать вашим слугой, – сказал он, протягивая ей блюдо с леденцами. – Сейчас Рождество, и ваше высочество должны веселиться!

Да, в Рождество все переворачивалось с ног на голову: слуги становились хозяевами, правила нарушались, и даже отец вынужден был подчиняться указам Князя беспорядка. Возможно, ей даже разрешат потанцевать с мессиром Шапюи. Вот было бы здорово! Мария с улыбкой взяла леденец.

Но мечты не всегда сбываются. Когда начались танцы, некоторые дамы смело приглашали тех кавалеров, которые им нравились. Марии ужасно хотелось пригласить Шапюи, но, опасаясь показаться дерзкой и тем самым вызвать неудовольствие отца, она осталась сидеть рядом с королевой, несмотря на то что ноги сами просились в пляс.

Глава 5

1530 год

И вот снова наступила весна. Мария, находившаяся в Бьюли в Эссексе, в одном из самых роскошных отцовских поместий, готовилась к возвращению ко двору. Дворец Бьюли, с эркерными окнами, богато украшенными королевскими покоями и восемью внутренними дворами, был действительно очень красивым. И хотя Марии здесь нравилось, она тяжело переживала разлуку с матерью. Как говорили злые языки, король специально отослал дочь подальше, чтобы наказать королеву за нежелание исполнить его волю. Очевидно, эти сплетни дошли до короля, и он, опасаясь кривотолков, отправил Марию к королеве в Виндзор, а сам, особо не скрываясь, уехал с Анной Болейн на охоту. Королева безмерно радовалась воссоединению с дочерью.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула она. – Позвольте мне на вас посмотреть. Вы так быстро растете. Вы так сильно изменились, что вас трудно узнать.

И это было чистой правдой. Марии уже исполнилось четырнадцать. Она по-прежнему оставалась миниатюрной, однако тело ее начало приобретать приятные округлости. Тем не менее постоянное нервное напряжение и переживания насчет туманного будущего оставили свой след: Мария при всей своей миловидности утратила детское очарование и непосредственность.

Мать и дочь провели целый день в королевских покоях в Верхнем дворе, обмениваясь последними новостями. Королеву интересовала учеба дочери, жизнь в Бьюли, а также то, достаточно ли она благочестива. Однако Марии хотелось поговорить о более важных вещах.

– Моя дорогая матушка, я очень переживала за вас, – сказала она, когда они сидели за шитьем вместе с фрейлинами.

– Вам нет нужды за меня волноваться, – отрезала мать. – У меня все прекрасно.

– Но как же так? Ведь его милость мой отец не оставляет попыток от вас отделаться! – выпалила Мария.

– Мы ждем, когда папа вынесет решение насчет нашего брака, – кротко ответила королева. – Надеюсь, это произойдет в ближайшее время. Вам не о чем беспокоиться. Мы с вашим отцом по-прежнему добрые друзья.

– Но он постоянно с леди Анной. – Мария была на грани слез. – Поверить не могу, что он привез сюда Ведьму.

– Не стоит так сильно расстраиваться. Очень скоро его святейшество скажет свое веское слово, и тогда его милость вернется ко мне, а леди Анну отошлет прочь, – успокоила королева дочь, но, увидев сомнение на ее лице, неохотно продолжила: – Он женится на ней лишь в том случае, если получит запрет вернуться ко мне, чего он, собственно, и добивается. Однако король не осознает, что будет полезнее для его душевного здоровья и нашего королевства. И поскольку наш брак, скорее всего, не аннулируют, не стоит так изводиться. А теперь мне хотелось бы послушать вашу игру на вёрджинеле.

Мария прикусила язык. Со стороны матери было колоссальной глупостью в это верить. Но, верная своему дочернему долгу, Мария промолчала.

Когда она играла матери на лютне, появился отец. Мария встала, почтительно присев в реверансе, а затем опустилась на колени в ожидании его благословения. Король сжал ее в объятиях.

– Как поживает мое дорогое дитя? – спросил он, целуя дочь.

– Хорошо, сир. Надеюсь, ваша милость тоже.

– Ваша игра была превосходной. Я все слышал, когда подходил к дверям, – похвалил он Марию и, сев рядом с королевой, спросил: – Мария, а как ваши успехи в учебе?

То была приятная интерлюдия, совсем как в старые добрые времена. Отец провел с семьей целый час и, казалось, выглядел вполне веселым. Когда в июле Мария переехала в Хансдон, король навестил ее, и они отобедали вдвоем в ее частных покоях.

Сразу после десерта – фрукты и цукаты – король отослал слуг.

– Дочь моя, я сожалею, что в последнее время слишком редко вас видел, – произнес он. – Что меня немало печалит. Не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка.

– Сир, я всегда любила и почитала вас как отца и всегда буду любить, – осторожно сказала Мария.

– И все же, боюсь, кое-кто уже заразил вас своим упрямством. – В голосе короля послышались стальные нотки, а выражение лица стало жестким. – Вы наверняка в курсе Великого дела, омрачающего нашу жизнь. Итак, многие ученые мужи заверили меня в сомнительной законности моего брака с ее милостью вашей матерью. И они постоянно уговаривали меня решить данный вопрос в судебном порядке. Что бы ни твердили вам остальные, вы должны понимать, что я с тяжелым сердцем затеял весь этот процесс, но мое дело правое. Я не могу допустить, чтобы люди говорили, будто мы с вашей матерью двадцать с лишним лет жили в грехе.

Мария не знала, что сказать. Она молча сидела, не в силах доесть лежавшие у нее на тарелке вишни. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Дочь моя, вы как-то странно притихли. Разве у вас нет своего мнения по этому поводу?

– Увы, сир, я в этом не разбираюсь. Даже не знаю, что и сказать. А поскольку дело касается меня напрямую, я не способна посмотреть на все беспристрастно, – пролепетала Мария и, набравшись мужества, продолжила: – Однако я слышала разные мнения относительно вашего Великого дела… Отец, зачем вы так с нами поступаете?

– Похоже, вы унаследовали упрямство вашей матери! – вспылил король. – Она отказывается признавать, что Господь наказывает нас за сей грешный союз. Все ваши братья умерли вскоре после рождения. Она родила мне восемь детей, но из них выжили лишь вы. Мария, неужели вы не видите в этом руку Господа? Неужели не чувствуете Его неудовольствия? Я не хочу жить в грехе! И вы должны это понимать!

Мария расплакалась не в силах сдерживать эмоции.

– Но при чем здесь леди Анна Болейн? Как вы могли променять на нее такую великую государыню, как моя мать? Анна Болейн недостойна короны!

– Довольно! – побагровев от ярости, рявкнул отец. – Вы не смеете говорить о ней столь неуважительно!

– Она вообще не проявляет ко мне уважения! – воскликнула Мария. – Я ваша наследница! Боюсь, она вынудит вас оставить и меня тоже, лишив меня права первородства.

Голос короля стал ледяным:

– Я вижу, ваша мать не сумела привить вам понятия долга перед отцом. И вина отчасти лежит на леди Солсбери. Вся ее семейка не скрывает своих взглядов на мое Великое дело. И это после всего, что я для них сделал! Придержите язык, дочь моя, и постарайтесь пересмотреть свои взгляды, а иначе я позабочусь о том, чтобы избавить вас от тлетворного влияния кое-кого из вашего окружения.

Король порывисто вскочил и вышел из комнаты, едва не опрокинув стул и оставив Марию в расстроенных чувствах. Ей не верилось, что отец способен разлучить ее с матерью и дорогой леди Солсбери. Наверняка это пустые запугивания. Но что делать, если отец действительно осуществит угрозу? Марии была ненавистна сама эта мысль. Теперь она жалела, горько жалела, что вовремя не придержала язык.

Она рассказала об этом леди Солсбери, которая слегка встревожилась, но согласилась с тем, что в отце говорили гнев и разочарование. Затем Мария написала матери. Та посоветовала ей набраться терпения и проявить себя почтительной, послушной дочерью, хотя и пожурила за то, что та слишком смело говорила с отцом и сувереном. А потом Мария считала дни и недели, молясь, чтобы ее вызвали в суд по делу родителей.

Тем временем у Марии начались месячные. Леди Солсбери объяснила без лишних экивоков, что это сигнализирует о начале детородного периода и достижении ею возраста вступления в брак. Но кто захочет на ней жениться? Теперь, когда законность ее рождения поставлена под сомнение, захочет ли король Франциск женить на бастарде своего сына? Ведь, вопреки заверениям воспитательницы, сей щекотливый момент все еще нуждался в четком определении.

Много бессонных ночей Мария проплакала в подушку, страстно желая вернуться в свое райское детство, когда родители ее обожали, холили и лелеяли, и они любили друг друга, и не было никакого отравлявшего их жизнь Великого дела. Боже, как ей хотелось почувствовать ту безопасность и снова оказаться в мире, где все придерживались той веры, которой она так дорожила и которую впитала с молоком матери! Она, Мария, была чужой в этом новом мире, с его нестабильностью и ползучими ересями.

* * *

В начале декабря настроение Марии еще больше испортилось, когда она узнала о смерти кардинала Уолси. Эту новость принесла леди Солсбери:

– Леди Эксетер пишет, что недруги кардинала объединились, чтобы погубить его. Вы наверняка догадываетесь, кто за всем этим стоял. – (Мария догадывалась. Анна Болейн наверняка дожидалась своего часа, чтобы нанести удар.) – Похоже, кардинал втайне действовал в интересах миледи вашей матушки. Его обвинили в измене, и графа Нортумберленда послали в Йоркшир арестовать кардинала, который много лет назад аннулировал помолвку графа с Анной Болейн.

– Что ж, граф еще легко отделался, – пробормотала Мария.

– Вот именно. И я подозреваю, леди Анна приложила к этому руку, учитывая, что она так и не простила кардинала. Этим и объясняется ее враждебность по отношению к нему. Одному Богу известно, почему она оказалась настолько мстительной. Ведь сейчас она может заключить куда более выгодный брак.

– Не будет никакого брака, – прошипела Мария, потрясенная злопамятностью Анны Болейн. – А что случилось с кардиналом?

Поскольку леди Солсбери всегда отзывалась о кардинале с большой нежностью, Мария стала лучше относиться к своему крестному отцу, памятуя о его доброте по отношению к ней и преданном, неустанном служении королю. И вот теперь, когда обстоятельства изменились и она осознала правоту матери, рискнувшую всем ради восстановления справедливости, Мария смахнула навернувшиеся на глаза слезы и сглотнула ком в горле.

– Уолси под охраной эскортировали на юг, – продолжила леди Солсбери. – Он наверняка знал, что его в любом случае ждет Тауэр.

– Но мой отец никогда не отправил бы Уолси на казнь! Ведь он кардинал.

Это было немыслимо. Духовный сан должен был его защитить.

– Хочется надеяться, что вы правы! – воскликнула леди Солсбери. – Похоже, кардиналу грозит продолжительное заключение.

И у Марии сразу возник вопрос: удовлетворит это Анну Болейн или она жаждет крови? Уолси был не слишком здоровым человеком, и его привезли в Лестер уже умирающим. Поэтому кардинала отправили в Лестерское аббатство, где милосердный Господь призвал его к себе.

Мария осенила себя крестным знамением. Было тяжело думать, что этот потрепанный жизнью и согнувшийся под бременем неудач старый человек, покинутый своим королем, которого он любил и которому верно служил, умирал в окружении не своих родных, а тюремщиков.

– Я буду молиться за него, – сказала она.

* * *

Когда после долгих тревожных месяцев остракизма Мария наконец получила вызов в Гринвич для участия в празднованиях Рождества при дворе, она поняла, что ее простили. Приветствие отца было, как всегда, теплым.

– Я скучал по вам, мое возлюбленное дитя. – Он прижал дочь к своему усыпанному драгоценными камнями дублету.

– Я тоже скучала по вам, отец.

Мария имела в виду не бесконечные месяцы разлуки, а скорее человека, которым тот когда-то был.

Мать по-прежнему была нежной и любящей. Было отрадно видеть, как, сидя на своем законном месте рядом с отцом, она украшала своим присутствием празднества. Тем не менее Анне Болейн явно хотелось обозначить свое присутствие. Марию злило, что некоторые придворные увивались вокруг Анны и толпами стекались в ее покои, оставляя в одиночестве законную королеву. Снедаемая яростью, Мария смотрела, как Ведьма горделиво прохаживается по залу, не выражая почтения ни ей, принцессе, ни ее матери-королеве.

Однажды утром, когда Мария осталась наедине с королевой в ее покоях, та, с беспокойством посмотрев на дочь, сказала:

– Мария, у вас встревоженный вид. И вы похудели.

– Ну и что удивительного? – вспылила Мария. – Разве я могу быть счастлива, когда на моих глазах творится явное безобразие и нами открыто пренебрегают?! Я ненавижу ее! Она порочная женщина. Мадам, как мой отец может так с вами поступать?

– Тише, дитя! Вы не можете говорить о нем в подобном тоне. И вы должны быть милостивы к леди Анне ради него.

– Миледи матушка, вы, с вашим ангельским терпением, просто святая! Но я при всем желании не могу быть такой, как вы. – Мария с трудом сдерживала слезы.

Мать ничего не ответила. Даже в ее нынешнем положении она не критиковала отца, по крайней мере при дочери. Но на Рождество у Марии возникло стойкое ощущение, что родители поссорились. Отец, пестуя свои обиды, почти не разговаривал с женой. Он пребывал в мрачном настроении все двенадцать дней праздников. Даже в Двенадцатую ночь, когда во время маскарада, игр и роскошного пиршества король и королева сидели рядом на тронах, отец непрестанно жаловался на бесконечное затягивание дела в Риме и на то, как плохо обошелся с ним папа римский. И мать перестала уговаривать его немного развеселиться, хотя бы ради Марии.

В ту ночь королева пришла в спальню к дочери:

– Вы не должны переживать из-за отца. Он сейчас как одержимый, но я уверена, это безумие пройдет и его природные добродетели в конце концов победят. Вот если бы я могла удержать короля возле себя всего лишь на два-три месяца, совсем как когда-то, то наверняка заставила бы его забыть о разводе.

Мария с трудом заставила себя улыбнуться. Мать – да благословит ее Бог! – всегда старалась видеть в людях только хорошее, а беззаветная любовь к отцу сделала ее слепой к его жестокости. Но Анна Болейн была умной женщиной. Она ни за что не позволила бы королю проводить слишком много времени с женой, а он, находясь в плену ее чар, не догадывался, что им бессовестно манипулируют.

1531 год

Крайне неохотно – ей не хотелось оставлять мать в столь прискорбном положении – Мария подчинилась воле короля и после Нового года переехала в Хансдон, вернувшись к ежедневной рутине занятий, молитв и активного отдыха, хотя зима выдалась лютой и гулять в садах было слишком холодно. Поэтому Мария много времени стояла на коленях в часовне и молилась, чтобы Господь вразумил отца, направив его на путь истины.

Как-то в феврале, когда Мария сражалась с латинским текстом, в классную комнату ворвалась леди Солсбери:

– Прошу прощения, доктор Фетерстон, но у меня новости из Лондона, и вы, Мария, должны их узнать. Король провозгласил себя верховным главой Церкви Англии.

– Но главой Церкви является папа римский, – пролепетала Мария, не веря своим ушам. – Как мой отец может быть верховным главой?

– И действительно, как? – эхом откликнулся ошарашенный доктор Фетерстон.

– Леди Эксетер пишет, что король запугал духовенство и таким образом заставил удовлетворить его прихоть. Архиепископ Уорхэм и епископ Фишер согласились называть короля верховным главой, но со следующей оговоркой: «Насколько это допускает закон Христов». – Леди Солсбери была бледной как полотно.

– Не сомневаюсь, закон Христа ничего такого не позволяет, – пробормотал доктор Фетерстон. – Неужели все это означает, что король повернулся спиной к папе римскому?

– Конечно нет! Он не зайдет так далеко.

– Это отнюдь не означает, что он не провозгласит нечто более серьезное, если все пойдет не так, как он того хочет. – Доктор Фетерстон поспешно захлопнул рот и повернулся к Марии, которая смотрела на него с неприкрытой тревогой. – Прошу прощения, ваше высочество. Мне не следовало делать столь категоричных заявлений.

– Ничего страшного, – дрожащим голосом, с запинкой ответила Мария. – Я потрясена не меньше вас. Мне невыносимо об этом думать. Мой отец – защитник веры. Тогда почему он третирует его святейшество? Отец не может быть верховным главой Церкви Англии… Это просто невозможно…

– Тем не менее, – опомнившись, перебила воспитанницу леди Солсбери, – для нас будет разумнее держать при себе свое мнение. Если за королевой следят, то не исключено, что и за нами тоже.

Мария прикусила язык. Хотя ей много чего хотелось сказать.

* * *

В марте Мария начала болеть. Она не могла проглотить ни кусочка, и ее так сильно тошнило, что она не решалась покинуть спальню. Леди Солсбери велела воспитаннице лежать в постели и обратилась к придворному врачу. Он пустил больной кровь, чтобы сбалансировать соки в организме, проверил мочу и прописал настойку из полыни, мяты и мелиссы. Полынь, сказал врач, следует принимать в малых дозах, поскольку передозировка может быть смертельной. Леди Солсбери лично сходила в кладовую и, совершив набег на сундук с сушеными травами, приготовила зелье.

Мария лежала в постели, чувствуя себя глубоко несчастной и тоскуя по матери.

– Как бы мне хотелось, чтобы она была здесь! – расплакалась Мария, когда леди Солсбери, шепча слова утешения, убрала очередной накрытый тазик с рвотой.

– Уверена, она наверняка была бы здесь, если бы могла, – уклончиво ответила она, и Мария догадалась, что та что-то скрывает.

– Тогда почему ее нет? – всхлипнула Мария.

И леди Солсбери, слегка замявшись, ответила:

– Королева пишет, что умоляла вашего отца позволить ей навестить вас, и он сказал, что при желании она может даже остаться здесь. Мое дорогое дитя, если ваша мать приедет сюда, король наверняка станет утверждать, что она его бросила. Поймите, она не может идти на подобный риск, поскольку в таком случае не сумеет защитить ваши права, которые она готова отстаивать даже ценой собственной жизни.

Эти слова вызвали у Марии новый поток слез. Отец поставил ее мать в безвыходное положение, и, похоже, намеренно. Неужели он не понимает, как сильно она, Мария, нуждается в материнской ласке? Да и вообще, как она сможет поправиться, чувствуя себя такой несчастной?

Болезнь не отступала. Восемь дней организм Марии отказывался принимать пищу. Она ужасно похудела. Врач выглядел заметно обеспокоенным.

– Что ж, я не могу прописать принцессе то, в чем она действительно нуждается. Я так и доложу королю! – заявил он в середине марта.

Мария затаила дыхание. Отец наверняка не останется равнодушным.

* * *

Неделю спустя, когда Мария с трудом заставила себя проглотить ложку еды, в комнату с улыбкой вошла леди Солсбери:

– Мария, дорогая, король распорядился, чтобы вас отвезли в Ричмонд. Там к вам присоединится ее милость королева.

Мария снова разрыдалась, на сей раз от радости. И вот после долгого утомительного путешествия она прибыла в Ричмондский дворец, где, к своей величайшей радости, очутилась наконец в теплых материнских объятиях. Что стало для нее лучшим лекарством.

Мать не смогла скрыть своего ужаса от внешнего вида дочери.

– Мы сделали все, что смогли, – заверила королеву леди Солсбери; хроническое недосыпание наложило отпечаток смертельной усталости на ее осунувшееся лицо.

– Я в этом не сомневаюсь. Но теперь я здесь.

Оставшись с Марией, мать поила ее с ложечки питательным бульоном и кормила рыбой, собственноручно сваренной ею в миндальном молоке. Она читала дочери сказки, рассказы и романы, которые так любили все девушки, но категорически не одобрял мэтр Вивес; мать оберегала сон дочери, умывала и причесывала ее. Постепенно Мария начала поправляться, и вот наконец наступил тот радостный день, когда ей удалось встать с постели и сделать несколько неверных шагов.

Утомленная этим усилием, она сразу легла обратно, чувствуя себя в безопасности и гораздо счастливее. Через открытую дверь она слышала, как мать в соседней комнате тихо беседует с леди Солсбери.

– На ее долю выпало слишком много переживаний, – говорила королева. – Она наверняка ужасно нервничает из-за проблем, возникших у нас с королем. Это видно невооруженным глазом.

– Согласна, мадам. Она одинаково любит его милость и вас, но ее симпатии явно на вашей стороне. Она постоянно твердит, что хочет утешить вас в ваших горестях. Я знаю, Марию тревожит туманное будущее и то, что происходит в Церкви Англии. Принцесса стала очень набожной. Полагаю, молитвы идут ей на пользу.

– Она всегда была благочестивым ребенком. Я рада, что в тяжелые времена она находит утешение в религии.

– И я тоже, мадам. Мне кажется, вера дает ей ощущение надежности, которая у нее была в детстве до того, как случилось Великое дело. Она постоянно вспоминает те дни. И постоянно тревожится за вас.

Голос матери дрожал от едва сдерживаемых эмоций.

– Моя дорогая подруга, когда речь снова зайдет о Великом деле короля, постарайтесь заверить Марию, что я нахожусь в отличном расположении духа и меня поддерживают добрые друзья. Пусть продолжает спокойно жить и верить, как верю я, что Господь все управит. Ну и конечно, позаботьтесь, чтобы она хорошо питалась, почаще была на свежем воздухе и не сидела сложа руки. Так ей будет некогда размышлять о своих несчастьях. Ну а я останусь здесь настолько, насколько смогу.

* * *

К началу апреля Марии стало гораздо лучше: она уже могла сидеть в кресле и принимать легкую пищу. Врач был очень доволен.

– Совсем скоро принцесса окончательно поправится, – сообщил он королеве.

– Слава Богу и всем Его святым! Я так волновалась! – воскликнула она и, повернувшись к Марии, добавила: – Мое дорогое дитя, я с удовольствием осталась бы с вами, но сейчас, когда вы пошли на поправку, я должна вернуться ко двору. Я не смею отсутствовать дольше чем следует. Да и вообще, кто знает, что там происходит в мое отсутствие! Я уезжаю завтра, хотя и с тяжелым сердцем, но передаю вас в любящие руки леди Солсбери. Поверьте, так будет лучше для всех.

– Ах, как мне хочется, чтобы вы остались! – прильнув к матери, всхлипнула Мария.

– Мне тоже, дочь моя. Но я спрошу у вашего отца, можно ли вам прибыть ко двору. Бог даст, мы скоро снова увидимся.

Когда мать уехала, Мария сразу пала духом, хотя и лелеяла надежду, что скоро вернется ко двору. К величайшему удовольствию своего врача, она уже почти поправилась, но у нее вдруг начались нерегулярные болезненные месячные и изнурительные головные боли.

– Причина в вашем возрасте, дитя мое. – Леди Солсбери прекрасно понимала, что словами горю не поможешь, особенно когда кого-то мучают спазмы внизу живота и мигрени. – У вас реакция на трения между родителями. Ваша преданность родителям жестоко разрывается пополам. Нельзя ставить ребенка в столь ужасное положение. – За все это время она еще никогда не позволяла себе быть такой откровенной.

Леди Солсбери попала в самую точку. Марию постоянно разрывали пополам: она любила своего отца, но прямо сейчас была на стороне матери. Мария отчаянно скучала по ним обоим: она тосковала по матери, которую обожала, и по тому отцу, каким он когда-то был. Одинокая и несчастная, Мария искала утешение в молитвах перед алтарем. Она просила Всевышнего положить конец ереси, а также ускорить решение папы римского.

Когда мать сообщила в письме, что Мария не получит приглашения ко двору, это стало ужасным ударом. Она, конечно, догадывалась о причине произошедшего и проклинала Анну Болейн за пагубное влияние на короля. Теперь Мария молилась еще и о том, чтобы отец смягчился и перестал препятствовать их воссоединению с любимой матушкой. И на сей раз Господь, похоже, внял молитвам принцессы, так как в июле пришло приглашение ко двору в Виндзор, после чего все недуги Марии – мучительные мигрени и болезненные месячные – сняло как рукой. Она с радостью бросилась помогать служанкам укладывать вещи, а когда отправилась в путешествие, Англия показалась ей прекрасной, как никогда: все вокруг было в полном цвету, солнце заливало золотым светом зеленые поля и пестрые деревья, а легкий ветерок шевелил листву.

* * *

Приветствие отца было достаточно ласковым, а его беспокойство по поводу самочувствия дочери – вполне искренним, однако король явно находился в состоянии холодной ярости. Что, вероятно, объяснялось затянувшимся молчанием Рима. Со времени начала процесса миновало почти два года. И о чем только думал папа? Затягиванием с ответом он определенно оказывал Церкви медвежью услугу. А теперь, по словам леди Солсбери, король прощупывал мнение университетов по поводу своего Великого дела. Впрочем, Мария плохо понимала смысл данной затеи.

Мария попробовала выяснить это у матери, когда они сидели в саду возле Круглой башни. Королева лишь скорбно покачала головой:

– Полагаю, он хочет подкрепить свое дело мнением ученых людей. Но на каждого ученого, который его поддержит, придется парочка несогласных. – Не в правилах королевы было критиковать супруга, однако в последнее время у нее появилась несвойственная ей нервозность; обеспокоенно посмотрев на дочь, она внезапно сказала: – Мария, вы, вероятно, удивлены, почему вас только сейчас вызвали ко двору. В настоящее время у меня с вашим отцом не самые хорошие отношения. Несколько недель назад он подослал ко мне в Гринвич депутацию Тайного совета. Они пытались заставить меня отозвать свою жалобу папе римскому. Я отказалась. И также отказалась признать верховенство короля над Церковью. Я заявила, что папа – единственный наместник Бога на земле и единственный человек, имеющий право быть судьей в духовных вопросах. Тем не менее я сказала им, что люблю короля так, как женщина способна любить мужчину, и никогда не согласилась бы оставаться его женой вопреки голосу совести. Я в очередной раз повторила, что являюсь законной женой короля, после чего посоветовала им отправиться в Рим и спорить с Отцами Церкви, а не с беззащитной женщиной.

Мария внутренне аплодировала матери:

– Это было очень смело с вашей стороны!

– Когда епископы попытались со мной дискутировать, я твердо сказала, что подчинюсь лишь решению Рима, – кивнула мать. – По мнению мессира Шапюи, мне с блеском удалось посрамить депутацию. Можно представить себе реакцию вашего отца, о чем даже страшно подумать. Впрочем, с тех пор я не видела его. Он постоянно где-то охотится с леди Анной.

Мария об этом слышала. Ее сердце пылало ненавистью к той женщине, а скорее Ведьме, которая наверняка околдовала короля.

* * *

Отец на несколько дней увез Ведьму в Хэмптон-корт, и все сразу вздохнули с облегчением. Мария с матерью совершали продолжительные прогулки по большому парку, королева пыталась развлечь дочь музыкой и танцами в своих покоях. Одна из фрейлин, симпатичная бледная молодая женщина по имени Джейн Сеймур, решила совершенствовать свои навыки игры на лютне, и Мария с большой охотой помогла ей освоить новый и сложный музыкальный отрывок.

– У вас отлично получилось, госпожа Джейн, – сказала Мария. – Давайте станцуем павану.

– Почту за честь, ваше высочество, – ответила Джейн, и королева дала знак музыкантам начинать.

Павана – достаточно сложный придворный танец с шагом на два такта, и Джейн, которая постоянно ускоряла шаг, было трудно сохранять медленную, величавую поступь.

– Нет! – кричала ей Мария, откидывая назад свои длинные рыжие волосы. – Вы должны держать ритм.

Джейн попробовала еще раз, и опять неудачно. В результате танец закончился тем, что все покатились от смеха. Было отрадно видеть улыбку на губах королевы.

Шли дни, и Мария, постепенно расслабившись, начала получать удовольствие от общества фрейлин, с которыми играла в жмурки в безлюдных галереях и в пятнашки в парках. Однако, когда отец вернулся с Анной Болейн, королева запретила дочери покидать свои покои. Отчего у той сразу испортилось настроение. Ведь прямо за ее дверью отец выставлял свою любовницу напоказ придворным.

Между тем двор активно готовился к ежегодной летней поездке короля по стране, и Мария пребывала в мрачном ожидании возвращения в Хансдон. Ее родители собирались в середине июля выехать из Виндзора в Вудсток. Близился день отъезда, но приказа вернуться в Хансдон так и не поступило.

В день предполагаемого отъезда Мария с матерью сходили к мессе, а затем сели завтракать. Вскоре после начала трапезы королева внезапно положила нож.

– Дамы, а вам не кажется, что тут как-то подозрительно тихо? – спросила она.

Что было чистой правдой. Они не услышали ни шума привычной суеты, сопутствующей отправлению двора в поездку, ни топота бегущих ног, ни громких криков внизу. Королева встала и выглянула во двор.

– В замке никого нет! – сдавленно ахнула она.

Мария и придворные дамы, сгрудившись вокруг королевы, посмотрели в окно, но не увидели ни толп придворных, ни повозок, ни вьючных мулов.

– Возможно, я ошиблась и отъезд назначен на другой день. – Екатерина с вымученной улыбкой отправила своего камергера лорда Маунтжоя выяснить точное время отъезда.

Вернувшись, он доложил со смущенным видом:

– Мадам, король уехал в Вудсток сегодня рано утром.

Королева кивнула и продолжила завтракать. Марию ужасно расстроило, что отец уехал, не попрощавшись с ней. Похоже, это было какой-то новой уловкой Анны Болейн с целью унизить и запугать королеву.

А затем, уже под конец обеда, появился гонец в ливрее с эмблемой Тюдоров. Поклонившись королеве, он произнес, обращаясь к стене за ее спиной:

– Ваша милость, королю угодно, чтобы вы в течение месяца освободили Виндзорский замок и переехали в любой из собственных домов. – Он нервно сглотнул. – Вы можете оставаться здесь до момента отъезда принцессы Марии в Хансдон.

Мария поняла смысл приказа лишь тогда, когда увидела лицо матери. Отец покинул их, не попрощавшись, и на сей раз оставил семью навсегда. Он оставил жену и дочь, не сказав им ни слова. И даже не стал ждать решения папы римского. От осознания чудовищности произошедшего у Марии перехватило дыхание. Онемев от потрясения, она смотрела на мать, которая, пытаясь восстановить самообладание, схватила дочь за руку.

– Поеду туда, куда мне дозволено, – произнесла королева. – Я остаюсь его женой. И буду молиться за него.

* * *

– Я должна ехать в Истхэмпстед, в Виндзорском лесу, – одним жарким августовским днем сообщила дочери королева. – А вы, дочь моя, не едете в Хансдон. Отец отправляет вас в Ричмонд.

– А почему мне нельзя поехать с вами? – жалобно спросила Мария.

– Потому что вы должны подчиняться воле короля, чтобы не давать ему повода усомниться в вашей преданности и послушании.

– Матушка, вы святая! – возразила Мария. – Как вам удается так терпеливо сносить подобную жестокость?

– Потому что мой долг жены короля – угождать своему господину, и ваш, как его дочери, тоже.

Мария покачала головой, совершенно сбитая с толку. Отец не заслуживал такой безоговорочной преданности.

Она была рада, что многие придворные дамы решили сопровождать королеву в Истхэмпстед, в частности милейшая Джейн Сеймур, в лояльности которой не приходилось сомневаться.

На сей раз расставание с матерью оказалось более тягостным, поскольку Мария не знала, когда они смогут увидеться в следующий раз. Она опасалась, что отец разлучал их, чтобы наказать жену за отказ аннулировать их брак. Уверенность Марии еще больше окрепла, когда по прибытии в Ричмондский дворец она, к своему величайшему огорчению, узнала, что ей запрещено видеться с матерью. Аналогичный запрет получила и леди Солсбери, а также остальные друзья королевы, включая неустрашимую леди Эксетер.

Ну а в остальном жизнь шла своим чередом. Мария соблюдала подобающей принцессе этикет, продолжала учебу и довольствовалась маленькими радостями в обществе леди Солсбери и служанок, с которыми музицировала, танцевала и играла в карты. Месячные по-прежнему оставались для девушки предметом мучений: по крайней мере два дня в месяц она оставалась лежать в постели, прижимая к животу горячий кирпич, обернутый фланелевым лоскутом. А еще в такие дни она была особенно нервной, становясь жертвой больного воображения и самых различных страхов. Леди Солсбери, как обычно, делала все возможное, чтобы их развеять, взывая к здравому смыслу своей подопечной, но одна тревога неизменно сменялась другой. Если Мария не волновалась из-за странного головокружения, то переживала из-за какого-то болезненного симптома или терзалась угрызениями совести, что сделала недостаточно для защиты матери. Иногда Марии хотелось убежать от самой себя. И единственной соломинкой, за которую еще можно было ухватиться, стала для нее истинная вера.

Ни Марию, ни ее мать не пригласили на Рождество ко двору. Отец отправил дочь на весь зимний сезон в Бьюли. Посланник отца передал ей, что она не должна общаться с матерью или мессиром Шапюи. Это известие окончательно доконало принцессу, поскольку не было такого случая, чтобы они с матерью не обменялись подарками на Новый год, и мысль о тоскующей в одиночестве бедной матушке была невыносимой. А мысль о Шапюи заставляла принцессу рыдать еще горше. Материнские письма не оставляли у нее сомнений, что этот надежный, заботливый человек с добрыми глазами оставался непоколебим в своей поддержке изгнанниц. Какая жалость, что Мария не могла встретиться с ним и излить ему свои горести! Он наверняка смог бы утешить ее.

Глава 6

1532 год

Подстегиваемая колючим январским ветром, Мария в сопровождении свиты подъезжала по обледенелой дороге к поместью Мор. Мария чувствовала душевный подъем, причем не только благодаря бодрящей зимней погоде, но и потому, что в поместье Марию ждала мать. Отец наконец-то смягчился и разрешил дочери навестить ее.

– Он, должно быть, хочет заткнуть людям рот, – язвительно заметила леди Солсбери, когда пришел приказ. – В народе ходит множество толков по поводу того, что он вас разлучил.

Мария наконец осознала, какую роль играет общественное мнение. Король, возможно, и имеет абсолютную власть, но она всецело зависит от расположения его подданных. Когда она станет королевой, мысленно поклялась Мария, то сделает все, чтобы добиться этого самого расположения.

Когда она, покинув Бьюли, ехала верхом по чьим-то землям, к ней по голому льду бежали люди, горевшие желанием увидеть и благословить принцессу. Она отказалась от носилок: перспектива встречи с любимой матерью как будто излечила все хронические болячки. Однако холод давал о себе знать, и Мария уже не могла дождаться, когда окажется перед пылающим очагом в любящих материнских объятиях. Когда процессия миновала сторожку привратника и конюхи выбежали во двор, чтобы взять под уздцы лошадей, Мария вихрем взлетела по лестнице в покои матери. И действительно, королева была там. Она протягивала дочери руки, ее измученное лицо светилось любовью. Мария прильнула к любимой матушке, с болью осознавая, как сильно та постарела и похудела за месяцы разлуки. А ведь мать не всегда будет с ней, и потому они должны максимально насладиться подаренным им временем. Ну а сколько оно продлится, одному Богу известно.

Они провели целую неделю в уютных королевских покоях, болтая, играя в карты и веселясь как ни чем не бывало. Иногда к ним присоединялась леди Солсбери, которая передавала новости, полученные от ее сыновей Генри, Джеффри и Реджинальда, – единственная доступная ей информация, поскольку, будучи отрезанной вместе со своей воспитанницей от мира, она не имела возможности получать письма даже от леди Эксетер.

Дамы старались не затрагивать дискуссионных тем, однако Мария не могла сдержать свою ненависть к Ведьме.

– Я ненавижу эту женщину за то, что она с вами делает! – уютно устроившись в материнской кровати, выпалила Мария. – Ненавижу все, что происходит с Церковью, и обрушившееся на нашу страну зло!

– Тише! – одернула Марию королева. – Не будем о грустном. Давайте наслаждаться возможностью побыть вдвоем. – С этими словами она открыла книгу, которую они читали.

Спустя неделю мать вызвала Марию к себе:

– Мое дорогое дитя, завтра вы возвращаетесь к себе в Бьюли.

– Нет! – Неужели им отпущено так мало времени? Мария рассчитывала в следующем месяце отпраздновать с матерью свое семнадцатилетие, после чего еще немного задержаться. Совершенно убитая этой новостью, девушка сжала кулаки. – Почему мне нельзя уехать попозже?

– Увы, но это приказ вашего отца. Боюсь, он предпочитает нас разлучить. Похоже, у него появились опасения, что теперь, когда вы повзрослели, мы будем строить против него козни, сговорившись с императором.

– Что послужило бы королю хорошим уроком! – воскликнула Мария.

– Дитя мое, вы, должно быть, лишились рассудка! – ахнула королева. – Неужели вы забыли о своем долге перед королем? Ведь это называется изменой! Но мой случай – совсем другое дело. Раз уж, по утверждению короля, я не являюсь его женой, следовательно я не являюсь и его подданной, а значит, меня нельзя обвинить в предательстве, если я обращусь за помощью к иностранному государству. Чего я, естественно, никогда не сделаю, поскольку считаю себя законной женой. Но вы не только дочь короля, но и его подданная. Если кто-нибудь услышит ваши крамольные речи, это сослужит вам плохую службу. Ваш отец получит удобный предлог разлучить нас уже навсегда.

Пристыженная, Мария внутренне сжалась:

– Я никогда в жизни не стала бы так рисковать. Но мы ведь сейчас одни. И никто, кроме вас, меня не слышит.

– Даже у стен есть уши, – мрачно проронила королева. – Боюсь, этот новый человек во власти, Томас Кромвель, который, заменив кардинала, стал главным советником короля, приставил к нам соглядатаев. Мария, следите за языком и никогда не произносите ничего такого, что могло бы вас хоть как-то скомпрометировать.

Расставание на следующий день стало особенно болезненным, поскольку ни одна из них не знала, когда им суждено увидеться вновь. Мария отправилась в Бьюли в расстроенных чувствах, безразличная к холоду, проникавшему сквозь кожаные шторки ее носилок. Они пробыли вдвоем совсем недолго. Мария не сомневалась, что отец наказывает мать за ослушание. Неужели он не понимает, сколько страданий причиняет своей дочери?

* * *

Мария пыталась находить удовольствие в повседневных вещах: в книгах, музыке и обществе дражайшей леди Солсбери. Девушка постоянно напоминала себе, что живет в роскошном доме, в ее распоряжении множество слуг и все, чего только душа пожелает. По сравнению со многими она была счастливицей. Тем не менее никакие материальные блага не могли компенсировать отсутствие матери или утрату былого счастья. И теперь постоянные недуги и тревожное состояние психики постоянно напоминали о том печальном положении, в котором она оказалась.

Отец время от времени навещал Марию. Она подозревала, что приезжал он исключительно ради того, чтобы удостовериться в ее покорности. Не желая обмануть ожидания отца, она больше не позволяла себе перечить ему и старалась не давать поводов для недовольства. Но затем она начинала терзаться угрызениями совести из-за того, что не смогла должным образом защитить мать, и в результате мучительные мысли ходили по замкнутому кругу.

Визиты отца стали для Марии тяжким испытанием из-за висевших в воздухе невысказанных слов. Мать никогда не упоминалась. Отец, безупречно любезный, как всегда, интересовался академическими успехами дочери и был даже ласков с ней, если на него находил стих. Однако Мария заметила в нем непривычную сдержанность, его манеры стали более резкими. Он явно не выглядел счастливым человеком. Похоже, у короля имелось немало поводов для раздражения и разочарования.

Однажды, после того как ее двор переехал на лето в Хансдон, Мария забыла о сдержанности и, когда отец попытался перетянуть ее на свою сторону, заливаясь слезами, заявила, что никогда не будет считать себя незаконнорожденной. В результате отец уехал, разъяренный вызывающим поведением дочери. И она снова мысленно наказала себе без нужды не сердить его. Однако держать свои чувства в узде оказалось не так-то просто.

Шли месяцы, визиты отца становились все реже, он еще больше отдалился от дочери. Она терялась в догадках, чем могла его оскорбить, и неделями не находила себе места от беспокойства, но затем он возвращался, и все волнения тут же стихали.

Как-то раз в сентябре, после того как отец, сдержанно попрощавшись, отбыл ко двору, леди Солсбери получила письмо от своего сына Генри Поула, который состоял в свите короля. Мария услышала, как воспитательница, прочитав послание, сдавленно охнула.

– Что-нибудь случилось? – спросила Мария, предчувствуя очередной кризис; в последнее время она постоянно жила в ожидании худшего.

Леди Солсбери подняла на нее встревоженные глаза:

– Не уверена, что могу вам что-то говорить, но, боюсь, придется. Хотя бы ради собственной безопасности. Возможно, это всего-навсего пустая болтовня злой женщины, но мы должны быть настороже.

– В чем дело?! – уже не на шутку разволновавшись, воскликнула Мария.

– Генри пишет, при дворе поговаривают, будто король не осмеливается хвалить вас в присутствии леди Анны, дабы не выводить ее из себя. А еще он старается сделать свои визиты к вам как можно короче, потому что она ревнует. Прислуживая на прошлой неделе его милости, Генри собственными ушами слышал, как она говорила, что вы непременно будете в ее свите и она, возможно, накормит вас за обедом чем-нибудь плохим или выдаст замуж за одного из слуг. – (Марии показалось, что ей дали под дых.) – Вероятно, это пустые угрозы. Однако Генри обеспокоен, поскольку совсем недавно пытались отравить епископа Фишера и, похоже, за отравлением стояли Болейны.

Мария, ни секунды не сомневавшаяся, что Анна вполне способна осуществить свои угрозы, невольно содрогнулась:

– Как далеко может простираться злоба Ведьмы? И что плохого я ей сделала?

– Вы поддержали вашу матушку. Да и вообще, самим фактом своего существования вы представляете угрозу тем детям, которых она надеется родить. Так как у вас преимущественное право престолонаследия.

– Боюсь, если отец все же женится на ней и она родит ему сына, он будет иметь преимущество. Но я никогда не признаю его! – воскликнула Мария.

– Будем надеяться, что ее угрозы – всего лишь злобные выпады мерзкой, обиженной мегеры, – заявила леди Солсбери. – Тем не менее мы должны быть бдительны. Я позабочусь о том, чтобы всю вашу еду перед подачей на стол проверяли.

В ту ночь Мария не сомкнула глаз. Перед мысленным взором вставали мрачные картины будущего. Относительно безопасный мир, в котором она жила, больше не казался ей таковым. Король одним махом мог разлучить дочь с леди Солсбери, так же как разлучил их с матерью. Мария живо представляла себе, как ее заставят прислуживать злейшему врагу при королевском дворе, где ей придется жить в постоянном страхе быть отравленной, поскольку защиты не будет. И даже отец навряд ли сумеет хоть что-то сделать – одурманенный любовью к Ведьме, он во всем шел у этой интриганки на поводу.

Из очередного письма Генри Поула, полученного во время подготовки к дневному уроку, они узнали, что Анна во время пышной церемонии в Виндзорском замке получила титул маркизы Пембрук в собственном праве.

– Какой скандал! Эта женщина была возведена в пэрство в собственном праве! – возмущалась леди Солсбери, сердито швыряя книги Марии на стол. – В последний раз подобной чести удостоили меня, леди благородных кровей, а не какую-то там наглую шлюху.

– Действительно жуткий скандал, – согласилась Мария, одновременно начиная осознавать, что новость, возможно, и не такая плохая. – По-вашему, это действительно так важно? Возможно, мой отец устал от Ведьмы или понял, что никогда не сможет на ней жениться. Быть может, он просто решил наградить ее за то, что она была его любовницей.

Задумавшись, леди Солсбери на секунду замолчала.

– Не исключено, что вы правы. В письме Генри что-то такое было. – Она вынула из кармана письмо. – Да. Многие из тех, кто присутствовал на торжественной церемонии, заметили, что титул был пожалован Анне и ее наследникам мужского пола, а не ее законным наследникам мужского пола, как положено.

– Это противоречит всем законам о пэрстве! – возмутилась Мария. – Бастард не может быть наследником.

– Король вправе возвысить любого, кого пожелает. Взять хотя бы Генри Фицроя! Но вы, Мария, возможно, и правы. Король с тем же успехом может обеспечивать безбедное существование каждого бастарда, которого она родит.

От затеплившейся надежды у Марии екнуло сердце.

* * *

Но надежда сразу же рухнула, когда в октябре она узнала, что отец, отправившись в Кале на встречу с королем Франциском, взял с собой Анну Болейн. Значит, он не бросил Ведьму, а, наоборот, возвысил ее, чтобы представить своему брату-монарху.

В ту бессонную ночь Мария не могла сдержать слез. Она услышала, что доктор Томас Кранмер должен был сменить Уорхэма на посту архиепископа Кентерберийского. Уорхэм до самой смерти осторожно поддерживал мать Марии, а вот Кранмера Генри Поул характеризовал как религиозного радикала, ставленника Болейнов и того самого человека, который посоветовал королю узнать мнение университетов по поводу его Великого дела. Кранмер действительно мог оказывать на короля очень опасное влияние. По словам Генри Поула, университеты, скорее всего, подкупили огромными субсидиями, чтобы ученые мужи объявили брак короля недействительным, и, похоже, большинство из них высказались в его пользу.

Тем не менее Мария усиленно пыталась убедить себя в ничтожности их заявлений по сравнению с мнением папы. Только папа имеет право решать такие вопросы. Одному Богу известно, почему папа так долго тянет с ответом, но он наверняка скоро вынесет решение. Мария молилась, чтобы оно не появилось слишком поздно, так как сердцем чувствовала, что грядет нечто страшное. Все знамения были недобрыми.

1533 год

В феврале в день, когда Марии исполнилось семнадцать лет, в Хансдон, где она встречала уже второе Рождество без матери, прибыл гонец, на котором не было никакой ливреи. Мария, которая руководила развешиванием гобелена в зале, увидела вошедшего в дом незнакомого мужчину. Дворецкий тут же отправил незнакомца к леди Солсбери, и уже позже Мария узнала, что этого человека звали мастер Хейворд.

Когда леди Солсбери присоединилась к Марии за обедом в ее частных покоях, та сразу поняла, что случилось неладное.

– Мне неприятно вам это говорить, но при дворе ходят слухи, что Анна ждет ребенка, – сообщила воспитательница.

– Ждет ребенка? – эхом повторила Мария.

– Боюсь, что так. Я получила тайное сообщение от леди Эксетер. Она опасается, что готовится какое-то беззаконие.

– Но папа еще не вынес решения! Что они могут сделать?

– Учитывая, что ваш отец назначил себя верховным главой Церкви Англии, я уже ничему не удивлюсь, – уныло проронила леди Солсбери.

Марии буквально хотелось выть, она чувствовала себя плотиной, которую вот-вот прорвет. Ей оставалось только молиться, чтобы это оказалось неправдой, а слухи о так называемой беременности были досужими домыслами.

– Как вы думаете, моя мать в курсе? – Марии инстинктивно хотелось оградить королеву от неутешительных новостей.

Леди Солсбери покачала головой:

– Мне не дано это знать. Леди Эксетер пишет, что ее милости по-прежнему запрещено принимать посетителей или контактировать с внешним миром. Я даже не знаю, где она находится.

После этих слов Мария уже разрыдалась по-настоящему. Чем ее дорогая матушка заслужила подобное отношение?

* * *

Апрель выдался достаточно теплым, и Мария взяла свои книги в сад, чтобы там поработать над переводами. Не успела она немного погреться на солнышке, как увидела леди Солсбери, торопливо идущую по гравийной дорожке.

– Мария! – позвала она.

Увидев ее испуганное лицо, Мария приготовилась к худшему. Папа принял решение не в пользу матери! Или ей, Марии, нужно прибыть ко двору и прислуживать Ведьме… Или, что самое страшное, внезапно скончалась матушка.

Тяжело опустившись на скамейку рядом с Марией, леди Солсбери сказала с тяжелым вздохом:

– У меня сообщение от сына. В Пасхальное воскресенье леди Анна в сопровождении шестидесяти фрейлин отправилась во главе процессии к мессе, разодетая в королевские одежды из темно-красного бархата и в королевской короне.

Марии казалось, что она вот-вот потеряет сознание. В глазах потемнело, в голове зазвенело, словно от удара.

– Нет! Нет! – воскликнула она. – Его святейшество не мог вынести решение в пользу отца!

– Папа вообще не вынес решения! – Глаза леди Солсбери сердито вспыхнули. – Ведь иначе об этом наверняка было бы сделано торжественное объявление. Насколько всем известно, король стал двоеженцем.

Мария тревожно огляделась по сторонам в страхе, что их могут услышать. Но рядом никого не было. Она не ожидала, что отец зайдет так далеко, от потрясения у нее скрутило живот.

– Если это вас хоть немного утешит, большинство людей были потрясены не меньше вас. По словам Генри, они явно не знали, то ли смеяться, то ли плакать, и все вокруг шушукались. Кое-кто выражал леди Анне свое почтение, но остальные просто таращились на нее.

И немудрено! И как только у Ведьмы хватило наглости появиться при дворе в короне, на которую она не имеет права?! Кровь бросилась Марии в голову. Если бы Анна была здесь, Мария воткнула бы ей в сердце кинжал или задушила бы ее голыми руками.

* * *

Словно в насмешку, весна украсилась цветами, представ во всем своем блеске. Но Марии, согнувшейся под бременем несчастий и страха неизвестности, было не до природных красот.

Одним чудесным майским днем Мария сидела в саду с доктором Фетерстоном, который проверял, насколько хорошо она знает нюансы риторики. Внезапно она увидела приближающихся всадников в сопровождении верховых в ливреях с королевской эмблемой. Когда всадники подъехали к дому, она узнала лордов из Тайного совета. В далекие счастливые времена эти люди нянчились с маленькой принцессой и всячески баловали ее. Страх ледяной рукой сжал сердце Марии. Интересно, что им здесь нужно?

У доктора Фетерстона, похоже, возник аналогичный вопрос.

– Вам, пожалуй, лучше удалиться и поискать леди Солсбери, – сказал он. – Мы встретим их вместе.

Когда Мария вошла в большой зал, там ее ждали советники, потевшие в своих красивых мантиях и золотых цепях. Она с облегчением увидела, что при поклоне они сняли шапочки. Набравшись смелости, она обратилась к ним:

– Какая неожиданная радость, милорды.

Вперед выступил герцог Саффолк, ставший ей дядей путем женитьбы на сестре ее отца, тете Марии. Этот цветущий здоровяк внешне был очень похож на короля и пользовался его безграничным доверием.

– Миледи принцесса, мы приехали по поручению короля, и нам велено известить вас, что архиепископ Кентерберийский аннулировал брак короля с вашей матушкой, объявив этот брак недействительным и противоречащим Божественному закону. Архиепископ также нашел брак его милости с леди Анной Болейн безупречным и действительным.

Мария дрожала от ярости:

– А его святейшество вынес решение по данному вопросу?

– У папы нет полномочий отправлять правосудие в подобном деле, – со смущенным видом ответил герцог Саффолк.

– Кто вам такое сказал?

– Таково мнение университетских богословов, а также и самого архиепископа Кентерберийского.

Мария вскинула голову и выпрямилась. Она как-никак английская принцесса, наследница трона, и она уже была сыта по горло этим вздором.

– Милорд герцог, боюсь, они все ошибаются, и даже милорд архиепископ. – Когда-нибудь, мысленно поклялась себе Мария, Кранмера призовут к ответу за это беззаконие. – В подобных делах папа является единственным авторитетом, и могу вас заверить, что я не признаю королевой никого, кроме своей матери.

– Ваше высочество, прошу вас пересмотреть свою точку зрения. Уверен, вы не хотите навлечь на себя гнев короля.

Ярость Марии вспыхнула с новой силой.

– Моя мать является законной женой короля, и я никогда не стану утверждать обратного.

Вперед вышел герцог Норфолк, своекорыстный старый солдафон:

– В таком случае, мадам, вам запрещены любые контакты со вдовствующей принцессой, как теперь должна именоваться ваша мать. Вам не разрешено с ней видеться до тех пор, пока вы обе не образумитесь.

– Неужели мне даже нельзя написать ей прощальной записки? – глотая слезы, спросила Мария.

– Нельзя.

– Очень хорошо. Но если вы рассчитываете своими запугиваниями заставить меня подчиниться, то сильно ошибаетесь. Моя мать является законной королевой, и я никогда не стану называть ее вдовствующей принцессой. И никогда не признаю леди Анну королевой.

– Решать вам, но тогда вся ответственность ляжет на вас! – рявкнул герцог Норфолк.

После чего члены депутации поклонились, на сей раз менее почтительно, и вышли из зала.

Три дня спустя пришло письмо, скрепленное печатью королевы. Сперва Мария решила, что послание от матери, но, как оказалось, письмо было от Ведьмы.

«Я не стану его читать», – решила Мария. Она не желала иметь ничего общего с этой женщиной. Но искушение оказалось сильнее. Она должна была знать, что в том письме.

Письмо было достаточно сердечным – оливковая ветвь, по крайней мере с виду. Анна приглашала Марию прибыть ко двору. Если та признает Анну королевой, это поможет умилостивить ее отца, чрезвычайно недовольного дочерью.

Итак, они собирались подкупить ее, тем самым заставив подчиниться!

Кипя от ярости, Мария быстро набросала ответ, перо буквально летало по бумаге. Она не знает никакой другой королевы, кроме своей матери, писала Мария, но, если мадам Болейн – принцесса демонстративно не использовала никакого титула – походатайствует за нее перед отцом, она, Мария, будет премного ей благодарна.

Тон следующего письма Анны оказался уже не таким дружелюбным, однако Марию в очередной раз пригласили ко двору.

Мария снова дала Анне отпор и только после отъезда гонца начала думать о последствиях.

Приглашений ко двору больше не поступало. Но затем Мария узнала, уже от леди Солсбери, что Генри Поул подслушал, как Анна публично угрожала выбить из Марии всю ее гордость, порожденную необузданной испанской кровью. Итак, битва началась, и если Анна настроена не давать врагу пощады, тогда Мария станет для нее достойным противником.

* * *

Мать не давала о себе знать, и не было никакой возможности получить от нее весточку. Мария часами стояла на коленях, молясь за мать и умоляя Пресвятую Деву облегчить ее страдания. Однако принцесса не сомневалась, что королева будет твердо стоять на своем.

Отчаянно нуждаясь в хоть каких-нибудь новостях, Мария написала письмо мессиру Шапюи и поинтересовалась у леди Солсбери, не может ли мастер Хейворд, гонец Генри Поула, отвезти письмо своему хозяину. Мария напряженно ждала ответа, с ужасом представляя, что будет, если послание перехватят. Шли дни, но ответа так и не было.

Но вот в один прекрасный день в Хансдон приехал мастер Хейворд. В его суме лежал запечатанный пакет для Марии. Мастер Хейворд молча вручил его ей, когда в комнате не осталось никого, кроме леди Солсбери. Письмо от Шапюи!

Мария ушла к себе в спальню, чтобы в одиночестве прочитать послание. Из него она узнала все, что хотела знать.

Как она и предполагала, мать мужественно встретила новости о вынесенном Кранмером решении. Она взяла перо и вычеркнула слова «вдовствующая принцесса» на документе, переданном ей на подпись для подтверждения, что она больше не королева, причем сделала это с такой силой, что кончик пера порвал пергамент. После чего решительно заявила, что раз уж она коронована и миропомазана как королева, то будет величаться так до конца своих дней. А когда ей напомнили, что законной королевой сейчас является ее величество Анна, Екатерина возразила, что знает, чей властью это сделано, и объявила, что не подчинится ничьему решению, кроме решения папы.

Сердце Марии наполнилось гордостью и восхищением. Было отрадно осознавать, что невзгоды и жестокое обращение не сломили дух матери, она осталась твердой в своих убеждениях даже перед лицом беспредельной жестокости. Ведь лорды привезли ей ультиматум. Если мать продолжит упорствовать, король может лишить их дочь отеческой любви. Читая эти строки, Мария смертельно побледнела, в душе словно что-то умерло. Однако королева оставалась непоколебимой, заявив, что не уступит ни ради дочери, ни ради кого бы то ни было, невзирая на неудовольствие короля. После предупреждения, что тем самым она навлекает на себя гнев короля со всеми вытекающими последствиями, она ответила, что даже под угрозой тысячи смертей не согласится на проклятие своей души или души своего супруга.

Шапюи сообщил, что короля разгневало подобное неповиновение и он отослал королеву подальше от королевского двора, во дворец епископа Линкольнского в Бакдене, в Хантингдоншире, где ее будут держать как пленницу.

Мария уронила письмо и смахнула с глаз горячие слезы. Она скорбела по своей матери, страстно желая утешить ее в тяжелую годину. Было отрадно знать, что Шапюи старается помочь им обеим, однако он предупредил, что не может писать слишком часто, так как это опасно. Тем не менее он предпримет все возможное для облегчения их страданий, как велел ему император и как он сам намеревался делать, ибо он не мог спокойно терпеть подобную несправедливость.

Какой же он все-таки замечательный человек! Именно за такого мужчину Мария когда-нибудь собиралась выйти замуж. Но Шапюи был всего-навсего послом, а она – принцессой, и ей не пристало даже думать об этом. А кроме того, он имел духовный сан. Если бы все пошло по-другому, то вполне вероятно, что сейчас она вышла бы замуж за какого-нибудь монарха. Ее замужество являлось подарком отца, и она должна была обручиться с герцогом Орлеанским. Впрочем, теперь одному Богу известно, захочет он или кто-нибудь другой жену, легитимность которой находится под сомнением. Кранмер пока не вынес решения по данному вопросу, однако Мария сомневалась, что решение в любом случае будет в ее пользу. Ведь он ставленник Анны.

* * *

По мере того как лето походило к концу, Мария все отчетливее понимала, что Ведьма должна скоро родить. Подобная перспектива наполняла сердце страхом. Ведь если Анна родит королю сына, она, Мария, будет выкинута из очереди на престолонаследие, причем не кем-нибудь, а бастардом! Подобная несправедливость снедала ее изнутри. Да, она невзлюбила Генри Фицроя, но это чувство не шло ни в какое сравнение с той ненавистью, которую она питала к еще не родившемуся ребенку Ведьмы.

И вот как-то в сентябре, когда Мария, пытаясь отвлечься, перетягивала в гостиной струны лютни, туда прибежала леди Солсбери.

– У нее девочка! – победоносно объявила она. – Господь не мог высказаться яснее.

Девочка.

– Это оправдывает мою дорогую матушку, – сказала Мария.

Она думала о своем отце. Он перевернул мир вверх дном, чтобы жениться на Ведьме и получить сына. Марии стало почти жаль отца. Небеса оставили его в дураках. В глазах всего христианского мира этот ребенок будет считаться не кем иным, как бастардом, зачатым и рожденным в грехе бесславной куртизанкой.

Они назвали младенца Елизаветой, ей устроили пышный обряд крещения, хотя, как сообщил Генри Поул, король отменил рыцарские турниры, намеченные в честь рождения принца.

– Похоже, он делает хорошую мину при плохой игре, – предположила леди Солсбери. – Мой сын пишет, леди Анна по-прежнему пользуется его благосклонностью и настаивает на том, чтобы ее дочери воздавали почести как наследнице престола.

– Но это мой титул! – возмутилась Мария. – У нее нет на него никакого права.

Леди Солсбери окинула воспитанницу печальным взором:

– Увы, моя дорогая Мария, в наши дни право немногого стоит.

* * *

В том же месяце депутация советников во главе с герцогом Норфолком и герцогом Саффолком вернулась в Хансдон. Впрочем, на сей раз все было чуть иначе.

Герцог Норфолк не стал ходить вокруг да около, а сразу взял быка за рога.

– Миледи Мария, – начал он, обходясь без ее титула, – я должен сообщить вам, что парламент принял акт о том, что вы утрачиваете легитимность и право на престолонаследие, которое переходит к принцессе Елизавете.

– Нет! – закричала Мария, не заботясь о последствиях. – Я законная дочь короля и его законная наследница. Я готова считать Елизавету сестрой, но принцессой – никогда!

– Своеволие и непокорность навлекут на вас гнев короля! – гаркнул Норфолк. – Я в жизни не видел такой неблагодарной и непочтительной дочери.

Марию трясло как в лихорадке, но она оставалась непоколебимой:

– Я подчинюсь лишь решению папы, и я не верю, что оно уже вынесено.

В разговоре наступила пауза, причем достаточно длинная, чтобы Мария поняла: стрела попала в цель.

В тот раз они уехали, но вскоре вернулись, причем Норфолк был настроен более решительно. Он громко откашлялся и произнес:

– Я говорил с королем о вашем упрямстве, миледи Мария, и он велел передать, что вам запрещено пользоваться титулом принцессы, а ваш двор должен быть распущен. Вы уже не в том возрасте, чтобы нуждаться в учителе, в связи с чем доктора Фетерстона освободят от его обязанностей.

– Нет! – Мария пошатнулась, словно от удара, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы устоять на ногах. – Они не могут так со мной поступить! Где я буду жить?

– Желание короля – закон. Он хочет, чтобы вас отправили в Хатфилд прислуживать принцессе Елизавете. Ее двор будет сформирован там в декабре.

Марии казалось, что она вот-вот лишится чувств. Она потеряла дар речи. Все обернулось даже хуже, чем она ожидала, поскольку свита Елизаветы в основном состояла из сторонников Болейнов, и все они были врагами Марии.

– Ну и когда будет распущен мой двор?

– Скоро, – лаконично ответил Норфолк.

Леди Солсбери выступила вперед, ее лицо было белым как мел.

– Милорд герцог, а мне разрешат остаться с принцессой?

– С леди Мэри! Этот титул запрещен. – (Леди Солсбери явно собралась возразить, но в результате молча склонила голову. Мария знала: как только Норфолк уедет, воспитательница нарушит запрет.) – А вам, миледи, поручено доставить драгоценности леди Марии. Их потребовала ее милость королева.

Мария буквально задохнулась от подобной наглости.

Глаза леди Солсбери гневно вспыхнули.

– Чтобы я отдала драгоценности принцессы женщине, являющейся позором христианского мира! Даже и не надейтесь!

Норфолк смерил ее злобным взглядом:

– А вот за это, мадам, вы тоже уволены.

Мария увидела, что леди Солсбери съежилась, как от удара.

– Прошу прощения, милорд, но я была шокирована подобным требованием. Умоляю, позвольте мне остаться с Марией!

– Нет! – Норфолк оставался неумолим. – Возвращайтесь к себе в поместье, миледи.

– Я буду прислуживать ей за свой счет, – не сдавалась леди Солсбери.

На глаза у Марии навернулись слезы. Она не могла потерять воспитательницу, ведь та была ей словно вторая мать.

– И само собой, поощрять ее строптивость! – парировал герцог. – Нет, миледи, вы сейчас подчинитесь приказу его милости, да и потом тоже.

* * *

В ту ночь они горько рыдали в объятиях друг друга. Мария льнула к леди Солсбери, держась за нее, как утопающий хватается за соломинку.

– Не знаю, как я буду без вас жить, – всхлипывала Мария.

– Для меня это тоже будет нелегко, – шмыгнула носом леди Солсбери. – Но вы должны знать, что я каждый день буду молиться за вас и мысленно всегда буду с вами. А если я смогу оказать услугу вам или королеве, вашей матушке, то за мной дело не станет.

Последовавшие за этим недели были омрачены обрушившимся на них несчастьем и пролетели слишком быстро. Вскоре вещи Марии начали упаковывать, а дом – готовить к закрытию. Один за другим его покидали слуги, прощание с некоторыми из них надрывало душу. Мария из последних сил старалась быть любезной, не теряя самообладания. Эти люди служили ей годами, некоторые всю ее жизнь, и было невыносимо больно смотреть, как они уходят. Она настолько погрузилась в свои страдания, что почти не обратила внимания на принесенную Генри Поулом новость о женитьбе герцога Орлеанского на Екатерине Медичи, дочери герцога Урбино.

Очень скоро не будет никаких новостей от Генри Поула, как и от кого бы то ни было. Не будет ни уютных вечеров с леди Солсбери у горящего очага, ни интеллектуальных дискуссий с доктором Фетерстоном. Она останется одна как перст, отрезанная от мира, во враждебном окружении.

Глава 7

1533 год

И вот пришел день Рождества – день, наступления которого она страшилась. Сегодня она попрощается со своей прежней жизнью, со всем, что было привычно и нежно любимо. Закутавшись в меха для защиты от декабрьского ветра, Мария стояла посреди двора в ожидании носилок, в которых ее должны были доставить в Хатфилд. Леди Солсбери пришлось поддерживать воспитанницу, иначе та, находясь в расстроенных чувствах, непременно упала бы. Привычное спокойствие покинуло даже провожавшего ее доктора Фетерстона. Мария увидела слезы в его глазах.

Они с леди Солсбери придерживали для Марии дверцу носилок, рядом нетерпеливо топтался герцог Норфолк. Марию охватила паника.

– Я никуда не поеду! – закричала она.

– Вы будете делать то, что вам велено! – рявкнул он.

– Поезжайте, Мария, – ласково прошептала леди Солсбери. – Своим отказом вы ничего не добьетесь.

– Не хочу, – упорствовала Мария. – Я не собираюсь преклонять колени перед незаконнорожденной, укравшей мой законный титул.

– Довольно! Не желаю слышать подобные разговоры! – взревел Норфолк, угрожающе нависая над Марией. – Если бы моя дочь оказала столь чудовищное сопротивление, я бы выбил из нее всю дурь и разбил бы о стену ей голову, сделав мягкой, как печеное яблоко.

На какой-то ужасный миг Мария решила, что он прямо сейчас так и поступит, и не смогла сдержать слезы.

– Угрозами, милорд, вы не сдвинете меня с места, – всхлипнула она.

– Залезайте! – Он грубо схватил Марию за руку и втолкнул в носилки.

Она даже не успела обнять леди Солсбери и доктора Фетерстона. Тяжело опустившись на мягкое сиденье, Мария почувствовала, что носилки тронулись с места, и, заливаясь слезами, отдернула шторку.

– Да хранит вас обоих Господь! – крикнула она. – Молитесь за меня!

Доктор Фетерстон поднял руку, благословляя Марию, а леди Солсбери послала ей воздушный поцелуй. Какое счастье, что они успели попрощаться наедине! Мария, глотая горькие слезы, смотрела на своих дорогих воспитателей, пока те не скрылись из виду. Она еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

* * *

То было ужасное путешествие, в холоде, в некомфортных условиях. Мария всю дорогу ощущала нависшую над ней угрозу. Слезы текли ручьем, и, пока маленькая процессия прокладывала путь к северу от Лондона, приближаясь к Хатфилду, у Марии непрерывно сосало под ложечкой.

И вот наконец впереди показался дом. Отец давным-давно получил его от епископа Или. Мария хорошо знала этот дворец из красного кирпича, поскольку воздух в здешних местах был особенно чистым и она нередко бывала тут в детстве. Но теперь все вокруг казалось ей чужим, и, когда носилки остановились во внутреннем дворе, Мария внезапно почувствовала, что ее подавляют башни, контрфорсы, фронтоны и изогнутые трубы.

Встречу трудно было назвать слишком пышной. На крыльце стояла, дрожа от холода, женщина лет пятидесяти с кислым лицом, в богатых одеждах и старомодном гейбле с длинными концами.

– Миледи Мария, – без улыбки приветствовала она девушку, когда та ступила дрожащими ногами на землю. – Я леди Шелтон, тетя королевы. Я ваша новая воспитательница. Ступайте за мной, я покажу вам вашу комнату.

Манера ее поведения была резкой, равнодушной и, как показалось Марии, враждебной. И что она имела в виду, говоря о комнате? Неужели у нее, Марии, даже не будет собственных покоев?

Марии выделили самую жалкую комнатушку во всем дворце. Там стояли узкая кровать с балдахином, старый сундук и жаровня, даже не камин, на стене висел вытертый гобелен. И хотя жаровня была зажжена, тепла она практически не давала из-за скудного количества угля.

– Ваш багаж принесут наверх, и вы можете распаковать вещи, а затем спуститься в зал на ужин, – произнесла леди Шелтон. – Завтра вы приступите к своим обязанностям в качестве фрейлины принцессы. А теперь я вас оставляю, чтобы не мешать вам устраиваться.

Дверь за ней закрылась. Ну вот и все. Ни ласковых слов приветствия, ни тепла в обхождении. Леди Шелтон, несомненно, действовала по приказу Ведьмы.

Мария целую вечность ждала своих дорожных сундуков, а когда их наконец принесли, у нее тут же возник вопрос, где взять место для богатых платьев и изысканной одежды, упакованных для нее леди Солсбери. А куда положить книги, музыкальные инструменты и корзинку для шитья? Ведь здесь было ужасно тесно. И как без помощи служанки надеть и зашнуровать платье?

Чувствуя себя на грани нервного срыва, Мария упала на кровать и завыла.

* * *

Ужин стал настоящим мучением. Большой зал выглядел очень нарядно: в камине пылало святочное бревно, везде в честь Рождества были зеленые ветви, но все это вызвало столь болезненные воспоминания о прошлых рождественских празднованиях, что Мария с трудом сдержала слезы. Когда придворные Елизаветы гуськом вошли в зал, она обнаружила, что ей отвели место не в почетном верхнем, а в нижнем конце стола, и все видели ее унижение. Не в состоянии проглотить ни кусочка, Мария при первой возможности выскользнула из зала и поспешно направилась к себе в комнату. Но леди Шелтон преградила ей путь:

– Миледи Мария, вы должны быть у принцессы в десять часов утра, сразу после завтрака. И, не мешкая, доложить леди Брайан.

Леди Брайан! У Марии радостно екнуло сердце, когда она услышала имя своей старой воспитательницы, которая нянчила ее в раннем детстве. Она обожала леди Брайан и знала, что та отвечала ей нежной любовью. Мария сразу же воспрянула духом. В конце концов жизнь в Хатфилде, возможно, будет и не такой ужасной. Прислуживая Елизавете, она наверняка будет проводить больше времени с леди Брайан, нежели с леди Шелтон. И тем не менее Мария заснула в слезах. Она отчаянно скучала по леди Солсбери и доктору Фетерстону, душа рвалась назад, в ставший родным дом.

* * *

Утром она, кое-как одевшись, сумела вовремя появиться в детской. Комнаты Елизаветы были роскошно обставлены и заполонены целой армией нянек, управляющих и прислуги. И всеми руководила почтенная розовощекая леди Брайан.

– Миледи Мария! – воскликнула она, обнимая бывшую воспитанницу на глазах у собравшихся. – Как же вы выросли! Но, боже правый, у вас такой вид, будто вас совсем не кормят! Вам нужно срочно позавтракать, прежде чем вы познакомитесь с вашей сводной сестрой. Тут есть хлеб, мясо и хороший эль.

Она подвела Марию к столу, дав знак слуге принести еду, и Мария, не притронувшаяся к завтраку в большом зале и едва стоявшая на ногах, внезапно поняла, что проголодалась.

Леди Брайан села напротив нее:

– Я понимаю, вы, должно быть, чувствуете себя не в своей тарелке. Но сэр Джон Шелтон, здешний управляющий, хорошо управляет двором, и я уверена, вы скоро освоитесь. А миледи принцесса просто прелесть! Моя дорогая, вы забудете обо всех своих горестях и получите удовольствие от общения с сестрой. Она очень славная малышка. Ей уже почти четыре месяца. Сегодня в большом зале будет устроено пиршество.

Мария сомневалась, что получит от этого удовольствие, сомневалась она и в том, что ей понравится возиться с оттеснившей ее незаконнорожденной малышкой. Она, Мария, никогда не признает ребенка Ведьмы принцессой. Титул по праву принадлежит ей, Марии. И она никогда не признает себя незаконнорожденной!

Впрочем, малышка действительно была прелестной. Спеленатая, она лежала не в обычной колыбельке, а в более просторной, парадной, куда, как догадалась Мария, девочку поместили специально, чтобы продемонстрировать ее статус, и смотрела на сводную сестру голубыми глазами, светившимися удивительным здравомыслием и умом.

– А вот и та, что лежала тут раньше, – улыбнулась леди Брайан.

Зачарованно склонившись над колыбелью, Мария прикоснулась к щеке малышки – щека была удивительно мягкой, совсем как бархат или лепесток цветка. А потом Елизавета улыбнулась беззубой улыбкой – и Мария пропала.

– А можно мне ее подержать? – спросила она.

– Смелее! – с довольным видом поощрила бывшую воспитанницу леди Брайан.

Мария осторожно взяла малышку, опасаясь ненароком уронить ее.

До Марии вдруг дошло, что, сложись все иначе, она сама могла быть уже замужем с собственными детьми, и пронзившая сердце боль неутоленного желания была столь острой, что она задохнулась. Природные инстинкты дали о себе знать.

– Она прекрасна! – Мария с наслаждением прижималась щекой к маленькой головке Елизаветы.

Нет, она, Мария, никогда не назовет малышку принцессой, но будет любить ее как сестру. Ведь как-никак Елизавета не виновата, что своим появлением на свет нарушила привычный порядок вещей, обусловив разрушительные изменения в жизни старшей сестры. Елизавета была сама невинность, она даже не подозревала о бушевавших вокруг нее страстях.

1534 год

Обязанности Марии оказались не слишком обременительными. Ее нахождение при дворе Елизаветы было относительно декоративным и, как она подозревала, должно было подчеркнуть ее новый, более низкий статус. Тем не менее Мария любила проводить время со сводной сестрой. По мере того как Елизавета потихоньку росла и развивалась, Марии все больше нравилось играть с ней, и малышка охотно отзывалась на попытки ее развлечь. Однако, когда Мария покидала детскую и убегала в один из окружавших дворец садов или пыталась утолить печаль прогулками под величественными деревьями в оленьем парке, осознание своего бедственного положения обрушивалось на нее с новой силой. Она не сомневалась, что леди Шелтон и ее наперснице леди Клер, тоже приходившейся Ведьме теткой, было поручено шпионить за ней и всячески отравлять ей жизнь.

В отличие от леди Солсбери леди Шелтон принадлежала совсем к другому типу воспитательниц. Она плевать хотела на свою подопечную, не замечала ее подавленного состояния и вечно во всем обвиняла. Что случалось довольно часто, поскольку Мария упорно отказывалась обращаться к Елизавете как к принцессе. Однажды, к ужасу девушки, леди Шелтон дала ей за это пощечину и даже пригрозила выпороть.

Заливаясь ночью слезами после той пощечины, Мария в глубине души возмущалась тем, что Ведьме удалось лишить отца его прежней гуманности. Анна буквально из кожи вон лезла, чтобы сломать решимость Марии. И та старалась не думать, как далеко Ведьма может в этом зайти. Здесь некому было пробовать еду Марии, и в часы отчаяния она опасалась, что ей подсыплют отраву. Ведь леди Солсбери не зря восприняла всерьез угрозу Ведьмы в один прекрасный день накормить Марию обедом с чем-то вредным. Мария прекрасно представляла себе леди Шелтон и леди Клер в роли исполнительниц злодеяния.

Девушка безумно скучала по матери – переезд в Хатфилд сделал их разлуку еще невыносимее – и ужасно боялась, что отец никогда не позволит им снова увидеться.

* * *

Услышав цоканье лошадиных копыт и шум суеты во дворе, Мария выглянула из окна детской и отпрянула в ужасе. Приехала Ведьма!

У Марии скрутило живот, ей стало нечем дышать.

Когда Анна появилась в дверях, все дамы сделали реверанс – все, кроме Марии. Она не могла даже пошевелиться.

– Ваша милость! – Леди Шелтон присела в реверансе и выпрямилась.

– Дорогая тетушка, надеюсь, вы в добром здравии. – Обняв леди Шелтон, Анна с натянутой улыбкой повернулась к Марии. – Я хочу поговорить с вами как друг.

Ощетинившись, та нанесла ответный удар:

– Леди Анна, вы не можете быть мне другом. – Мария решительно отказывалась называть ее королевой.

– Но я непременно им стану, – заявила Анна. – У вас были трудные времена, и я понимаю, как тяжело привыкнуть к разительным изменениям в вашей жизни. Но все может измениться к лучшему. Заклинаю вас, ради вашего дальнейшего благополучия, навестить меня при дворе и отдать мне дань уважения как королеве.

– Никогда! – отрезала Мария.

– Выслушайте меня, – стояла на своем Анна. – Это умилостивит короля, которого крайне расстраивает ваша враждебность. Я лично походатайствую за вас перед ним, и вы увидите, что с вами сразу будут обращаться даже лучше, чем раньше.

Мария смерила ее гневным взглядом:

– Я не знаю иной королевы Англии, кроме моей матери, но, если вы окажете мне любезность и замолвите за меня слово перед отцом, я буду вам премного благодарна.

Улыбка Ведьмы тут же померкла.

– Я настоятельно советую вам принять мое предложение, сделанное исключительно из добрых побуждений в интересах нас обеих.

Мария набралась мужества и не стала сдерживаться:

– Мадам Болейн, вам просто выгодно иметь такую союзницу, как я! Вы заблуждаетесь, если считаете меня слишком невинной, чтобы понять, какую игру вы затеяли. Благодаря вам я быстро повзрослела!

– Если вы будете говорить со мной в таком тоне, то серьезно усугубите свое положение, – прошипела Анна. – Но если вы примете протянутую вам руку дружбы, то сразу увидите, как рьяно я буду защищать ваши интересы.

– Вы гораздо лучше защитите их, если уберетесь со своим бастардом куда подальше и снимете с моего отца свое заклятие, позволив ему вернуться к моей матери, истинной королеве! – вспыхнула Мария.

– Вы не смеете так разговаривать со своей королевой! – повысила голос леди Шелтон.

Мария резко обернулась:

– Моя королева находится в Бакдене!

Голос Ведьмы стал холодным как лед.

– Уж поверьте, я постараюсь выбить из вас, с вашей необузданной испанской кровью, всю гордость, – предупредила она. – Что касается вашего пребывания при дворе, то теперь я не желаю об этом слышать. Что посеешь, то и пожнешь.

– Вот видите, что вы наделали, глупая девчонка! – взвизгнула леди Шелтон.

Мария передернула плечами:

– Не пытайтесь давить на меня. Напрасный труд. А вы, мадам, глубоко заблуждаетесь, если думаете, что дурное обращение или даже угроза смерти хоть как-то поколеблет мою решимость.

– Поживем – увидим! – парировала Анна и вышла из зала.

* * *

Мария считала, что хуже не бывает, но, когда наступил март, поняла, что ошиблась. Она догадалась, что грядет нечто ужасное, когда сэр Джон Шелтон созвал всех придворных в большом зале. Стоя на возвышении, лорд Шелтон, напыщенный и преисполненный чувством собственного достоинства, громко произнес:

– Довожу до вашего сведения, что парламент выпустил Акт о престолонаследии, согласно которому высокородная и могущественная принцесса Елизавета объявляется предполагаемой наследницей короны. Акт также признает леди Марию, дочь нашего грозного суверена, короля Генриха, незаконнорожденной.

Леди Клер вытолкнула Марию вперед, выставив девушку на всеобщее обозрение. От унижения у нее жарко пылало лицо. Незаконнорожденная, лишенная всех прав! Это было невыносимо. Она единственная законная дочь короля и никогда не согласится признать обратное!

Однако сэр Джон еще не закончил:

– Акт также обязывает всех подданных дать клятву в том, что они признают принцессу Елизавету несомненной наследницей королевства, а также его величество короля в качестве верховного главы Церкви Англии. Согласно новому Акту о государственной измене, любой, кто отказывается дать клятву, будет осужден за измену.

Марии стало дурно. Ведь это означало, что ее отказ признавать Ведьму королевой, а Елизавету – законной наследницей престола будет считаться тяжким преступлением.

Никогда! Даже под страхом смерти она, Мария, не даст такой клятвы.

* * *

При всей своей решимости Мария жила в постоянном страхе. Она понимала, что еще немного – и вопрос поставят ребром, поскольку она каждый день виделась с Елизаветой и малышка постоянно упоминалась в разговорах. Все остальные подчеркнуто называли ее «миледи принцесса». А вот Мария обращалась к ней, опуская титул. Не могли же ее наказывать за то, чего не было сказано!

Но затем – о, счастливый день! – пришло известие, которого она с нетерпением ждала все эти бесконечные годы.

Новости сообщила ей леди Брайан.

– У меня весточка от моего сына Фрэнсиса, – сказала она Марии, когда они убирали в большой дубовый сундук белье из детской, и, понизив голос, продолжила: – Он просил передать сообщение от мессира Шапюи, который призывает вас, а также вашу матушку дать клятву, на которой настаивает король, но с оговоркой, что вы делаете это под принуждением.

Шапюи желал им добра. Если они обе выполнят требование короля, это не ущемит их прав. Но клятва есть клятва, ее следует давать искренне. Мария сомневалась, что сможет это сделать, пусть и с оговоркой, да и мать на такое не пойдет.

– Но почему мой отец поступает с нами подобным образом? – со слезами на глазах спросила девушка.

– Это выше моего понимания. – Леди Брайан, нагнувшись, шепнула Марии на ухо: – Папа признал брак короля с вашей матерью законным. – И, поспешно отпрянув, тихо добавила: – Забудьте о том, что я вам говорила. Но я считаю, вы должны знать.

От радости Мария потеряла дар речи. Наконец-то мать оправдана. Папа объявил ее законной женой короля, и теперь никто не посмеет назвать Марию бастардом. А вот бедняжка Елизавета действительно оказалась незаконнорожденной, хотя и была слишком мала, чтобы ощутить все последствия. Новый акт отца должен быть отменен.

От счастья у Марии в тот день буквально выросли крылья. Теперь нужно ждать приглашения ко двору и возвращения всего, что ей было дорого, любимо и привычно. А Ведьму отошлют прочь, несомненно с хорошим пенсионом, чтобы она в качестве маркизы Пембрук могла жить в забвении, но вполне обеспеченно. Мать вернет себе место на троне и примирится с отцом. Мария с ликованием в сердце отправилась в часовню и возблагодарила Господа за то, что Он направил папу и подвиг его принять правильное решение.

* * *

Однако эйфория длилась недолго. Очень скоро стало ясно, что никто вокруг не ждет никаких перемен. Все по-прежнему обращались с Елизаветой как с принцессой, а с Марией – как с ее прислугой. При разговоре с ней никто не использовал ее законного титула. Шли дни, она все больше падала духом, пока в конце концов не поняла, что не будет никаких приглашений ко двору, да и вообще ничего не изменится.

На самом деле Акт о престолонаследии значительно ухудшил положение Марии. Когда она ясно дала понять, что никакие скрытые угрозы не заставят ее признать Ведьму королевой, а Елизавету – наследницей, леди Шелтон стала обращаться с опальной принцессой еще суровее и, казалось, даже получала извращенное удовольствие, третируя ее.

– Король, ваш отец, считает вас своим злейшим врагом, – заявила леди Шелтон, когда Мария в очередной раз обратилась к Ведьме, назвав ее леди Анной.

– А как еще мне ее называть? – возразила Мария.

На что леди Шелтон, к величайшему ужасу девушки, схватила ее за плечи, злобно потрясла и, оттолкнув, прошипела:

– Ее милостью королевой! Именно так!

Когда уже позже леди Брайан застала в детской плачущую Марию и та поведала о случившемся, старая нянюшка погладила свою бывшую подопечную по плечу:

– Она просто боится за собственную шкуру. Вот потому-то она такая жестокая. Она призналась мне, что король приказал ей сказать вам, что вы являетесь его злейшим врагом. Он рассчитывает таким образом принудить вас к подчинению.

– Ну, этим он ничего не добьется! – вскричала Мария.

– Мое дорогое дитя, вы слишком упрямы в ущерб себе. Ваше неповиновение ставит вас в опасное положение. Постарайтесь изменить свое поведение. Вам не помешает наладить отношения с леди Шелтон. Она тоже находится в крайне сложном положении. Я видела, как она рыдала при мысли об ожидающих ее последствиях при любой потере бдительности.

– Да, но она оплакивала себя, а не меня, – возразила Мария.

* * *

Постоянное напряжение и окружающая ее враждебность окончательно подкосили Марию. Той весной она тяжело заболела.

– Я себя ужасно чувствую, – пробормотала она, когда леди Шелтон, придя узнать, почему Мария не приступила к своим обязанностям, обнаружила ее лежащей в постели.

– Что вас беспокоит? – не проявив ни капли сочувствия, процедила леди Шелтон.

– У меня все болит, меня знобит… и тошнит. – На глаза Марии навернулись слезы.

– Тогда вам лучше остаться здесь. Мы не можем допустить, чтобы вы заразили принцессу. Я очень надеюсь, что вы умрете. Так будет лучше для всех.

Слова леди Шелтон были точно пощечина. Не в силах справиться с потрясением, Мария зашлась в судорожных рыданиях. Чем она заслужила такие страдания и подобную враждебность? Это все тлетворное влияние подлых Болейнов.

Однако кто-то сообщил королю о болезни дочери, так как осмотреть больную вскоре приехал доктор Баттс, один из лучших придворных медиков, а с ним, к ее удивлению, врач матери доктор де ла Саа. Правда, его не оставляли наедине с Марией и, похоже, запретили упоминать королеву.

– Как там моя мать? – слабым голосом спросила Мария, когда он изучал ее мочу.

– А теперь отдыхайте. – Врач проигнорировал вопрос, но ободряюще улыбнулся, из чего Мария сделала вывод, что мать находится в добром здравии.

Доктора устроили консилиум. Мария надеялась, что они сразу определят характер ее недуга. Впрочем, она ни секунды не сомневалась, что лекарством от всех болезней станет воссоединение с теми, кого она любила. Но доктора ограничились тем, что диагностировали дисбаланс телесных жидкостей, и Мария с горечью поняла, что они предпочитают скрывать истинную природу болезни.

Тем не менее она начала быстро восстанавливаться. Судя по кислым лицам леди Шелтон и ее наперсницы, они действительно надеялись, что Мария не выживет. А когда однажды, вернувшись с рынка, они разыскали ее в буфетной и вручили какие-то таблетки, якобы купленные в аптеке, Мария поняла, что они хотят ее отравить, и в ужасе отпрянула.

– Не нужно так на нас смотреть! – разозлилась леди Шелтон. – Таблетки должны вас подкрепить. Воистину, Элис, эта девчонка не ценит моей доброты. Какая черная неблагодарность! – Отвернувшись от леди Клер, она снова переключилась на Марию: – На месте короля я бы вышвырнула вас из этого дома за неповиновение! Хотя он, конечно, может зайти и гораздо дальше. Не далее как вчера я слышала, что он грозился обезглавить вас за нарушение законов страны.

– Вы лжете! – Мария вспомнила слова леди Брайан и сразу поняла мотивацию леди Шелтон. – Мой отец на такое не способен. Он меня любит, но некая дьяволица сбила его с пути истинного!

– Отлично! – выдохнула леди Клер. – Теперь вы во всей красе явили нам свою порочную натуру.

Черты лица леди Шелтон исказились от гнева, она собралась было что-то сказать, но Мария оставалась тверда в своей решимости постоять за себя:

– Своим жестокосердием вы ничего не добьетесь. Можете не стараться. Вам меня не сломить. Зарубите это себе на носу! – С этими словами она вышла из кладовой, оставив обеих дам с раскрытым ртом.

* * *

Мария искала прибежища в детской. Единственным человеком в доме, кто любил опальную принцессу, была леди Брайан, но она получала свои приказы, и на ней лежала забота о Елизавете.

Елизавета имела во всем преимущество перед Марией. И когда та в очередной раз назвала малышку сестрой, леди Брайан положила руку на плечо бывшей воспитанницы и напомнила:

– Вы должны называть ее миледи принцессой.

– Я никогда этого не сделаю, – заявила Мария.

На лице старой женщины появилось озабоченное выражение.

– Мое дорогое дитя, с вашей стороны крайне неразумно не подчиняться приказам короля. Вы можете попасть в беду, оказавшись в более сложном положении, чем сейчас. И вам не следует становиться в оппозицию к королеве Анне. Учтите, обо всех ваших словах или поступках докладывают наверх.

– Мне все равно! – упорствовала Мария, внутренне сжимаясь от страха.

Интересно, как далеко может зайти Ведьма? Вот если бы отец вспомнил, что она, Мария, его дочь, которую он всегда любил! Ведь отцовские чувства не могли угаснуть, хотя они и задушены страстью к порочной женщине. Но может ли отцовская любовь устоять против козней злой Ведьмы?

– Берегите себя, Мария, – настойчиво повторила леди Брайан.

Она сокрушенно покачала головой и отправилась искать кормилицу, поскольку лежавшая в колыбельке Елизавета внезапно стала капризничать.

* * *

Ближе к вечеру того же дня леди Шелтон, обнаружив Марию в саду с книгой в руках, строго спросила:

– Разве вам не нужно дежурить в детской?

– Леди Брайан сказала, что мои услуги ей пока не требуются, – приготовившись к очередной выволочке, ответила Мария.

Но, к ее величайшему удивлению, леди Шелтон, присев рядом с ней на скамью, вполне миролюбиво произнесла:

– Мария, мне необходимо с вами поговорить. Я рада, что нашла вас здесь, где нас никто не услышит. Мне нужно сказать вам нечто важное, поскольку это единственное, чем я могу помочь. – (Мария с изумлением уставилась на нее. Оказывается, у холодной и придирчивой леди Шелтон тоже есть сердце.) – Вы наверняка считаете меня недоброй, но я нахожусь в сложном положении и подчиняюсь приказам. Королева решительно настроена заставить вас исполнить волю короля и признать Елизавету законной наследницей. Сегодня я получила письмо от ее величества с приказом устроить вам хорошую порку, если вы продолжите упорствовать.

Надо же, сколько злобы! Сердце Марии тревожно забилось.

Напряженно вглядевшись в ее лицо, леди Шелтон продолжила:

– Мне неприятно подчиняться подобным приказам. Моя племянница нередко впадает в крайности и, если ее разозлить, бывает мстительной. Однако я не хочу, чтобы меня считали жестокосердной. Мария, вы хорошая девушка. И на вашу долю выпало множество испытаний. Вы должны знать, что, будь на то моя воля, я с удовольствием оградила бы вас от злобы других людей, хотя вам наверняка кажется, будто я делаю ровно противоположное. И в доказательство своих добрых намерений хочу отдать вам это. – Она протянула Марии ненадписанный пакет. – Откройте.

Мария открыла пакет и, к своей радости, узнала почерк матери.

– Но как вам удалось?!

Леди Шелтон уже открыто улыбалась:

– Это было отправлено мессиром Шапюи под видом письма к леди Брайан от ее сына сэра Фрэнсиса Брайана, которого трудно назвать большим другом королевы. Передавая вам послание вашей матери, я рискую своим положением. Не забывайте об этом.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Мария. – Я никогда не думала…

– Нет. И другие тоже ничего не должны заподозрить. А теперь я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно прочесть письмо. Спрячьте его подальше. А еще лучше, сожгите.

Оставшись в одиночестве, Мария жадно впилась глазами в написанные матерью строчки. У нее все хорошо, писала мать, и она по-прежнему решительно настроена бороться за свои права. Письмо было очень душевным, направленным на то, чтобы успокоить Марию и дать ей понять, что королева постоянно думает о дочери и молится за нее.

Дочь моя, какие бы невзгоды Вас ни преследовали, смотрите на них как на жертвы, принесенные Господу, и оставайтесь тверды в своих убеждениях. Господь посылает нам испытания по силам нашим и никогда не даст непосильной ноши.

Мария читала и плакала, но, закончив чтение и вытерев слезы, почувствовала себя лучше, чем когда бы то ни было. Мать любила ее, Господь заботился о ней, а леди Шелтон оказалась настоящим другом. Во дворец Мария уже возвращалась летящей походкой.

* * *

В голову внезапно пришла мысль, что побег будет лучшим способом помочь матери. Если она, Мария, сумеет убежать из Хатфилда и добраться до порта, то там можно будет сесть на корабль, направляющийся во владения императора, где она окажется в более выигрышном положении для борьбы за свои права. Карл непременно поддержит ее, в этом она не сомневалась. Мария отнюдь не желала, чтобы император пошел войной на короля – боже упаси! – однако угроза войны может вразумить отца и заставить его согласиться с решением папы.

Впрочем, подобная перспектива выглядела весьма пугающей. Мария могла представить самые различные способы побега из Хатфилда, но понятия не имела, как добраться до побережья, находившегося далеко отсюда. У нее не было денег, да и вообще, женщина, путешествующая в одиночестве, подвергала себя большой опасности. Может, ей посодействует мессир Шапюи?

Однако сперва следовало выяснить, что думает о ее плане мать. Мария написала короткое письмо, запечатала его и попросила леди Брайан передать это послание через своего сына мессиру Шапюи, который наверняка найдет способ переправить письмо королеве.

* * *

Во дворце в Хатфилде царило необычное оживление, поскольку прошел слух о том, что король собирается навестить принцессу. У Марии екнуло сердце. Она понимала: появись у нее шанс встретиться с отцом лицом к лицу, он сразу поймет, насколько она несчастна, и их отношения наладятся. И не важно, что леди Шелдон приказала ей во время визита не выходить из своей комнаты. Неповиновение вошло у Марии в привычку, и никто не сможет помешать ей увидеться с отцом.

Но отец так и не приехал. Придворные, одетые во все лучшее, ждали все утро до тех пор, пока Елизавета, лежавшая в парадной колыбели в расшитых золотом пеленках, не принялась вопить во все горло.

От ее криков у Марии разболелась голова. Морально готовая к конфронтации, после того как она своевольно покинет свою комнату, в преддверии встречи с отцом Мария тряслась от ужаса.

– Он уже не приедет. Нам нужно ее покормить, – взяв ребенка на руки, вздохнула леди Брайан.

– Он все еще может приехать, – возразила Мария с тоской в голосе.

Леди Брайан окинула ее пристальным взглядом:

– Нет. Тогда он не успеет после визита сюда вернуться ко двору.

И Мария с упавшим сердцем поняла, что няня права.

* * *

В конце той недели, когда Елизавету уложили для дневного сна и в детской стало тихо, Мария с леди Брайан занялись вышиванием чепчиков для их подопечной.

– Не понимаю, почему отец все-таки не приехал, – сказала Мария.

– Я знаю почему. Я снова получила весточку от Фрэнсиса. Похоже, королева не хочет, чтобы его милость встречался с вами, и она очень рассердилась, когда он заявил, что все равно это сделает. Фрэнсис говорит, она страшно осерчала, а так как она снова носит под сердцем ребенка, король постарался ее умилостивить.

Носит под сердцем ребенка? Мария этого не знала, и у нее внутри все похолодело. А что, если Ведьма на сей раз родит сына?

– Фрэнсис сказал мне, что, когда его милость покинул двор, чтобы поехать сюда, ее милость сразу отправила за ним мастера Кромвеля, поручив ему отговорить его милость от встречи с вами.

Мария улыбнулась. Итак, Ведьма тоже знала, что, стоит королю встретиться со своей опальной дочерью, его любовь к ней победит все возникшие между ними разногласия. Немудрено, что Ведьма встревожилась. И когда несколько дней спустя снова объявили, что король едет в Хатфилд, Мария решила, что отец твердо намерен с ней встретиться.

Однако леди Шелтон получила специальные приказы, и Марию, несмотря на все ее протесты, задолго до приезда короля заперли на чердаке прямо под крышей дворца. На чердаке было душно и пыльно, сваленную в углу старую мебель опутала паутина. Зато перед окном имелся маленький балкончик, выходящий во внутренний двор. Двери на балкон были заперты, но замок оказался ржавым, и Мария прикинула: если сломать замок, то она сможет выйти на балкон и поприветствовать отца, когда тот прибудет сюда. И тогда он непременно потребует, чтобы к нему привели дочь.

Мария попыталась сбить замок, который застрял намертво. Чтобы с ним справиться, определенно понадобится напильник или нож, однако под рукой была лишь книга, которую леди Шелтон позволила взять с собой. Мария тщательно обшарила чердак в поисках удобного подручного средства, на худой конец валявшегося на полу случайного гвоздя. Ничего. Заметив в углу под стропилами старый сундук, она вытащила его и поспешно открыла.

Первая обнаруженная там вещь заставила Марию застыть на месте, на время прервав поиски. Это был маленький портрет ее матери в рамке, который явно убрали от греха подальше. При взгляде на родные черты, запечатленные в более счастливые времена, Мария почувствовала ком в горле. Она поцеловала любимое лицо, мечтая, чтобы оно ожило, хотя бы на миг.

Однако прямо сейчас нельзя было сидеть сложа руки и предаваться воспоминаниям. Отец с минуты на минуту мог прибыть во дворец. Она вернется за портретом позже и спрячет его в своей комнате, чтобы втайне любоваться им. Отложив в сторону портрет, Мария продолжила рыться в сундуке, но, услышав звуки труб, опрометью кинулась к окну. У нее перехватило дыхание, когда она увидела, как отец спешивается и входит в дом, его лицо скрывали поля шляпы с пером. Все пропало! Теперь привлечь внимание отца удастся только тогда, когда он будет уезжать. Нужно во что бы то ни стало открыть эту дверь!

Опустившись на колени перед сундуком, Мария принялась судорожно рыться в его недрах, вышвыривая оттуда старые бумаги, затхлую одежду, сломанные игрушки, и с Божьей помощью обнаружила на самом дне старый охотничий нож с треснувшей костяной рукоятью. Нож был тупым, но вполне пригодным.

Она, казалось, целую вечность возилась с замком, пока он не поддался. Оставив окно чуть приоткрытым, чтобы не пропустить шум во дворе, она попыталась отвлечься чтением, но безуспешно.

И вот наконец, ближе к вечеру, громкие мужские голоса и стук копыт нарушили тишину. Мария в мгновение ока оказалась на балконе, а там, во дворе, был отец. Он садился на лошадь и, словно по наитию, подняв глаза, увидел дочь. Его красивое лицо вспыхнуло от едва уловимой эмоции, которую Мария не сумела расшифровать. Она упала на колени, воздела в мольбе руки, по ее щекам заструились слезы. Явно растроганный, отец поклонился в седле, дотронувшись кончиками пальцев до головного убора, и все члены свиты последовали примеру своего суверена, после чего он, не оглядываясь, ускакал прочь.

* * *

Итак, отец не остановился побеседовать с ней. Мария попыталась проглотить горькую пилюлю разочарования. Он, конечно, не хотел расстраивать Ведьму, особенно сейчас, когда та была на сносях. Оставалось успокаивать себя тем, что когда Ведьма узнает о том инциденте, а она наверняка узнает, то придет в дикую ярость.

Леди Шелтон в самом скверном настроении пришла на чердак освободить пленницу.

– У вас получился неплохой маленький спектакль! – едко заметила она. – Жаль только, что все без толку.

Мария пропустила мимо ушей слова леди Шелтон, поскольку у нее за спиной стояла леди Клер, а если они находились вдвоем, их издевки отличались особой ядовитостью. Однако, когда поздно вечером леди Шелтон заглянула к Марии, на сей раз она была одна.

– Прошу прощения за сегодняшнюю неприятную сцену. Я человек подневольный и выполняю приказы. А их неисполнение может стоить мне больше чем жизни. Я и так уже слишком далеко зашла, – понизив голос, произнесла леди Шелтон и после секундного колебания шепнула Марии на ухо: – Во дворце повсюду шпионы. Все, происходящее здесь, сразу становится известно при дворе. Кто-то понял, что я пыталась смягчить суровое обращение с вами. В результате я получила выговор от герцога Норфолка и брата королевы лорда Рочфорда за то, что слишком хорошо и уважительно относилась к вам, тогда как мне следовало третировать вас, как бастарда, и подвергать поношению.

– О нет! – ахнула Мария. – Но как они узнали?

– Полагаю, они догадались, когда в тот раз я отказалась вас выпороть. Но я постояла за себя и за вас. Я ответила им, что, каким бы ни был ваш статус, вы, с вашими добродетелями, заслуживаете уважения и достойного обращения.

– Спасибо вам за ласковые слова, – сказала Мария.

Она снова была тронута неожиданным проявлением доброты со стороны этой суровой на вид женщины. Что еще раз подтверждает: внешность обманчива.

– Не стоит благодарности, – вздохнула леди Шелтон. – В будущем мне придется быть осмотрительнее и, возможно, более строгой. Итак, вы знаете, что я об этом думаю. А теперь мне пора идти. Никто не должен знать, что я была здесь.

Приободренная неожиданной поддержкой, Мария продолжила отстаивать свои права наследницы престола. Но когда в следующий раз в Хатфилде появилась свита короля, Марию заперли в комнате, откуда уже не было выхода, поскольку леди Шелтон собственноручно заколотила гвоздями все окна.

– Я хочу защитить вас от самой себя! – заявила она. – Вы слишком прямолинейны себе во вред, и всегда найдется кто-нибудь, кто с удовольствием на вас донесет.

Мария тяжело переносила заточение. Ей хотелось рассказать всему миру, как дурно с ней обращаются! Когда она убежит, вот тогда-то они и попляшут! Но как это сделать? Она с нетерпением ждала вестей от матери.

Когда посетители отбыли, леди Шелтон открыла дверь и сунула Марии в руку письмо, прошептав при этом:

– Только ничего не говорите.

Вернувшись в свою комнату, Мария с радостным замиранием сердца увидела, что письмо от матери. Тон письма был суровым. Королева велела, чтобы дочь не смела даже думать о побеге из Англии. Она должна во всем подчиняться воли отца, за исключением тех вещей, которые касаются ее нравственных принципов.

Мария удрученно села на пол и разрыдалась. Последнее прибежище оказалось закрыто для нее. А ведь она так надеялась! В такие моменты она даже жалела, что мать настолько святая женщина.

Глава 8

1534 год

Как-то в июле Мария отнесла Елизавету в цветник и усадила на расстеленное на лужайке стеганое одеяло. Малышке исполнилось десять месяцев, и ее шаловливые ручки были повсюду. И вот прямо сейчас она запихивала себе в рот маргаритки. Мария отобрала у нее цветы и, чтобы предотвратить недовольные вопли, начала плести из них венок. В этот самый момент на лужайке появилась леди Брайан:

– Миледи Мария, прибыл граф Уилтшир. Он ждет вас в зале. Я присмотрю за малышкой.

Мария сразу внутренне ощетинилась. Чего хочет отец Ведьмы? Неужели ее, Марию, ждут новые издевательства? Разгладив юбки, она высоко подняла голову и величавой походкой направилась во дворец – принцесса до кончиков ногтей.

Она обнаружила в зале графа в компании других лордов. Леди Шелтон тоже была там.

– Милорд Уилтшир… – Мария устремила на него немигающий взор и не отводила глаз до тех пор, пока он не изобразил некое подобие поклона.

– Миледи Мария, – произнес он, – меня прислали, чтобы, согласно закону, заставить вас принести присягу о признания Акта о престолонаследии.

У Марии екнуло сердце. Итак, решение принято. Она собиралась бросить вызов отцу. Иного выбора не было. Ей стало нехорошо, но она, не подав виду, сделала глубокий вдох и твердо произнесла:

– Я законная дочь короля и его законная наследница. А папа римский назначен самим Иисусом Христом главой Церкви. Поэтому я не могу принести такой присяги.

Леди Шелтон, не дав лордам опомниться, принялась с истошными криками яростно трясти Марию:

– На месте короля я бы лишила вас головы за открытое неповиновение!

Вырвавшись из ее цепких рук, Мария твердо заявила:

– Это вовсе не открытое неповиновение. Я борюсь за правое дело…

– Довольно! Я не желаю слушать ваши крамольные речи, – перебил ее Уилтшир. – Оставьте ее, сестра. Горбатого могила исправит. Пусть идет к погибели своим путем. А теперь я должен передать его милости и королеве ответ этой строптивицы. И могу вас заверить, он им не понравится.

– Немедленно ступайте в свою комнату! – прошипела леди Шелтон.

Мария на дрожащих ногах взбежала по лестнице. Захлопнув за собой дверь, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять сердцебиение. Все кончено. Она прошла точку невозврата и нарушила закон. Дрожа от ужаса, она представляла, какое наказание ее ждет. Но она твердо стояла на своем и не поддалась страху. Королева Изабелла наверняка гордилась бы ею.

У Марии невольно возник вопрос: как долго она сможет выдерживать подобное давление? Мысли об Изабелле навеяли воспоминания о безумной королеве Хуане, бросившей тень на весь королевский дом Кастилии. Может ли безумие стать результатом страданий? Неужели они именно это пытаются сделать? Неужели они хотят свести ее, Марию, с ума?

* * *

Мария пребывала в адском напряжении в ожидании того момента, когда на нее обрушится гнев отца. Но дело ограничилось приказом Ведьмы, который передала леди Шелтон.

– Она требует, чтобы я задала вам, как проклятому бастарду, хорошую трепку. Это ее слова, не мои. – Леди Шелтон увлекла за собой Марию в оконную нишу, подальше от глаз работников детской, якобы с целью устроить девушке нагоняй за некий проступок. – Я не стану этого делать, – шепотом добавила леди Шелтон, после чего громко произнесла: – И не вздумайте повторять подобные выходки!

– И это все наказание, которое я должна понести? – прошептала Мария.

– Сейчас я не могу говорить, – пробормотала леди Шелтон. – Потом.

За ужином леди Шелтон заметила, что собирается немного прогуляться по саду.

– Ночи становятся длиннее, и, возможно, это мой последний шанс насладиться сумерками, – сказала она.

– Слишком холодно для моих старых костей, – ответила леди Брайан.

Служанки охотно ей поддакнули. Они собирались в честь первого дня рождения Елизаветы украшать детскую.

Мария промолчала. Она поняла сообщение.

После того как убрали со стола, Мария накинула плащ, спустилась по тайной лестнице в унылый сад без цветов и прошла по гравийным дорожкам. Леди Шелтон ждала ее в тенистой беседке.

– Нам нельзя здесь задерживаться, – предупредила леди Шелтон. – Я только хотела вам сообщить, что у ее милости не будет ребенка.

– Она что, потеряла его?

– Это был мальчик. Мертворожденный. Все держится в тайне. Как вы понимаете, король не слишком доволен.

Леди Шелтон явно собиралась сказать больше, но промолчала из соображений лояльности. Ведь Анна как-никак была ее племянницей.

– Так он поэтому решил меня не наказывать?

– Думаю, у него на уме совсем другие вещи. И поговаривают, будто он побаивается императора.

Что было не лишено смысла. Пока отец опасается возмездия со стороны кузена Марии Карла, им с матерью ничего не угрожает. Да и вообще, думала Мария, направляясь обратно в сторону дворца, если после потери ребенка Анна лишится благосклонности короля, о чем оставалось только молиться, он куда менее охотно будет выполнять ее требования и третировать старшую дочь.

Прошло совсем немного времени, и она поняла, что не ошиблась в своих расчетах. Влияние Ведьмы явно становилось слабее. Мария была приятно удивлена, когда к ней в Хатфилд приехали все те, с кем она общалась в более счастливые времена: Генри Поул, леди Эксетер и другие придворные, наверняка решившие, что сейчас это вполне безопасно. Мария тепло их приняла, хорошо понимая, что они пренебрегали ею не по собственной воле. Было отрадно видеть, как они радовались встрече.

А затем пришло письмо от Ведьмы, в котором та призывала Марию не падать духом, поскольку ее неприятности скоро закончатся. Мария толком не знала, как относиться к подобному пожеланию. А вдруг это предупреждение, что она скоро умрет? Или угроза? Навряд ли. Возможно, Анна поняла, что, учитывая ее шаткое положение, в один прекрасный день ей, вероятно, придется умолять Марию о милосердии.

Вдохновленная последними событиями, Мария чувствовала себя гораздо лучше и уже не сомневалась, что отец вскоре протянет ей оливковую ветвь. Но затем в ноябре до нее дошли новости о принятии Акта о супрематии, провозгласившего короля верховным главой Церкви Англии. Мария с ужасом поняла, что этот акт ознаменовал окончательный разрыв Церкви Англии с Римско-католической церковью. Теперь папа, или епископ Римский, как должны были называть его подданные Генриха VIII, не имел власти в Англии. Все эти нововведения терзали Марии душу, не давая спать по ночам.

Она понимала, что Англия оказалась изолирована от христианского мира. Одному Богу известно, как отреагируют на все это другие европейские монархи. Ведь большинство из них были искренне преданы папе и будут считать ее отца еретиком. И теперь ему, человеку, который, по его собственным словам, не желал иметь ничего общего с еретиками, оставалось надеяться лишь на дружбу германских князей-протестантов. Мария содрогалась при мысли, что отец подверг опасности не только свою бессмертную душу, но и души всех его подданных, включая и душу дочери.

Мария была рада, что отказалась принять присягу. Узнав об этом, его святейшество и император сразу поймут, что она истинная дочь законной и единственной Церкви! Вот если бы перевести часы назад и попасть во времена счастливого детства, когда все в мире Марии было хорошо! Господь воистину испытывает ее, как будет испытывать и многих других.

1535 год

Рождество выдалось нерадостным. Мария так опасалась последствий Акта о супрематии, так страшилась будущего и так переживала из-за разлуки с любимыми людьми, что не получала удовольствия от празднований. С ней повторилась прошлогодняя история: упадническое настроение привело к тяжелой болезни. То, что начиналось как обычная простуда, быстро переросло в лихорадку с сухим кашлем, и вскоре в груди Марии скопилось столько мокроты, что стало трудно дышать. Придворные медики с обеспокоенным видом склонялись над постелью больной, а леди Шелтон стояла рядом, заламывая руки и уже не скрывая волнения. Все явно боялись смертельного исхода.

– Мы собираемся сообщить королю о вашей болезни, – сказала леди Шелтон, когда доктора удалились. – Он наверняка, как и в прошлый раз, пришлет своего личного врача.

– Вот если бы рядом со мной была моя матушка! Единственное, что мне нужно, чтобы пойти на поправку, – ее ласковое слово и веселая улыбка. – Мария вспомнила, как королева когда-то собственноручно ухаживала за ней и стерегла ее сон. – Ради всего святого, уговорите его милость разрешить моей матери приехать ко мне! Клянусь, мы не будем ничего замышлять против него, если он опасается именно этого.

– Хорошо, я попрошу короля, хотя за успех не ручаюсь, – с сомнением в голосе ответила леди Шелтон.

– Я буду молиться, чтобы он согласился! – выдохнула Мария, снова чувствуя стеснение в груди.

Но какой-либо реакции королевского двора Мария так и не дождалась. Миновал ее девятнадцатый день рождения, оставшийся незамеченным, февраль сменился мартом, Марии становилось все хуже, и она уже стала терять надежду, но затем, как ни странно, недуг отступил, и к апрелю она сумела вернуться ко двору Елизаветы, который за это время успел переехать в Элтем.

Летом Мария с ужасом узнала, что епископ Фишер и сэр Томас Мор были казнены за отказ принять присягу. Сэра Томаса, шептались люди, осудили на основании лжесвидетельства. Такого порядочного, доброго человека… Об этом было невыносимо думать. И если этих людей, которых отец когда-то любил и уважал, могли обречь на лютую смерть, то на кого в следующий раз обрушится топор палача?

Они были не единственными, пострадавшими за веру. Марии стало дурно, когда она услышала, что троих монахов-картезианцев повесили, выпотрошили и четвертовали за отказ признать короля верховным главой Церкви. Несчастных не спасли даже тонзуры. А ведь она тоже отказалась дать присягу! И вот теперь она на коленях молила Господа дать ей сил смело принять любую участь, уготованную судьбой.

* * *

Тем летом Шапюи сумел передать Марии еще одно послание. Он призывал Марию сохранять бодрость духа, так как император был ее другом. Все поголовно ненавидят Леди – Шапюи именно так называл Ведьму, – и народ считает Марию законной наследницей. Елизавете еще нет и двух лет, и если с королем что-нибудь случится, то у Марии появится отличный шанс занять трон. Даже Кромвель, главный союзник Ведьмы, демонстрировал тайную поддержку Марии и обсуждал с Шапюи возможность изменения Акта о престолонаследии с целью признания ее наследницей короля. И хотя Анна, каким-то образом об этом прознав, пригрозила Кромвелю расправой, он не обратил особого внимания на ее угрозы. «По его словам, прямо сейчас она не может ничего ему сделать», – писал Шапюи.

Счастливая звезда Анны, похоже, закатилась. Она не родила сына, которого король так страстно желал, и в результате лишилась многих сторонников. В глубине души Мария надеялась, что отец поймет, какой катастрофической ошибкой стал брак с Анной, и даст ей отставку. После чего он наверняка сочтет себя обязанным вызвать мать и снова сделать Марию своей наследницей. Вдвоем с матерью они уговорят короля, что королева может не менее успешно править страной, как в свое время правила Изабелла. Перед Марией, похоже, открывалось блестящее будущее, стоит только протянуть руку.

Осенью пришли очередные хорошие новости. Наслаждаясь мягким осенним солнцем, она читала письмо от Шапюи на скамейке в саду. Император, который воевал с турками, одержал великую победу, отогнав неприятеля от восточных границ империи. Король и леди Анна, сообщал посол, были похожи на побитых собак – так расстроило их это известие. Ведь теперь Карл мог спокойно пойти войной на Англию в интересах королевы и своей кузины Марии. Что ж, отец наверняка крайне обеспокоен. В глазах почти всего христианского мира он выглядел мятежным еретиком, что вполне могло оправдать вторжение армии Карла.

В тот месяц Мария получила подтверждение народной любви к ней. Когда они с Елизаветой покидали Гринвич, у ворот их ждала толпа женщин, которые окружили ехавшую верхом Марию. Женщины плакали и кричали, что она законная принцесса. Растерявшись, она не знала, то ли улыбаться, то ли просто кивать, поскольку поощрять их было опасно, хотя подобная лояльность не могла не радовать. Но тут появились стражники короля и поспешно оттеснили женщин. К своему величайшему удивлению, Мария узнала среди них невестку Ведьмы, леди Рочфорд. И ее тоже, несмотря на протесты, оттащили прочь. Отлично! Все это наглядно показывало, куда дует ветер.

Ничего удивительного, размышляла Мария, когда они продолжили путь, что леди Рочфорд отвернулась от Анны. Отец леди Рочфорд, лорд Морли, был старым другом семьи. Несколько лет он провел при дворе прабабушки Марии, леди Маргарет Бофорт, и подружился с епископом Фишером, который был ее капелланом. И казнь Фишера вполне могла отвратить сердце леди Рочфорд от Ведьмы.

В ноябре Мария узнала, что у нее появилось еще больше влиятельных друзей. Она получила письмо от сэра Фрэнсиса Брайана, в котором тот заверял, что он вместе с остальными тайно действуют в ее интересах. Мария не совсем поняла, что именно он имел в виду, но вопреки всему надеялась, что они оказывают давление на отца, чтобы тот восстановил право старшей дочери на престолонаследие. Было отрадно знать, что у нее есть добрые друзья, хотя то, что было написано в письме дальше, до смерти напугало Марию. Она должна быть крайне осторожной, предупреждал сэр Брайан.

Король, Ваш отец, заявил Совету, что не намерен жить в страхе, терзаемый подозрениями, не станете ли Вы, Ваше Высочество, и Ваша матушка подстрекать императора к вторжению. Он велел прямо на следующей сессии парламента провести разбирательство в отношении вас обеих, а иначе он, не дожидаясь решения парламентариев, вынесет его сам. Увидев, в каком шоке пребывают советники, он заявил, что, даже если из-за этого лишится короны, он не отступится и доведет дело до конца. Уверяю Вас, мессир Шапюи сообщил об этом императору, а также информировал его, что Леди какое-то время замышляла умертвить Вас и Вашу мать. Однако, по мнению его императорского величества, все эти угрозы направлены на то, чтобы Вас запугать. Он говорит, если Вы действительно окажетесь в опасности, Вам следует покориться воле короля и принять присягу. Впрочем, император не способен поверить, что король может оказаться настолько бессердечным, чтобы предать смерти собственную жену и дочь, пусть он и обошелся с вами обеими крайне жестоко. И я склонен с этим согласиться. Сомневаюсь, что его милость настолько далеко зайдет, хотя Леди вполне способна на это, поскольку она всем заправляет, отдает приказы и держит все в своих руках, ну а король не осмеливается ей перечить. Поэтому советую Вашему Высочеству не терять бдительности.

Слезы помешали Марии дочитать письмо. Невероятно, что отцу хватило жестокости даже помыслить об убийстве родной дочери и ее матери. Опустившись на пол возле кровати, Мария рыдала несколько часов подряд и, когда леди Шелтон застала ее в невменяемом состоянии, рассказала ей о письме сэра Брайана.

Леди Шелтон нахмурилась, и Мария поняла, что поставила воспитательницу в крайне сложное положение. Наконец та успокаивающе похлопала Марию по плечу:

– Я согласна с сэром Фрэнсисом. Думаю, это пустые угрозы. Анна сейчас очень уязвима, и она это знает. У нее много врагов, и не исключено, что король начинает от нее уставать. Она имеет обыкновение нападать первой, когда чувствует угрозу. Не думаю, что вам следует волноваться. Но хочу вас предупредить: вы должны прекратить все контакты с сэром Фрэнсисом Брайаном. Сейчас не самое подходящее время, чтобы навлекать на себя гнев короля. Если вас разоблачат, меня будут ждать ужасные неприятности.

– Я не стану ему отвечать, – пообещала Мария.

Она была благодарна леди Шелтон, что та не потребовала прекратить общение с мессиром Шапюи. Похоже, в ближайшие недели его помощь может оказаться нелишней.

* * *

И Мария не ошиблась. Ощущение опасности еще больше усилилось, когда в декабре стало известно, что Анна опять понесла, и двор Елизаветы охватило ликование. Однако Мария, терзаемая страхом за будущее, даже не смогла заставить себя улыбнуться. Анна, стоявшая на страже интересов своего еще не родившегося сына, станет, подобно львице, бороться с угрозами его безопасности и права престолонаследия. Причем главной угрозой она будет считать старшую дочь короля. Мария молилась, чтобы у отца достало сил противостоять требованиям Ведьмы. А если она родит сына?

Мария жила в постоянном страхе, что от нее снова потребуют принести присягу. Ведь, невзирая на последствия, она должна будет отказаться. Ни за какие земные блага она не согласится с тем, что ее родители жили в грехе, и не оспорит решение папы, признав себя бастардом. Однако в первую очередь она боялась не за себя, а за свою мать. Как сказалось на ней напряжение долгих лет страха и печали? И как она провела одинокое Рождество, отрезанная от мира в замке Кимболтон в Фенских болотах, куда ее недавно сослали? Получили ли ее тюремщики приказ мучить узницу? Марию терзала неизвестность. Она страстно хотела оказаться рядом с королевой, положить голову ей на грудь и найти утешение в материнских объятиях.

Глава 9

1536 год

Примерно через неделю после Нового года леди Шелтон пришла за Марией в детскую:

– Миледи Мария, можно вас на пару слов, пожалуйста.

Девушка прошла вслед за ней в галерею. Там, чуть поодаль, леди Клер болтала со служанками. Покосившись на нее, леди Шелтон повернулась к Марии:

– Ваша мать скончалась.

Эти слова буквально сбили Марию с ног. В висках застучало, перед глазами стало темно.

– Нет! Нет! Этого не может быть. – Она схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть.

– Боюсь, это правда. Она умерла три дня назад.

– Но она ведь не была больна!

– Очевидно, она уже какое-то время чувствовала недомогание. – Взгляд леди Шелтон был устремлен в сторону Элис Клер. – Вы можете удалиться в свою комнату и оставаться там, пока не придете в себя.

Мария на дрожащих ногах побрела прочь, слезы застилали глаза. Она не могла в это поверить. Ее обожаемая мать мертва! Отошла в мир иной. Ради этого она и страдала. Что было более чем трагично. Марии казалось, что солнце упало с небес и она погрузилась в черную пучину скорби. Такое невозможно пережить.

Она не пошла к себе в комнату, а направилась в часовню, пытаясь осознать страшную новость, однако в голове возникали все новые вопросы. Почему никто не сказал ей, что королева болела? Тогда она, Мария, морально подготовилась бы к печальному исходу. А может, это очередные происки Ведьмы: держать ее в неведении, чтобы шок утраты оказался вдвойне сильнее?

Мария, терзаемая страшными подозрениями, стояла на коленях перед алтарем и молилась за свою усопшую мать, эту святую женщину, душа которой наверняка уже была в раю. А что, если кто-то решил ускорить конец королевы? Может, ее за обедом накормили чем-то плохим, как в свое время Ведьма угрожала Марии? Ей хотелось спросить Шапюи, что ему известно и разделяет ли он ее подозрения. Однако она не стала ему писать. Было бы нечестно просить леди Брайан нарушить приказ короля. И все-таки Мария мечтала получить письмо от Шапюи и хотя бы немного утешиться тем, что он скорбит вместе с ней.

Время, казалось, замерло. Мария не знала, как долго она молилась, стоя на коленях. В детскую она вернулась уже в темноте. Елизавета, которой минуло два года, закатила истерику, отказываясь ужинать; характер малышки был под стать ее рыжим волосам. Леди Брайан, не обращавшая внимания на капризы своей подопечной, убрала со стола еду, сопроводив это словами:

– Ничего другого у меня для вас нет, миледи принцесса. Так что хотите ешьте, хотите нет… – Заметив Марию, она не закончила фразу и ласково обняла девушку. – Вы в порядке, дитя мое?

– Теперь я никогда не буду в порядке.

Мария чувствовала себя странно, но надеялась, что на сей раз не заболеет, как тогда, в прошлом году, или за год до того. Она покачнулась и непременно упала бы, если бы леди Брайан, уронив блюдо с нетронутым ужином, не подхватила бы ее.

– Живо в постель, миледи! – строго сказала старая женщина.

Мария была только рада выполнить приказ. Единственное, чего ей хотелось, – это забыться и уснуть, избавившись от невыносимой печали.

К вечеру у нее начались жар и горячечный бред. Леди Шелтон сидела у постели больной, прикладывая ей ко лбу мокрую тряпочку. Мария будто сквозь туман услышала, как врач сказал, что теперь все в руках Господа, однако эти слова ничего не значили для нее. Затем до Марии донесся голос леди Клер:

– Для всех будет лучше, если она умрет. Не понимаю, чего ради вы тратите свое время, ухаживая за ней.

– Это мой христианский долг, – ответила леди Шелтон. – Не забывайте, я отвечаю за нее перед королем.

– И перед королевой! – добавила леди Клер.

Однако Мария уже провалилась в бессознательное состояние и не слышала конца разговора.

И только через две недели она почувствовала себя лучше, но лишь телом, отнюдь не душой. Душа по-прежнему страдала. Обожаемая матушка, путеводная звезда Марии, покинула этот мир, причем умерла она не в окружении любящих людей, а в полном одиночестве, без поддержки родных и близких. Мария не знала, как теперь жить без нее, как вообще примириться с тем фактом, что в этой жизни ей больше не суждено увидеть мать, ведь встреча с опальной королевой была сосредоточием всех ее надежд и упований. Учитывая, что отец находится в плену у Ведьмы, женщины, сломавшей жизнь им обеим, Мария с таким же успехом могла считать себя сиротой.

Надо отдать ей должное, леди Шелтон всячески старалась поднять настроение своей подопечной, предлагая скоротать вечер за игрой в карты или в загадки. Леди Брайан обрадовалась возвращению Марии в детскую и постаралась, чтобы та как можно больше времени проводила с Елизаветой, чьи безнаказанные проделки могли отвлечь любого. Мария очень старалась сделать над собой усилие. Она словно находилась в двух измерениях: в одном она с головой ушла в свое горе, а в другом – жила обычной жизнью, болтала и даже смеялась.

В последнюю неделю января она получила письмо, на котором стояла печать Ведьмы. Чисто внешне послание можно было считать очередной оливковой ветвью: Марию приглашали ко двору, где она, избавленная от необходимости нести шлейф королевы, будет всегда идти рядом с ней. Но только при условии, что Мария подчинится законам отца. Мария читала письмо, кипя от ярости. Она никогда не опорочит память матери, приняв подобное предложение. Прямо сейчас не могло быть и речи о примирении с Анной Болейн. И наоборот, Мария твердо решила взяться за дело, которое ее мать не сумела довести до конца, и продолжить борьбу за восстановление своего законного места в череде наследников престола.

* * *

В начале февраля леди Брайан передала Марии очередное письмо от мессира Шапюи. Когда она прочла письмо, сердце радостно забилось. Наконец-то, наконец-то отец, похоже, решил взяться за ум! Посол сам видел, как в день похорон королевы Екатерины в аббатстве Питерборо король уделял особое внимание госпоже Сеймур и дарил ей дорогие подарки. Джейн Сеймур! Само Провидение распорядилось так, чтобы из всех дам, на которых мог упасть благосклонный взор короля, он выбрал именно ее. Ведь Джейн была Марии другом. Насколько крепкой окажется их дружба, покажет время, да и вообще, любовная интрижка могла закончиться ничем, тем не менее Мария молилась, чтобы любовь короля расцвела пышным цветом и Джейн смогла уговорить его стать добрее к старшей дочери.

Когда, перевернув страницу, Мария стала читать дальше, у нее глаза полезли на лоб. У Леди, оказывается, произошел выкидыш на сроке примерно пятнадцать недель, и по всем признакам утробный плод был мужского пола. «Она потеряла не только ребенка, но и своего спасителя», – писал Шапюи, добавив, что король был глубоко разочарован и очень зол. Мария не могла не видеть в этом руку Господа. Теперь отец непременно поймет, что сделал чудовищную ошибку, женившись на Ведьме.

* * *

Шли дни, потом недели, однако Мария больше не получала требований признать Ведьму королевой, а Елизавету – наследницей престола. Словно по мановению волшебной палочки, все как один подобрели к опальной принцессе, даже леди Клер. Мария не смела надеяться, что король сменил гнев на милость, но, когда, к ее величайшей радости и удивлению, он прислал ей внушительную сумму денег на всякие женские прихоти, будущее внезапно предстало перед ней в более радужном свете. Она уже видела, как ее приглашают ко двору и она воссоединяется с отцом. Анну, конечно, отошлют прочь, и она будет жить в том же забвении, что и бедная матушка, ну а Елизавету хорошо обеспечат, как в свое время Генри Фицроя. Марии не хотелось, чтобы сводная сестра страдала.

Мария подозревала, что Ведьма пребывает в отчаянии, в чем не было ничего удивительного. Ведь она не смогла подарить королю сына и потеряла многих своих клевретов. Она снова написала Марии письмо, причем на сей раз предлагая ей руку дружбы без всяких условий. Если Мария прибудет ко двору, то в эти скорбные дни она, Анна, станет ей второй матерью. Мария разорвала письмо. Как смеет подобная женщина пытаться занять место обожаемой матушки, которую собственноручно сместила и намеренно свела в могилу?!

– Передайте леди Анне, – сказала Мария гонцу, – я не могу согласиться на ее предложение, поскольку оно противоречит моим понятиям о чести и совести.

Стоявшая рядом леди Шелтон внезапно залилась слезами:

– Прошу вас, леди Мария, хорошенько подумать о своем положении.

– Я подумала! – парировала Мария. – Она никогда не будет мне другом. Я никогда не прощу ей того, что она сделала с моей матушкой и со мной.

Однако леди Шелтон на этом не успокоилась. Она настоятельно уговаривала Марию принять предложение Анны. Но Мария оставалась непоколебима и еще больше укрепилась в своем решении, когда обнаружила в комнате леди Шелтон, куда зашла за шелками для вышивания, письмо от Анны, в котором та признавалась, что сделала свое предложение Марии скорее из милосердия, нежели из-за того, что их с королем волнует, какую позицию та займет.

Мария не осуждала леди Шелтон за попытку надавить на нее. Похоже, та искренне считала, что Марии будет лучше при дворе. Тем не менее, учитывая последствия выкидыша Анны, леди Шелтон оценивала собственное положение и думала о будущем, поскольку племянница впала в немилость короля, а Мария могла снова добиться его благосклонности.

К большой радости Марии, к ней стал приезжать слуга Шапюи, привозивший последние придворные новости.

– Я удивлена, что вам разрешили приехать сюда, – сказала она гонцу Шапюи. – Ведь это прямое нарушение приказа короля.

– Мой хозяин платит вашей воспитательнице, – ответил он.

Выходит, Шапюи подкупил леди Шелтон, чтобы та разрешила его слуге навещать Марию. А вскоре стало ясно, что Шапюи писал и самой леди Шелтон, поскольку та передала Марии обнадеживающее известие, что король подумывает о том, чтобы взять себе новую жену. Оставалось лишь молиться, что это будет Джейн Сеймур. Ему, конечно, придется избавиться от Ведьмы, что, впрочем, не представит особой сложности, поскольку она, в сущности, не являлась ему законной женой.

Несмотря на столь отрадные изменения в лучшую сторону, Мария оставалась раздраженной и недовольной. Более того, к ней вернулись старые недуги. Ее крайне встревожило письмо, в котором Шапюи выражал подозрение, что Екатерину отравили. По словам посла, на вскрытии обнаружилось, что сердце королевы было черным, с отвратительным наростом с внешней стороны, а личный врач Екатерины признался, что у него нет сомнений в причинах смерти. Шапюи считал, что в разливное уэльское пиво, которым напоили королеву незадолго до кончины, подмешали медленно действующий яд. Посол не сомневался, что она была убита в результате козней дьяволицы и что Мария – следующая на очереди. В связи с чем он уже обратился к императору с просьбой одобрить план отправки Марии за границу, в его владения, где она будет в безопасности.

Кровь застыла у Марии в жилах, когда она прочла письмо. Она не сомневалась, что врач прав. В груди вскипела еще более жгучая, чем раньше, ненависть к Ведьме. Нет, она, Мария, не останется в Англии, чтобы быть убитой, подобно матери. Загнанная в угол, опасающаяся за свое будущее и будущее Елизаветы, Анна могла быть крайне опасна.

Мария начала мало-помалу тайком собирать пожитки в спрятанный под кроватью мешок. Она не могла взять с собой много вещей, только самое необходимое для путешествия, но император наверняка снабдит ее всем недостающим. Как чудесно будет снова почувствовать себя законной наследницей английского престола!

Она нетерпеливо ждала новостей, не испытывая при этом ни капли страха. Но, получив письмо от Шапюи, она не поверила своим глазам. Карл забраковал их план. Если Мария отправится в добровольное изгнание, это будет равносильно отказу от прав на престол. Несмотря на горькое разочарование, она поняла, что император прав. Да и Шапюи был весьма убедителен.

Вы не должны волноваться из-за Леди. На стороне Вашего Высочества симпатии и поддержка Ваших родственников Плантагенетов, Сеймуров, Брайанов и всех тех, кто хочет помочь Вам восстановить свое право на престол. Все противники Леди возлагают на Вас свои надежды. Король очарован госпожой Сеймур, которая является Вашим другом и истинной сторонницей империи. Не сомневаюсь, что она станет прекрасной королевой Англии. Мастер Кромвель уже какое-то время ратует за возобновление дружбы Англии с императором, а этот новый союз пойдет на пользу Вашему делу. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы уговорить короля признать Вашу легитимность.

На глаза Марии навернулись слезы. В лице Шапюи она обрела настоящего и преданного друга. Она всегда это знала. Он еще ни разу ее не подвел. Она многое отдала бы, чтобы поговорить с ним и поблагодарить за его доброту. Вот если бы в один прекрасный день выйти замуж за такого человека, как он! Она еще никогда не встречала мужчину, который нравился бы ей больше.

По мере приближения двадцатого дня рождения Мария, естественно, начала задумываться о том, сумеет ли она вообще когда-нибудь выйти замуж. Пока на ней стояло клеймо бастарда, о замужестве можно было забыть. Да и вообще она не могла выйти замуж за человека ниже себя по положению – этого не позволила бы ей гордость. И хотя сердце лелеяло фантазии о Шапюи, разум твердил, что их брак невозможен, и Мария выбросила эти мысли из головы. А кроме того, за те пять лет, что они не виделись, она успела сильно повзрослеть.

* * *

В марте Мария узнала от Шапюи, что император поручил ему начать переговоры с королем об альянсе. Учитывая начавшуюся между Испанией и Францией войну, Карл нуждался в новом союзнике. Мария возликовала, узнав о планах императора, ведь это означало, что дни Ведьмы как королевы, скорее всего, сочтены, поскольку Карл наверняка поставит одним из условий договора о дружбе восстановление Марии в ее правах. Посол писал:

Ваши друзья работают над расторжением союза короля с Леди, что облегчит возвращение Вам прав наследования. Император поручил мне действовать в этом направлении.

Мария чувствовала растущее в груди волнение. Ах, если бы мать, эта святая женщина, могла бы быть здесь, чтобы своими глазами увидеть торжество справедливости и неотвратимость возмездия! Какая трагедия, что она преждевременно умерла! Однако мать наверняка сейчас улыбается с небес, понимая, что ее жертвы не пропали втуне.

* * *

Если леди Шелтон и была в курсе происходящего, то не проронила ни слова. Наедине с Марией она выказывала ей дружеское расположение, а на людях демонстрировала лояльность племяннице. Впрочем, в апреле Мария поняла, что, как ни крути, а для любого человека своя рубашка ближе к телу.

– Посол императора наконец признал королеву! – размахивая письмом, сообщила леди Шелтон, когда столкнулась с Марией в галерее.

Мария застыла на месте:

– Мессир Шапюи?

– Он самый! Он поклонился ей в часовне. А это явный знак, что император хочет стать ей другом.

Мария потеряла дар речи. Три года Шапюи упорно отказывался признавать Ведьму королевой. Невозможно было поверить в его реверансы в ее адрес.

Потрясенная до глубины души, Мария написала холодную записку с выражением крайнего неодобрения и отдала гонцу. Через день гонец вернулся с покаянным письмом от Шапюи.

Обмен приветствиями в церкви – это требование правил приличия. Я оказался в трудном положении: у меня не было выбора, по крайней мере сейчас, когда император ищет союзников. Тем не менее я не стал целовать руки той женщины или разговаривать с ней, и я твердо намерен больше не перемолвиться с ней ни словом. Мне стыдно, что кто-то мог поверить, будто я предал Ваше Высочество и наших друзей.

Более-менее успокоившись, Мария сожгла письмо. До нее дошло, что отец вполне мог подстроить встречу в часовне, чтобы Шапюи невольно оказался лицом к лицу с Ведьмой. Но если отец собирался с ней разводиться, зачем ему нужно было, чтобы посол признал ее королевой?

* * *

Апрельское солнце уже клонилось к закату, и Мария, закутавшись в меха – по приказу короля после Пасхи в королевских дворцах не разводили огонь, – сидела одна в своей комнате и читала при зажженных свечах. Час спустя, когда за окнами стало совсем темно, в дверь постучали. В комнату вошла служанка:

– Миледи Мария, в саду вас ждет какой-то джентльмен. Говорит, он от посла императора, и просит никому не сообщать, что он здесь.

Мария невольно вздрогнула от страха. А что, если это ловушка? Может, кто-то хочет, чтобы она вышла навстречу своей погибели?

– Все в порядке, миледи, – успокоила ее служанка. – Он знает обычного посланника мессира Шапюи.

По-прежнему раздираемая сомнениями, Мария накинула плащ и, крадучись, спустилась по винтовой лестнице к двери в сад. Оказавшись в саду, она огляделась по сторонам, чтобы проверить, не прячется ли кто-нибудь в тени, но никого не заметила и с едва сдерживаемым волнением неуверенно пошла по дорожке, вздрагивая от уханья совы и пронзительного лая лисицы. Внезапно из-за живой изгороди послышался мужской голос:

– Миледи принцесса?

Нет! Такого не могло быть! Но сердце, готовое петь от счастья, ее не обманывало. Да, это был он – закутанный в плащ, с капюшоном на голове, но определенно мессир Шапюи собственной персоной.

Отвесив низкий поклон, он сказал:

– Ваше высочество, прошу прощения за столь бесцеремонное появление, но мне необходимо поговорить с вами наедине, поскольку вопрос чрезвычайно щекотливый.

– Мой дорогой друг, вам нет нужды извиняться. – Мария по-прежнему не могла до конца осознать, что он действительно здесь; ее страшно обрадовало, что годы его практически не изменили. – Вы даже не представляете, какое для меня счастье видеть вас.

– Миледи, я тоже счастлив не только видеть вас, но и любоваться вами. – У Шапюи были добрые глаза, и от него по-прежнему исходила сила и уверенность, которые ей так нравились. – Я рад, что могу лично принести вам свои соболезнования в связи с безвременной кончиной вашей матери-королевы. Она одна из самых отважных дам, каких мне доводилось видеть, и истинная дочь своей матери Изабеллы. И вы, принцесса, унаследовали ее отвагу, что вы неоднократно доказали. Когда-нибудь вы станете великой королевой.

На глаза Марии навернулись слезы. Уже много лет никто не говорил с ней подобным образом. Если бы не разделявшая их социальная дистанция, она упала бы в его объятия и положила бы голову ему на грудь, отгородившись от всего мира.

– Благодарю вас за ласковые слова, – смахнув слезы, улыбнулась Мария. – Но сделать это будет непросто. Мое место на троне узурпировано другой.

– Все отнюдь не столь безнадежно. Вот потому-то я и здесь. Мы можем поговорить, чтобы нас никто не услышал?

– Тогда нам сюда. – Она провела его в уединенный уголок, скрытый деревьями, и предложила сесть рядом с ней на скамью. – Здесь нам никто не помешает.

– Хорошо. Я хочу поговорить с вами о смещении Леди, что стало насущной необходимостью.

Мария сделала глубокий вдох:

– Согласна. Но как это сделать? Вы упомянули о разводе.

– Все зашло гораздо дальше, – с мрачным видом заметил Шапюи. – Как я уже говорил вашему высочеству, ваши друзья объединились, чтобы, дискредитировав Леди в глазах короля, свергнуть ее и поощрить его интерес к госпоже Сеймур. Я был счастлив оказать им в этом содействие, поскольку хотел видеть падение Леди. Ваши друзья делают достойную всяческих похвал работу, которая станет отличным средством от еретических практик этой женщины, способствовавшей распространению лютеранства в вашей стране.

– Аминь, – прошептала Мария. – Она источник всех бедствий, обрушившихся на наше королевство и на меня тоже.

– Наша основная цель – восстановление вашего права на престолонаследие. После ее смещения путь к достижению этого станет более гладким. Ну а теперь вы будете рады услышать, что мастер Томас Кромвель в настоящее время помогает вашим друзьям восстановить ваше законное место в очереди на престол. Они с Леди искренне ненавидят друг друга, и теперь он опасается за свою жизнь, поскольку в Вербное воскресенье она велела своему подателю милостыни прочесть проповедь с призывом повесить всех порочных министров. В результате Кромвель понял, что единственный шанс спасти свою шкуру – это присоединиться к нам. И судьба сыграла ему на руку.

– Что вы имеете в виду?

– Он получил из Франции кое-какие донесения о Леди, которые дают предлог для ее смещения. Он был немногословен, но заявил, что, если мы готовы предоставить ему это дело, он постарается сделать так, чтобы наша цель была достигнута. Он адвокат, ваше высочество, причем очень умный. Мы можем на него положиться. Осталось лишь получить ваше одобрение.

Мария задрожала и поплотнее завернулась в плащ то ли для защиты от промозглого ночного воздуха, то ли потому, что по спине пробежал холодок.

– Но что мастер Кромвель собирается предпринять? Если речь не идет о разводе, как еще можно избавиться от Анны? Допустим, она что-то сделала не так, но это еще не повод расторгать брак.

– Леди могут сослать в монастырь. И король освободится от брачных обетов. Или он может развестись с ней согласно парламентскому акту. Возможно, Кромвель имеет в виду именно это и с помощью тех донесений хочет уговорить короля так и поступить. Теперь вы должны дать свое одобрение на продолжение воплощения в жизнь наших планов.

– Я даю свое одобрение. Она сама напросилась. Господу неугоден этот незаконный брак. – Мария не испытывала к Анне ни капли сочувствия.

– Благодарю вас, – тихо проронил Шапюи. – А сейчас мне, к сожалению, пора идти. Да храни вас Бог, принцесса! Прощайте! – Он поцеловал Марии руку, пронзив ей сердце прикосновением своих губ, после чего встал, поклонился и исчез в ночи.

Мария осталась стоять, чувствуя себя странно одинокой. Шапюи всегда был самым настоящим и преданным другом, но, похоже, не отказался бы стать для нее больше чем другом. Мария знала, что он никогда не перейдет границ дозволенного, однако всякий раз, представляя себе своего будущего супруга, за которого в один прекрасный день выйдет замуж, награждала его всеми качествами и внешностью мессира Шапюи.

Глава 10

1536 год

Примерно неделю спустя в один из вечеров Мария уже собиралась ложиться спать, как вдруг услышала внизу топот ног и гул встревоженных голосов. Пытаясь понять, в чем дело, она спустилась в большой зал и обнаружила, что придворные окружили гонца в королевской ливрее. Все говорили одновременно. Леди Шелтон и леди Клер истерически всхлипывали поодаль. Леди Брайан с озадаченным видом стояла в сторонке.

– Что случилось? – спросила Мария.

– Королеву арестовали и отвели в Тауэр, – ответила леди Брайан.

Мария оцепенела. Она и представить не могла, что ее друзья планировали именно это.

– Что она сделала?

– Похоже, никто не знает. Гонец уж точно нет. И одному Богу известно, что теперь будет с моей маленькой леди. Мне остается только молиться за счастливый исход для нее. Ей ведь еще и трех годочков нет, слишком мала, чтобы потерять мать.

– Возможно, до этого не дойдет. – Мария попыталась успокоить старую няню (они обе отлично знали, что человек, попавший в Тауэр, крайне редко оттуда выходил), после чего повернулась к леди Шелтон. – Постарайтесь не нервничать. Нет причин для расстройства, пока вам неизвестно, что происходит в действительности.

– Вы так думаете? – разрыдалась леди Шелтон. – Пророчество[1] уже было на стене какое-то время. Поверьте, был составлен план по свержению королевы. А когда Анны не станет, мне припомнят, что я была ее теткой и обращалась с вами жестоко.

– Что ж, я постараюсь, чтобы все узнали правду, – заверила ее Мария. – И расскажу о вашей доброте. Я понимаю, что вам пришлось очень тяжело.

Оставаться внизу больше не имело смысла, и Мария вернулась к себе в комнату, размышляя о том, какие обвинения могли выдвинуть против Анны. И что такого обнаружил Кромвель в тех французских донесениях об этой женщине?

Она должна была радоваться, что ее главный враг арестован. Наглядная демонстрация неотвратимости Божественного возмездия за все то зло, что Анна причинила покойной королеве, лично ей, Марии, и всему королевству. Но похоже, победа оказалась пирровой, поскольку, пока Мария лежала без сна, она думала лишь о маленькой девочке, которой, возможно, вскоре суждено остаться без матери.

* * *

Два дня спустя, когда Мария играла в саду на лютне, принесли письмо от Шапюи. Она прочла послание, и у нее глаза полезли на лоб. Ведьме предъявили обвинение в измене. Ее обвинили в прелюбодеянии с пятью мужчинами и в том, что она замышляла убить короля. Тех мужчин уже заключили в Тауэр. Среди них был родной брат Анны, лорд Рочфорд, а еще одним оказался скромный музыкант Марк Смитон.

Мария не могла в это поверить. Ведьма отнюдь не была дурой. Зачем ей всем рисковать, изменяя королю? И зачем замышлять смерть короля, если он был бастионом, стоявшим между ней и ее врагами? И тем не менее это казалось вполне правдоподобным, если учесть ее порочность и плохую репутацию. Быть может, Анна, отчаянно хотевшая родить сына, решила поискать мужчину на стороне, способного его подарить. Мария тут же подумала о Елизавете, находившейся сейчас с визитом при королевском дворе, который в данный момент расположился в Гринвиче. И что из этих ужасных событий она успела увидеть? Да и вообще, была ли она родной дочерью короля?

Но так или иначе то, что обрушилось на ее мать, наверняка самым ужасным образом отразится и на Елизавете. При этой мысли у Марии больно сжалось сердце.

Шапюи считал, что Анна виновна. Он дал понять, что способствовал ее аресту, и сказал, что надеется довести дело до успешного завершения.

Леди Елизавета почти наверняка потеряет право наследования, и Вы, Ваше Высочество, будете восстановлены в своих правах, хотя теперь Ваше место в очереди на престолонаследие будет уже после тех детей, которых госпожа Сеймур, возможно, родит королю, поскольку сейчас ни у кого не остается сомнений, что он на ней женится.

Для Марии это стало лучшей новостью за последнее время. Мрачные ночные мысли были забыты, и она твердо решила не растрачивать свою жалость на эту порочную женщину, которая столько лет отбрасывала зловещую тень на ее жизнь. Мария ответила Шапюи, что ей хотелось бы, чтобы он способствовал процедуре развода, а не тормозил ее.

Надеюсь, Вы будете продвигать это дело с помощью мастера Кромвеля, а также остальных наших друзей и сумеете избавить моего отца-короля от угрызений совести и обеспечить успех госпоже Сеймур. Меня ни капли не волнует, имеются ли у него законные наследники или нет, так же как не волнуют и все обиды, нанесенные мне или моей матери-королеве, ибо во славу Господа и во имя милосердия я от чистого сердца прощаю всех.

И действительно, единственное, что сейчас волновало Марию, – это как избавиться от Ведьмы.

* * *

Мария невольно задавала себе вопрос, как воспринял эти события отец. Шапюи сообщал, что отец стал затворником и никого не принимает. Однако еще раньше, в тот самый день, когда арестовали Анну, король ясно дал понять, что считает ее способной на убийство. А когда Генри Фицрой пришел пожелать королю доброй ночи, тот обнял его, разрыдался и сказал, что Генри и его сестра Мария должны быть благодарны Господу за то, что Он спас их от этой проклятой и мстительной шлюхи, пытавшейся отравить их обоих.

Уединившись в своей комнате, Мария смаковала каждое слово письма. Теперь она проводила здесь столько времени, сколько хотела, так как хорошо понимала, что придворные боялись хоть чем-то ее оскорбить. Даже леди Брайан, которая только что вернулась с Елизаветой из Гринвича, стала менее откровенной. Похоже, все опасались тяжких последствий, если Мария вернет себе милость короля. Что, скорее всего, было недалеко от истины. Шапюи писал:

Госпожа Сеймур является Вашим истинным другом. Когда король нанес ей визит в доме ее брата сэра Эдварда Сеймура, она сказала его милости, что когда станет королевой, то надеется увидеть Ваше Высочество законной наследницей. А когда его милость заявил, что ей лучше озаботиться продвижением детей, которые у них родятся, она ответила, что действительно думает о них, но также и о душевном спокойствии его величества, поскольку, если он не восстановит по отношению к Вам справедливость, англичане будут недовольны.

У Марии радостно забилось сердце. Узнав, что Ведьму будут судить, она не могла скрыть своего ликования. Ведь теперь светлое будущее становилось все более реальным.

* * *

Елизавета оставалась в счастливом неведении, не подозревая о тучах, нависших над ее совсем еще юной жизнью. Она звонко смеялась, обыграв Марию в кегли, и с радостным визгом убегала от старшей сестры, гонявшейся за ней по саду. Их забавы прервал гонец от Шапюи, который с поклоном вручил Марии письмо. На заостренном личике Елизаветы появилось выражение живого любопытства.

– А что это такое? – спросила она.

– Письмо от друга, – ответила Мария.

Положив письмо в карман, она продолжила игру, предчувствуя, что послание не сулит Елизавете ничего хорошего. И дело не в том, что она станет слишком сильно скучать по матери, ведь малышка ее почти не знала. Ведьма особо не баловала дочь своими визитами, а Елизавету редко вызывали к королевскому двору. Марии оставалось только молиться, чтобы леди Брайан не разлучили с ее подопечной: старая няня стала для девочки больше матерью, чем Анна.

* * *

Приговорена к сожжению на костре или отсечению головы, по воле короля.

Мария судорожно вздохнула. Она не сомневалась, что Анну признают виновной, и тем не менее эта новость ее потрясла. Марии казалось, все закончится разводом – разводом и ссылкой. В истории Англии еще не было случая, чтобы королеву приговорили к смерти. Анна, конечно, не была законной королевой, но парламент как-никак признал ее таковой. И вот теперь ее объявили предательницей. Она, естественно, заслуживала смерти, причем не только за прелюбодеяние, инцест и умысел убить короля, в чем ее обвиняли. Она хотела погубить Марию и ее бедную матушку тоже. Будь на то воля Анны, их приговорили бы к такой же жестокой смерти, что сейчас и ее саму. И, кроме того, она была еретичкой, заразившей короля и все королевство подрывными идеями. Что ж, возможно, Ведьму стоит сжечь на костре. Именно такое наказание закон требовал для еретиков. Нет, Мария не испытывала к ней ни капли жалости. Анна сама напросилась.

Конечно, она отвергла все обвинения. Она, как львица, сражалась с обвинителями. Даже Шапюи был впечатлен ее отвагой.

* * *

Три дня спустя двор переехал в Хансдон. Елизавета путешествовала с помпой, поскольку никаких запретов получено не было. Мария ехала в одной карете с леди Шелтон и леди Клер. Но когда они прибыли на место, Мария обнаружила, что ей выделили чудесную спальню и несколько камеристок, а это само по себе было хорошим знаком.

И вот в пятницу, вскоре после приезда, Мария, идя по галерее, внезапно услышала раздававшиеся из соседней кладовой горькие всхлипывания и, заглянув внутрь, увидела леди Шелтон, которая рыдала в платочек.

– Прошу прощения, – отпрянув, сказала Мария.

– Она умерла! – выпалила леди Шелтон. – Ее обезглавили сегодня утром. Господи, спаси и помилуй!

Мария наконец все поняла.

– Я не знала, – запинаясь, пролепетала она.

– Внизу посланник мастера Кромвеля. Я больше не могла это слушать.

– А где Елизавета?

– В детской. Нам велено ничего ей не говорить.

– Конечно. – У Марии закололо сердце, стоило ей подумать об оставшемся без матери невинном ребенке. – Она слишком мала, чтобы знать правду. Мы еще успеем ей все рассказать, когда она подрастет.

Оставив леди Шелтон наедине с ее горем, Мария поспешила в детскую, где обнаружила сэра Джона Шелтона. Мертвенно-бледный, он разговаривал с гофмейстером. Увидев Марию, мужчины замолчали и поспешно поклонились. В этот самый момент из спальни вышла Елизавета, за ней с встревоженным видом следовала одна из нянек.

– Сэр Джон, почему вчера меня называли миледи принцесса, а сегодня просто леди Елизавета? – спросила малышка.

Вопрос явно застал сэра Джона врасплох. Он подергал себя за бороду, нахмурился и замялся. Елизавета стояла перед ним, не сводя с него властного взора в ожидании ответа.

– Так распорядился король, ваш отец, – наконец произнес он.

Мария изумленно уставилась на сэра Шелтона. Итак, они с Елизаветой теперь на равных, но ненадолго, если Господь справедлив.

– Почему? – требовательно спросила девочка, прищурив темные глаза.

– Приказы короля не подлежат обсуждению, – заявил сэр Джон.

Лицо Елизаветы омрачилось. Она явно не собиралась так легко отпускать бедолагу. И в этот самый момент в детскую с охапкой чистого белья вошла леди Брайан. Елизавета потянула ее за юбки и повторила вопрос.

На глаза старой женщины навернулись слезы.

– У вас новый титул, миледи Елизавета. Это постановление его величества, – постаралась успокоить ребенка няня.

– Но почему? – не сдавалась Елизавета.

– Не сомневаюсь, у короля имелись на то веские причины, – произнесла леди Брайан строгим тоном, означающим конец дискуссии. – Ну и где все те куклы, с которыми вы играли раньше?

– Я уложила их спать, – угрюмо ответила Елизавета.

– Утром? Скажите на милость! – воскликнула леди Брайан. – Поглядите, какие чудесные шелка у меня в корзинке, а еще лен из Голландии. А ну-ка принесите мне вашу самую красивую куклу, и я помогу вам сшить для нее платье.

Елизавета надулась, ей явно хотелось добиться своего, но она знала, что вряд ли дождется ответа. Мария с трудом сдержала порыв крепко прижать малышку к груди, защитив от ужасных последствий чудовищных преступлений ее матери.

* * *

Тем вечером пришло очередное письмо от Шапюи. Лежа в постели, Мария прочла, что Леди сочла свой приговор Божьей карой за дурное обращение с падчерицей и за коварный умысел ее умертвить. «Мне еще не доводилось видеть человека, настолько готового принять смерть», – писал Шапюи. Тем не менее Мария не испытывала ни капли жалости к Анне и сильно сомневалась, сможет ли вообще когда-нибудь ее пожалеть. На самом деле известие о смерти злейшего врага окрылило Марию, поскольку теперь ей был открыт путь для примирения с отцом. И похоже, многие придворные пришли к аналогичному выводу. Шапюи писал:

Невозможно передать словами радость жителей Лондона, выказанную ими после низвержения и уничтожения Леди. Многие из них воодушевлены перспективой возвращения Вам, Ваше Высочество, Вашего законного места, ибо они по-прежнему считают Вас законной наследницей короля. Вы можете рассчитывать на поддержку госпожи Сеймур и партии сторонников империи.

Пришло время, решила Мария, забыть несчастливое прошлое и смотреть в будущее. Она написала королю, умоляя вернуть ей отцовское расположение и смиренно упрашивая его вспомнить, что она всего лишь женщина и его дитя. После чего оставалось только молиться и ждать ответа.

* * *

На следующее утро, когда Мария нарезала травы в буфетной, туда вошла леди Шелтон с сообщением, что приехала леди Кингстон и ждет Марию в гостиной рядом с залом. Мария была немало удивлена. Интересно, зачем она понадобилась супруге констебля Тауэра? Тем не менее Мария не забыла, что Мэри Кингстон служила ее матери и всегда была с ней дружелюбна.

Леди Кингстон сильно сдала, ужасно постарев со времени их последней встречи при дворе, что неприятно удивило Марию. Но еще больше ее потрясло, когда посетительница упала перед ней на колени.

– Моя дорогая леди Кингстон! Ради всего святого, встаньте!

– Нет, ваше высочество! Я не встану, пока не скажу то, ради чего я сюда приехала! Я привезла вам послание от покойной королевы. – Мария оцепенела при этих словах, но леди Кингстон как ни в чем не бывало продолжила: – За день до казни она пригласила меня в свой зал для приемов в Тауэре и заставила сесть на свой трон. Я возразила, что мой долг – стоять, а не сидеть в присутствии королевы, и тем более на ее троне. Но она ответила: «Ах, мадам! Этого титула у меня больше нет. Я всего лишь несчастная осужденная, и закон не оставил мне ничего в этой жизни, кроме возможности очистить свою совесть. После чего она умолила меня сесть на трон. Что ж, сказала я ей, в молодости я частенько валяла дурака и теперь, в преклонном возрасте, готова тряхнуть стариной, выполнив ее приказ. И я села на трон. – Леди Кингстон ненадолго замолчала. – Я должна повторить вам слово в слово все, что сказала она. Мне нужно сделать это правильно, ибо она униженно упала передо мной на колени и со слезами на глазах, словно в присутствии Господа и Его ангелов на Божьем суде, умоляла меня, чтобы я точно так же упала на колени перед вашим высочеством и от ее имени попросила у вас прощения за то зло, что она вам причинила. И пока этого не будет сделано, сказала она, ее совесть не успокоится.

Мария онемела от неожиданности, не зная, как реагировать. Добрые христиане должны уметь прощать. Этот постулат Марии внушали всю ее сознательную жизнь. Отмщение лежит на Господе. Он воздаст каждому за дурные поступки, и, можно сказать, в случае Анны Господь так и сделал. И тем не менее в душе Марии шла тяжелая внутренняя борьба. Совесть твердила, что она должна простить Анну, а вот упрямое сердце говорило «нет».

Упросив леди Кингстон подняться и поспешно усадив ее в кресло, Мария спросила:

– Вы считаете, ее раскаяние было искренним?

– Без сомнения. Она раскаивалась в том, что жестоко обращалась с вашим высочеством и замышляла убить вас. Это вина наверняка лежит на ее совести тяжелым грузом.

– Мне не легко ее простить, – пробормотала Мария, предчувствуя приступ головной боли.

– Если вы это сделаете, вам сразу станет легче, – посоветовала леди Кингстон. – Мне недолго осталось на этой земле, и я хорошо понимаю важность быть в ладу с людьми и с самим собой. Лелеять в душе ненависть и обиду вредно для здоровья. Что было, то прошло.

Слова леди Кингстон оказались созвучны мыслям Марии.

– Я прощаю ее, – произнесла она, преодолевая неприятное ощущение, будто фразу вырвали из горла.

– Это только начало, – успокоила Марию старая дама.

И оказалась права. Марии действительно стало легче. Она попросила принести вина, и они с леди Кингстон провели вдвоем целый час, в течение которого гостья рассказывала о последних днях Анны в Тауэре.

– А вам известно, что тот музыкант Смитон признался? – спросила леди Кингстон. – Единственный из всех.

– Вы думаете, он сказал правду? Или признания добились от него силой?

– Положа руку на сердце, не знаю. Королева постоянно твердила о своей невиновности, даже на последней исповеди.

– Но ведь доказательства ее вины были достаточно вескими.

– Я была на суде, – сообщила леди Кингстон. – Мне показалось, что они просто искали повод избавиться от нее.

Мария удивленно уставилась на гостью:

– Так вы считаете ее невинно осужденной?

– Трудно сказать. Уверена, что судьи нашли доказательства убедительными. А вы когда-нибудь видели Марка Смитона?

Мария напрягла память:

– Если раньше и видела, то совершенно не помню его.

Леди Кингстон наклонилась поближе к собеседнице:

– Ну а я много раз с ним встречалась. Он часто посещал покои королевы и ходил вокруг нее кругами, словно потеряв голову от любви, как частенько делают глупые молодые люди. Она не обращала на музыканта внимания. Но уже позднее до меня дошло, насколько некий ребенок похож на него. Тот же цвет волос, то уже узкое лицо… а еще эти руки с длинными пальцами – пальцами лютниста.

Марии показалось, что она ослышалась:

– Так вы полагаете, он был ее отцом?

– Не рискну это утверждать. Но меня поразило их сходство.

Такого не могло быть. Мария не хотела в это верить.

– Но она очень похожа на короля. Те же рыжие волосы и римский нос. А в остальном, к сожалению, она вылитая мать.

– Миледи, ради бога, забудьте все, что я говорила! – Вид у леди Кингстон стал встревоженным. – Все это пустые домыслы. Мне следовало придержать язык.

– Уже забыла, – заверила ее Мария, но семена подозрения, брошенные почтенной дамой, крепко засели в голове.

В разговоре наступила неловкая пауза, которую в конце концов нарушила гостья.

– Ну и что теперь собирается делать ваше высочество? – спросила она.

– По-прежнему жду ответа от своего отца. Я написала ему письмо. Надеюсь, его посланник скоро появится. По правде говоря, я рассчитывала к этому времени получить ответ его милости.

– Полагаю, он сейчас очень занят. Во дворце идут грандиозные приготовления к его бракосочетанию с госпожой Сеймур, – ответила леди Кингстон.

– Так скоро? – Мария была слегка шокирована, хотя новость и была для нее желанной.

– Моя дорогая леди Мария, он обручился с ней на следующее утро после казни королевы.

Несмотря на все свое изумление, Мария воздержалась от комментариев. Подобная поспешность была неприличной. Но отец, который явно не становился моложе, очень хотел сына. Мария невольно задумалась, как она отнесется к тому, что ее вытеснят из очереди на престолонаследие, если в новом браке чаяния отца сбудутся. Никто не сможет утверждать, что этот ребенок родился незаконно, а принцы всегда будут иметь преимущество перед принцессами. Если ее восстановят в прежнем статусе, решила Мария, то она не будет переживать из-за престолонаследия. После треволнений последних бурных лет она по достоинству оценит спокойную жизнь с мужем и детьми.

Но как этого достичь?

– Я действительно хочу примириться со своим отцом, – сказала она леди Кингстон.

– Ваша милость может попробовать связаться с ним через мастера секретаря Кромвеля. Мой супруг говорит, мастер Кромвель втайне вам симпатизирует и может использовать свое значительное влияние ради вашего блага, – улыбнулась леди Кингстон.

То был мудрый совет, и после некоторого размышления Мария написала мастеру секретарю письмо с просьбой походатайствовать за нее перед королем.

Не успел гонец увезти письмо, как к Марии явилась с визитом делегация членов Тайного совета. Мария была с Елизаветой в детской, где учила малышку простейшим стежкам, одновременно напряженно вглядываясь в ее лицо, чтобы уже в который раз определить сходство с отцом, ранее казавшееся очевидным. Впрочем, Мария никогда не видела Марка Смитона.

Когда леди Брайан сообщила, что в большом зале ее ждут лорды, Мария ощутила радостное волнение, предчувствуя, что они приехали сопроводить ее обратно ко двору. Но, увидев их мрачные лица, она сразу пала духом. Неужели что-то опять стряслось?

– Добрый день, милорды, – преодолевая дрожь, приветствовала Мария нежданных гостей.

Они поклонились, что было уже неплохо, после чего вперед вышел герцог Норфолк, его лицо было абсолютно бесстрастным.

– Миледи Мария, мы приехали от имени короля, который поручил нам получить от вас признание, что его брак с вашей матерью, вдовствующей принцессой, был кровосмесительным и незаконным. Вы также должны дать клятву, что признаете короля верховным главой Церкви.

– Никогда! – У Марии потемнело в глазах от ярости. Почему отец настаивает на этом именно сейчас, когда с прошлым покончено и открывается прекрасное будущее? Это было совершенно необязательно и очень жестоко. – Я ничего не собираюсь признавать!

– Во исполнение приказа вашего отца и суверена вы подчинитесь! – рявкнул герцог.

– Нет, не подчинюсь. И никакие ваши речи не заставят меня этого сделать.

– Нам больше нет смысла тут распинаться, – заявил герцог Саффолк.

– Похоже, что так, – согласился Норфолк. – Я не собираюсь тратить свое время на своевольную, бессердечную девицу. Но учтите, леди Мария, когда король узнает о вашем непослушании, он найдет способ перебороть ваше упрямство, поскольку твердо настроен добиться вашего подчинения.

– Я желаю, чтобы мой отец жил в ладу со своей совестью, – уже спокойнее проронила Мария и, продолжая дрожать, проводила их взглядом.

Она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Все ее надежды в одночасье рухнули. У Джейн Сеймур не было ни единого шанса побороть непреклонность отца. Если он что-то задумывал, то уже не отступал. Но она, Мария, не зря была его дочерью. Она не из тех, кто легко сдается.

Она начала подумывать о том, чтобы обратиться за поддержкой к императору, однако сейчас было не самое подходящее время. Англия и Римская империя вновь укрепляли дружеские отношения, и Карл едва ли хотел вставать между отцом и дочерью. Мария не являлась подданной императора, и для него было нецелесообразно подрывать новый союз, важный для торговли. Мария оказалась совершенно одна. Оставалось только молиться, чтобы ей помог мастер Кромвель.

Глава 11

1536 год

Король женился на Джейн Сеймур! Эта новость облетела весь двор в Хансдоне, и Мария поспешила в часовню, чтобы возблагодарить Господа. Затем она взяла письменные принадлежности и написала отцу письмо с поздравлениями и униженной просьбой разрешить ей прислуживать королеве Джейн или выполнять любое ее пожелание.

Я надеюсь, по благоволению Вашей Милости, предстать перед Вами, что будет для меня величайшим утешением, которое я могу получить в этом мире, и мне остается уповать на природное сострадание Вашей Милости. Я горячо надеюсь, что Господь вскоре пошлет Вашей Милости принца, чему ни одно живое существо не будет радоваться больше меня.

Она молилась, чтобы ее слова зажгли хотя бы искру отеческой любви и понимания.

Мария ждала, но ответа не получила, и тогда она написала Шапюи, спрашивая совета, что ей делать. Не успела она отправить свое письмо, как пришло послание от Шапюи, в котором тот сообщал, что Джейн умоляет короля вернуть Марию ко двору и помириться с дочерью, но король продолжает настаивать на том, чтобы она признала его брак с ее матерью кровосмесительным и незаконным. Король предупредил, что, если Мария не признает его законы и статус верховного главы Церкви Англии, он будет преследовать дочь в судебном порядке. И Мария с ужасом поняла: именно тогда, когда она решила, что все страхи остались позади, ей по-прежнему угрожает серьезная опасность. Марии стало дурно, и она решила какое-то время полежать в постели, но это не помогло, поскольку ее и там снедало мучительное беспокойство. И даже молитва не приносила облегчения. Она совсем пала духом, особенно после того, как, по словам Шапюи, король настолько разгневался после отчета посетивших Марию членов Совета, что пригрозил дочери привлечь ее за измену, а когда Джейн принялась упрашивать супруга этого не делать, ответил, что та, должно быть, лишилась рассудка. Все это не могло не вызывать опасений, что Джейн больше не осмелится выступать в защиту бунтарки.

Тем не менее Шапюи очень тепло отзывался о Джейн. Его несказанно радовало, что на троне оказалась столь добродетельная и любезная королева. Невозможно выразить словами, писал он, то ликование, с которым англичане встретили известие о новой королеве, особенно учитывая ее неустанные попытки склонить супруга вернуть свое расположение опальной дочери. Джейн не была еретичкой, она была доброй, благочестивой женщиной и большим другом императора. Она лично обещала Шапюи и далее проявлять благосклонность к Марии.

Я сказал королеве, что в лице Вашего Высочества она без родовых мук обрела бесценную дочь, которая будет угождать ей даже больше, чем собственные дети от короля, и королева ответила, что сделает все возможное, чтобы установить мир между Его Величеством и Вашим Высочеством.

Но мир этот, думала Мария, складывая письмо и запирая его в сундуке, может быть достигнут лишь при условии выполнения воли отца, что она считала для себя невозможным, так как это противоречило ее моральным устоям.

Шапюи придерживался противоположной точки зрения, впрочем, так же как и император. «В интересах всех Вы должны умилостивить короля», – советовал Шапюи.

Мария сопротивлялась – видит Бог, она сопротивлялась. Она потеряла сон, поскольку муки совести лишили ее сна. Ей безумно хотелось вернуть любовь отца. Но как это сделать, не предав и не опорочив память матери?

И вот утром, всем сердцем ненавидя себя, Мария взяла перо и написала королю.

Я прошу Ваше Величество простить меня за все причиненные Вам обиды. Я не смогу быть счастлива, не получив Вашего прощения. Позвольте мне униженно пасть в ноги Вашему Величеству, дабы покаяться в своих прегрешениях.

Марию затошнило при мысли, что ей, не сделавшей ничего плохого, приходится так чудовищно унижаться, и она больше не смогла написать ни строчки в том же ключе. Но письмо следовало закончить на правильной ноте, и Мария в заключение написала:

Я молюсь, чтобы Всемогущий Господь хранил Ваше Величество и королеву и в скором времени послал Вам наследника, что будет для меня самой большой радостью, которую невозможно передать словами.

После чего с тяжелым сердцем послала за гонцом.

* * *

Персонал в Хансдоне не понимал, как вести себя с Марией, пока не настал день, когда сэр Джон Шелтон объявил о том, что вышел новый Акт о престолонаследии. Всех собрали в зале, и Мария замерла в напряженном ожидании.

– Парламент постановил, – читал сэр Джон, – что после смерти короля английская корона переходит к детям королевы Джейн. В акте сказано, что, несмотря на невыносимые страдания, которые его милость испытал из-за двух незаконных браков, пламенная любовь и нежная привязанность к своему королевству и своим подданным побудили его, в силу исключительного великодушия, решиться на третий брак, безупречный и не имеющий препятствий, и плод этого брака, если Всевышний ниспошлет таковой, будет иметь бесспорное право наследования. Далее постановлено, – сэр Джон остановил взгляд на Марии и Елизавете, которая с озадаченным видом держала сестру за руку, – что два первых брака короля считаются незаконными и, таким образом, леди Мария и леди Елизавета являются незаконнорожденными, в силу чего не могут наследовать трон. Если королева Джейн не сможет родить ребенка, данный акт наделяет короля правом назначить наследником любого по своему выбору.

Все взоры были устремлены на Марию, которая изо всех сил пыталась скрыть свой гнев, вспыхнувший при упоминании невыносимых страданий отца из-за выпавших на его долю тягот двух браков. А как насчет страданий самой Марии? Или страданий ее матери? И кто, благодаря ему, теперь находится в опасности? У Марии горели щеки.

Она не слишком рассчитывала на легитимизацию и сейчас, скорее, переживала из-за Елизаветы, которую также низвели до статуса незаконнорожденной.

– Что он имел в виду? – звонким голосом спросила малышка.

– Ничего такого, из-за чего вам следовало волноваться, Бесс, – ответила Мария, поспешно уводя ребенка в детскую.

К чести обитателей Хансдона, после оглашения акта практически ничего не изменилось. В знак признания их королевской крови к сестрам относились с почтением и за ними хорошо ухаживали. Что касается Елизаветы, изменился не только ее статус, но и она сама. Она выросла из всей своей одежды, и для получения новой леди Брайан пришлось настойчиво обращаться к Кромвелю, поскольку король уехал на свой медовый месяц. Для самой Марии произошедшие изменения были даже к лучшему. Очень многие хотели, чтобы ее восстановили в правах, а вот в защиту Елизаветы не было подано ни единого голоса. И все же, учитывая пугающую неопределенность будущего, положение Марии по-прежнему было аномальным.

* * *

Наконец-то пришло письмо от мастера Кромвеля. Оно было лаконичным и сугубо деловым, и, хотя Мария читала послание с нарастающим ужасом, она не могла не заметить проглядывающее сквозь сухие строчки сочувствие. Королевские судьи, писал секретарь, отказываются возбуждать против Марии дело и предлагают ей, дабы избежать обвинения в измене, подписать документ с признанием ее отца главой Церкви, а брак ее матери кровосмесительным и незаконным.

Я настоятельно советую Вам подчиниться, поскольку мне стоило немалых трудов уговорить короля согласиться, чем навлек на себя столь сильное неудовольствие, что уже жалею о предложенной Вам руке помощи.

Марию, возлагавшую на Кромвеля большие надежды, постигло тяжкое разочарование. Она смяла письмо и, чувствуя себя всеми покинутой, написала своему заступнику, что совесть никогда не позволит ей этого сделать.

Ответ пришел неожиданно быстро, словно принесенный на крыльях. Мастер секретарь в крайне резкой манере безапелляционно заявил, что сожалеет о неподобающем противостоянии Марии с отцом, и приложил к письму перечень статей, которые ей следовало подписать, при этом добавив, что в случае отказа не может ручаться за ее безопасность.

Мария смотрела на перечень, ощущая себя опустошенной. Она не будет, просто не сможет рисковать своей бессмертной душой ради благосклонности земного короля, как бы ей ни хотелось его любви и одобрения. Она не станет обращать внимание на письмо Кромвеля, а дождется ответа отца, хотя со временем уже начала сомневаться, что он снизойдет до ответа. А затем надежда умерла. Мария поняла, что отец не собирается отвечать и примирение с ним будет зависеть исключительно от того, подпишет ли она ненавистный документ. Но она не могла! Боже правый, это противоречило всему, во что она верила! Хотя даже Шапюи уговаривал ее подписать бумагу. По его словам, сам император настоятельно советовал сделать это.

До самой ночи она сидела в своей комнате перед перечнем статей не в силах поставить под ними свою подпись. Она чувствовала себя совершенно разбитой: ужасно разболелась голова, а живот свело спазмами. Слезы застилали глаза, слова расплывались.

– Моя дорогая матушка, прости меня! – прошептала Мария, окуная перо в чернильницу и собираясь с духом, чтобы принести эту жертву. – Всемогущий Господь, прости меня!

Они, конечно, простят, но вот сможет ли она когда-нибудь сама себя простить?

Ее искушал дьявол, соблазняя мыслями о тех выгодах, которые она наверняка получит, пойдя на сделку с совестью. Дьявол рисовал соблазнительные картины того, как отец широко раскрывает дочери любящие объятия, как тепло приветствует ее королева Джейн, как она, Мария, снова становится частью блестящей жизни двора. Больше никаких унижений, никакой опалы, никаких страхов перед будущим. Но к чему все эти блага, думала она, если придется провести остаток жизни с нечистой совестью, с осознанием предательства идеалов своей матери, за которые та страдала и боролась, и со стыдом за малодушную капитуляцию ради мирских благ, тогда как другие до конца оставались верны своим принципам и даже умирали за них?

Тем не менее Кромвель, которого она по-прежнему считала своим другом, мессир Шапюи и император настоятельно советовали подписать документ. Все они уверяли Марию, что папа римский освободит ее от ответственности, поскольку она сделала это под принуждением.

Время было уже совсем позднее. Июньские сумерки потихоньку сгустились, погрузив комнату в темноту. Мария зажгла свечу, снова взяла перо и, стараясь ни о чем не думать, поставила свою подпись.

Она сделала это. Она наконец признала отца верховным главой Церкви Англии, а брак своей матери, по законам Божьим и человеческим, кровосмесительным и незаконным. Одним росчерком пера она перечеркнула все, что считала святым для себя.

Мария опрометью бросилась к ночному горшку, и ее вырвало.

* * *

На следующее утро, дрожа всем телом, преодолевая тошноту и чувствуя себя Иудой, она отправила Кромвелю документ, приложив к нему письмо королю, написанное по совету мастера секретаря в самых униженных выражениях, какие только она могла подобрать:

Я умоляю Вас, зная Ваше безграничное великодушие, простить меня за нанесенные Вам оскорбления, настолько ужасные, что мое тяжелое и испуганное сердце не осмеливается и впредь звать Вас отцом. Я не смогу быть счастливой, пока Вы не простите меня.

По правде говоря, теперь она действительно больше никогда не сможет быть счастливой. Но какое это сейчас имело значение, если ей пришлось опуститься до того, чтобы униженно выпрашивать дозволения пасть к ногам короля ради его аудиенции?

* * *

«Ваше Высочество еще никогда так блестяще не выполняла своей работы! – писал торжествующий Шапюи. – Я счастлив, что мне удалось избавить Вас от малейших угрызений совести».

«Ничего вам не удалось! – мысленно воскликнула Мария. – Теперь мне придется с этим жить, что просто невыносимо». И тем не менее тон послания Шапюи был ликующим. Теперь, говорил он, не осталось никаких препятствий для примирения Марии с отцом. Дай Бог, чтобы Шапюи оказался прав и король простил дочь за столь долгое ожидание ее покорности!

Два дня спустя Марии сообщили, что посланник короля сэр Томас Ризли хочет с ней поговорить. Мария поспешила в зал в надежде, что гость привез долгожданную весточку от отца.

– Миледи, я прибыл к вам по поручению его милости. – Посланник короля поклонился Марии. Это был щеголеватый рыжебородый, длинноносый мужчина с умными глазами под тяжелыми веками. От него исходила аура неуемных амбиций, характерная для многих молодых мужчин при дворе. – Король получил подписанный вами документ и теперь хочет, чтобы я взял у вас развернутое письменное признание всех ваших провинностей и передал его мастеру Кромвелю.

Мария, ломая руки, с ужасом смотрела на Ризли:

– Но я, право, не знаю, что еще можно написать.

– Я вас проинструктирую.

Мария пыталась изобразить благодарность, однако душа ее пребывала в смятении. Почему отец растягивает ее мучения? Но делать было нечего, пришлось подчиниться. С помощью сэра Ризли, а местами под его диктовку она написала длинное и унизительное письмо Кромвелю с подробным перечислением своих прегрешений и выражением благодарности за его великодушное участие в урегулировании ее отношений с королем.

Когда она подписала и запечатала документ, Ризли с улыбкой произнес:

– А теперь я должен попросить ваше высочество сказать мне, кого из дам вы хотели бы иметь в услужении, если его величество, вернув вам свою благосклонность, решит расширить ваш двор.

Мария была на седьмом небе от счастья. Подобные инструкции он мог получить только лично от короля! У нее сразу стало легче на душе, и она напомнила себе, что его святейшество отпустит ей этот грех и освободит от ответственности за содеянное.

– Я с удовольствием оставляю это на усмотрение короля. – Мария понимала, что сейчас разумнее постоянно демонстрировать свою лояльность.

После отъезда Ризли у Марии, несмотря на легкое недомогание, словно камень с души упал и даже поступь стала намного легче. Двор, очевидно, уже получил необходимые указания, поскольку отношение к Марии резко улучшилось. А кроме того, как сообщали стражники, у ворот нередко собирались люди в надежде хоть мельком увидеть принцессу. А затем в конце июня в Хансдоне появились посланники короля, которым было поручено проверить, что она ни в чем не нуждается, и сообщить о предстоящем визите королевской четы.

Вскоре после этого Марию навестил Эдвард Сеймур, теперь лорд Бошан, брат королевы Джейн. Это был богато одетый серьезный молодой человек с чопорными манерами. Охотно отозвавшись на приглашение выпить по бокалу вина в гостиной, он сказал Марии:

– Королева, моя сестра, прислала меня за списком нарядов, которые понадобятся вашему высочеству при дворе. Она хочет, чтобы вы были одеты, как подобает дочери короля. Она просила передать вам, что любезная снисходительность и милосердное сострадание помогли королю побороть недовольство вашим недобрым и бессердечным поведением, и теперь он с нетерпением ждет воссоединения с вами.

Все это не могло не радовать, хотя и вызывало некоторое раздражение. У Марии невольно возник правомерный вопрос: когда наконец ей перестанут напоминать, какое неслыханное оскорбление она нанесла королю? Неужели нельзя последовать ее примеру и оставить в прошлом старые обиды?

Однако раздражение как рукой сняло, когда лорд Бошан рассказал ей последние дворцовые новости. Марии очень хотелось спросить, вернут ли леди Солсбери статус ее воспитательницы, но решила, что это может подождать.

– Находится ли ваша милость в добром здравии? – пристально вглядевшись в лицо Марии, спросил гость.

– Я была нездорова, – призналась она. – В последнее время я жила в постоянном напряжении, но сейчас мне гораздо лучше.

Они провели час в приятной беседе, после чего лорд Бошан собрался уходить.

– У меня кое-что есть для вашего высочества, – сказал он, когда они пересекли зал и вышли на крыльцо.

Во дворе конюх держал поводья прекрасной белой лошади.

– У вас чудесная лошадь, милорд, – погладив животное по морде, улыбнулась Мария.

– Она не моя, ваше высочество. Это мой подарок для вас.

Мария не верила своим ушам. Столь роскошный подарок от влиятельного придворного означал, что опала закончилась.

Когда лорд Бошан уехал, Мария снова написала отцу письмо, в котором клятвенно заверила, что никогда больше не позволит себе хотя бы малейшего неповиновения, и просила Всевышнего поскорее ниспослать им с королевой детей.

После визита Бошана и другие влиятельные придворные зачастили в Хансдон в поисках ее дружбы и покровительства. Но Марию продолжал мучить вопрос: когда же приедет отец?

* * *

И вот одним июльским вечером в Хансдоне снова появился сэр Томас Ризли.

– Мне поручено эскортировать ваше высочество в Хакни, где вас примет его королевская милость, – сообщил он Марии. – Он желает, чтобы вы прибыли ко двору, однако не раньше, чем оправитесь от недавней болезни.

После чего Мария мысленно спросила себя: приходило ли хоть когда-нибудь в голову королю, что именно он и стал причиной ее болезни? Навряд ли! Тем не менее отца явно заботило ее здоровье.

– Мы должны выехать сегодня вечером, – сообщил Ризли. – Я распоряжусь, чтобы приготовили ваши носилки.

– Но вы должны дать мне время подготовиться к отъезду! – вскричала Мария.

С отчаянно бьющимся сердцем взбежав по лестнице, она потребовала, чтобы служанки выбрали лучшее платье из ее изрядно поношенного гардероба. Мария не могла собраться с мыслями, пребывая в смятении в преддверии встречи с отцом после столь долгой разлуки, ведь в последний раз они виделись пять лет назад. Тогда ей исполнилось пятнадцать, и она была хорошенькой миниатюрной девочкой с роскошными рыжими волосами и свежим юным личиком. И вот теперь, посмотрев в зеркало, она увидела, что выглядит больной, измученной, слишком худой. Что подумает о ней отец?

Отогнав мрачные мысли, Мария поправила капюшон, накинула плащ и сбежала вниз, где уже ждал эскорт. Путешествие в ночи стало приключением, которого у нее уже давно не было, а вся эта таинственность пьянила, несмотря на трепет перед встречей с отцом.

Мария приехала во дворец в Хакни раньше короля, но ей не пришлось долго ждать. Когда объявили о прибытии королевской четы, Мария, находившаяся в большом зале, присела в реверансе, преодолевая дрожь.

– Моя самая дорогая и любимая дочь! – сердечно приветствовал ее отец.

И она почувствовала, как ее подхватили сильные отцовские руки. Он прижал дочь к себе, и Мария увидела слезы в его глазах. Отец постарел, стал суровее, сильно прибавил в весе. Его бледные щеки раскраснелись от прилива эмоций.

С Марией он вел себя ласково, нежно и внимательно.

– Я привез вашу добрую мать, королеву Джейн, встретиться с вами, – произнес он и добавил: – Вам даже и не представить, какого хорошего друга вы обрели.

Мария собралась было преклонить колени, но Джейн взяла ее за руки и обняла. Круглое лицо королевы светилось добротой, так хорошо знакомой Марии.

– Я знаю, что очень многим обязана вашей милости. – Мария смущенно улыбнулась Джейн.

Король отвел дочь в роскошную комнату и усадил между собой и королевой. Мария чувствовала на себе пристальный взгляд его голубых глаз.

– Я глубоко сожалею, что так долго держал вас вдали от себя, – не скрывая переполнявших его эмоций, прочувственно произнес король.

При этих словах Мария, потеряв самообладание, залилась слезами.

– О мой дражайший отец, я так скучала по вам! – всхлипнула она.

Король, казалось, и сам был готов разрыдаться.

– Я не допущу, чтобы это повторилось, – взяв дочь за руку, пообещал он. – Мы должны забыть прошлое и смело смотреть в будущее. Дитя мое, теперь, когда между нами восстановилось согласие, я сделаю для вас все, что угодно.

Джейн вынула из кошелька маленький бархатный мешочек, вложила Марии в руки и с улыбкой произнесла:

– Ну а я со своей стороны стану другом вашего высочества.

– Для меня не может быть ничего лучше, мадам. Вы всегда были добры ко мне. – Развязав мешочек, Мария потеряла дар речи от восторга, увидев прекрасное бриллиантовое кольцо.

– В знак нашей новой дружбы, – сказала Джейн.

– А это от меня, – вручив Марии украшенный кистями кошелек, добавил король. – Тысяча крон для ваших маленьких женских радостей. С этого момента вам нет нужды заботиться о деньгах, поскольку у вас их будет столько, сколько душа пожелает.

После этого день прошел на редкость приятно. Мария потихоньку расслабилась, особенно когда Джейн заверила ее, что очень многие придворные горячо приветствовали возвращение ей милости короля.

– С нетерпением жду возможности принять вас при дворе. – Королева положила руку на плечо Марии. – В моем окружении нет ни одной женщины, с которой я могла бы общаться на равных, и, честно говоря, мне очень одиноко. Пожалуй, у меня нет более подходящей кандидатуры, чем вы, ваше высочество, на роль подруги и компаньонки.

От этих слов у Марии сразу стало теплее на душе.

– Однако прямо сейчас вы не можете вернуться ко двору, – заметил король. – Вы очень осунулись после болезни, и вам требуется время, чтобы восстановиться.

Мария мысленно поблагодарила отца за чуткое отношение. Появиться на людях под прицелом чужих взглядов стало бы для нее суровым испытанием, к которому она пока была не готова.

Когда после всенощной король с королевой собрались уезжать, настроение у Марии заметно улучшилось.

– Обещаю, с сегодняшнего дня с вами будут обращаться на высшем уровне! – крикнул отец, уже сидевший в седле. – Вы будете наслаждаться такими свободами, каких у вас доселе не было. Я позабочусь о том, чтобы вам прислуживали как второй после королевы даме нашей страны. У вас ни в чем не будет нужды! И мы очень скоро увидимся! – Он послал дочери воздушный поцелуй, и королевская чета выехала из ворот в сторону дороги на Лондон.

Воссоединение с отцом стало исполнением самого заветного желания Марии. Ни один отец не смог бы вести себя лучше по отношению к собственной дочери. Теперь ей не хватало лишь титула принцессы Уэльской и законного статуса. Впрочем, какое это имело значение, если отныне она считается второй дамой двора после королевы Джейн и, в отличие от прошлых лет, ни в чем не будет нуждаться?

Король, верный своему слову, прислал дочери денежные подарки, а королева – роскошные платья для появления при дворе. Мастер Кромвель преподнес ей еще одну прекрасную лошадь, после чего по совету короля началось формирование ее двора, и в душе Марии затеплилась надежда, что отец, возможно, задумается о восстановлении ее права наследования.

Она была в восторге, когда отец отправил ее вместе с новыми придворными, в число которых все же не вошла леди Шелтон, во дворец Ричмонд и вскоре после этого приехал туда без предупреждения вместе с королевой Джейн. За обильным и изысканным обедом, который придворный повар чудом приготовил в кратчайшие сроки, король подарил дочери кольцо с ее миниатюрным портретом, а также портретами Джейн и его самого.

– Это подарок от мастера секретаря, – сияя от удовольствия, произнес он. – Мастер Кромвель заказал кольцо специально для вас. Я был настолько впечатлен, что захотел лично преподнести его вам!

Мария была глубоко тронута. Она надела кольцо на палец и вытянула руку, любуясь подарком:

– Я напишу мастеру Кромвелю. Я премного благодарна ему за доброту и мудрый совет. Он мой самый большой друг после вашей милости и ее милости королевы.

* * *

Радуясь столь невероятному повороту судьбы, Мария не забыла и о своей сводной сестре и одним жарким июльским утром отправилась в Хансдон, где находилась Елизавета. Малышка ждала сестру во дворе вместе с леди Брайан и, когда Мария спешилась, побежала ей навстречу, неуклюже присев в реверансе.

– Боже мой, как вы выросли, дорогая! – Поцеловав сестру, Мария ласково погладила ее по голове. – Вам ведь сейчас почти три года, да? Я привезла вам подарок. – Мария улыбнулась и махнула рукой одной из своих дам. Та принесла деревянный ящик, накрытый расшитой серебром тканью. Внутри лежали завернутые в бархат янтарные четки и крест с драгоценными камнями. Мария показала на крест. – Это для вашей часовни.

– Какое чудо! – воскликнула Елизавета, осторожно перебирая бусины.

– Леди Брайан, как дела у моей сестры? – Мария выпрямилась и нежно поцеловала свою старую няню. – Как поживаете? Я рада видеть вас снова.

– У нас все неплохо, благодарю. Но я рада, что ваше высочество здесь, – ответила старая женщина и, когда Елизавета побежала вприпрыжку в сторону крыльца, понизив голос, добавила: – Вопросы, вопросы. Постоянно вопросы. Она знает, что ситуация изменилась, и мучает меня расспросами о матери. Елизавете необходимо как-то все объяснить.

– Я сама с ней поговорю, – предложила Мария, мысленно гадая, что, ради всего святого, она сможет сказать.

– Благодарю вас, – кивнула леди Брайан. – Но сперва я умоляю вас отобедать. Сейчас уже почти одиннадцать, и обед скоро будет готов.

– Я привезла с собой свою шутиху, и чуть позже она сможет нас отвлечь, если понадобится, – сказала Мария, когда они вошли в дом.

Подняв на сестру глаза, Елизавета радостно прощебетала:

– Обожаю шутов! Они смешные. Они меня смешат.

На стол торжественно подали жареного гуся и горячий салат. Елизавету отослали обедать в детскую. Девочка была еще слишком мала, чтобы есть за одним столом со взрослыми.

Марии кусок не лез в горло. Ее пугал предстоящий разговор. Положив нож, она печально покачала головой:

– Леди Брайан, ума не приложу, как мне ей это сказать.

Леди Брайан успокаивающе похлопала ее по руке:

– На вашем месте, мадам, я не стала бы слишком откровенничать.

– О да! – с жаром согласилась Мария. – Как думаете, она очень расстроится? Как-никак, мать не баловала Елизавету своими визитами. Но сможет ли она понять?

– Она очень смышленая, – ответила леди Брайан. – Миледи развита не по годам. Эта девочка – крепкий орешек и очень умненькая.

– И тем не менее она все-таки ребенок, – вздохнула Мария. – Я постараюсь сообщить ей возможно деликатнее, и пусть Пречистая Дева и все святые мне помогут.

Леди Брайан поспешила сменить неприятную тему, и, пока они с сэром Джоном Шелтоном обсуждали домашние дела и погоду, Мария – ее сердце переполняли любовь и сочувствие к младшей сестре – думала о предстоящей нелегкой миссии.

«Но откуда столь сильные переживания?» – спросила она себя. Само появление Елизаветы на свет принесло Марии несказанную боль и страдания. Ведь именно из-за ее матери Мария потеряла свою собственную мать, свой статус, перспективы занять королевский трон и выйти замуж, да к тому же чуть не лишилась отцовской любви. И тем не менее Марии было не за что обижаться на Елизавету, особенно сейчас, когда опасные зигзаги жестокой судьбы изменили будущее и этой невинной маленькой девочки. Мария могла лишь ей сочувствовать.

Когда трапеза была закончена, к ним снова присоединилась Елизавета, и Мария повела сестру на прогулку в подрумяненный солнцем сад. Стояла палящая жара, в воздухе ни малейшего дуновения ветерка, и сестры парились в шелковых платьях с длинным рукавом. Мария радовалась, что на Елизавете была широкополая соломенная шляпа, поскольку ее собственный капюшон насквозь пропотел.

– Сестрица, я очень много о вас думала. Я должна была приехать сюда, чтобы убедиться, что с вами все в порядке и… – начала Мария и осеклась.

– Благодарю, – ответила Елизавета. – Но что случилось? Почему вы печалитесь?

– О моя дорогая сестра! – Опустившись на траву на колени, Мария крепко обняла малышку, однако та сразу же высвободилась. – Пойдемте туда. Давайте присядем. – Мария промокнула глаза платком и увлекла за собой сестру в сторону каменной скамьи в тени развесистого дуба. – Я должна кое-что сказать, что вас весьма опечалит. Вы должны быть храброй девочкой.

– Я очень храбрая, – заверила сестру Елизавета, беспокойно болтая ногами.

Мария накрыла ее руку своей. Она понятия не имела, что говорить, и собралась было сказать, что Анна сейчас с Господом в раю, но сама в это не верила – Ведьма наверняка жарится в аду, – а врожденная честность не позволяла кривить душой.

Она сделала глубокий вдох:

– Елизавета, дорогая, вы знаете, что такое предательство?

– Нет. – Невинные глаза малышки удивленно округлились.

– Это когда кто-то делает что-то очень плохое королю. Вредит ему или замышляет против него зло. Вам понятно?

– Да. Совсем как злой лис в сказке о Шантеклере.

– Ну да, в каком-то смысле. Но людей, которые совершают предательство, наказывают. Это самое страшное преступление, гораздо хуже, чем убийство или воровство, потому что это преступление против его королевского величества, посланника Бога на земле. Людей, которые совершают предательство, приговаривают к смерти. Вы знаете, что это такое?

– Да. Капеллан сказал, это когда ты засыпаешь вечным сном. Если ты хороший человек, твоя душа попадает в рай, чтобы жить с Господом, со всеми святыми и ангелами. А если ты плохой человек, тебя отправляют в ад. Ужасное место, где дьяволы тебя постоянно мучают и колют своими вилами.

– Все верно. – Дождавшись кивка сестры, Мария продолжила: – Дорогая, мне очень тяжело это говорить… – Теперь слова Марии лились непрерывным потоком. – Но ваша мать изменила королю, нашему с вами отцу, и понесла наказание. Ее приговорили к смерти. – (Елизавета, казалось, ничего не слышала. Она просто сидела и смотрела пустыми глазами на омытый солнцем дворец.) – Вам понятно? – Мария нежно сжала ладонь малышки, однако та выдернула руку.

Подняв глаза, Мария увидела, что к ним направляется леди Брайан.

– Миледи, вы ей сообщили? – тихо спросила она.

Внезапно Елизавета соскочила со скамьи, бросилась к своей няне и, зарывшись лицом в ее юбки, разразилась судорожными рыданиями.

– Моя мать! Я хочу к своей матери! Где ж она? Я хочу к ней! – жалобно завыла она, сотрясаясь всем своим маленьким телом. – Я хочу к ней! Приведите ее!

Леди Брайан опустилась перед девочкой на колени, пытаясь утешить несчастное дитя, но Елизавета не успокаивалась, упрямо продолжая завывать:

– Где моя мать?

– Она сейчас с Господом, мой ягненочек, – всхлипнула леди Брайан.

Елизавета отчаянно завизжала:

– Я хочу к ней! Я хочу к ней!

– Вы должны молиться за нее, – запинаясь, произнесла Мария.

Но Елизавета уже не могла говорить. Она истошно орала, захлебываясь рыданиями.

* * *

В последующие дни домочадцы старались окружить Елизавету заботой и вниманием. Леди Брайан поручала ей мелкую домашнюю работу, повар готовил ее любимые блюда, а Дженни, шутиха Марии, звеня колокольчиками, с забавными ужимками скакала перед малышкой во время трапез, но девочке нужна была только Мария. Ну а Мария старалась отвлечь сестру подарками: отрезом желтого шелка на платье, жемчужным ожерельем, брошью, золотым шаром с часами внутри, приспособленным для хранения духов. Мария часами играла с сестрой, избавляя ее по мере возможности от необходимости слушать нравоучительные истории в исполнении сэра Джона.

– Что будем читать сегодня, миледи? О Терпеливой Гризельде или о Тесее и Минотавре? – спросил он.

– О Тесее мы читали вчера, – вздохнула Елизавета. – Почитайте мне о Гризельде.

– Тогда слушайте внимательно, – открыв книгу, сказал он. – Это самая подходящая сказка для такой маленькой девочки, которая сможет вынести для себя полезный урок, как стать послушной женой. Муж проверял Гризельду, подвергая различным испытаниям и страданиям, однако она продолжала его любить.

– Леди Мария читает гораздо лучше вас. – Елизавета нетерпеливо заерзала, не позволив сэру Джону закончить первую страницу.

– Позвольте мне, – улыбнулась Мария, и сэр Джон со вздохом облегчения отдал ей книгу.

Уже позже вечером Мария присоединилась к нему и леди Брайан за кубком вина.

– Леди Елизавете понравилась сказка? – спросил сэр Джон.

– Нет, – покачала головой Мария. – Она вполне однозначно высказалась по поводу того, что лично она сделала бы с мужем Гризельды.

– Боже мой! – нахмурился сэр Джон. – Надеюсь, это немного ее отвлечет.

– Думаю, да, – сказала Мария.

И действительно, гроза миновала, поток слез иссяк. С гибкостью, свойственной лишь детям, Елизавета позволила себя отвлечь и стала искать утешения у окружающих ее людей.

– Слава Господу, – пробормотала леди Брайан, сидевшая рядом с Марией на скамье в цветнике. – Самое страшное позади.

К ним подбежала Елизавета и потребовала, чтобы Мария поиграла с ней в мяч.

– Я должна вам кое-что сообщить. – Мария встала, обмахиваясь платком. Было по-прежнему жарко, в воздухе стоял густой аромат роз и жимолости. Поймав подозрительный взгляд младшей сестры, Мария поспешила ее успокоить: – Ничего страшного. На самом деле это хорошие новости. У нас новая мачеха.

– Я не хочу никакой мачехи! Они все злые. Я хочу вас!

Тронутая детской непосредственностью младшей сестры, Мария погладила ее по щеке:

– Сестра, вы должны радоваться. Королева Джейн – очень хорошая леди. Она была добра ко мне и готова стать матерью и для вас. – Елизавета задумалась, и Мария продолжила: – Королева очень тепло приняла меня при дворе и хочет, чтобы и вы тоже ее там навестили. – Мария запнулась, ей было невыносимо тяжело думать о том, какую цену пришлось заплатить за приглашение ко двору и возвращение благосклонности отца.

Глава 12

1536 год

В августе король посетил Хансдон, где тепло встретился с дочерями. Было отрадно видеть, как он нежен с Елизаветой. Он явно очень любил младшую дочь, несмотря на все злодеяния ее матери.

И тем не менее чело отца омрачала печаль. Незадолго до его приезда Мария узнала, что Генри Фицрой умер после непродолжительной болезни, которая началась с простуды, но быстро переросла в нечто более смертоносное. Генри Фицрою только-только минуло семнадцать. Несмотря на то что он был ее сводным братом, Мария практически не знала его и в свое время даже считала соперником. Интересно, если бы она действительно его знала, то испытывала бы к нему такую же нежную привязанность, как к Елизавете? Увы, ответа на этот вопрос уже не дано получить. Слишком поздно.

Она написала отцу письмо с соболезнованиями, однако все слова казались ей неуместными, ведь он потерял единственного сына. Отец говорил о нем со слезами на глазах и поспешно сменил тему, когда Мария попыталась выразить свое сочувствие. Однако отец был очень ласков с ней и определенно оценил ее попытки поднять ему настроение.

После обильного обеда Мария с отцом отправились на прогулку верхом по парку. Мария, окрыленная благоволением отца, чувствовала себя с ним гораздо свободнее.

Теперь, к сожалению, слишком поздно, отец и его повзрослевшая дочь гораздо лучше узнали друг друга, хотя она по-прежнему трепетала перед ним и их разделял многолетний временной интервал, который им, возможно, не удастся преодолеть. Марии казалось, будто она заново знакомится со своим отцом.

– Она спокойно восприняла новость? – неожиданно спросил отец, когда Елизавету отправили в детскую. Это и все, что он удосужился сказать о судьбе Анны Болейн.

– Поначалу Елизавета, естественно, расстроилась, но она еще очень мала, а дети быстро оправляются от горя.

– Да, она выглядит вполне счастливой. И к тому же чрезвычайно развитой для своих лет! – ухмыльнулся он.

– Не сомневаюсь, что в скором времени ваша милость еще найдет повод порадоваться за нее.

– Я в этом не сомневаюсь!

– Вы пригласите ее ко двору?

– Еще нет, – вздохнул король. – Придворные по-прежнему сплетничают и строят домыслы по поводу гнусных, отвратительных преступлений той женщины. Я намерен оградить Елизавету от досужих разговоров. Я хочу защитить ее от пересудов, ибо не желаю, чтобы до нее дошли слухи, ставящие под сомнение личность ее отца. – Удивив Марию своим признанием, король продолжил: – Нет никаких сомнений, что она мое дитя. Она моя точная копия, у нее мой характер, – по крайней мере, меня в этом уверяли! – Он печально улыбнулся.

Марии оставалось лишь завидовать подобной уверенности. Интересно, он когда-нибудь задумывался, что Елизавета, возможно, не его дочь? Когда они пустили лошадей в легкий галоп, Мария вдруг поняла, что Елизавета гораздо больше похожа на отца, чем она сама, но не смогла подавить тайные сомнения. Ах, если бы вспомнить, как выглядел Марк Смитон!

– Что касается вашего возвращения ко двору, то мы не станем откладывать дело в долгий ящик, – произнес король, когда они подъехали к лесу и пустили лошадей рысью. – Вы выглядите гораздо лучше, и я бы хотел отметить наше примирение публичным воссоединением. Более того, королева уговаривает меня поскорее вернуть вас ко двору. Она хочет с вами повеселиться.

– Я мечтаю ее увидеть, – сказала Мария. – Она всегда была мне другом.

– И даже большим, чем вам кажется, – пробормотал король.

* * *

В начале сентября король написал Марии письмо, в котором велел ей готовиться к скорому возвращению ко двору: «Вам приготовлены покои в соответствии с Вашим статусом».

– Нам нужно начинать паковать вещи, – сказала она дамам.

Присланные Джейн роскошные платья пришлись весьма кстати.

Сборы были в самом разгаре, когда объявили о появлении сэра Джона. Он низко поклонился Марии:

– Миледи Мария, прошу простить за вторжение, но вы наверняка захотите услышать новость, которую только что объявили в Уэре. Король провозгласил вас своей наследницей в том случае, если у королевы Джейн не будет от него потомства.

У Марии от восторга закружилась голова. Решение короля стало для нее неожиданностью. А в конце той же недели в довершение ее радости пришло письмо от леди Солсбери. В преддверии приезда Марии ее снова пригласили ко двору, и она считала дни до заветного воссоединения с бывшей воспитанницей. Новости о провозглашении Марии наследницей престола распространились по всей стране, писала леди Солсбери, у народа праздничное настроение, люди столпились вокруг дворца в надежде увидеть принцессу и горячо приветствовали даже ее воспитательницу.

Однако, когда в том же месяце в Лондон вернулась чума, Мария со страхом подумала, что, подчинившись воле отца, она прогневала Господа. Неправильно получить столько подарков судьбы благодаря ужасному предательству. Но тогда почему Господь осыпал ее милостями, если она согрешила против Него? Ее исповедник посоветовал ей не волноваться: Господь знает все тайны ее сердца и то, что она подписала документ под давлением.

Мария решила, что Господь, скорее, прогневался на ее отца, который начал закрывать монастыри и использовать их богатства для пополнения своей пустой казны. Отец утверждал, что распускает исключительно финансово нежизнеспособные маленькие монастыри – рассадники католицизма и блуда. Последнее слово вогнало Марию в краску. Она имела слабое представление, что такое блуд, но это определенно было нечто постыдное. Для нее гораздо большее значение имели истинные намерения отца. Поговаривали, что он собирается закрыть все монастыри и что их закрытие – это атака на Церковь. Впрочем, кое-кто считал, что так им и надо, ибо монахи были паразитами, а монахини не отличались особой добродетелью! Однако Мария сочувствовала всем тем, кто дал обет Господу и теперь с крошечной пенсией оказался в чужом и враждебном секулярном мире. А что будет со всеми вдовами, сирыми и убогими, которым они помогали? Она и сама жила в том мире, который с трудом узнавала. Все, что прежде казалось успокаивающе незыблемым, осталось в прошлом.

У Марии невольно возникал вопрос: не помешает ли эпидемия чумы ее поездке в Виндзор, куда отец для безопасности отправил свой двор? К счастью, нигде поблизости не было выявлено ни одного случая смертельной болезни, однако Марии пришлось ехать туда окольным путем, в объезд Лондона. Но кто знает, какие места могли считаться сейчас безопасными? Впрочем, теперь она узнала, что чума – это не единственная угроза, с которой придется столкнуться. В Линкольншире вспыхнуло восстание, распространившееся на север. Восстание получило название Благодатного паломничества, поскольку мятежники протестовали против религиозных реформ короля и закрытия монастырей и требовали восстановления старых обычаев, чего страстно желала Мария. Будь у нее такой шанс, она и сама присоединилась бы к ним!

Однако королева Джейн написала, что Мария может спокойно ехать, поскольку герцогов Норфолка и Саффолка отправили в северные графства на подавление мятежа. Прибыв в октябре в Виндзорский замок, Мария увидела огромные толпы народа, собравшиеся возле ворот, чтобы приветствовать и благословить принцессу. Это растрогало ее до слез. Кивая и улыбаясь, Мария въехала в пределы замка и с радостью увидела свою обожаемую леди Солсбери, которая ждала ее вместе с сэром Уильямом Сэндисом, лорд-камергером и главой королевского двора. Спешившись, Мария с чувством обняла свою старую воспитательницу, после чего лорд-камергер провел Марию в отведенные ей покои.

Когда она увидела роскошные апартаменты, у нее буквально перехватило дыхание. В спальне стояла великолепная резная кровать под балдахином, стены украшали изысканные гобелены с аллегорическими сценами, на полах лежали турецкие ковры, в буфете находилось множество золотых и серебряных блюд.

Марии сразу пришло на ум выражение «тридцать сребреников». Ради всего этого она предала память своей матери. Впрочем, сейчас не время об этом думать. Сегодня она не могла слушать голос совести. Нужно было готовиться к официальному приему при дворе. Камеристки уже ждали, чтобы помочь ей надеть выбранный королем наряд: отделанное жемчугом платье из черного дамаста и тюдоровский чепец в тон. И никаких французских чепцов. Мария с радостью узнала, что королева Джейн их запретила. Ничего, что могло бы напоминать о Ведьме!

* * *

Дрожа от волнения, Мария в сопровождении свиты роскошно одетых дам ждала своего выхода в дверях зала для приемов. Она морально готовилась к этому моменту, хорошо понимая, что это будет для нее моментом наивысшего триумфа и одновременно унижения, поскольку в последний раз она появлялась при дворе, будучи законной дочерью короля, а сейчас возвращалась бастардом. При этой мысли ее щеки зарделись от стыда. Она представила себя под прицелом множества глаз и внутренне сжалась.

За плотными рядами придворных Мария увидела королевскую чету, стоявшую перед пылающим камином. Она присела в реверансе прямо в дверях, затем – в центре зала, после чего опустилась на колени перед королем.

– Сир, – произнесла Мария, пытаясь обуздать нервозность, – я жажду вашего отцовского благословения.

– И я с удовольствием дам его, моя возлюбленная дочь. – Король взял ее за руки и, подняв с колен, горячо поцеловал.

Потом вперед вышла королева Джейн; она тоже обняла и поцеловала падчерицу со словами:

– Мы очень рады видеть вас здесь!

Мария благодарно улыбнулась ей.

Повернувшись к стоявшим поблизости членам Тайного совета, отец бросил на них сердитый взгляд.

– Некоторые из вас горели желанием, чтобы я предал эту жемчужину смерти! – пророкотал он.

В зале воцарилась гробовая тишина, но тут в разговор милосердно вмешалась королева Джейн.

– Было бы невероятно жаль потерять главное украшение английской короны, – поспешно сказала она.

– Нет! Нет! – Король с улыбкой похлопал супругу по животу. – Эдуард! Эдуард!

Мария уставилась на них во все глаза. Королева ждет ребенка? Перехватив взгляд дочери, король просиял и кивнул, а Джейн покраснела.

У Марии в мозгу что-то щелкнуло, она вдруг почувствовала головокружение и сильную дрожь, перед глазами все поплыло и потемнело.

Она пришла в себя от гула встревоженных голосов. Отец стоял перед ней на коленях:

– Мария, очнитесь! Мария! – Он взволнованно похлопал дочь по щекам. – Скорее пошлите за врачом!

– А еще принесите холодную влажную тряпочку и немного вина! – добавила Джейн.

Мария растерянно огляделась вокруг. Что произошло? Неужели она упала в обморок?

– Приободритесь, дочь моя! – воскликнул отец. – Все хорошо. Теперь вас никто не тронет.

Джейн осторожно промокнула лоб Марии прохладной тряпочкой, и Мария вскоре пришла в себя. Король помог дочери подняться на ноги, взял за руку и провел по залу, после чего велел фрейлинам отвести ее в предоставленные ей апартаменты.

После благотворного сна – теперь, когда самое страшное было позади, Марии спалось гораздо лучше – она присоединилась к королевской чете за ужином в узком кругу, но не могла проглотить ни кусочка.

– Дочь моя, у вас больше нет причин для страха, – заверил ее отец. – Та, что причинила вам столько зла и так долго препятствовала нашим встречам, получила по заслугам. – (Мария неуверенно посмотрела на отца. Неужели он забыл, как принуждал ее к подчинению уже после смерти Анны?) – И чтобы порадовать вас, я хочу отдать вам это. – Он вручил дочери маленькую золотую шкатулку, стоявшую возле его тарелки.

Мария открыла шкатулку и изумленно ахнула:

– Это принадлежало моей матери! – Она вынула нитку крупного жемчуга и сразу нахмурилась. – Но этот крест… он принадлежал той женщине. – Марии не удалось скрыть своей ненависти.

– Тем более будет вполне уместно, чтобы вы получили это, – сказал отец. – Я отдаю половину ее драгоценностей вам, а остальное – Елизавете.

– Благодарю вас, сир, – с сомнением в голосе произнесла Мария. – Я буду счастлива получить жемчуг своей матери, но, надеюсь, вы простите меня, если я не стану носить крест или что-либо еще, принадлежавшее той женщине.

– Мы понимаем, – поспешно сказала Джейн.

– Тогда, если вам будет угодно, можете продать или отдать ее украшения, – ответил отец. – Но теперь, когда вы вернулись ко двору, вам понадобится внушительная коллекция драгоценностей. Кстати, ваши апартаменты в Хэмптон-корте, Гринвиче и других моих резиденциях практически готовы.

Джейн протянула Марии руку:

– И теперь нам будет намного легче подружиться, так как мы будем каждый день видеться. У вас будет приоритет по сравнению с другими дамами, поскольку вы будете первой после меня.

Перебирая жемчуг и с трудом сдерживая слезы, Мария выдавила ответную улыбку.

* * *

Мария шла по залу для приемов, и все придворные тепло приветствовали принцессу, поздравляли с возвращением ей милости отца и выражали готовность завоевать ее дружбу. Те самые придворные, думала она, которые даже глазом не моргнули, когда ее травили, подвергая невыносимым жестокостям. Но прошлое осталось позади. Она улыбалась, благодарила и шла дальше. И вот наконец она была представлена Кромвелю, который учтиво ей поклонился.

– Я у вас в неоплатном долгу, – улыбнулась ему Мария. – Если бы не ваша помощь и мудрые советы, даже не представляю, что бы со мной стало.

Взгляд его проницательных глаз был теплым.

– Ваша милость сейчас там, где и должна быть. Или почти там.

– Благодарю вас. И я должна поздравить вас с получением пэрства. Вы это действительно заслужили.

– Я делаю что могу, ваша милость. – В нем не было ни капли ложной скромности.

– А я горжусь тем, что могу считать вас своим другом, – сказала Мария.

Она пошла дальше и в шеренге придворных увидела того, кто никогда не колебался. Он постарел со времени их последней встречи, на висках серебрилась седина, и тем не менее у Марии екнуло сердце.

– Ваше высочество, – поклонился Шапюи. – Какой счастливый день!

– Вы правы, – кивнула она.

Мария хотела признаться ему, что чувствует себя предательницей памяти покойной матери, но сдержалась, поскольку он приложил невероятные усилия для восстановления ее статуса, да к тому же было понятно, что именно он ответит. В результате она лишь рассказала Шапюи о положительных переменах в своей жизни и, увидев, как он рад за нее, сразу почувствовала себя гораздо лучше.

– Я продолжу поддерживать вас всем, чем могу, – пообещал он. – Я знаю, что королева – ваш преданный друг и добрая католичка. Вы можете на нее положиться.

Мария не осмелилась задерживаться возле Шапюи и пошла дальше, чувствуя, как поет сердце. Значит, она ему не безразлична. Большего она и не желала.

* * *

Джейн попросила у короля разрешения пригласить ко двору Елизавету, и тот согласился. Девочка прибыла во дворец с помпой, в сопровождении леди Брайан и своей новой придворной дамы Кейт Чепернаун, прекрасно образованной славной женщины, хорошо ладившей со своей воспитанницей.

Король пригласил обеих дочерей отобедать с ним и Джейн в его частных покоях. В качестве особого подарка Елизавете было дозволено лечь спать попозже. Когда они направлялись в покои короля, Мария по настоянию королевы Джейн шла рядом, как равная ей, а в дверях зала для приемов сделала шаг назад, пропустив Джейн вперед, но та твердо сказала:

– Нет. Мы войдем вместе.

Тронутая такой добротой, Мария встала за креслом Джейн в ожидании, когда фанфары провозгласят появление короля и тот займет свое место. Принесли чаши, чтобы король с королевой вымыли руки, и Мария взяла на себя обязанность подать им салфетки. Когда она села за установленный на возвышении стол, чуть ниже, чем Джейн, в сопровождении воспитательниц появилась трехлетняя Елизавета, для которой специально поставили маленький стол, расположив его под прямым углом к возвышению. За обедом малышка вела себя идеально, время от времени жеманничая, поскольку отец смотрел на ее фокусы снисходительно.

Королева Джейн и леди Солсбери каждый день приходили в детскую поиграть с Елизаветой.

– Отрадно видеть, что ваше высочество получает удовольствие от удивительного поворота судьбы, – сказала Марии леди Солсбери, когда они смотрели, как Елизавета разучивает танцевальные па.

– Ах, но как бы отнеслась к этому моя дорогая матушка?! – пробормотала Мария.

– Она бы сейчас радовалась вместе со мной, – твердо заявила старая дама. – Она бы все поняла. Она вас очень любила. Вы были для нее словно свет в окошке.

Мария почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Мне так не хватает матери! Даже когда я долго не видела ее, то всегда знала, что она со мной. А теперь у меня в душе пустота.

Леди Солсбери стиснула руку воспитанницы:

– Она сейчас в раю, где вы когда-нибудь непременно воссоединитесь с ней во Христе. Вы не должны предаваться скорби.

– Да, не должна, – неохотно согласилась Мария.

Отвернувшись, она принялась следить за проделками бритоголовой шутихи Дженни и вскоре уже хохотала вместе со всеми.

* * *

Отцу тоже нравились ужимки Дженни. Как-то вечером она рассмешила короля до слез.

– Клянусь Богом, шутки этой женщины бесценны! – хмыкнул он.

– Что получится, если скрестить сову и петуха? – спросила Дженни, наслаждаясь восхищением своего суверена.

– Скажи нам! – велел король.

– Петух, который бодрствует и трудится по ночам! – лукаво ухмыльнулась она.

Все буквально покатились от хохота, но Мария была озадачена. Что в этом смешного?

Когда Дженни закончила валять дурака и все стали готовиться к представлению масок, король поманил к себе Фрэнсиса, сына леди Брайан, который был в костюме Тесея, собиравшегося убить Минотавра. Фрэнсис, с его мрачной внешностью и повязкой на глазу – глаз он давным-давно потерял на турнире, – походил на сатира. Король что-то шепнул ему на ухо, и тот, загадочно ухмыляясь, ушел.

Представление масок получилось великолепным. Когда начались танцы, Фрэнсис спрыгнул со сцены и поклонился Марии, и она приняла приглашение на танец. Они обменялись любезностями, после чего он спросил, не хотела бы она взглянуть на его дворик, при этом добавив:

– Он весьма впечатляющий!

Вопрос показался Марии странным.

– Вот уж не знала, что в апартаментах придворных есть еще и дворики, – сказала она. – Я бы хотела его увидеть, но приличия требуют, чтобы я взяла с собой своих фрейлин.

Услышав ее ответ, Фрэнсис, похоже, едва сдержал смех.

А потом Мария услышала реплику отца, немало озадачившую ее:

– Клянусь Богом, она поистине невинна![2]

* * *

У Марии по-прежнему были крайне болезненные месячные, к тому же ее мучили головные боли. Причем осенью и зимой ее болячки обострялись, что она объясняла холодной погодой.

– После замужества ваши женские недуги пройдут, – успокоила Марию Джейн, когда одним ноябрьским вечером они сидели за шитьем у камина.

– Это то, чего я страстно желаю, – густо покраснев, призналась Мария, хотя не совсем поняла, что имела в виду мачеха. – Ну а еще, конечно, детей. Но королю будет сложно устроить мое замужество. Ведь я незаконнорожденная, мадам! Ни один монарх не возьмет меня в жены. Но при всем при том маловероятно, что отец позволит мне выйти за простолюдина. Я должна признать тот факт, что при жизни отца я навсегда останусь леди Марией, самой несчастной женщиной во всем христианском мире.

– Он объявил вас своей наследницей, – возразила Джейн. – Мужчины, естественно, будут вас желать. Может, мне стоит надавить на короля и попросить его подыскать для вас подходящую пару?

– Очень любезно с вашей стороны, я буду чрезвычайно благодарна вам. – Перед мысленным взором Марии тут же возникла перспектива счастливого будущего.

Но затем у Джейн случился выкидыш, и разговоров о замужестве Марии больше не возникало.

* * *

Вскоре после этого Мария вернулась в Хансдон и пригласила к себе Елизавету. То были счастливые времена, поскольку Мария смогла удовлетворить материнские инстинкты и отдать всю свою нерастраченную любовь младшей сестре. А еще с ними находилась леди Солсбери, ставшая для Марии отрадой и утешением.

Зима выдалась суровой. Дороги обледенели и представляли опасность. До Марии дошли слухи, что в Лондоне замерзла Темза. Но так как ее и Елизавету пригласили встретить Рождество при дворе, ничто не могло удержать Марию от поездки. После крайне тяжелого для обеих сестер года посещение королевского двора могло оказать на них целительное воздействие.

Поездка в столь холодных условиях выдалась нелегкой, но все компенсировал радушный прием, оказываемый наследнице английского престола везде, где они останавливались. Тем не менее Мария была рада увидеть вдали башни Йорк-плейса, оказаться в теплых объятиях отца и получить поцелуй от Джейн.

За три дня до начала празднеств они оделись потеплее в меха, оседлали лошадей – Елизавета, визжа от восторга, сидела у короля на руках – и поскакали по замерзшей реке в сторону Сити. Джейн нервничала, когда ее скаковая лошадь скользила по льду, но Марию пьянила поездка по огромному пространству между двумя берегами. Холодный ветер стегал по щекам, а вдоль реки стояли толпы зевак, глазеющих на королевский выезд.

Лондонский Сити в праздничном убранстве смотрелся прекрасно. Практически каждое окно было украшено шпалерой или золотой парчой, на каждой двери висели венки из остролиста. На углу каждой улицы священники в богатых ризах благословляли королевскую чету и их спутников, сотни людей, не побоявшихся лютого холода, громко приветствовали процессию.

– Веселого Рождества! – кричал в ответ король.

Елизавета, сидевшая у него на руках, шепеляво произносила те же слова, подражая отцу, и махала толпе. Мария, ехавшая рядом с Джейн в сторону собора Святого Павла на службу в ознаменование начала празднования Рождества, растрогалась до слез, когда услышала, сколько людей выкрикивают ее имя.

После окончания службы королевская семья вышла из собора под бурные овации, села на лошадей и, к безграничному восторгу столпившихся на берегу людей, поскакала по замерзшей реке в сторону Суррея и вскоре приблизилась к дворцу Гринвич.

Мария знала, что первое Рождество после смерти матери будет для нее весьма тяжелым, однако возвращение в лоно королевской семьи после продолжительного перерыва помогло смягчить печаль. За столом король и королева сидели рядом, а Мария села напротив Джейн, чуть ближе к концу стола. Елизавета была еще слишком мала, чтобы принимать участие в долгих застольях вместе со взрослыми, однако, судя по тому, как отец играл с ней во время празднеств, Мария поняла, что он очень любит малышку. В канун Нового года король щедро одарил дочерей, а Мария вручила капеллану Елизаветы приличную сумму денег, попросив его проследить за тем, чтобы младшая сестра получила твердые основы истинной веры и не попала под влияние реформаторов, которым благоволила Анна Болейн.

Марию бесконечно тронул тот факт, что Шапюи вручил ей подарок: молитвенник в кожаном переплете. Подарок этот наверняка станет памятным, и теперь она жалела о том, что не подумала об ответном подарке, но времени на поиски чего-либо подходящего уже не осталось. Впрочем, она догадывалась, что ее восторженная благодарность и неприкрытое удовольствие – лучшая награда для Шапюи, и, судя по его довольному виду, оказалась права.

Глава 13

1537 год

Готовясь ко сну после веселого Нового года и продолжая думать о Шапюи, Мария посмотрела на себя в зеркало. Интересно, когда все-таки отец подберет ей подходящего мужа? И удастся ли ей выйти замуж в этом году? В феврале ей исполнится двадцать один год, и, как говорили люди, она находилась в расцвете своей красоты. Но что, если это всего-навсего банальная лесть? И есть ли в ней то, что нравится мужчинам? Розовые щеки и бледный цвет лица, возможно, и привлекательны, но она казалась слишком худой. Пронизывающий взгляд больших бледных глаз придавал ей высокомерный вид, хотя и непреднамеренно. Просто у нее было слабое зрение, и во время чтения ей приходилось подносить книгу совсем близко к глазам. Трагедии, омрачившие жизнь Марии, наложили отпечаток на ее лицо. За те годы, что ей приходилось подавлять эмоции, у нее вошло в привычку плотно сжимать губы. Хотя какое это имело значение? Она была наследницей английского престола и, в сущности, принцессой королевской крови, хотя и лишенная титула. Брак с ней мог скрепить выгодный политический альянс. Что станет ее главным достоинством для соискателей.

Однако Шапюи видел в ней нечто большее, о чем она прекрасно знала. Ах, если бы она могла выйти замуж за человека вроде него!

После Двенадцатой ночи Мария возобновила жизнь сельской дворянки, курсировавшей между Хансдоном и Бьюли. Иногда она приглашала погостить Елизавету, а время от времени – леди Солсбери, так как более не нуждалась в постоянной воспитательнице. Внешний мир, казалось, был очень далеко, так же как и Благодатное паломничество, подавленное весной с особой жестокостью. Мария сочувствовала повстанцам, простым, честным людям, которые, подобно ей самой, просто хотели вернуть старые порядки, но ничего не могла для них сделать. В Рождество Джейн призналась, что попыталась походатайствовать за них, но король осыпал ее грубой бранью, чего никогда раньше себе не позволял, и в результате она, страшась королевского гнева, больше не затрагивала неприятной темы.

Марию вполне устраивала тихая домашняя жизнь. Она ходила по домам бедняков или раздавала им милостыню у ворот своей резиденции. А еще она обожала слушать рассказы придворных дам об их детях, ибо ее любовь к детям была безграничной и она страстно мечтала о собственных. Друзья часто приглашали Марию стать крестной матерью для своих отпрысков, и она с удовольствием принимала подобные приглашения. Между тем у нее имелось множество способов отвлечься: соколиная охота, вышивание, музыка и игра в шары. Но больше всего она любила играть в карты, хотя, будучи не слишком хорошим игроком, частенько проигрывала своим дамам внушительные суммы.

Она очень сблизилась со Сьюзен Кларенсье, бывшей ее фрейлиной еще в замке Ладлоу, но уволенной вместе с остальными слугами, когда Марии пришлось прислуживать Елизавете. И вот недавно Мария пригласила ее в качестве одной из своих придворных дам, поскольку Сьюзен вышла замуж за королевского герольдмейстера Кларенсье, но вскоре овдовела – слишком быстро, чтобы сильно скорбеть по усопшему мужу, так как они поженились, практически не зная друг друга. И хотя он оставил жене приличное состояние, Сьюзен была благодарна Марии за приглашение ко двору. Никто другой так хорошо не заботился о роскошных нарядах и драгоценностях Марии, которые та обожала носить.

Сьюзен искренне разделила радость Марии, которая весной получила письмо от короля с сообщением, что королева вновь носит под сердцем ребенка и находится в добром здравии. Мария была довольна и искренне надеялась, что мачеха родит сына. Любой ребенок Джейн, взращенный под ее добрым влиянием, наверняка будет гуманным монархом.

Стояло золотое лето. Недели пролетали незаметно. Мария представляла, с каким нетерпением король ждет рождения ребенка. И представляла реакцию отца, когда ему сообщат о рождении сына. Дай Бог, чтобы все получилось!

Узнав, что у Джейн появилось странное пристрастие к перепелкам, Мария послала ей несколько, и королева приняла этот дар с благодарностью.

– Она, похоже, нервничает, – сказала Мария своей наперснице, когда они укладывали в корзины хлеб для бедняков.

– И неудивительно, – улыбнулась Сьюзен, на ее круглых щеках появились ямочки. – Ведь от этой беременности многое зависит.

– Да. Мой отец отчаянно хочет сына и наследника.

– В этом вопросе недопустимо давление! – скривилась Сьюзен. – Женщин перед родами и так мучают разные страхи.

Мария накрыла корзинку чистой тряпицей:

– Полагаю, я должна к ней поехать. Очень скоро она на какое-то время удалится в свои покои.

– Она чрезвычайно обрадуется вашему обществу! – воскликнула Сьюзен.

– Что ж, тогда я буду готовиться к поездке в Хэмптон-корт, – решила Мария.

* * *

Джейн была счастлива встретиться с Марией.

– Для меня нет ничего отраднее, чем видеть вас здесь. – Поднявшись с диванчика под окном, Джейн поцеловала гостью.

– Ваша милость очень хорошо выглядит, – заметила Мария, опустив глаза на выступавший под расшнурованным платьем огромный живот королевы.

– Я в порядке. По крайней мере, так говорят доктора. Но… – Лицо королевы омрачилось. – Я ужасно боюсь, что заболею чумой или что-нибудь пойдет не так. С начала осени было зарегистрировано много случаев.

– Но ни одного поблизости, – успокоила королеву Мария. – Все будет хорошо. Я здесь, чтобы вас отвлечь. Как незамужняя дама, я не смогу присутствовать при родах вашей милости, но могу одной из первых приветствовать своего новорожденного брата.

Что было правдой. Мария будет рада этому ребенку, хотя он наверняка потеснит ее в очереди на престол. Марии было довольно и того, что король объявил ее своей наследницей. Она любила свою жизнь. И ей гораздо больше хотелось выйти замуж и родить детей, чем получить корону и скипетр. Это было не совсем то, чего желала для дочери покойная королева, однако Мария была готова довольствоваться тем, что дал ей Господь.

* * *

Реджинальд Поул стал кардиналом. Мария развлекала Джейн игрой на лютне в личном саду королевы, когда пришедшая туда леди Солсбери сообщила им эту новость.

– Это определенное достижение, – сердечно, хотя и не без толики осторожности, отозвалась Джейн.

– Только представьте, настоящий кардинал в нашей семье! – воскликнула леди Солсбери. – Но, боюсь, король будет недоволен.

Королю определенно это не понравится, подумала Мария. Он считал отъезд Реджинальда в Рим дезертирством и предательством.

– Я не стану говорить об этом отцу, – сказала она.

– И я тоже, – отозвалась Джейн.

– Он рано или поздно обо всем узнает, – нервно заметила леди Солсбери. – И я опасаюсь его реакции на трактат, который Реджинальд составляет по поводу Великого дела. Вы, наверное, помните, что король в свое время попросил Реджинальда его написать. Боюсь, трактат не слишком комплиментарный по отношению к покойной королеве.

– Сейчас это уже не имеет значения. – Джейн потерла спину. – Его милость не сказал о ней ни одного доброго слова.

Но, как оказалось, это имело значение. Вскоре после того разговора как-то раз поздно вечером в дверь апартаментов Марии постучали. Мария, которая засиделась за написанием писем, послала одну из своих придворных дам узнать, кто там.

Это была леди Солсбери. Ее худое лицо опухло от слез.

– Ох, моя дорогая! – упав в объятия Марии, всхлипнула она. – Случилось нечто ужасное.

– Присядьте, – пригласила ее Мария. – Расскажите, в чем дело.

– Король прочел трактат Реджинальда. И страшно разгневался. Меня вызвали в Тайный совет. Оказывается, Реджинальд высказывался против брака его милости с леди Анной в совершенно недопустимых выражениях, и моему сыну крупно повезло, что он находится в Риме вне пределов досягаемости короля. Господь свидетель, лорды вели себя просто ужасно! Они обращались со мной будто с преступницей, словно я виновата, что родила такого сына. Я не сомневаюсь, если бы Реджинальд был здесь, то определенно лишился бы головы. Король не уважает кардиналов. Это стало понятно после того, как он казнил кардинала Фишера. – Не выдержав, она жалобно разрыдалась.

Мария нежно обняла несчастную женщину:

– Вот увидите, гнев отца скоро остынет.

Леди Солсбери в отчаянии покачала головой:

– Нет. Боюсь, нет. Мой сын теперь не сможет вернуться домой. Я больше никогда его не увижу. И я… вынуждена отказаться от него. Они заставили меня написать строгое письмо с осуждением его предательской нелояльности. Да простит меня Господь, я повиновалась… хотя на самом деле должна была похвалить его за откровенность.

Мария готова была рыдать от жалости к ней.

– Может, мне попросить королеву походатайствовать за него?

– Нет! – горячо воскликнула леди Солсбери. – Король обошелся с ней крайне грубо, когда она умоляла его сохранить монастыри, а прямо сейчас у нее и так забот полон рот. Я не стану беспокоить женщину на сносях. Тем более что толку все равно не будет. Нет, придется смириться и жить с печалью в душе.

* * *

По дворцу разлетелась ошеломляющая новость. Принц! Английский принц! Стряхнув с себя дремоту, Мария услышала крики под окнами своей спальни и шум суматохи. Роды у бедной Джейн длились так долго, что Мария оставила свое продолжительное бдение в личных покоях королевы, где провела последние трое суток в молитвах за успешный исход родов, стараясь не слушать стоны и крики, доносившиеся из-за закрытых дверей спальни. Мария настолько измучилась, что попыталась, не раздеваясь, урвать час-другой для сна, и, конечно, судьба обошла ее стороной.

Одернув платье, Мария прошлась гребнем по волосам, надела чепец и поспешила обратно в покои королевы, где у постели Джейн увидела короля с сыном на руках, а по его щекам катились счастливые слезы.

Мария вгляделась в крошечное личико своего сводного брата.

– Он великолепен! – воскликнула она, сама едва не плача от радости.

Король повернулся к Джейн:

– Дорогая! Как я смогу вас отблагодарить! Вы подарили мне величайшую драгоценность во всем мире – здорового мальчика! Я двадцать семь лет ждал этого момента! Англия наконец-то получила своего наследника, и устойчивость моей династии гарантирована. Теперь мы можем не бояться, что наше королевство будет раздирать гражданская война. – Короля буквально распирало от гордости, он был на седьмом небе от счастья. Посмотрев с обожанием на младенца, он изрек: – Мы назовем его Эдуардом, так как он родился накануне Дня святого Эдуарда Исповедника, нашего королевского святого. Наш сын получит титул герцога Корнуоллского и принца Уэльского. Да благословит вас Господь, Эдуард, мой золотой мальчик! – Король осторожно положил сына в колыбельку, после чего склонился над постелью и с величайшей нежностью поцеловал Джейн. – Тысяча благодарностей вам, моя дорогая, за эту несказанную радость! – Получив в награду от Джейн усталую, но счастливую улыбку, король повернулся к ее придворным дамам. – Пошлите за Кромвелем. Я желаю с ним говорить. Дорогая, я скоро вернусь. У меня неотложное дело.

Мария села рядом с Джейн и взяла ее за руку:

– Я так рада за вас!

– Несмотря на то, что мой ребенок имеет преимущество в наследовании престола? – спросила Джейн.

– И даже несмотря на это! – Мария устремила затуманенный взор на лежавшего в колыбели младенца. – Быть может, получив долгожданного сына, отец с большей охотой возьмется за устройство моего замужества.

– Не волнуйтесь, я постараюсь на него надавить. Он будет счастлив ублажить мать своего наследника.

Тем временем к ним снова присоединился король, у которого по-прежнему был вид триумфатора.

– Я распорядился отправить во все концы королевства герольдов объявить о рождении принца. В соборе Святого Павла, во всех приходских церквях Лондона будут петь «Te Deum». Дорогая, вы по праву заслужили хороший отдых. Я тоже постараюсь поспать, хотя и не уверен, что смогу. Ну а сейчас я должен еще раз взглянуть на своего сына, дабы убедиться, что это не сон!

Когда король склонился над дремлющим младенцем в колыбельке, Джейн взяла мужа за руку:

– Останьтесь со мной. – Подобная интимность вогнала Марию в краску, а повитуха была неприкрыто возмущена, однако Джейн проявила настойчивость. – Я только хочу, чтобы в эту великую ночь вы были здесь, рядом со мной.

– Оставьте нас! – приказал отец. – Я позову, если ребенок проснется.

Мария вернулась в свои покои в приподнятом настроении. Она благодарила Господа за то, что Джейн благополучно прошла через столь тяжкое испытание. И на следующее утро нашла королеву вполне бодрой. Сидя в постели, та подписывала письма и, увидев Марию, сказала:

– Я чувствую себя прекрасно.

И действительно, несмотря на перенесенные страдания, выглядела она хорошо.

Сидевший рядом с ней король светился от счастья.

– Не успеем мы оглянуться, как она уже будет на ногах. А принц очень жадно сосет молоко. Он у нас здоровяк!

На следующий день, зайдя проведать Джейн, Мария снова застала у нее короля.

– Я распорядился, чтобы крещение состоялось в понедельник вечером, – сообщил он. – Из-за чумы я ограничил число гостей, но все будет обставлено с подобающей церемониальной помпой. Крестными отцами будут архиепископ Кранмер, а также герцоги Норфолк и Саффолк. Мария, вы согласны быть крестной матерью?

Мария почувствовала прилив гордости.

– Конечно, сир! Это большая честь для меня, – ответила она.

Она постаралась скрыть свое отношение к Кранмеру. Если ее подозрения на его счет были верными, дай ему шанс – и он заразит юного Эдуарда протестантской ересью. И поведет его по неверной реформистской дорожке, в прямо противоположном направлении от всего того, во что верила она сама. Что ж, в ее лице архиепископ найдет достойного противника, так как она постарается этого не допустить. Она собиралась любить и защищать своего новорожденного братика, а также следить за тем, чтобы его воспитывали в правильном духе.

* * *

Несмотря на ограниченное число гостей, на крещении принца присутствовало около четырехсот человек. Вечером в понедельник, уже ближе к полуночи, Мария обогнула формирующуюся во дворе процессию. Дрожащие огни бесчисленных факелов озаряли тьму, отбрасывая теплое сияние на шелка, атлас и парчу. Мария направлялась в покои королевы, где в аванзале присоединилась к Кранмеру, Норфолку и Саффолку.

Они ждали молча, и Мария чувствовала, как растет напряжение. Кранмер наверняка знал, что она о нем думает, а Норфолк определенно помнил, как угрожал разбить о стену ей голову, пока она не станет мягкой, точно печеное яблоко, – подобные вещи не забываются. Что касается Саффолка, он был в числе тех, кто принуждал покойную королеву Екатерину к подчинению. Мария облегченно вздохнула, когда дверь отворилась и их провели в комнату, где на богато украшенной кровати лежала Джейн; ее распущенные волосы свободно падали на плечи, накрытые отороченной горностаем темно-красной мантией. Мария первой из крестных родителей поздравила короля. Он сидел возле кровати в роскошном кресле и с гордостью демонстрировал своего сына, лежавшего в просторной парадной колыбели.

Мария была счастлива видеть, что леди Эксетер, которая всегда была им с матерью хорошим другом, играет в этой церемонии важную роль. Когда эта добрая женщина взяла принца на руки и высоко подняла в воздух, король накинул младенцу на плечи бархатную мантию с длинным шлейфом. Эдуард, уже окончательно проснувшийся, вел себя исключительно примерно, словно осознавая торжественность момента. Уложив младенца на подушку, леди Эксетер понесла его к двери; герцог Норфолк поддерживал голову ребенка, герцог Саффолк – ноги, а граф Арундел нес шлейф мантии. Мария с Кранмером следовали за ними.

Во дворе четверо джентльменов личных покоев короля развернули над головой принца балдахин из золотой парчи, после чего младенца торжественно понесли во главе процессии в Королевскую часовню. Мария мельком увидела среди других послов Шапюи, который тотчас же растворился в блестящей толпе гостей. Елизавета тоже была здесь. Малышку нес на руках брат королевы Эдвард Сеймур, лорд Бошан. Мария шла за ними в сопровождении свиты придворных дам.

В Королевской часовне архиепископ Кранмер окрестил принца в покрытой позолотой серебряной купели, установленной на возвышении, задрапированном золотой парчой. Певчие исполнили «Te Deum», прозвучали трубы, затем герольдмейстер ордена Подвязки прокричал:

– Господь, в своем могуществе и безграничной милости даруй благую и долгую жизнь истинно возвышенному, истинно непревзойденному и благородному принцу Эдуарду, самому дорогому и любимейшему сыну нашего грозного и милостивого господина, короля Генриха Восьмого!

По окончании обряда крещения принца торжественно отнесли обратно в спальню королевы. Мария, державшая за руку Елизавету, шла следом, за ними тянулась вереница почетных гостей.

Леди Эксетер отдала младенца королеве, и та благословила его. Затем ребенка взял король и, рыдая от счастья, благословил его во имя Господа, Девы Марии и святого Георгия. В результате маленький принц раскапризничался, и его унесли в детскую, а гостям подали прохладительные напитки. И только под утро последние гости, поцеловав руки королю и королеве, наконец разошлись.

* * *

– Мария, скорее сюда! – В дверях стоял ее отец с вытаращенными от ужаса глазами. – Джейн умирает!

И не успела Мария открыть рот, как отец исчез, но она сразу побежала за ним по освещенным факелами галереям в покои королевы. А оказавшись там, увидела, что лежавшая в постели мачеха практически не дышит.

– Матерь Божья! – в отчаянии воскликнул король. – Джейн! Джейн!

У постели умирающей с расстроенным видом стояли придворные врачи.

Джейн почти не могла говорить. Дыхание ее было редким и прерывистым.

– Эдуард, – прошептала она.

– Может, я принесу сюда принца? – спросила Мария.

– Нет, мадам. Мы не можем брать на себя такой риск, – ответил доктор Чамбер.

– Нет никакого риска. Будь здесь хотя бы малейший риск инфекции, меня бы тут не было. Принесите ребенка. – Голос короля дрогнул и перешел во всхлип.

– Я сейчас его принесу. – В спальне королевы внезапно появился Кромвель и тут же исчез.

Джейн открыла глаза и, с трудом приподняв слабую руку, с испуганным видом показала на противоположную стену.

– Что она делает? – спросил король.

– По-моему, она бредит, – с трудом сдерживая слезы, ответила Мария.

Они опустились на колени, и епископ Карлайла в последний раз причастил Джейн, помазал ее освященным маслом и отпустил ей грехи. Все это время король держал жену за руку, сотрясаясь от неконтролируемых рыданий.

Тем временем вернулся Кромвель с сонным Эдуардом на руках:

– Все собрались в Королевской часовне. Если молитва может спасти ее милость, она не должна умереть.

– В нашей стране еще не было более популярной женщины, – заметила Мария.

– Сир, я послал за герцогом Норфолком, чтобы помочь в управлении, пока ваша милость занята здесь. Я предупредил его, что, к сожалению, маловероятно, что наша добрая госпожа выживет. – Голос Кромвеля дрогнул.

Кто бы мог подумать, что он так любил Джейн?!

– Боже мой, как мне ей помочь?! – воскликнул король. – Вся моя власть не стоит и ломаного гроша. Я теряю свое главное сокровище и ничего не могу сделать! О моя дорогая, не покидай меня! – Он с рыданиями рухнул на пол, судорожно сжав пальцы жены.

Кромвель положил младенца возле Джейн. Отчаянно ловя ртом воздух, она попыталась поднять руку, чтобы благословить сына, но не смогла. Мария беспомощно смотрела, как ее дорогая подруга покидает этот мир. Король, не скрываясь, рыдал навзрыд.

* * *

Во всех уголках страны стоял громкий плач по усопшей королеве. Марию до глубины души потряс вид безжизненного тела на кровати. Воистину душераздирающее зрелище. Но тяжелее других смерть королевы перенес король. Мария еще никогда не видела его в таком угнетенном состоянии. Он удалился в свои покои, отказываясь кого-либо принимать.

Генрих на дух не выносил ничего, связанного со смертью, поэтому Мария не слишком удивилась, узнав, что рано утром он отбыл в Виндзор. Похоже, он не мог оставаться рядом с хладным телом любимой женщины.

Организацию похорон взял на себя Норфолк. Мария должна была стать главной скорбящей, что она сочла вполне уместным, ибо Джейн ни для кого не сделала столько, сколько для нее. Джейн, конечно, не могла занять место покойной матушки, этого никто не мог, но вместе с тем она вернула Марии привязанность отца и законное место в престолонаследии, тем самым заслужив ее вечную благодарность.

Марии и придворным дамам королевы выдали траурные одеяния черного цвета с белыми головными уборами в знак того, что Джейн умерла от родов. Женщины по очереди день и ночь дежурили у тела королевы, которая, казалось, безмятежно спит. Но когда Мария коснулась ее руки, та была холодной как лед, а спустя какое-то время лицо умершей приобрело сероватый оттенок. И вот однажды утром за дело взялись бальзамировщики. Вернувшись, Мария и остальные дамы увидели, что покойная королева лежит на носилках под роскошным парчовым покровом. На усопшей, облаченной в платье из золотой парчи, были кое-какие ее драгоценности, на голове – королевская корона. Ее светлые распущенные волосы напоминали накидку из бледного золота; лицо накрашено, чтобы придать ему ощущение жизни; в спальне стоял сильный запах трав и пряностей.

Затем в сопровождении придворных дам тело королевы перенесли в парадный зал, где оно должно было находиться в течение недели. Королева лежала окруженная зажженными свечами, рядом был установлен задрапированный черной тканью алтарь с украшенным драгоценными камнями распятием, образами святых и золотыми кадилами.

Пока за упокой души королевы Джейн денно и нощно пелись мессы, придворные дамы ни на минуту не оставляли тело покойной без присмотра. Плача и причитая, они бесконечно стояли на коленях во время всех заупокойных служб. В результате у Марии мучительно болели зубы и ломило колени, но она старалась не обращать на это внимания.

Скорбящие отдыхали по очереди, сменяя друг друга. Как-то ночью Мария, шатаясь от изнеможения, вышла из парадного зала и увидела поджидавшего ее Кромвеля. Вид у него был встревоженный.

– Мадам, – понизив голос, начал он, – я беспокоюсь за короля. Он слишком замкнулся и ушел в себя. Епископ Даремский пытался его ободрить, но тщетно. Король слишком тяжело переживает утрату.

– Тут нет ничего удивительного, – сказала Мария, глотая слезы. – Нам всем ужасно не хватает королевы. Ее смерть – величайшая трагедия.

– Всемогущий Господь призвал к себе самую святую и добродетельную из всех женщин, – вступил в разговор присоединившийся к ним архиепископ Кранмер. – Но в утешение Он дал нам благороднейшего принца, коему вам, ваше высочество, Господь повелел стать матерью. На все воля Господа. Он дал нам эту благородную женщину, и Он взял ее у нас.

Мария не нуждалась в утешениях архиепископа. Да и с какой стати? Архиепископ разрушил брак ее матери, и она, Мария, ему никогда этого не простит.

– Быть может, прямо сейчас нам стоит оставить его милость короля в покое? – повернувшись к Кромвелю, предложила она.

Кромвель бросил на нее печальный взгляд:

– А быть может, не стоит. Некоторые советники короля считают, что его необходимо уговорить снова жениться для блага государства. После стольких лет у него наконец-то родился сын, однако принц пока слишком мал, и в любой момент его может поразить какой-либо детский недуг.

Мария была потрясена до глубины души:

– Но королеву еще даже не похоронили! Милорд, хотя бы из приличия оставьте до поры до времени все как есть.

– Миледи, кое-кто считает, что вопрос неотложный.

На этом разговор был закончен, и Мария пошла спать, сокрушенно качая головой.

Несколько дней спустя, когда Мария покинула парадный зал, решив поискать головку чеснока от усилившейся зубной боли, она снова столкнулась с поджидавшим ее Кромвелем.

– У меня сведения из Виндзора, – сказал он. – Король воспринимает свою утрату уже более адекватно. Он принял делегацию советников, которые изложили ему свои опасения. Король, конечно, не слишком расположен снова вступать в брак, однако он склонен относиться спокойно к тому, что они считают лучшим для него. Радение о благе подданных взяло верх над угнетенным состоянием духа.

– Я молюсь, чтобы его не уговорили раньше времени вступить в четвертый брак, – заметила Мария.

– Вашей светлости известен хотя бы один случай, чтобы его милость сделал что-либо против воли? – криво усмехнулся Кромвель.

* * *

– Во имя милосердия, молитесь за душу королевы! – прокричал герольд Ланкастер, когда придворные молча собрались, чтобы отдать последний долг.

Через неделю Мария и остальные дамы были отпущены после начала похоронных церемоний, поскольку все пряности мира не могли замаскировать трупный запах, и женщины были рады, когда тело покойной королевы положили в гроб и поставили на катафалк, установленный в Королевской часовне, где они еще семь дней продолжали бдения.

Мария делала что могла. Она оплатила мессы за упокой души Джейн и взяла на себя управление ее двором, который в скором времени должен был быть распущен. Мария, согласно распоряжению Джейн, раздала ее личные драгоценности в качестве посмертных даров, а остальные королевские драгоценности, те самые, которые ее мать была вынуждена отдать этой ведьме Болейн, вернула хранителю королевских украшений.

Хорошо, что этикет не дозволял королям присутствовать на похоронах их супругов, поскольку, по мнению Марии, отец бы этого не вынес. Однако, по словам Кромвеля, король находился в добром здравии и веселом расположении духа, насколько это пристало вдовцу, что, впрочем, еще ни о чем не говорило. Но по крайней мере, он вновь занялся государственными делами.

В ноябре был объявлен официальный траур, когда по приказу лорд-мэра в Лондоне были исполнены тысяча двести месс за упокой души королевы, а в соборе Святого Павла отслужили панихиду. В тот день гроб с телом Джейн торжественно перевезли в Виндзор для погребения. Мария следовала за катафалком верхом на лошади в попоне из черного бархата. На гробу лежала вырезанная из дерева статуя королевы в парадном платье, с распущенными искусственными волосами под богатой золотой короной, с золотым скипетром в правой руке, перстнями на каждом пальце и драгоценным ожерельем на шее. За Марией ехали двадцать девять скорбящих дам – по числу лет жизни королевы, – а за ними следовали двести бедняков с эмблемой королевы, которые несли зажженные факелы. В Колнбруке, Итоне и Виндзоре бедняки выстраивались вдоль улиц перед толпами скорбящих. Люди, обнажив голову, молча смотрели на траурную процессию.

На ступенях часовни Святого Георгия, уже в самом Виндзорском замке, гроб встречали декан и каноники, после чего шесть человек внесли его внутрь часовни, где в алтарной части уже ждал архиепископ Кранмер. Он призвал паству к молитве, а затем гроб торжественно установили перед главным алтарем. Мария провела у гроба всю ночь, скорбь тяжелым камнем лежала на сердце. Со смертью мачехи мир будто опустел.

За стенами часовни народа почти не осталось. Мария собралась было вернуться в свои покои, но тут увидела шедшего ей навстречу Шапюи.

– Ваше высочество, позвольте принести вам мои глубочайшие соболезнования, – с печальным видом произнес он. – Мир лишился великой женщины.

Мария не могла говорить, ее переполняли чувства. Она была готова отдать все на свете, лишь бы найти утешение в объятиях Шапюи.

Чудом взяв себя в руки, она вежливо ответила:

– Благодарю вас, милорд посол. Да, мы все потрясены этим ужасным событием. И какая трагедия, что смерть забрала ее именно тогда, когда она была на вершине триумфа!

– Вы совершенно правы. А как принц? Он здоров?

– О да. За ним присматривает целая армия нянек и слуг, готовых удовлетворить любую его потребность.

– Со временем король и ваше высочество найдут в нем свою отраду. Уверен, вы станете ему матерью. – Шапюи поймал взгляд Марии, его глаза говорили больше любых слов.

– Благодарю, – пролепетала она в смятении чувств. – А теперь я должна идти. Продолжительные бдения лишили меня последних сил.

Шапюи снова поклонился.

– Храни вас Бог, моя принцесса, – прошептал он настолько тихо, что ей показалось, будто она ослышалась.

* * *

На следующий день королева была торжественно упокоена со всеми полагающимися ей почестями. И многие в толпе скорбящих были искренне опечалены. Братья Сеймур выглядели совершенно убитыми, и неудивительно, ибо Джейн была источником их продвижения и процветания. Однако ни у кого не оставалось сомнений, что они, как дяди принца, теперь приобретут колоссальное влияние. Подобная перспектива немало беспокоила Марию: ведь если Джейн была доброй католичкой, то Эдвард и Томас Сеймуры славились своими радикальными взглядами на религию.

Мария со слезами на глазах смотрела, как гроб опускают в склеп в центре часовни перед главным алтарем и должностные лица королевы ломают служебные жезлы в знак конца их верноподданства и службы. И действительно, все пришло к своему концу.

* * *

Король, одетый во все черное, прервал затворничество, снова взяв на себя бразды правления каждодневной жизнью, но радость покинула его, и он сильно прибавил в весе, поскольку скорбь и больная нога помешали его обычным физическим упражнениям. На королевский двор, казалось, опустился погребальный покров.

– Я должен снова жениться, – вздохнул он. – У меня есть один сын, и я обязан обеспечить преемственность, произведя на свет других.

Они с Марией ужинали в его покоях. Генрих послал за дочерью, объяснив, что для поднятия настроения нуждается в женском обществе. Когда он затронул тему очередной женитьбы, Кромвель, также приглашенный на ужин, немедленно встрепенулся:

– Можно получить немалую выгоду от иностранного альянса, сир.

– Я еще не настолько стар, – задумчиво произнес король. – Мне всего лишь сорок шесть, и я по-прежнему являюсь самой желанной добычей во всем христианском мире.

Мария улыбнулась, в глубине души сомневаясь, согласятся ли с ним европейские принцессы, учитывая, что у него за спиной три покойные жены и два развода.

– Вы абсолютно правы, сир. Многие дамы почтут за честь получить от вас предложение руки и сердца. Я уже начал изучать этот вопрос, но проблема в том, что в данный момент в наличии мало подходящих невест. Некоторые из них придерживаются протестантского вероучения, ну а другие нежелательны с политической точки зрения.

Отец решительно взмахнул рукой:

– Что ж, продолжайте искать. Я вполне полагаюсь на ваше суждение.

Глава 14

1538 год

Мария вернулась в Хансдон, к прежней спокойной мирной жизни, которая теперь, как ни странно, казалась совершенно пустой. Она привезла с собой сводную сестру, поскольку леди Брайан теперь приписали к двору принца и за Елизаветой присматривала новая воспитательница леди Трой. Марии она нравилась, но четырехлетней Елизавете такие значительные перемены пришлись не по душе. Она переживала отъезд леди Брайан даже болезненнее, чем смерть матери, поскольку старая дама окружала девочку трогательной заботой, хотя и проявляла при этом должную строгость. Однако Елизавета оказалась достаточно жизнерадостным ребенком, сообразительным, умным и сдержанным. Мария щедро дарила Елизавете всю свою нерастраченную нежность и любила ее как сестру, пусть даже она и была дочерью Марка Смитона.

Сестры проводили дни, получая удовольствие от маленьких радостей жизни и вкусной еды. К столу им подавали куропаток, жаворонков, фазанов, деликатесные сыры, вишню, яблоки, айву и груши. Все это запивалось вином, а однажды – и доброй бутылкой хереса. Однако Марию снова беспокоила зубная боль, причем так сильно, что король в конце концов прислал хирурга вырвать больной зуб. Процедура была крайне мучительной, но принесла блаженное облегчение.

Мария занялась заказом новой одежды: вышитых воротников с рюшами, расшитых золотом и серебром чепцов, перчаток из испанской кожи и платьев из серебряной парчи. Елизавете тоже, естественно, понадобилась новая одежда, и Мария снова засадила за работу портных и белошвеек. Днем она играла на вёрджинеле, пока Елизавета танцевала, а по вечерам картежничала с придворными дамами. Однако она не забывала ни о молитвах, ни о благотворительности, раздавала деньги нищим и заключенным. А еще у нее появились два новых крестника, за которых она несла ответственность.

Она регулярно получала письма от Шапюи. Посол писал, что король теперь подыскивает себе невесту во Франции. Марию больно задело сообщение о том, что отец не желает никаких испанских невест, она не одобряла его идею взять в жены француженку. Но у короля Франциска были дочери, достигшие брачного возраста, к тому же говорили, что во Франции есть и другие прекрасные дамы знатного происхождения.

Однако Генрих любил скрывать свои намерения, а потому, даже если он и рассматривал возможность альянса с Францией, его послам за границей было велено сообщать обо всех подходящих кандидатурах. Поползли самые разные слухи, даже достигшие Хансдона, но вскоре Мария узнала, что отец заинтересовался одной из ее кузин, юной герцогиней Миланской, приходившейся племянницей императору.

Шапюи писал, что шестнадцатилетняя герцогиня Кристина отличалась высоким ростом и исключительной красотой. При всей своей молодости, она уже была вдовой, поскольку ее престарелый супруг отошел в мир иной, и до сих пор носила траур. Очевидно, короля прельстили слухи о ее прелестях. И он, без сомнения, рассматривал молодость невесты как преимущество, справедливо полагая, что сумеет воспитать жену по своему вкусу.

Но затем, как всегда изменчивый, он передумал. Шапюи сообщил Марии, что теперь король ищет жену покрупнее, поскольку сам был корпулентным мужчиной. Из чего Мария сделала вывод, что отец еще больше поправился, и это ее немало обеспокоило, поскольку лишний вес не прибавлял здоровья.

Говоря о крупной жене, король имел в виду французскую знатную даму Марию де Гиз, тоже вдову. Она была зрелой женщиной, причем на редкость здравомыслящей, и, что самое главное, уже родила двоих сыновей. Однако, заранее предупрежденная о предстоящем предложении руки и сердца, дама поспешно вышла замуж за другого своего поклонника, короля Шотландии.

Оправившись от постигшего его разочарования, король послал придворного художника, мастера Гольбейна, в Брюссель – написать портрет герцогини Миланской. Настроившись на новый брак, король избавился от траурных одежд. К этому времени со дня смерти королевы Джейн прошло уже пять месяцев. Когда он пригласил дочерей отметить Пасху при дворе, Мария попросила у него дозволения надеть новое платье из белой тафты, отделанное бархатом, которое казалось уместным после окончания траура и подходило для радостного праздника Воскресения Господа. Елизавета тоже получила новое платье и, крайне довольная собой, кружилась по комнате. Она была хорошенькой и уверенной в себе, куда более уверенной, чем Мария в ее годы. И Мария бдительно следила за сестрой, опасаясь, что та будет слишком похожа на мать, чего не следовало допустить.

Марию ужаснуло то, как сильно постарел отец со времени их последней встречи. И его мучила постоянная боль от нового абсцесса в ноге. В результате он был вынужден отдать себя в руки отворяющим кровь брадобреям, которые вскрыли гнойник, что уменьшило боль, но не излечило болезнь. Это вынудило короля сократить участие в столь любимых им спортивных соревнованиях: он больше не мог участвовать в ристалищах, а просто сидел и смотрел, как мужчины помоложе и покрепче делают то, что в свое время у него получалось гораздо лучше. Обездвиженность сделала его тучным, когда-то роскошные золотисто-рыжие волосы поредели. Тем не менее он был одет, как всегда, роскошно. Он ввел в моду более не скрывавшие объем талии короткие дублеты с накладными плечами и массивными рукавами, и вскоре все мужчины при королевском дворе начали носить именно такие.

Постоянная боль и растущая немощность сделали нрав короля в высшей степени непредсказуемым. Мария была не единственной, кто страдал от его пугающей невоздержанности на язык, а бедняге Кромвелю приходилось каждую неделю терпеть площадную брань. Иногда король даже бил его по голове, задавая серьезную взбучку. Мария видела, как после очередной вспышки отцовской ярости Кромвель выходил из его покоев с всклокоченными волосами, дрожащий от страха, но с натужной улыбкой. Придворные научились учитывать обидчивость короля, ибо в определенном состоянии духа он мог быть опасен.

Король пребывал именно в таком настроении, когда узнал, что отец Форест, старый капеллан матери Марии, по-прежнему высказывается в защиту покойной королевы. Король тут же распорядился отдать старика под суд, после чего осужденного отвезли в Смитфилд и там, закованного в цепи, зажарили на огне. Форест был добрейшей души человеком, честным и преданным, искренне любившим покойную королеву Екатерину. Мария была потрясена, когда узнала о его нечеловеческих страданиях. Иногда ей казалось, что отец – самый жестокий человек на земле.

* * *

Наступило лето, и с его приходом настроение короля улучшилось. Он распорядился привезти принца Эдуарда в Хэмптон-корт, чтобы все королевские дети могли побыть вместе. Эдуард, пышно одетый в золотую парчу, прибыл в сопровождении многочисленной свиты и, сидя на руках у леди Брайан, выглядел весьма торжественно. Для своих восьми месяцев он был развитым ребенком. Лицо сердечком, спокойные голубые глаза и заостренный подбородок делали его похожим на эльфа. Марии еще не доводилось видеть такого красивого младенца. Она могла часами любоваться своим маленьким братиком и была готова смотреть на то, как он сосет грудь своей кормилицы, матушки Джек, как отец горделиво носит принца на руках, хвастаясь им перед придворными, или подносит младенца к окну, чтобы толпы подданных внизу могли лицезреть своего будущего короля.

Мария любила обнимать Эдуарда, чувствуя тяжесть его крепкого маленького тела. Малыш был очень ласковым и радостно шел к сестре на руки. А когда она попросила своих менестрелей сыграть для него, он подпрыгивал у нее на руках, словно собираясь пуститься в пляс.

В июне Мария присутствовала на речном празднике, проходившем на Темзе вблизи Уайтхолла. В окружении придворных они с отцом стояли на крыше над частной лестницей, глядя на запруженный народом берег реки и множество спущенных на воду суденышек с нарядными леди и джентльменами на борту. Был разыгран шутливый морской бой между двумя барками, одной из которых управляли актеры, изображавшие папу римского и кардиналов, а другой – защитники короля. Король хохотал во все горло, когда папистов окунули в Темзу, однако Марии хотелось провалиться сквозь землю. Разрыв с Римом на всех уровнях уже имел пугающие последствия. Франция и Испания заключили договор, оставлявший Англию в опасной изоляции, поскольку король становился особенно уязвим перед лицом угрозы со стороны враждебных католических монархов. Тем не менее он не оставлял надежды жениться на герцогине Миланской. Мария находилась при дворе, когда туда доставили парадный портрет герцогини, на котором была изображена чрезвычайно серьезная молодая женщина с загадочной улыбкой и призывным взглядом – слишком смелым, по мнению Марии.

Однако отец был очарован герцогиней и, не откладывая дело в долгий ящик, отправил в Брюссель послов с предложением руки и сердца. Ответ пришел незамедлительно. Молодую герцогиню крайне встревожил тот факт, что король так быстро избавился от прежних королев: одну отравили, вторую безвинно казнили, а третья лишилась жизни из-за неправильного ухода за ней после родов. Будь у нее две головы, заявила герцогиня, одну она непременно предоставила бы в распоряжение его милости!

Короче говоря, она дала жениху от ворот поворот. Мария искренне верила, что король, несмотря на громкое возмущение подобной наглостью, в глубине души почувствовал облегчение после столь яркой демонстрации чрезмерной бойкости и непочтительности потенциальной невесты.

– Его милость теперь склонен внять моему совету и поискать невесту среди протестантских немецких принцесс, – сказал Марии Кромвель, когда они прогуливались по саду, напоенному ароматом поздних роз. – Полагаю, он согласится отбросить свои религиозные принципы, если речь пойдет об альянсе, способном снова изменить баланс сил в Европе в пользу Англии.

– Но королева-протестантка? – Мария искренне сокрушалась из-за того, что некоторые немецкие княжества приняли лютеранство. Они были постоянной занозой в боку императора и представляли реальную угрозу единству христианского мира.

– Принцессы, о которых идет речь, мать воспитала добрыми католичками, – улыбнулся Кромвель. – Это их брат стал лютеранином. Я говорю о дочерях Иоганна, герцога Клевского, который отличается либеральным, просвещенным подходом к вопросам религии. У герцога две незамужние дочери: Анна и Амелия. Он предлагает королю руку старшей дочери Анны. Герцог хорошо понимает, что для Анны это было бы блестящей партией.

– Надеюсь, она не легкомысленная шестнадцатилетняя дурочка вроде герцогини Миланской.

Марию не слишком радовала перспектива увидеть отца женатым на принцессе из маленького немецкого княжества. Господь свидетель, Мария не имела ни малейшего представления, где оно находится!

– Ей двадцать три года, – уточнил Кромвель.

– Мне кажется странным иметь мачеху всего на год старше меня.

Кромвель сорвал розу и преподнес Марии галантным жестом, отнюдь не характерным для столь твердолобого человека:

– Вы можете и не получить ее в качестве мачехи. Переговоры требуют времени. И я боюсь, что его королевское величество прохладно относится к данному вопросу.

* * *

Как-то вечером Мария поднялась в покои королевы, чтобы забрать книгу, которую в свое время дала почитать Джейн. Комнаты Джейн оставались нетронутыми после ее смерти, и, когда Мария толкнула дверь, на нее пахнуло затхлостью запустения. Она нашла книгу и поспешно вышла, но, свернув в сторону лестницы, заметила в тусклом свете над головой слабое мерцание: это была ее покойная мачеха, одетая в белую ночную рубашку до пят, со свечой в руках. Джейн была совсем как живая, разве что лицо казалось светящимся. И прямо на глазах у Марии, слишком ошеломленной, чтобы испугаться, призрачная фигура проскользнула мимо нее вниз по лестнице и направилась в сторону внутреннего двора, а когда Мария пошла следом, исчезла.

Мария много раздумывала над увиденным, а еще над тем, действительно ли это был призрак ее любимой мачехи. А что, если она явилась, чтобы отговорить отца от новой женитьбы? Джейн была доброй католичкой, осуждавшей реформаторский пыл Анны Болейн, и не хотела, чтобы ее место заняла королева с протестантскими связями.

А может, мачеха явилась сказать Марии, что стала ее ангелом-хранителем? По здравом размышлении Мария выбрала последнее объяснение. Ах, если бы к ней явилась покойная матушка! Но ее святая душа была на небесах вместе с Господом и Его ангелами и ждала дочь в раю.

* * *

В конце лета Мария вернулась вместе с Елизаветой в Хансдон. Без королевы двор стал исключительно мужской обителью, и отец решил, что дочерям лучше уехать, причем не только по этой причине, но и потому, что деревенский воздух будет для них полезнее.

Мария регулярно получала письма от леди Брайан, которая сообщала, что принц быстро растет. В канун своего первого дня рождения он уже самостоятельно стоял, и у него появились четыре зуба, писала старая няня. При чтении этих строк Мария чувствовала очередной прилив скорби по королеве Джейн, которая наверняка радовалась бы за своего сына и гордилась бы им. Когда Эдуарда оторвали от груди, матушку Джек рассчитали, и ее место заняла миссис Сибил Пенн, назначенная старшей няней под началом леди Брайан.

Для Марии все это не имело значения. Черные дела творились в королевстве, и она переживала за леди Солсбери, которой грозила смертельная опасность.

Король отличался злопамятностью, он не умел прощать и забывать. Маниакально подозрительный по отношению к представителям королевского дома Плантагенетов, он внушил себе, что Поулы представляют собой банду предателей. Мария с ужасом узнала, что Джеффри, младшего брата Реджинальда, посадили в Тауэр за пособничество и подстрекательство, а затем туда отправили всю семью, включая леди Солсбери, причем всех подозревали в измене, даже детей! Это не могло быть правдой! Леди Солсбери была до мозга костей предана королю!

Шапюи писал, что дом леди Солсбери обыскали офицеры короля. Они нашли знамя с вышитым на нем королевским гербом Англии, положенным лишь суверенам с точки зрения геральдики. Все выглядело так, будто старая женщина замышляла захватить корону.

– Это просто абсурдно! – возмущенно заявила Мария Сьюзен Кларенсье. – Леди Солсбери шестьдесят пять. Она слишком старая, чтобы замышлять переворот. И никогда не пойдет против короля.

Тем не менее леди Солсбери отправили в Тауэр. Мария рыдала, читая, что старую женщину держали в холодной камере без нормальной еды и одежды. Отец приводил Марию в отчаяние. Где была его гуманность?!

Король вел себя как одержимый. К ее ужасу, он послал лорда Монтегю, старшего сына леди Солсбери, а также его кузена маркиза Эксетера на плаху по обвинению в планировании убийства короля. Невозможно было поверить, что кто-либо из них, особенно маркиз, стойко защищавший мать Марии, мог совершить столь ужасное преступление.

Марии было невыносимо думать о том, как дорогая леди Солсбери переносит заключение и потерю обоих сыновей – один казнен, а другой находится в вечной ссылке. Скорбь несчастной женщины наверняка не знала границ, ибо сыновья были для нее всем. Мария молилась за них всех, особенно за Маргарет, за ее маленького внука Генри Поула и за сына Эксетера, молодого Эдварда Куртене. Похоже, король вознамерился наказать каждого оставшегося в живых члена королевского дома Плантагенетов.

С наступлением Рождества 1538 года Мария, пытаясь развеять свои страхи, помогла Елизавете сшить в качестве новогоднего подарка для Эдуарда батистовую рубашку. Сестры не поехали ко двору, а по возможности весело провели рождественские праздники в Хансдоне.

1539 год

В новом году Мария получила неутешительные новости. Герцог Клевский предложил королю двойной альянс. Король Генрих должен был жениться на дочери герцога Анне, а Мария – выйти замуж за его сына, мерзкого протестанта Вильгельма. Боже милостивый, молилась она, избавь меня от сей участи!

Герцог попросил прислать ее портрет. Но Кромвель галантно доложил ей, что он на это не согласился, поскольку посланник Вильгельма вполне мог засвидетельствовать красоту, добрый нрав и исключительные добродетели Марии, коих так много, что любой мужчина, без сомнения, будет счастлив повести ее к алтарю.

Однако отец избавил дочь от неугодного поклонника. Король понял, что брак Марии с Вильгельмом Клевским помешает его собственному браку с Анной, поскольку в результате он станет зятем собственной дочери. Подобный союз будет кровосмесительным, а по словам короля, он сыт этим по горло. Конечно, его брак с матерью Марии вовсе не был кровосмесительным, но отец не способен был признать своих заблуждений.

Вскоре после этого пришли ужасные новости из Рима, новости, которые Мария ждала с ужасом вот уже несколько лет. Папа римский, потрясенный казнью Монтегю и Эксетера, в конце концов отлучил Генриха от церкви.

Мария молилась за отца так, как не молилась никогда в жизни. Каково это быть отрезанным от Бога, христианской общины и церковных таинств? Как ужасно, когда ваша душа находится в смертельной опасности! Марии было хорошо знакомо это чувство, ибо она сама боялась изгнания из лона Церкви за то, что предала свою мать, и даже сейчас страшилась, что не получит прощения. Однако отец, естественно, занимал твердую позицию относительно того, что в Англии решение римского понтифика не действует. И не имеет никакого значения. Тем не менее в своих крайне тактично составленных письмах Шапюи давал понять, что Франция и Священная Римская империя настроены против короля еще более враждебно, чем прежде. В настоящий момент перспектива альянса с Клевскими становилась все более привлекательной, поскольку можно было рассчитывать, что герцог не изменит своего дружелюбного отношения перед лицом папской анафемы.

* * *

В мае парламент издал направленный против леди Солсбери Билль об опале, согласно которому она лишалась жизни, титула, поместий и состояния.

– Нет! – узнав печальные новости, застонала Мария. – Только не моя дорогая леди Солсбери! – Нет, король наверняка не захочет лишить ее головы. Мария рыдала в объятиях Сьюзен, опечаленная несправедливостью произошедшего. – Как он мог так поступить?!

– Он так поступает, потому что напуган, – успокаивала ее Сьюзен. – А когда люди напуганы, они нападают.

– Но леди Солсбери не представляет для него никакой угрозы!

– По его мнению, представляет, и сомневаюсь, что кто-нибудь сможет убедить его в обратном.

Мария с трепетом и волнением ждала новостей. Она узнала, что король захватил всю собственность леди Солсбери, но еще не отдал распоряжения о казни. Шли недели, и Мария потихоньку расслабилась в надежде, что он оставит старую женщину томиться в тюрьме или даже освободит ее. И Мария молилась о том, чтобы этот день поскорее настал.

Однако короля настолько потрясли недавние измены, что он существенно усилил меры безопасности принца. У Эдуарда теперь стало еще больше челяди, чем раньше, и король не жалел средств для защиты самой ценной жемчужины английской короны.

* * *

К величайшему огорчению Марии, отношения между Англией и двумя союзниками, Францией и Священной Римской империей, еще больше ухудшились. Подобно своей матери, Мария всегда мечтала, чтобы Англию и Римскую империю связывали узы вечной дружбы. Но когда император и король Франциск подписали новый договор, согласно которому ни одна сторона не могла вступать в новый альянс без согласия другой, отец наконец решил форсировать брак с Анной Клевской. Он отправил послов в Германию, а вместе с ними мастера Гольбейна, которому было поручено написать правдоподобный портрет принцессы Анны.

Мария получила письмо от Кромвеля, открыто ратовавшего за этот альянс.

Все как один превозносят красоту леди Анны. Она превосходит герцогиню Миланскую так же, как золотое солнце превосходит серебряную луну. И все как один превозносят ее добродетели.

C присущим ему сдержанным юмором Шапюи предположил, что король уже вообразил, будто влюблен в эту даму, и даже заявил, что если портрет ему понравится, то возьмет ее в жены без приданого. Портрет королю понравился.

Марию обуревали смешанные чувства. С одной стороны, ей хотелось видеть отца снова счастливым и довольным, каким он был с королевой Джейн, а с другой – она боялась, что, если Анна Клевская станет королевой, протестантизм начнет свою победную поступь по Англии. Даже если Анна и была воспитана в католической вере, ее брат, который сейчас правил Клеве, был лютеранином, способным заразить сестру своей ересью. И упаси Господи, она могла превратиться во вторую Анну Болейн, на что, несомненно, рассчитывали реформаторы.

Елизавета, в свои шесть лет, проявляла самый живой интерес к будущей мачехе.

– Как по-вашему, она пригласит меня ко двору? А она позволит мне носить красивые платья и танцевать? – с надеждой спрашивала она.

– Не уверена, что она любит танцевать, – ответила Мария.

По слухам, Анна получила очень строгое воспитание. При дворе герцога Клевского, очевидно, даже на музицирование смотрели с неодобрением. Мария молилась, чтобы Анна Клевская не оказалась слишком рьяной пуританкой, порицавшей легкомысленное времяпрепровождение, поскольку сама Мария обожала танцевать, музицировать и играть в карты. А какие еще радости жизни у нее оставались?!

– Я заставлю ее полюбить танцы! – Откинув назад свои длинные рыжие волосы, Елизавета сделала несколько танцевальных па.

До чего же своенравный и обворожительный ребенок!

* * *

Когда в октябре Мария находилась в Хартфорде, до нее дошла информация, что брачный договор уже подписан. Мария грустно вздохнула, но в данный момент ее больше заботили финансовые проблемы. На носу было Рождество, и она вдруг поняла, что у нее недостаточно средств, чтобы купить подарки или достойно провести этот сезон. И снова на помощь пришел Кромвель, который напомнил отцу о необходимости восполнить дефицит средств. Ну а сам Кромвель прислал Марии в качестве подарка еще одну прекрасную лошадь. После чего у нее невольно возник вопрос: не питает ли Кромвель, подобно Шапюи, более глубоких чувств к ней, в чем он, конечно, не способен признаться? А иначе с какой стати он все эти месяцы старался быть для нее добрым другом, хотя вполне мог облегчить себе жизнь, отдав на растерзание волкам?

Шапюи писал о грандиозных приготовлениях для торжественной встречи принцессы Анны, а также о серьезной борьбе за места при дворе новой королевы. Король планировал провести бракосочетание в Гринвиче на Рождество, за которым последуют двенадцать дней празднеств и коронация Анны в Сретение. Мария была счастлива слышать, что отец находится в прекрасном расположении духа, больная нога тревожит его гораздо меньше и он считает дни до приезда невесты.

Все пребывали в состоянии радостного ожидания. Со дня смерти королевы Джейн прошло уже два года. Англия была готова к новой королеве и к преимуществам, которые принесет новый брак. Мария, отбросив сомнения, решила тепло встретить новую мачеху и стать ей другом.

* * *

В начале декабря неблагоприятные ветры помешали Анне пуститься в плавание, и вскоре стало ясно, что принцесса не сможет приехать в Англию к Рождеству. Мария не знала, должна она прибыть ко двору или нужно снова готовиться к Рождеству в Хансдоне. И тут пришло письмо от отца, который сообщил, что герцог Филипп Баварский сделал ей предложение.

Она пришла в ужас. Протестант! И о чем только думал король?! Поддавшись импульсу, Мария написала письмо, где заявила, что скорее останется незамужней, чем согласится на подобный альянс.

Однако отец, в глубине души сочувствовавший дочери, оставался непреклонен. Он нуждался во всех возможных союзниках для противостояния императору и королю Франции, а потому желал ускорить переговоры. Филипп собирался прибыть в Лондон, и Марии надлежало приехать в Хартфорд, чтобы приветствовать жениха. Она нехотя согласилась.

В середине декабря Мария приехала в Хартфорд. Король тепло встретил дочь и сразу провел в гостиную, где представил ей герцога. Она увидела привлекательного мужчину ближе к сорока, со светлыми волосами и угловатыми тевтонскими чертами лица. В белой рубашке с расшитым золотом воротником, в черном гауне, ярко-красном дублете и в берете на голове, Филипп Баварский выглядел очень элегантно. У герцога был бархатный голос, он хорошо владел английским, а его глаза с неприкрытым удовольствием рассматривали Марию. Она растрогалась, получив от него подарок, и ужасно смутилась, когда он наклонился и поцеловал ее в губы.

– Насколько я понимаю, у вас в Англии именно так приветствуют дам, – улыбнулся герцог.

Король наградил обоих сияющей улыбкой:

– Я вас покидаю, чтобы вы могли лучше узнать друг друга. – С этими словами он дал знак сопровождающим следовать за ним.

Мария пребывала в смятении. Она чувствовала, что отчаянно краснеет, так как до сих пор ощущала на губах вкус поцелуя Филиппа. Но что скажут люди? Принцесс не положено приветствовать поцелуем в губы. Подобная фамильярность определенно свидетельствовала о грядущей свадьбе!

Боже, она совсем забыла о правилах приличия!

– Прошу вас, присаживайтесь, – пригласила она, и они сели напротив друг друга возле камина.

Филипп ласково смотрел на Марию, на его губах играла улыбка. Герцог был настолько хорош собой, что ей пришлось напомнить себе, что он еретик и должен получить отказ. Однако доброта, обходительность Филиппа, неприкрытое восхищение в его глазах действовали неотразимо.

Они поговорили о погоде – поездка герцога выдалась крайне тяжелой, – о предстоящем бракосочетании короля, о надеждах Филиппа подружиться с Англией.

– Лично для меня это будет альянс, основанный на любви, – обратив на Марию сияющий взгляд, заявил он. – Что, по-моему, является оптимальным альянсом.

– Вы правы, – пролепетала Мария, опасаясь, что он найдет ее глупой и недалекой, поскольку ей с большим трудом удавалось вести себя естественно. – Скажите, ваше высочество любит охоту?

– Это мое самое любимое развлечение.

– И мое тоже! А вы практикуете музыку и танцы при дворе?

– Иногда. Но ваше высочество сможет установить там свои порядки.

И тут Мария впервые за все это время отчетливо поняла, что, если она выйдет замуж за герцога, ей придется покинуть Англию и навсегда переехать в Баварию. Подобная перспектива казалась не слишком радужной, но тем не менее Марию неудержимо влекло к этому мужчине. Она понимала, что брак с ним может оказаться весьма приятным. Она будет именоваться мадам герцогиня Баварская, и он сумеет подарить ей детей, о которых она страстно мечтала. И действительно, на следующий год в это самое время она, быть может, уже станет матерью! Филиппу, естественно, придется разрешить жене исповедовать свою религию, однако король наверняка об этом позаботится.

Мария постепенно расслабилась и начала получать удовольствие. По мере того как день приближался к концу, она все больше убеждалась, что Филипп будет хорошим мужем. И когда вернулся отец и пришла пора прощаться, герцог снова поцеловал ее в губы, и она внезапно поймала себя на том, что ей понравилось… очень понравилось.

* * *

В тот вечер за ужином король откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на дочь:

– Я слышал, ваша встреча с герцогом Филиппом прошла удачно. Герцог желает приступить к заключению брака. Что скажете?

Мария запаниковала. Она нуждалась во времени на размышление. И хотя ее очень влекло к потенциальному жениху, прямо сейчас, в его отсутствие, к ней вернулись все прежние страхи и сомнения. Она ничего не знала о Баварии и по-прежнему сомневалась в возможности брака с протестантом.

– Отец, я жду вашего решения, – тяжело сглотнула Мария.

– Но он вам понравился?

– Да.

– Сдается мне, он вам очень даже понравился! – расхохотался отец, и она почувствовала, что краснеет, а в комнате внезапно стало невыносимо душно.

– Отец, прошу прощения, мне что-то нехорошо. Могу я уйти к себе?

Лицо короля стало озабоченным.

– Конечно. А что вас беспокоит?

– Думаю, у меня начинается лихорадка… Мне всегда нездоровится в это время года.

Мария удалилась к себе. Нет, она вовсе не заболела. Ей просто нужно было собраться с мыслями и разобраться в своих чувствах. Она знала, что если еще раз увидит Филиппа, то окончательно пропадет. Хотя, возможно, это был ее последний шанс выйти замуж. Но как оставить все, что было привычно и знакомо, ради еретика? Как смириться с перспективой лишиться возможности видеть Шапюи?

Она вернулась в Хансдон под предлогом инфекционного заболевания. И уже там продолжала симулировать болезнь, поскольку не могла принять решения. При одной мысли о замужестве у нее начинались головные боли. И ей отнюдь не стало легче, когда отец написал, что посоветовал герцогу Филиппу остаться при английском дворе до того момента, как она поправится и даст ответ. Она опасалась, что этот день никогда не наступит.

Глава 15

1540 год

Шапюи, как всегда, держал ее в курсе происходящего. Анна Клевская прибыла в Англию, и король устроил ей торжественную встречу на Шутерс-Хилл возле Блэкхита. Они поженились в Гринвиче, однако ходили слухи, что король не слишком доволен невестой. Марии было неприятно это слышать, поскольку она лелеяла мечты, что новая мачеха станет ей таким же добрым другом, как в свое время королева Джейн.

Король не стал торопить дочь с решением о замужестве. И она поняла, что ему, по-видимому, сейчас хватает проблем с собственным браком. Шли дни, и к концу января Мария потихоньку расслабилась. Не в силах больше выносить нервного напряжения из-за предстоящего замужества, она поняла, каким должно быть ее решение, если, конечно, отец не будет настаивать на браке с Филиппом.

Но нет, все обошлось. В конце месяца отец написал ей, что герцог отбыл домой.

И император, и король Франции ищут моей дружбы, и я более не нуждаюсь в немецких принцах. Ваш брак с герцогом Филиппом не состоится, поскольку он слишком тесно связан с королевой Анной и приходится Вам троюродным братом, а значит, такой союз будет кровосмесительным.

Мария облегченно вздохнула, хотя ей стало немного грустно, что она упустила последний шанс найти мужа, и невольно задалась вопросом: почему эта информация не стала известна, когда рассматривался альянс с Баварией? А потом до нее вдруг дошло, что брак отца с Анной Клевской оказался несчастливым. Бедная Анна! Что она теперь будет делать?

* * *

Шапюи сообщил, что король по-прежнему несчастлив с королевой и постоянно бросает ее, предоставляя самой себе. Интересно, попытается ли он с ней развестись? Слишком часто Мария становилась свидетелем подобных драматических событий. Теперь ее сердце разрывалось от жалости к Анне, ведь та оказалась совершенно одна в чужой стране.

В июне отец велел Марии и Елизавете приехать из Хансдона в Уайтхолл, как теперь назывался Йорк-плейс. По дороге туда Мария воспользовалась возможностью познакомиться с мачехой, которая, похоже, обосновалась в Ричмондском дворце.

Они отплыли на барке от Хаммерсмита. Елизавета подпрыгивала на месте от нетерпения. В Ричмонде их провели в частные покои королевы. Анна, одетая в роскошное платье по английской моде, поспешила им навстречу. Забыв о протоколе, она приветливо раскинула руки. Мария увидела перед собой молодую женщину с угловатым лицом, настолько милую и обходительную, что оставалось лишь удивляться, почему король от нее отвернулся.

– Миледи Мария, миледи Елизавета, я рада приветствовать вас, – произнесла она низким гортанным голосом. – И счастлива наконец-то увидеть вас обеих.

– Ваша милость, мы направляемся в Уайтхолл, и я подумала, что будет весьма приятно свести с вами знакомство, – сказала Мария.

– Разве вы прибыли не по просьбе короля? – растерянно спросила Анна.

– Нет. Мы как раз собираемся его навестить. – Мария, обескураженная тем, что невольно огорчила Анну, удивлялась, почему та выглядит настолько расстроенной.

Королева Анна подозвала к себе герцогиню Ричмонд, дочь Норфолка и вдову Генри Фицроя, и попросила увести Елизавету в сад. Затем Мария приветствовала других придворных дам, большинство из которых она хорошо знала. Среди них находилась и ее кузина, леди Маргарет Дуглас, остроумная красавица с огненно-рыжими волосами, которая была дочерью сестры короля, вдовствующей королевы Шотландии. Нежно поцеловав кузину, Мария сказала:

– Леди Маргарет в свое время была моей придворной дамой.

– Пока меня не вынудили служить Анне Болейн, – скривилась Маргарет.

Мария сразу же напряглась:

– Эта женщина принесла очень много горя моей матери и мне.

– Я слышала, королева Екатерина была доброй и набожной женщиной, – любезно заметила Анна.

– О, именно так! – с жаром воскликнула Мария. – Она была замечательной матерью и до конца оставалась верной своим принципам. Она не смогла поступиться ими, признав себя незаконной женой, и ради этого была готова пожертвовать жизнью. Анна Болейн обошлась с ней крайне жестоко. Да и со мной тоже. Она виновата в том, что отец порвал с Римом. Я неустанно молюсь, чтобы настал тот день, когда он помирится с его святейшеством.

Анна кивнула, снова заметно нервничая, и неуверенно сказала:

– Я слышала, королева Джейн благоволила к вам и помогла помириться с отцом.

– Ваша правда. Она была очень хорошей, доброй женщиной, да упокой Господь ее душу! – Мария перекрестилась. – А теперь я должна называть вашу милость матушкой!

– Ничто не доставит мне большего удовольствия. – Анна взяла руки Марии в свои. – Я вряд ли смогу быть вам мачехой, поскольку мы почти одного возраста. Но я постараюсь выказать вам материнскую доброту и стать вашим другом. Умоляю, присядьте рядом со мной, а я распоряжусь, чтобы принесли прохладительные напитки. И тогда мы сможем вдоволь наговориться.

Она налила вина Марии и Маргарет, после чего поспешно осушила свой кубок и налила себе еще.

– Пока не вернулась Елизавета, я должна предупредить вашу милость, что в присутствии моей сестры мы не говорим о ее матери, – сказала Мария. – Она чудесный ребенок, и я делаю для нее все, что в моих силах. Однако она своенравна и немного капризна, а потому нуждается в твердом моральном руководстве, чтобы не уподобиться своей матери.

– Мне жаль девочку, – кивнула Анна. – Так ужасно потерять мать в столь нежном возрасте.

К счастью, в тот день шестилетняя Елизавета, развитая не по годам, вела себя выше всяких похвал, покорив Анну своим очарованием и сообразительностью. Марию растрогало, когда малышка импульсивно сжала руку королевы и осторожно коснулась ее лица, словно не в силах поверить, что новая мачеха – реальная женщина. Мария интуитивно почувствовала, что Анне они обе очень понравились. Они провели весь день за обсуждением образования Елизаветы, ее собак, кукол и разных подходов к обучению. Женщины обменялись анекдотами об общих знакомых и обсудили достоинства Ричмондского дворца. О короле не было сказано ни слова, если не считать того, что Мария поинтересовалась его здоровьем.

Правда, имел место один неловкий момент, когда Анна внезапно спросила у Маргарет Дуглас, где госпожа Говард.

– Полагаю, она у своей бабушки в Ламбете.

– Ей положено быть здесь на дежурстве, но, похоже, она сама себя отпускает когда заблагорассудится. Впрочем, не важно. – Анна улыбнулась Марии. – Простите. Кэтрин Говард – весьма развязная девица, и я только сейчас обнаружила, что ее здесь нет.

– Может, ей не помешает хорошая порка, – мрачно улыбнулась Маргарет.

Анна пожала плечами, но Мария заметила, что королева чем-то раздражена. Затем дамы перевели разговор на жаркую погоду, и тема Кэтрин Говард была забыта.

* * *

– Признаюсь, я боялась, вы окажетесь одной из этих ужасных немецких протестантов! – уже в конце визита сказала Мария.

– Так же, как и множество людей! – ответила Анна. – И совершенно напрасно. Ведь я довольно часто хожу к мессе.

После этого Анна еще больше понравилась Марии. К тому времени, как ее барка приплыла в Уайтхолл, Мария уже была вполне довольна новой подругой.

* * *

Новость об аресте Кромвеля стала для Марии страшным ударом. Придворные консерваторы давно боялись и ненавидели его и вот теперь, похоже, решили окончательно с ним разделаться. Предательство и ересь! Мария не могла в это поверить. Они сфабриковали улики, чтобы найти повод избавиться от министра. У Марии сердце обливалось кровью, когда она услышала о том, как он, ни о чем не подозревая, вошел с высоко поднятой головой, как и подобает новоиспеченному графу Эссексу, в зал заседаний Совета, где на него накинулись враги и, лишив его всех регалий, поволокли в Тауэр. И отец санкционировал эти действия!

После чего ему уже было не спастись. Парламент объявил Кромвеля предателем и приговорил к смерти. И это его, самого верного слугу короля! Мир, должно быть, сошел с ума!

Крайне опечалило Марию и пришедшее в июле известие, что брак короля с Анной аннулирован. Но, как сообщил Шапюи, Анна оказалась не только легковнушаемой, но и на редкость сговорчивой, чему, по мнению Марии, не приходилось удивляться, поскольку жить с королем было ой как непросто. За последние четыре года он набрал очень много лишнего веса, его ноги находились в плачевном состоянии, и постоянная боль в ногах вызывала опасные вспышки гнева. Так что, скорее всего, Анна была даже рада оказаться свободной женщиной. Она собиралась остаться в Англии, получая удовольствие от щедрых выплат в результате расторжения брака и роскошных домов, подаренных ей королем.

Мария не могла не думать о том, что жизнь матери могла быть гораздо легче, окажись она поуступчивее в деле аннулирования брака. Но матери приходилось защищать права своего ребенка. Она восемнадцать лет была королю верной женой, а потому не могла признать, что она, гордая испанская принцесса, жила в грехе, пусть и неумышленно. Кроме того, ее брак объявили действительным, что подтвердил сам папа римский. Ну а брак Анны, по словам Шапюи, даже не был консумирован. И хотя Мария толком не знала, что такое консумация, она хорошо понимала, что эти два случая нельзя даже сравнивать. Тем не менее Мария не могла не жалеть, что мать отказалась от комфортной отставки.

Узнав в августе, что отец женился на Кэтрин Говард, Мария была потрясена. Теперь стало понятно, почему Анна казалась такой раздраженной в тот день в Ричмонде. У Марии глаза полезли на лоб, когда ей сказали, что Кэтрин на тридцать лет моложе короля. Девятнадцатилетняя девчонка! Довольно неприятно получить новую мачеху на пять лет моложе тебя. Без сомнения, отец надеялся, что Кэтрин родит ему детей. Тем не менее Мария пребывала в смятении. По слухам, отец был ослеплен любовью к этой девке.

Но это оказались еще не самые плохие новости. В день бракосочетания короля на Кромвеля обрушился топор палача. Мария не могла поверить, что отец избавился от своего лучшего министра. Она искренне оплакивала Кромвеля, бывшего ей хорошим другом, и по-прежнему спрашивала себя: хотел ли он стать для нее кем-то большим?

* * *

Мария сочувствовала Анне, которая всего шесть месяцев была супругой короля, и в конце августа решила нанести ей визит.

– Какая неожиданная радость, – улыбнулась Анна, дав знак, чтобы подали вина.

– Я, пожалуй, воздержусь, – отказалась Мария.

– Не возражаете, если я выпью? – Анна взяла бокал. – Надеюсь, ваша милость в добром здравии.

– Пока все терпимо, – ответила Мария. – Но приближается сезон, когда меня начинают мучить различные недуги. Осень вредна для моего здоровья. А вот вы, насколько я вижу, в отличной форме.

– Теперь я каждый день езжу верхом, – похвасталась Анна. – Я стала вполне сносной наездницей. Я совершаю продолжительные прогулки, дышу воздухом. У вас есть какие-нибудь придворные новости?

– Есть, – вздохнула Мария. – Хотя, боюсь, вы навряд ли захотите их слышать. Королева Екатерина, похоже, вьет из моего отца веревки, а он все ей прощает. Мне сказали, она требует новых нарядов, драгоценностей и бесконечных развлечений. Анна, эта женщина вконец измотает его. Он потерял голову от любви.

– Она вам не нравится?

– Я совсем не знаю ее. Она очень молода, и у нее, по слухам, каждый день новый каприз.

– Она родом их добропорядочной католической семьи, – заметила Анна. – Занимая такое положение, она сможет влиять на короля, направляя его в нужную сторону.

– Сомневаюсь, что у нее хватит на это ума. – Мария не испытывала к Екатерине такого же уважения, как к королеве Джейн или даже к королеве Анне, не говоря уже о покойной матери! Мария замялась, сомневаясь, стоит ли повторять сплетни, ходившие среди придворных. – Вы знаете, поговаривают, что король хочет принять вас обратно.

Анна мгновенно встрепенулась.

– Только не начинайте! – воскликнула она. – Я постоянно слышу подобные слухи!

– Для них, конечно, нет никаких оснований, хотя многие из нас надеются, что он это сделает, – прошептала Мария.

– Я ценю ваши добрые намерения, однако меня вполне устраивает мое нынешнее положение, – заверила ее Анна.

– Вот и хорошо. Не стоит питать несбыточных надежд. Эта девица уже успела прижиться. Король увез ее подальше, чтобы немного обтесать и представить в самом выгодном свете.

Они с наслаждением продолжили сплетничать. Анна настояла на том, чтобы Мария перед отъездом в Нью-Холл отобедала с ней. Мария, которой очень понравился пирог с дичью и заварной крем с мускатным орехом, уехала, рассыпавшись в благодарностях за столь теплый прием.

* * *

Мария появилась при дворе в начале декабря, разодетая в меха и бархат, в блеске драгоценных камней. Когда ее провели в покои королевы, она сделала реверанс, и они с Екатериной принялись настороженно разглядывать друг друга. Затем Екатерина улыбнулась, Мария ответила ей тем же. Новая королева действительно оказалась очень хорошенькой, разве что чуть полноватой.

– Дамы, я вас оставлю, чтобы вы могли лучше узнать друг друга, – произнес сияющий от счастья король и, чуть прихрамывая, удалился.

И словно по команде, все придворные дамы окружили Марию, обхаживая ее не меньше, чем Екатерину. До конца дня Мария оставалась в центре внимания. Екатерина сидела в сторонке; она выглядела так, будто была тут лишней, и хмурилась на двух фрейлин Марии, повернувшихся к ней спиной. Мария не могла не заметить столь вопиющего проявления неуважения. Похоже, ее юную мачеху демонстративно игнорировали. Когда Екатерина громко заиграла на вёрджинеле, Мария, покинув сонм доброжелателей, присоединилась к ней:

– Могу я присесть рядом с вашей милостью?

– Конечно, – чопорно ответила Екатерина.

– Я знаю, что вы большой друг истинной веры, – сказала Мария. – В наши трудные времена она нуждается в настоящих защитниках.

– Действительно, – буркнула Екатерина, продолжая дуться.

– Я была очень рада узнать, что его милость мой отец счастлив в браке, – заметила Мария. – Хочется верить, что ваша милость тоже счастлива. Если вам понадобится совет или поддержка, я буду рада вам помочь. Вы очень молоды и не знаете обычаев придворной жизни. Моя мать была королевой и прекрасным примером для всех.

– Благодарю вас, – зарделась Екатерина. – Но мне уже почти двадцать, и у меня в наставниках сам король. Вы ведь знаете, какой он внимательный.

– Вы совершенно правы. Я знаю его гораздо дольше, чем ваша милость, – парировала Мария.

Но не успела Екатерина ответить, как к ним подошла Кэтрин Уиллоуби, герцогиня Саффолк. Она взяла Марию за руку со словами:

– Моя дорогая матушка очень любила мать вашей милости. Вы будете опечалены, услышав, что она умерла в прошлом году.

– Боже, какие грустные новости! – У Марии на глаза навернулись слезы. Мария де Салинас, вышедшая замуж за лорда Уиллоуби, приехала из Испании вместе с Екатериной Арагонской и самоотверженно служила ей. – Она была добра ко мне и всегда мне нравилась. А моя мать, эта святая женщина, обожала ее.

Пока дамы предавались воспоминаниям, к ним подошли другие женщины, и Екатерина вновь оказалась выключенной из общей беседы. Мария, которая уже успела понять, что, кроме католической веры и любви к нарядам, у них с мачехой вообще нет ничего общего, тем не менее предприняла попытку продолжить светскую беседу с ней, но, увы, тщетно, поскольку остальные стали шумно требовать внимания.

Мария, планировавшая пробыть при дворе три дня, была крайне обескуражена, когда на следующее утро отец заявил, что ей надлежит присоединиться к Эдуарду в Эшридже в Хартфордшире, поскольку двор переезжал во дворец Отлендс. Она вернулась в свои покои, где застала обеих фрейлин, которые, заливаясь слезами, собирали вещи.

– Что случилось? – удивилась Мария.

– Король нас уволил, – ответили девушки.

Теперь все встало на свои места. Тут явно приложила руку Екатерина. Расплата за то, что ее игнорировали.

Мария бросилась обратно в покои короля и по пути практически столкнулась с Шапюи.

– Ваше высочество! – торопливо поклонившись, вскричал он. – С чего вдруг такая спешка?

Она рассказала послу о случившемся.

– А-а-а… – Шапюи посмотрел на нее с мудрой улыбкой, которую она так любила. – Теперь понимаю. К счастью, у меня есть кое-какие дела, которые мне нужно обсудить с его величеством сегодня утром. Я подниму этот вопрос.

– Вы серьезно? О, благодарю вас! – Если кто и способен исправить ситуацию, так это Шапюи.

– Король отменил свой указ, – сообщил посол, встретившись с Марией перед обедом. – Он понял, что проявил излишнюю строгость. Ваши фрейлины могут уехать с вами завтра.

– Я опять в долгу перед вами, – сказала Мария. – Значит, мне все-таки придется уехать?

– Боюсь, что да. Но… – Он понизил голос. – Ваше высочество, вы должны радоваться, что снова окажетесь в чистой атмосфере вашего домашнего окружения, которая явно контрастирует с грязным воздухом здешнего двора.

Мария зарделась от его комплимента. Ей хотелось, чтобы Шапюи задержался и поговорил с ней подольше, однако он, к сожалению, торопился на встречу с французским посланником.

Когда на следующее утро Мария официально прощалась с Екатериной, юная королева, к величайшему удивлению Марии, подарила ей помандер с драгоценными камнями.

– Это мера моего глубочайшего уважения, – сказала Екатерина.

Мария пришла в замешательство:

– Очень любезно со стороны вашей милости. Изумительный подарок. Я буду им дорожить.

Стоявший рядом король расплылся в улыбке и нежно поцеловал Екатерину:

– У вас щедрое сердце, моя дорогая.

* * *

Мария вернулась ко двору на Рождество. Когда она приблизилась к Хэмптон-корту, ей навстречу выехали все джентльмены короля, а в парке ее уже ждал Генрих, заключивший дочь в свои любящие объятия. Дворец был нарядно украшен гирляндами из вечнозеленых растений. Запах свечей, установленных посреди сосновых шишек, сушеных апельсинов со специями и ягод можжевельника вернул Марию во времена ее детства, когда Рождество было самым волшебным периодом года. Впрочем, рождественские ароматы также напомнили Марии о тех, кто когда-то праздновал с ней Рождество и кого уже не было в живых.

1541 год

Мария удивилась, когда в начале января прибыла с подарками Анна Клевская, но еще больше ее поразило, что отец тепло приветствовал бывшую супругу и они прекрасно ладили. Как трогательно, что их развод оказался им обоим во благо. Когда король явился на ужин в заполненный людьми зал для приемов, то по правую руку от него шла Екатерина, а по левую – Анна. Обменявшись теплыми приветствиями с Марией, Анна прошла на отведенное ей место в конце стола на возвышении. Все внимательно за ней наблюдали, но она, похоже, сохраняла полную безмятежность.

Во время трапезы за столом велась оживленная беседа. Екатерина усиленно старалась произвести хорошее впечатление. Мария смеялась вместе со всеми, но при этом заметила, что король пару раз поморщился от боли. Должно быть, его беспокоила больная нога. Однако Екатерина, кажется, ничего не замечала.

– Мы будем танцевать? – спросила она. – Ой, Генри, прошу вас, давайте потанцуем! Обожаю, когда вы ведете меня в танце у всех на глазах!

Король снисходительно ей улыбнулся. Мария переглянулась с Анной. Мать Марии никогда не осмелилась на публике называть отца по имени, но прямо сейчас ему, похоже, было все равно.

– Я очень устал, и мне нужно лечь в постель, – сказал король. – Но вы, дамы, можете потанцевать.

Он дал знак музыкантам на галерее. Они заиграли какой-то веселый мотивчик.

– Ой, Генри! Спасибо большое! – обрадовалась Екатерина.

Когда король удалился, Екатерина протянула руку Анне:

– Миледи Анна, потанцуйте со мной, пожалуйста!

Анна бросила вопросительный взгляд на Марию, та едва заметно кивнула в знак одобрения.

– С превеликим удовольствием. – Анна приняла протянутую ей руку, и они вышли в центр зала под прицелом взглядов присутствующих.

– Павана! – воскликнула Екатерина.

Заиграла музыка, медленная и торжественная. К тому времени, как королева выказала желание сменить павану на более веселый танец бранль, Анна уже успела показать себя с наилучшей стороны, и придворные поспешили к ним присоединиться. Мария бросила взгляд на Шапюи. Ах, как было бы чудесно, если бы он мог с ней потанцевать! Увы, этому не суждено сбыться.

* * *

Мария, тяжело переживавшая из-за того, что обожаемая леди Солсбери томится в Тауэре, несколько раз попыталась походатайствовать за свою воспитательницу перед королем, но тот дал ясно понять, что тема закрыта, и Мария побоялась на него давить. Она узнала, что вскоре после ее возвращения в Хансдон Екатерина послала леди Солсбери теплую одежду. Мария, растроганная до глубины души, была приятно удивлена тем, что новая мачеха оказалась настолько храброй и сердобольной. Ведь в данный момент она была единственным человеком, имевшим хоть какое-то влияние на короля.

До Хансдона донеслись похожие на раскаты грома отзвуки некоего волнения на севере, но, к счастью, оно не достигало масштабов Благодатного паломничества. Однако король распорядился подавить мятеж с показательной жестокостью, и вскоре о нем более не было слышно.

Однажды в мае сразу после обеда Марии доложили о визите Шапюи. Разгладив юбки, она прошла в большой зал. Там ее ждал посол, одетый для верховой езды. От счастья Мария готова была пуститься в пляс, но, когда Шапюи, низко поклонившись, поднял на нее хмурое лицо, сразу поняла, что он явился с дурными вестями. Только нечто крайне важное могло заставить его приехать лично.

– Ваше высочество… – Внезапно Шапюи сделал странный жест, нежно сжав ей руку, и Мария с удивлением посмотрела на его пальцы, стиснувшие ее ладонь.

– Что-то не так с отцом? – с трудом выдавила она.

– Нет. – Он впился ей в глаза сочувственным взглядом. – Я приехал сообщить, что сегодня утром леди Солсбери была предана смерти. Мне хотелось рассказать вам об этом лично, прежде чем вы узнаете о ее кончине от кого-нибудь еще.

Мария покачнулась, и Шапюи, подхватив ее сильными руками, усадил в кресло возле камина. После чего опустился перед ней на колени и снова взял за руки. И на сей раз она этого почти не заметила. Та чудесная женщина, которая заменила ей мать… и она была предана смерти? Что это значило?

– Вы готовы узнать, что произошло? Или мы поговорим позже? – Голос Шапюи был полон нежности.

– Нет, мой дорогой друг. Говорите прямо сейчас.

Шапюи тяжело сглотнул.

– Ее казнили в Тауэре. – Охнув, Мария залилась слезами, однако Шапюи продолжил говорить: – Я был там и пообщался с ее охранником. Когда ей вынесли смертный приговор, она заявила, что находит все это крайне странным, ибо непонятно, в чем ее обвиняют. Но, в конце концов осознав, что пощады не будет и она должна умереть, леди Солсбери спокойно покинула темницу и направилась на лужайку перед Тауэром. Там не было никакого эшафота, просто небольшая колода.

Мария в ужасе закрыла рот рукой, представив себе эту картину, и прошептала:

– Нет… нет…

– Мне продолжать? – спросил Шапюи и, когда Мария кивнула, возобновил свой печальный рассказ: – После того как леди Солсбери вверила свою душу Богу, она попросила присутствовавших помолиться за короля, королеву, принца и ваше высочество, после чего сказала, что всегда стремилась быть преданной членам королевской семьи и особенно вам, ее крестнице. Она послала вам свое благословение и попросила у вас того же.

– Ах, я даю ей свое благословение, конечно даю! – воскликнула Мария, глубоко тронутая тем, что леди Солсбери думала о ней в самый последний момент земной жизни.

– После этого ее попросили поторопиться и положить голову на колоду, что она и сделала. Штатный палач отсутствовал, он делал свою работу на севере, поэтому его обязанности выполнял жалкий, неумелый юнец. Он… – У Шапюи дрогнул голос, на глаза навернулись слезы.

– Рассказывайте! – потребовала Мария.

– Он оказался полным неумехой. Он… рассек ей голову и плечо самым неудачным образом.

– Нет!

На крик Марии сбежались придворные дамы. Она дрожала от ужаса. Такой жуткий конец после многих лет непорочной, образцовой жизни…

– Французского вина для вашей госпожи! – распорядился Шапюи; когда дамы убежали, он привлек Марию к себе и нежно, но почтительно обнял. – Пусть Господь, в своем безграничном милосердии, простит ее душу, поскольку она, безусловно, была в высшей степени добродетельной и достойной женщиной. Не было никакой необходимости или спешности предавать ее столь унизительной смерти, особенно если учесть, что она была очень старой и спокойно могла умереть естественным путем.

Мария черпала силы в близости этого мужчины, в его нежности. Тем не менее перед ее мысленным взором стоял образ несчастной леди Солсбери, зарубленной криворуким мясником. При иных обстоятельствах Мария совсем по-другому ответила бы Шапюи. Она так долго мечтала оказаться в его объятиях, но прямо сейчас нуждалась лишь в утешении, которое он мог ей дать. Однако даже и этим ей не пришлось насладиться. Она поспешно отпрянула, услышав шаги придворных дам, которые принесли ей вино.

* * *

Душевное потрясение стало причиной болезни, а потом и депрессии, длившейся много месяцев. Мария постоянно думала о той ужасной сцене в Тауэре или о бремени страданий, которые сейчас несли Поулы. Она нередко вспоминала Реджинальда, находившегося в далекой Италии. Ведь как-никак это его трактат вызвал гнев короля, обрушившийся на их семью, отчего Реджинальда наверняка терзали жесточайшие муки совести.

Даже известие о том, что император и король Франции находятся на грани войны и теперь каждый из них ищет поддержки английского короля, не взбодрило Марию. И хотя отец волновался за ее здоровье – она, естественно, не стала объяснять причину своей меланхолии, – он настоял на том, чтобы дочь сопровождала их с королевой в грандиозной поездке на север страны. Марии пришлось согласиться.

Впервые после легендарного Поля золотой парчи, имевшего место двадцать лет назад, король собрал столь пышную свиту. Когда в конце июня они отправились в путь, Мария оказалась в обозе, который насчитывал пять тысяч лошадей, тысячу солдат, всех королевских придворных, а также двести палаток и шатров. Несмотря на отвратительную погоду, для Марии стало огромным облегчением сменить обстановку. У всех было праздничное настроение, и вскоре она поняла, что поездка пошла ей на пользу.

В августе, когда они уже были в Йоркшире, король подозвал дочь и велел ей скакать рядом с ним.

– Король Франциск вновь предложил вам брак с вашим бывшим поклонником герцогом Орлеанским, который теперь является наследником французского трона вместо покойного дофина. – (Мария уже перестала надеяться, что отец найдет ей подходящего супруга, но ее отнюдь не прельщала перспектива выйти замуж во Францию и даже стать королевой этой страны.) – Дочь моя, не печальтесь! Это прекрасная партия, однако я не хочу связывать себя обязательствами, чтобы не обижать императора. Франциску, естественно, не понравится, если я отклоню его предложение. В таком случае мне просто придется укрепить оборону Англии и искать дружбы Карла.

Мария вздохнула с облегчением.

* * *

Путь на север до Йорка оказался неблизким. Марии было интересно увидеть отдаленные районы королевства, и все же когда в конце октября на горизонте показался Хэмптон-корт, она уже успела натереть себе бедра седлом и смертельно устать. Она мечтала вновь оказаться в Хансдоне или Бьюли, подальше от соперничества и зависти придворных. А еще она тревожилась за королеву Екатерину, чье поведение во время поездки было определенно странным. Королева казалась нервной, настороженной и не могла сосредоточиться, когда к ней обращались. И ее всегда сопровождала леди Рочфорд; они были не разлей вода и походили на двух заговорщиц. Мария симпатизировала леди Рочфорд, которая, хотя и была замужем за ужасным Джорджем Болейном, сумела дистанцироваться от той семьи и встать на защиту матери Марии. Поэтому оставалось лишь удивляться, что нашла леди Рочфорд в ветреной маленькой королеве или что именно затевала эта парочка. Тем не менее, поскольку король, похоже, был по-прежнему очарован Екатериной, Мария начала думать, что это лишь игра ее больного воображения.

После возвращения в Хэмптон-корт Мария собиралась поскорее уехать домой, однако отец настоял, чтобы она присутствовала на службе в Королевской часовне в День Всех Святых. Король хотел возблагодарить Бога за удачный брак с Екатериной. Мария с большой неохотой согласилась остаться и сразу после службы покинула двор, искренне радуясь за отца, который наконец обрел свое счастье, за что можно было простить Екатерине все ее недостатки.

* * *

Марии пришлось дважды прочесть письмо от Шапюи, чтобы постичь смысл послания.

– В чем дело, ваше высочество? – спросила Сьюзен Кларенсье, которая принесла чистую писчую бумагу. – У вас встревоженный вид.

– Королева арестована, – оторвав глаза от письменного стола, ответила Мария. – У меня это не укладывается в голове. Еще меньше недели назад отец был с ней очень счастлив. И даже вознес благодарность Господу за свой удачный брак.

– А в чем она провинилась?! – уронив бумагу, вскричала Сьюзен.

– В дискредитирующем поведении до замужества. Мессир Шапюи не стал уточнять. – И самым ужасным было то, что Мария легко в это поверила. Глупая легкомысленная девчонка… – Но они определенно не могут наказывать ее за прегрешения молодости.

И хотя Мария не слишком любила молодую королеву, однако жалела ее, хорошо представляя, какой ужас та, должно быть, сейчас испытывает. А кроме того, было непонятно, как все эти события отразятся на Елизавете, которая гостила в Хатфилде. Елизавете уже исполнилось восемь лет, она обладала на редкость острым умом и явно не нуждалась в лишних напоминаниях о печальной судьбе матери.

Мария старалась особенно не вникать в суть истории. Шапюи написал, что король, буквально убитый горем, оставил Екатерину под домашним арестом в Хэмптон-корте. А значит, тут было нечто, скрытое под покровом тайны. Потом наступил декабрь, и в воздухе повисло слово «предательство». Следовательно, дело было не просто в недостойном поведении. Речь шла об адюльтере. Для королевы это считалось тяжким преступлением, в чем Анна Болейн в свое время могла убедиться на собственном печальном опыте.

В первую очередь Мария сочувствовала отцу, чья семейная жизнь потерпела крах, и даже собиралась поехать к нему, однако все ее обращения оставались без ответа. А еще она много думала о Екатерине, которую в ожидании решения ее участи сослали в разогнанное королем Сионское аббатство. Любовники юной королевы отправились на эшафот, и Мария опасалась, что Екатерина рано или поздно последует за ними. Мария из сострадания ставила за нее в часовне свечи, ведь опальная королева была такой юной и такой глупой. Похоже, она просто не получила твердого нравственного руководства, а значит, не была виновата в грехе, ибо не ведала, что творила.

Сьюзен не согласилась с Марией:

– Екатерина знала о печальной судьбе своей кузины Анны Болейн и не должна была искать приключений на свою голову.

– Тем не менее, – сказала Мария, – мы будем за нее молиться.

Глава 16

1542–1543 годы

Когда в ноябре Мария прибыла ко двору, то с облегчением обнаружила, что король выглядит уже гораздо лучше. В последний раз она видела отца весной, вскоре после того, как хорошенькая головка Кэтрин Говард слетела с плеч. Тогда, погрузившись в свои страдания, он в одночасье как-то сильно сдал и постарел, что невольно наводило на мысль о скорой кончине. Но сейчас он снова воспрянул духом, и Мария была за него счастлива.

Она осталась при дворе отметить Рождество и свой день рождения в феврале. Двадцать семь лет! Как быстро пролетело время! Большинство ее подруг и знакомых женского пола в этом возрасте уже давным-давно были замужем. Теперь она боялась, что раньше времени постареет и станет высохшей старой девой. Глядя в зеркало, она уныло спрашивала себя о том, куда девалось былое очарование юности.

Отец, однако, словно помолодел. Еще год назад он говорил, что уже никогда никого не полюбит, однако сейчас у него появилась новая дама сердца, что Марию безмерно порадовало. Недавно овдовевшая леди Латимер, в девичестве Екатерина Парр, в свое время находившаяся в числе ее придворных дам, была приятной, образованной женщиной, которая очень нравилась Марии. Отец, конечно, не говорил с дочерью о любви к леди Латимер. Мария узнала об этом от Шапюи, который, как всегда, оказался чрезвычайно информирован.

Тем не менее был некий щекотливый момент, который слегка тревожил Марию. И она решила поговорить с королем. Одним мартовским утром она присоединилась к отцу во время игры в шары и, дождавшись ее окончания, пошла рядом с ним обратно во дворец.

– Сир, мне кажется, вы увлеклись леди Латимер, – улыбнулась Мария.

– Так оно и есть, – согласился отец. – И это не просто увлечение.

– Прошу меня простить, но я должна с вами поговорить. Ваша милость в курсе, что сэр Томас Сеймур ухаживал за ней еще при жизни ее мужа и хвастался моим фрейлинам, что они собираются пожениться?

Король остановился как вкопанный. Новость явно застала его врасплох.

– Спасибо, что просветили меня, – прорычал он, когда к нему вернулся нормальный цвет лица. – Полагаю, сэр Томас вскоре займется делами флота или отправится послом за границу.

* * *

В июне во время пребывания в Беддингтон-Парке в Суррее Мария отправилась в Ричмонд проведать Анну. Они обе выиграли от падения и лишения всех прав бывшего владельца Ричмонда и Беддингтона сэра Николаса Кэрью, который был замешан в предполагаемой измене Поулов и Эксетеров.

Дамы замечательно провели день, катаясь верхом по Петерсхэму и Хэму, а когда вернулись во дворец, Анна устроила роскошный ужин, после чего провела гостью в свою спальню.

– У меня есть отрез испанского шелка, который ваша милость прислала мне в прошлом году. Не могли бы вы помочь мне выбрать стиль платья, которое я собираюсь сшить, пока вы здесь?

– С удовольствием, – ответила Мария. – Сейчас очень популярны стоячие воротники, поэтому вам понадобится бакрам. У вас найдется жемчуг для отделки?

Выкроив воротник, дамы удалились с корзинами для рукоделья в уединенный уголок сада и устроились на каменной скамье.

– Ваша милость слышала о леди Латимер? – снедаемая любопытством, спросила Анна.

– Да, – неуверенно ответила Мария. – Полагаю, до вас дошли слухи о том, что в последнее время отец очень сблизился с ней.

– Я об этом слышала, а также о том, что она вас иногда навещает.

– Все верно. Она мне нравится. По-моему, она умная женщина, очень душевная и привлекательная. И похоже, хорошо подходит отцу.

– Они что, собираются пожениться?

– Ходят такие слухи, хотя он об этом пока молчит. Надеюсь, я вас не слишком разочаровала? Ведь кое-кто полагал, что вы можете снова стать королевой.

– Отнюдь, – улыбнулась Анна. – Я давно знаю, что он не примет меня обратно. Наш брак распался по объективным причинам, и тут ничего не изменилось. Я счастлива, что его милость смог снова полюбить. И желаю лишь одного – оставаться его другом, поскольку искренне ценю нашу дружбу, возникшую после развода. Как вам, наверное, известно, он был очень добр ко мне.

– Да, я знаю, и король тоже дорожит вашей дружбой. Он называет вас своей возлюбленной сестрой. – Мария остановилась, чтобы вдеть нитку в иголку. – Полагаю, у нас нет оснований для тревоги, что леди Латимер окажется очередной Кэтрин Говард.

– И тем не менее, по-моему, у вашей милости имеются кое-какие сомнения по поводу этой женщины? – бросила пробный камень Анна.

– В придворных кругах ходят слухи, что она любит другого – сэра Томаса Сеймура, брата королевы Джейн. Он очень видный мужчина. – Мария и сама была к нему неравнодушна.

– Но, насколько мне известно, он чересчур опрометчив, да и вообще сущий разбойник, – сказала Анна. – Если слухи верны, то леди Латимер сейчас явно не позавидуешь, так как она не осмелится отказать королю.

– Думаю, ее не радует подобное положение, но она слишком скрытная, чтобы в этом признаться. Она все держит в себе и никогда не упоминает моего отца.

– А вас беспокоит, что сэр Томас может доставить ей неприятности?

– Да, – призналась Мария. – Он слишком прямолинейный и способен ее скомпрометировать… На самом деле это вопрос ответственности.

– Что ж, будем надеяться, она даст ему отставку вежливо, но решительно, если события получат развитие, – проронила Анна.

– Если… – задумчиво протянула Мария.

* * *

Отец вызвал Марию и Елизавету в Гринвич. Он жизнерадостно приветствовал дочерей, а затем, напустив на себя таинственный вид, пригласил их в свой личный сад и попросил подождать в маленьком банкетном зале.

– Что происходит? – спросила Елизавета; ее лицо с острыми чертами сразу напряглось.

– Понятия не имею. – У Марии привычно засосало под ложечкой. – Хотя новости не могут быть плохими. Он для этого в слишком хорошем настроении.

– Говорят, он всегда улыбается тем, кого собирается уничтожить. – Темные глаза Елизаветы – глаза умудренного жизнью человека, отнюдь не ребенка десяти лет – гневно заблестели.

Несмотря на июньскую жару, Мария поежилась:

– Где вы это слышали?

– Ой, где-то там. Говорят, с Кромвелем именно так и было.

– Вам не пристало слушать досужие разговоры, – пожурила сестру Мария.

Услышав приближающиеся голоса, Мария инстинктивно взяла Елизавету за руку, и они поднялись с места. Когда в саду появился король под руку с леди Латимер, сестры присели в реверансе. Отец поднял дочерей, горячо расцеловав их обеих:

– Хочу представить вам вашу будущую мачеху.

Мария улыбнулась миловидной темноволосой даме, шедшей рядом с отцом.

– Сэр, я так рада за вас! Леди Латимер, мои поздравления! Насколько мне известно, вы хорошая женщина, и я всегда с нежностью вспоминаю вашу мать, которая верно служила моей.

– Я счастлива видеть вас, миледи, – приветствовала Елизавета леди Латимер. – Надеюсь, вы и мой отец будете счастливы.

Леди Латимер зарделась от удовольствия:

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы стать вам с сестрой хорошей матерью и добрым другом. – Импульсивно подавшись вперед, она по очереди обняла и расцеловала обеих.

Генрих похлопал ее по руке и, пригласив дам садиться, попросил принести вина. Вместе с вином подали разнообразные сладости.

– Позолоченный марципан! – обрадовалась Елизавета, схватив сразу два кусочка.

– Она пошла в меня. Такая же сладкоежка, – улыбнулся король.

Мария повернулась к Екатерине:

– Все говорят о вашей образованности.

– Мои скромные успехи не идут ни в какое сравнение с ученостью вашей милости, – сказала Екатерина. – Хотя я была бы счастлива, если бы мы могли заниматься вместе. Ну и конечно, с миледи Елизаветой.

– Увы, я нечасто бываю при дворе, – надула губы Елизавета.

– Вы слишком малы, а двор не самое подходящее место для детей, – заявил король.

– Вот потому-то Эдуард здесь практически и не бывает, – объяснила Елизавета Екатерине.

– Мы не имеем права рисковать его здоровьем. Он мой единственный сын, – встав с места, заявил отец. – Итак, я скоро вернусь. Садитесь, дамы. И никаких церемоний. – С этими словами он, тяжело ступая, направился в сторону королевских покоев.

– Я так рада, что у нас появится новая мачеха. – Елизавета взяла леди Латимер за руку и, нахмурившись, добавила: – Последняя оказалась весьма порочной.

– Что ж, я всегда была о ней невысокого мнения, – поспешила вмешаться в разговор Мария. – Поэтому, в отличие от других, не слишком удивилась ее падению.

– А мне она нравилась, – заметила Елизавета, – хотя я редко ее видела. То, что с ней случилось, просто ужасно, совсем как… – Она запнулась и замолчала.

Совсем как то, что произошло с ее матерью. Как тяжело жить с осознанием того, что твой отец, хотя и вполне справедливо, обрек твою мать на жестокую, мучительную смерть. Факт, который наверняка окрасит все воспоминания о ней. Однако нельзя сказать, чтобы у Елизаветы их было слишком много.

– Вы должны постараться выбросить эту женщину из головы, – посоветовала Екатерина. – Но если вам захочется поговорить, я всегда к вашим услугам и готова вас выслушать.

– Не желаю об этом думать, – заявила Елизавета. – И я никогда не выйду замуж. Когда ты замужем, с тобой случаются всякие нехорошие вещи.

Марию опечалили слова сестры, но, если вспомнить об участи Анны Болейн, подобные опасения имели под собой основания.

– Чепуха! Лично я хотела бы выйти замуж. Однако мы обе должны подчиняться воле отца. – Мария слышала, что отец снова пытался ее просватать, но, к сожалению, его усилия не увенчались успехом. Желая сменить тему разговора, она повернулась к Екатерине. – Ваша мать преданно служила моей матушке. И помогала ей пережить трудные времена.

Елизавета явно чувствовала себя не в своей тарелке, что было вполне объяснимо, ибо именно ее мать и стала причиной тех трудных времен. И хотя сестры были очень близки, сей прискорбный факт будет всегда лежать между ними обоюдоострым мечом.

– У меня остались кое-какие памятные вещички, подаренные мне и моей матери королевой Екатериной, – обратилась к Марии леди Латимер. – Если желаете, я вам их покажу.

Мария пришла в восторг.

– С превеликим удовольствием! У меня от матери осталось совсем немного вещей, – сказала Мария и тут же переключилась на сестру. – Елизавета, перестаньте набивать рот и уберите локти со стола.

На что Елизавета состроила недовольную рожицу.

* * *

Король женился на Екатерине в июле, в покоях королевы в Хэмптон-корте. Мария и Елизавета присутствовали на церемонии, шлейф невесты несла Маргарет Дуглас.

Обряд совершил Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, к которому Мария испытывала смешанные чувства, так как, с одной стороны, сладкоречивый прелат помогал аннулировать брак ее матери, а с другой – был твердым сторонником ортодоксии, что не могло не вызывать восхищения.

Итак, дело сделано. Екатерина стала королевой Англии.

Мария и Елизавета вскоре обнаружили, что новая мачеха скрасила их существование. Для Марии стало превеликим удовольствием снова находиться при дворе. Она быстро сблизилась с королевой, которая выказывала ей свое расположение в полном соответствии с высоким положением Марии.

Ученые мужи стекались в покои Екатерины. Ее апартаменты, всегда украшенные цветами, были сосредоточием научных дискуссий и смеха. В этой расслабленной атмосфере Мария расцвела прямо на глазах. Она обожала общество собиравшихся у королевы придворных и священнослужителей. Редкостная доброта Екатерины каждый день превращала в праздник – неслыханное дело при королевском дворе. Придворные дамы в основном были женщинами образованными, и между ними часто возникали жаркие стимулирующие дебаты, порой очень жаркие. Иногда в них принимал участие король, любивший интеллектуальные споры больше, чем что бы то ни было.

– Можете высказываться совершенно свободно! – увещевал он присутствующих, тем не менее Екатерина поспешно переводила в другое русло сомнительные разговоры.

В покоях королевы Мария нашла для себя и другие удовольствия. С Екатериной их объединяла общая любовь к пышным нарядам. Мария, стремившаяся скрасить свою невзрачную, по ее мнению, внешность, предпочитала более броскую одежду. Екатерина постоянно одаривала падчерицу платьями и ювелирными украшениями.

– Невозможно выразить словами мою радость по поводу появления у меня такой замечательной падчерицы, – сказала королева, когда они однажды сидели, потягивая вино, в ее личном саду. – Мария, я всего лишь на четыре года старше вас, но, надеюсь, вы можете смело считать меня своей второй матерью и хорошим другом.

– Все так и есть, мадам, – улыбнулась Мария.

– Я написала принцу Эдуарду и леди Елизавете, что с нетерпением жду того дня, когда они смогут посетить меня при дворе.

После церемонии бракосочетания Елизавету, несмотря на ее протесты, отправили обратно в Хатфилд, поскольку в Лондоне свирепствовала чума.

– Боюсь, наш отец еще не скоро это разрешит.

Екатерина печально кивнула:

– Елизавета мне ответила. Ее письма крайне замысловатые. Можно подумать, мне писала женщина сорока лет!

– Она всегда была развита не по годам.

– Когда она приедет, – улыбнулась королева, – я сделаю вас обеих своими статс-дамами. Вы обе пережили трудные времена, и меня до глубины души тронуло то, как вы ухаживаете за Елизаветой.

– Она нуждалась в ком-нибудь, кто мог ее направлять. Кейт Чепернаун, ее наставница, недостаточна строга с ней. Елизавета слишком похожа на свою мать. Она любит лесть, и у нее переменчивый характер.

Снова взявшись за вышивание, Екатерина заметила:

– Она еще слишком мала и, возможно, пытается защитить свой статус. Полагаю, так же как и вы.

Глаза женщин встретились, и Мария кивнула:

– Нам пришлось очень нелегко. Только что ты была обожаемой принцессой и весь мир лежал у твоих ног, а потом… потом все разом отняли, а тебя объявили незаконнорожденной, и это было ужасно. Не сомневаюсь, что по этой причине мне и не удается найти себе мужа. А ведь я мечтаю выйти замуж и родить детей.

Импульсивно подавшись вперед, Екатерина взяла падчерицу за руку:

– Сочувствую. Хорошо, что вы тратите свои материнские чувства на Елизавету. Вы ей нужны. А госпожа Чепернаун – образованная женщина и прекрасная учительница, несмотря на отдельные недостатки.

– О да, – согласилась Мария. – Она обучила Елизавету языкам, в чем та немало преуспела, и ознакомила с классической литературой. А также помогла ей освоить лютню и вёрджинел.

– Не сомневаюсь, что в этом есть и ваша заслуга, – улыбнулась Екатерина. – Ведь вы очень талантливо музицируете.

Мария зарделась от удовольствия:

– Как и мой отец, я очень люблю музыку. Музыка у нас в крови. – Она замялась, не зная, стоит ли озвучивать предположение, которое постепенно переросло в убеждение, но все-таки рискнула. – Я помогаю Елизавете, потому что она чудесный ребенок, а вовсе не из-за наличия у нас кровных уз. Боюсь, она, собственно, даже не дочь моего отца. – Поймав изумленный взгляд собеседницы, Мария добавила: – Ее отцом был музыкант по имени Марк Смитон. Говорят, она на него очень похожа.

Екатерина покачала головой:

– Я не верю своим ушам! Елизавета – точная копия отца. При первой встрече это сразу бросилось мне в глаза.

– Но ваша милость никогда не видели Марка Смитона, – возразила Мария. – В противном случае вы наверняка обнаружили бы сходство. И, как мне говорили, довольно сильное.

– Я не вправе это комментировать, – с сомнением в голосе ответила Екатерина. – Как насчет того, чтобы немного прогуляться?

Мария с готовностью встала:

– Как вам будет угодно.

– Мне не терпится познакомиться с принцем Эдуардом, – явно желая сменить тему разговора, сказала Екатерина, когда они углубились в дворцовый сад и направились в сторону аллеи для игры в кегли, где игра уже была в самом разгаре. – Было бы очень приятно собраться наконец всей семьей.

– Это действительно было бы крайне приятно. – Мария уже жалела, что рассказала королеве о своих подозрениях; теперь оставалось лишь молиться, чтобы та не сочла нужным поделиться полученными сведениями с королем. – Эдуарду скоро исполнится шесть лет. Король собирается назначить своего капеллана доктора Кокса наставником принца. Что меня беспокоит. Поговаривают, будто доктора Кокса уволили из Оксфорда за лютеранские воззрения. Не хочу, чтобы рядом с моим братом был такой человек.

– Если подобные слухи верны, ваш отец навряд ли сделал бы его капелланом, – заметила Екатерина.

– Ненавижу реформы! – содрогнулась Мария. – Они все имеют протестантскую подоплеку. День, когда мой отец разорвал отношения с Римом, стал черным днем для Англии.

– Тсс! Думайте, что говорите! – шикнула на нее Екатерина.

Они приближались к аллее для игры в кегли, и их могли услышать. Придворные кланялись им и делали реверансы. Мария заставляла себя улыбаться и кивать. Иногда она чувствовала себя чужой в том мире, в котором теперь жила.

* * *

Екатерина сдержала слово и не выдала Марию. Более того, она уговорила короля пригласить на Рождество троих его детей. Было очень приятно собраться под одной крышей всей семьей, и Мария впервые за много лет почувствовала себя счастливой. Елизавета с жаром предалась подготовке к празднику: готовила ветви омелы и заворачивала новогодние подарки, а Эдуард, серьезный шестилетний мальчик, веселился, как самый обычный ребенок.

Мария обожала Эдуарда. Из пухленького малыша он превратился в красивого светловолосого мальчика, и Мария души в нем не чаяла, как, впрочем, и Елизавета, которая, будучи ближе к брату по возрасту, стала ему компаньоном по играм. Однако Марию он любил не меньше, насколько вообще был способен любить серьезный, замкнутый ребенок. Она объясняла его замкнутость отсутствием материнской ласки, а потому, как и в случае с Елизаветой, пыталась заменить ему мать, осыпая его подарками, многие из которых делала своими руками, и проявляя самый живой интерес к его обучению и общему развитию. Эдуард в ответ не только дарил ей подарки, но и старательно писал милые письма с признаниями в любви. Он явно получал удовольствие от общества старшей сестры, постоянно уверяя ее, что она навсегда останется для него особым другом. Во время празднований Мария, посадив брата себе на колени и прижавшись щекой к его шелковистым волосам, смотрела на танцующих придворных и молилась о том, чтобы наставники-реформаторы не заразили принца своими подрывными идеями, ибо, когда придет время, он непременно станет великим королем.

Глава 17

1544 год

– Дочь, у меня для вас хорошие новости, – сказал Марии отец за обеденным столом. – Новый акт парламента восстанавливает вас в очереди на престол.

Мария потеряла дар речи от захлестнувшей ее волны невероятного счастья и тут же подумала о том, что покойная матушка, должно быть, ликует на небесах.

– Сэр, у меня нет слов, чтобы выразить свою радость.

Король просиял от удовольствия:

– Мы с королевой по-прежнему надеемся иметь детей, и все рожденные у нас сыновья будут следующими за Эдуардом в очереди на престол. В противном случае корона перейдет к вам и вашим наследникам, а затем – к Елизавете и ее наследникам.

Что было честно и справедливо.

После этого разговора Мария не смогла проглотить ни крошки. Когда король отошел ко сну, Мария со слезами на глазах повернулась к Екатерине:

– Я знаю, что должна благодарить только вас. Невозможно передать, как я счастлива. Ведь моя святая матушка боролась исключительно за то, чтобы я получила свое законное место в очереди на престол. Я не рассчитываю на королевскую корону. Надеюсь, Эдуард останется в добром здравии и доживет до того времени, когда у него появятся дети. Я только хотела добиться признания своего права на трон. Теперь я на седьмом небе от счастья!

* * *

В ознаменование издания Акта о престолонаследии король заказал специальную картину. Приглашенный художник прибыл для того, чтобы сделать наброски портрета Марии. Когда король показал дочери и Екатерине завершенный шедевр, женщины были ошеломлены. На картине был изображен король, сидящий на троне под балдахином в тронном зале в Уайтхолле; возле его колена стоит принц Эдуард; Мария и Елизавета находятся по обе стороны от отца, возле колонн, обрамляющих центральную группу и символизирующих, как с грустью поняла Мария, столпы легитимности. А рядом с королем сидит не Екатерина, а королева Джейн.

Екатерина тоже расстроилась, но похвалила картину.

– Очень тонкая работа, – произнесла она.

– Вы понимаете, почему я поместил сюда Джейн, – сказал король. – Она подарила мне наследника. Поэтому было вполне уместно изобразить ее как матриарха – основательницу моей династии.

– Конечно. Изобразить ее здесь – очень правильное решение, – улыбнулась Екатерина.

* * *

Вскоре после этого королева попросила Марию, немного говорившую по-испански, помочь ей развлечь испанского герцога Нахеру. Они надели свои лучшие парадные платья и, блистая бриллиантами и драгоценными камнями, вошли в зал для приемов в сопровождении придворных дам во главе с Маргарет Дуглас. Мария была счастлива снова встретиться со своей кузиной, присутствие которой оживляло любое светское событие. Пока они ждали окончания аудиенции герцога у короля, Маргарет развлекала всех шутками, в том числе анекдотом о паре цезарей, разделивших Римскую империю пополам.

Вскоре в сопровождении нескольких знатных особ под присмотром Шапюи появился герцог Нахера. В последнее время Мария стала замечать, что Шапюи сильно постарел. Он поседел, черты лица заострились, походка стала болезненной и шаткой. Было больно видеть, как сильно он сдал, хотя при взгляде на Марию в его глазах по-прежнему появлялся тот самый огонь – нет, они ничуть не потускнели. Мария опасалась, что Шапюи скоро придется покинуть свой пост, о чем было даже страшно подумать. Но она отогнала тревожные мысли и с улыбкой приветствовала знатного гостя.

Екатерина отвела герцога и его спутников в свои личные покои, где по ее сигналу заиграли музыканты и начались танцы. Королева первой вышла на середину зала в паре со своим братом, графом Эссексом; Мария танцевала с герцогом. Затем она танцевала в паре с Маргарет Дуглас, а вокруг них кружились придворные дамы в разноцветных шелках и чепцах, украшенных драгоценными камнями. После чего все отошли в сторону, чтобы посмотреть, как проворный венецианец, состоявший на службе у короля, исполнял гальярду с такой удивительной легкостью, будто у него на ногах были крылья.

Мария не отходила от Анны Клевской, тоже приглашенной на прием. В конце вчера, когда герцог откланялся и народ стал расходиться, Мария тронула Анну за рукав и доверительно прошептала, воспользовавшись тем, что ее слова утонули в стоявшем вокруг гуле голосов:

– Я волнуюсь за своего отца. Он болен. Это уже всем видно. Королева говорит, он проводит много времени в своих тайных покоях и практически не выходит из комнаты, разве что для прогулки по личному саду, да и то когда в состоянии это сделать. Полагаю, королеве приходится очень нелегко, так как у короля еще сильнее испортился характер и его настолько донимает боль в ногах, что он становится совершенно невменяемым и взрывается по поводу и без повода.

Анна порывисто сжала руку Марии:

– Даже слепому видно, как стремительно ухудшается его здоровье. И как сильно он страдает от боли в ногах.

– Похоже, дела гораздо плачевнее, чем он хочет показать. – Мария не скрывала своего отчаяния. – Он более не в состоянии самостоятельно подняться и спуститься по лестнице, теперь его приходится затаскивать наверх с помощью специального подъемника. А по галереям и залам его носят в кресле с длинными ручками. – Оглядевшись по сторонам, Мария наклонилась поближе к Анне. – Пожалуй, нам стоит пройти в галерею, подальше от чужих ушей. Здесь нас могут подслушать. – В галерее, где, к счастью, никого не было, Мария продолжила: – Если честно, я думаю, он долго не протянет. – Она запнулась, собираясь поделиться своими опасениями. – И тогда королем станет мой брат, но я опасаюсь за нас и за Англию, поскольку его обучают евангелисты из Кембриджа. Наверняка сплошные еретики! Когда я читаю его письма, меня бросает в дрожь. Бедный ребенок! И боюсь, королева это поощряет. По-моему, она горячо поддерживает реформы, как и все ее придворные дамы.

Анна молчала, и Мария невольно задалась вопросом, не возникло ли у бывшей жены короля собственных подозрений, а потому, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Нет, Анна. Будущее приверженцев истинной веры крайне туманно. Мы должны молиться, чтобы отец прожил гораздо дольше, но волки уже исходят слюной в ожидании нового приказа. И тут мы совершенно бессильны! – В голосе Марии послышались горькие нотки. – Неужели они не боятся за свои бессмертные души? – Она с тяжелым вздохом принялась перебирать четки. – Пора присоединиться к остальным, пока нас не спохватились.

* * *

После отъезда герцога Нахеры Мария осталась при дворе. Екатерина уже не в первый раз советовала падчерице найти себе какое-нибудь дело по душе. Сама Екатерина составляла молитвенник и считала, что Мария, с ее высокой образованностью, может заняться чем-то аналогичным. Некоторое время назад Екатерина предложила падчерице перевести на английский «Парафразы» Эразма Роттердамского к Евангелию от Иоанна. Мария сомневалась в своих знаниях латыни и в том, вправе ли она браться за подобную работу, но в принципе идея ей понравилась, тем более что Екатерина ее всячески поощряла.

– Разве вы не согласны с тем, что женщина столь высокого статуса должна заниматься интеллектуальным трудом? – спрашивала она.

Марии ничего не оставалось, как согласиться. И вот теперь, разогретая энтузиазмом Екатерины, она наконец приступила к работе.

* * *

В то лето дипломатические отношения с Францией вконец ухудшились, и король вернулся к своему столь долго вынашиваемому плану захватить эту страну. Мария и Екатерина переживали из-за решения короля самолично возглавить кампанию, поскольку его здоровье оставляло желать лучшего, однако он не желал слушать никаких возражений. И действительно, идея завоевать Францию, казалось, вдохнула в него новую жизнь. Преисполненный решимости и энтузиазма, он отплыл к чужим берегам, в свое отсутствие назначив Екатерину регентом.

Мария вскоре поняла, что титул этот не был пустым звуком. Екатерина работала не покладая рук: встречалась с членами Тайного совета, решала государственные проблемы, занималась правонарушениями и финансами, обеспечивала достойное снабжение армии и флота. И в довершение всего, она переживала из-за здоровья короля и новой вспышки чумы, опасаясь которой постоянно переезжала вместе с королевскими детьми из одной резиденции в другую.

– Ума не приложу, как у вас это получается, – заметив во время ужина, что королева буквально засыпает, сказала Мария.

– Так чудесно видеть женщину, которая управляет Англией, – бросив восхищенный взгляд на Екатерину, вступила в разговор Елизавета. – И это доказывает, что нет ничего невозможного.

– Только не вздумайте сказать нечто подобное в присутствии отца, – улыбнулась Мария. – Он считает, что женщины не могут править государством.

– Тогда странно, что он назначил вашу мачеху регентом, – заметила герцогиня Саффолк, одна из статс-дам королевы.

– Ах, но я во всем полагаюсь на членов Совета! – криво улыбнулась Екатерина.

– Похоже, это они на вас полагаются! – как всегда откровенно, парировала ее подруга.

* * *

Король занял Булонь! Эта триумфальная новость привела в ликование весь двор, а Мария горячо возблагодарила Господа за одержанную отцом победу. И вот теперь он возвращался домой. Бремя забот на плечах Екатерины сразу стало легче, да и чума отступила. При всем при том Марию мучили ее обычные осенние недуги. Пришло время возвращаться в Хансдон, чтобы отдохнуть и заняться переводом Евангелия от Иоанна. Однако к Рождеству она непременно вернется ко двору!

1545 год

В один солнечный январский день Мария, которой не терпелось узнать последние зарубежные новости, пригласила Шапюи прогуляться по королевским садам. Но даже короткая прогулка давалась ему с большим трудом из-за сильной боли в ногах, и, заметив мучения своего спутника, Мария спустя какое-то время предложила присесть на скамью.

– Благодарю вас, ваше высочество. Увы, боюсь, еще немного – и мне понадобится кресло с носильщиками. – Он заставил себя улыбнуться. – Ваше высочество и королева всегда очень внимательны ко мне.

– Я ваша вечная должница, – сказала Мария. – Вы всегда были моим защитником.

– Таковым и останусь, – кивнул Шапюи. – Я весьма рад, что вы обрели хорошего друга в лице королевы, так же как и его императорское величество. На Рождество я поблагодарил королеву от имени императора за все, что она для вас сделала. Она учтиво ответила, что отнюдь не заслуживает подобной любезности, поскольку это лишь малая толика того, что ей хотелось бы для вас сделать. А кроме того, она обещала приложить усилия для укрепления дружбы между Англией и Испанией.

– Появление Екатерины в нашей семье – это Божье благословение, – ответила Мария.

– Благословение, которое вам, похоже, понадобится, – внезапно помрачнев, произнес Шапюи. – Я старею и хочу сообщить вашему высочеству, что подал прошение об отставке. И теперь жду согласия императора.

Мария потеряла дар речи. Их глаза встретились, и она прочла во взгляде посла те же печаль и сожаление, которые снедали ее изнутри. Мысль о том, что они расстаются навсегда, разрывала сердце. Как она будет жить без его теплого, успокаивающего присутствия, без его заботы и – да! – без его любви? И хотя они никогда не признавались друг другу в любви – да и как такое было возможно?! – Мария не сомневалась, что он полностью разделяет ее чувства.

Она вгляделась в лицо Шапюи, отлично понимая, что скоро увидит его в последний раз.

Как печально, что два человека, предназначенные друг другу судьбой, оказались разделены светскими условностями и общественным положением!

– Мне очень жаль… – произнесла Мария, а затем ее голос дрогнул, и она разразилась судорожными рыданиями, не в силах скрыть свое отчаяние.

Шапюи накрыл ее руку своей.

– Мне даже не передать, как горько я сожалею, – прошептал он и, отвернувшись, сдавленно добавил: – Ну все. Я более не осмеливаюсь продолжать. Умоляю, только не нужно слез. Вы молоды. И еще выйдете замуж и родите детей. Это именно то, чего я всегда вам желал. Обещаю, что, вернувшись в Савойю, я останусь в курсе дел в вашей стране и постараюсь приглядывать за вами издалека.

Мария невероятным усилием воли взяла себя в руки.

– У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность за все, что вы для меня сделали. – Она вздрогнула, словно от холода. Ей не следовало так долго оставаться наедине с мужчиной и демонстрировать ему свои чувства. Впрочем, она ни о чем не жалела: его последние слова запали ей в душу. На самом деле это было признанием в любви, которого она вообще не рассчитывала услышать. В конце концов Мария тихо сказала: – Нам пора возвращаться. Вот вам моя рука.

* * *

В мае Шапюи официально попрощался с королем, после чего направился в личный сад королевы, чтобы засвидетельствовать свое почтение Екатерине и Марии. В ожидании его прихода Мария с трудом сдерживала слезы.

– Он был мне таким чудесным другом. В самые тяжелые времена он служил нам с моей дорогой матушкой надежным оплотом, далеко выходя за рамки служебных обязанностей. – Мария всхлипнула и понизила голос, ощущая потребность облегчить душу. – Я плохо разбираюсь в подобных вещах, но когда-то я думала, будто он ко мне неравнодушен. – Она вдруг почувствовала, что краснеет. – Если бы он занимал более высокое положение, я ответила бы ему взаимностью, ибо навряд ли нашла для себя лучшего мужа. Но сейчас он стал старым и больным, и я больше никогда его не увижу.

Екатерина обнимала Марию до тех пор, пока ее слезы не высохли, после чего велела ей пойти умыться и поправить чепец.

– Пусть он запомнит вас с улыбкой на лице.

Уединившись на пару минут в королевской молельне, Мария обратила внимание на то, что там было мало статуй и украшений, и это в очередной раз ее озадачило. Действительно ли мачеха настолько ортодоксальна в своей вере? Да, безусловно. Но в таком случае где в ее часовне изображения святых?

Мария вспомнила ложные слухи о том, что епископ Гардинер потребовал арестовать Екатерину за ересь, однако она убедила короля в своей невиновности, тем самым избежав ареста. Тогда Мария скептически отнеслась к этим разговорам, поскольку Екатерина выглядела, как всегда, жизнерадостной, а король по-прежнему не мог на нее надышаться. Невозможно, чтобы Екатерина была еретичкой. Мария не желала этому верить. Тем не менее во время собраний в покоях королевы высказывались мнения, вызывавшие подозрения, что в окружении Екатерины есть носители подрывных идей. Но Екатерина? Нет. Она не стала бы их одобрять.

Дамы ждали в саду появления Шапюи. Его вкатил на кресле новый посол, который представился как Франсуа ван дер Делфт. Он показался Марии учтивым и приветливым. Екатерина протянула обоим руку для поцелуя.

– Милорд посол, я опечалена тем, что вы нас покидаете, – обратилась она к Шапюи. – Его величество говорил мне, что вы всегда хорошо выполняли свои обязанности. Насколько мне известно, он вам доверяет и вы ему нравитесь. Однако я не сомневаюсь, что за морем ваше здоровье улучшится и там вы сможете сделать больше для укрепления дружбы между Англией и Римской империей, чему вы всемерно способствовали.

– Вы слишком добры ко мне, мадам, – ответил Шапюи.

Екатерина взяла Марию за руку:

– А теперь вы должны попрощаться с миледи Марией. Ведь вы столько лет были ее другом.

Повернувшись к Марии, послы передали ей наилучшие пожелания от императора, и она ответила положенными любезностями. Все это было ужасно формально! Мария не ожидала присутствия нового посла. Она надеялась, что прощание будет более интимным. Что оказалось невозможным. Аудиенция подошла к концу. Когда Шапюи попрощался, склонившись над ее рукой, Мария с трудом подавила желание обнять посла, а когда он поднял голову, увидела, что взор его затуманен слезами. Она смотрела, как Шапюи увозят на коляске прочь из ее жизни, чувствуя себя больной и опустошенной.

* * *

Мария искала утешения в вере, которая становилась для нее все более важной. В привычных, любимых церковных обрядах она обретала безопасную стабильность счастливого детства. Она поймала себя на том, что все сильнее переживает из-за распространения ереси. Протестантизм действительно становился реальной угрозой. Он ставил под удар освященную временем концепцию мирового порядка, весь христианский мир, который стремительно низвергался. Подобные ереси следовало безжалостно истреблять и искоренять.

Одним осенним днем, когда грусть камнем лежала у Марии на сердце, к ней подошла Екатерина:

– Мария, вы должны это прочесть. – Она протянула девушке письмо, написанное рукой Эдуарда.

Мария читала послание принца и не верила своим глазам. Эдуард действительно просил мачеху напомнить Марии, что единственной настоящей любовью женщины является любовь к Господу нашему Иисусу Христу и что она разрушает собственную репутацию своей печально известной склонностью к танцам, а также к тому, что брат называл фривольными развлечениями. По мнению принца, ей следовало избегать иностранных танцев и прочих увеселений, так как подобные вещи не пристали принцессе и истинной христианке.

– Он считает себя вправе указывать мне, как себя вести?! – воскликнула Мария, уязвленная до глубины души, ибо до настоящего момента она была для Эдуарда моральным авторитетом. – Ему только восемь, и он ничего не знает о мире! А мне почти тридцать. И откуда он набрался всей этой галиматьи?

Екатерина покачала головой:

– Понятия не имею.

Но Мария прекрасно знала откуда.

– Это дело рук его наставников-реформистов. Они вкладывают ему в голову подобные идеи. Одному Богу известно, чему еще они учат принца! – Мария была вне себя от ярости.

– Он просто ребенок, который знает о своем великом предназначении, а потому ставит себя выше других, – объяснила Екатерина.

Что было правдой. Эдуарда буквально с колыбели учили равняться на его августейшего отца. И теперь сын во всем подражал королю, начиная с величественной позы, с рукой на бедре и отставленной вбок ногой. Принц даже перенял мрачный взгляд отца на жизнь!

– Думаю, мне не следует его осуждать, – сказала Мария. – Он еще слишком мал.

Тем не менее письмо брата ее весьма опечалило и даже заставило почувствовать себя униженной.

– Вы не должны позволять ему вас расстраивать, – посоветовала Екатерина.

Однако Мария расстроилась. Ей казалось, она теряет брата, которого любила, как собственное дитя.

Глава 18

1546 год

Год выдался трудным, учитывая ухудшающееся здоровье отца и растущую озабоченность Марии тем, чему наставники учили Эдуарда. Осенью болезнь снова приковала короля к постели, и Екатерина была сама не своя от волнения. Она отправила Эдуарда в Эшридж, оставив Марию и Елизавету при дворе. Она не говорила им, насколько серьезна болезнь отца, однако Мария догадывалась, что дела совсем плохи. Она постоянно думала о своем девятилетнем брате, пребывавшем в счастливом неведении, что тяжкое бремя королевской власти скоро ляжет на его худенькие плечи, и ей оставалось только лить слезы. А еще она плакала из-за отца, отлично понимая, как тяжело придется ей после его ухода в мир иной.

Однако кризис миновал, и вскоре отец объявил о намерении совершить небольшую поездку по стране. По причине слабого здоровья суверена королевский двор совершал короткие переходы с длинными остановками по Суррею в сторону Гринвича, где все должны были встретить Рождество. Когда Мария смотрела на отца, у нее невольно возникал вопрос: доведется ли ему встретить еще одно Рождество?

– Он стал настолько слабым, что, боюсь, уже не переживет нового приступа, – призналась она королевскому капеллану доктору Ридли, с которым столкнулась в дверях, покидая королевскую опочивальню. – Я не хочу его потерять! – Мария едва сдерживала слезы.

К удивлению Марии, капеллан погладил ее по руке:

– Дочь моя, не стоит так убиваться. – У капеллана были добрые глаза. – Его величество в руках Господа. Вы не должны волноваться. Благословляю вас.

Слова доктора Ридли успокоили Марию и придали ей сил.

* * *

И вот, когда они уже были в Гринвиче, в вечер накануне сочельника Екатерина вызвала к себе падчерицу. Королева, определенно пребывавшая в расстроенных чувствах, мерила шагами свои личные покои и ломала руки.

– Король завтра отбывает в Уайтхолл, – сообщила она. – Он хочет, чтобы мы с вами, а также придворные остались здесь. Доступ в Уайтхолл будет закрыт для всех, кроме членов Тайного совета и нескольких приближенных. Король объясняет это необходимостью целиком и полностью сосредоточиться на деле Говардов.

Марию, как и остальных, потрясли недавние аресты герцога Норфолка и его сына, графа Суррея. Последние дни эти имена были у всех на устах. Утверждали, будто Суррей замышлял захватить трон, а Норфолк его подстрекал, что являлось государственной изменой.

– Мне хотелось бы, чтобы его милость был здесь, – продолжала Екатерина. – Ему будет очень тоскливо проводить Рождество вдали от двора… и от нас. Однако он утверждает, что нуждается в одиночестве. Он чувствует, что его силы убывают, в связи с чем ему нужно отдохнуть и восстановиться. – Королева находилась на грани отчаяния. – Я, конечно, возражала, но он велел мне повиноваться. Я вынуждена делать вид, будто он вполне здоров, но измучен постоянными изменами. Он обещал послать за мной, как только сможет, что, насколько я понимаю, меня должно устраивать.

На следующее утро Мария и Елизавета отправились вместе с королевой пожелать королю доброго пути. Он нежно поцеловал Екатерину и благословил дочерей. Глядя на лежавшего в кровати отца, на его исхудавшее тело, обвисшие щеки, поредевшие волосы, Мария едва сдерживала слезы. Она вымученно улыбнулась в ответ на отцовские заверения, что они скоро увидятся, после чего с тяжелым сердцем покинула королевскую опочивальню.

Она знала, что перед отъездом в Булонь отец составил завещание. Завещание совпадало с Актом о престолонаследии, за исключением того, что если Эдуард, она, Мария, и Елизавета умрут, не оставив потомства, то по желанию короля корона должна перейти к внучкам его любимой сестры Марии: леди Джейн Грей, леди Катерине Грей и леди Марии Грей, которые на настоящий момент были совсем маленькими девочками. Мария их практически не знала, впрочем, как и все остальные. Однако это не имело значения. Вероятность их восхождения на трон казалась крайне ничтожной.

А вот что действительно имело значение, так это ответ на вопрос: кто будет править Англией, пока Эдуард не достигнет совершеннолетия? Насколько было известно Марии, Екатерина не сомневалась, что король хотел сделать ее регентом, поскольку он неоднократно на это намекал. Но согласятся ли на такой шаг лорды Тайного совета, особенно амбициозные Сеймуры?

1547 год

Наступил Новый год, и Мария с Екатериной все больше волновались за короля. Он уехал в сочельник и с тех пор не давал о себе знать. Прошел слух, что король умер, и Мария опасалась, что отсутствие вестей из Уайтхолла это подтверждает. Хотя разве можно держать в секрете подобные вещи?

Желая оградить Елизавету от неприятных слухов, Екатерина отправила ее в Эшридж, где уже находился принц Эдуард. Королева снова и снова отправляла гонцов узнать о здоровье короля, однако их всех отсылали обратно.

– Тогда я сама поеду в Уайтхолл. Они не смогут не пропустить меня. Ведь я королева. – Она очень быстро вернулась, пылая негодованием. – Они меня развернули! По приказу Тайного совета. Мои слова на них не действовали. Похоже, дела совсем плохи.

Мария снова задалась вопросом: а вдруг отец на самом деле умер? От этой мысли у нее перехватило дыхание, она не представляла себе мира без отца, и будущее внезапно показалось ей действительно очень мрачным. Она не исключала того, что Хартфорд и его приспешники решили скрывать смерть короля до тех пор, пока их планы перехватить власть у королевы не увенчаются успехом.

– Быть может, вам они позволят с ним увидеться, – сказала Екатерина.

Их глаза встретились. Марию не пришлось просить дважды. Она быстро собралась и наняла барку, чтобы доплыть по реке до Уайтхолла. Но путь и для нее оказался закрыт, и она поняла, что спорить бесполезно.

Вернувшись в Гринвич, Мария рухнула в кресло.

– Если он действительно умирает, очень жестоко держать нас в неведении, – всхлипнула она.

– Быть может, он не так серьезно болен, – предположила Екатерина.

– Тогда почему нас к нему не пускают?

– Не думаю, что это ваш отец решил держать нас на расстоянии, – поежилась Екатерина. – Я уверена, что Эдвард Сеймур, теперь милорд граф Хартфорд, пытается обеспечить себе регентство. Как-никак он приходится Эдуарду дядей. Однако ваш отец определенно намекал на то, что я должна стать регентом.

При всей симпатии к его энергичной жене Нан Стэнхоуп, Мария решительно не желала, чтобы Эдвард Сеймур, с его рыбьей кровью, правил Англией. Он был ярым реформатором, и она ему не доверяла. Екатерина, которая во время предыдущего регентства доказала свои способности, однозначно стала бы лучшим выбором.

– Что было бы ответом на наши молитвы, – сказала Мария.

* * *

Последние новости привели королевский двор в содрогание. Графа Суррея, признанного виновным в измене, обезглавили. Норфолк по-прежнему томился в Тауэре, и поговаривали, что он вслед за сыном скоро положит голову на плаху. Мария не находила в себе сочувствия ни к одному из них. Она не могла простить Норфолку его жестокости по отношению к ней, когда осталась совсем одна и без поддержки друзей. Однако из всех пэров он был самым рьяным приверженцем католицизма, и Мария не могла не сожалеть, что истинная вера потеряла столь мощного сторонника, особенно в такое критически важное время.

Находясь в Гринвиче, они с Екатериной продолжали надеяться, что король жив, раз уж он подписывал смертные приговоры. Однако двери королевских покоев в Уайтхолле по-прежнему оставались закрытыми для всех, кроме членов Тайного совета и некоторых джентльменов личных покоев короля. Посол императора ван дер Делфт сообщил Марии и Екатерине, что врачи его величества находятся в отчаянии из-за крайне тяжелого состояния короля. И Мария смирилась, приготовившись к худшему.

* * *

В один из дней в конце января внезапно зазвонили колокола. Мария оторвала глаза от молитвенника и увидела, что в часовню вошла Екатерина. Мария поспешно встала и сделала реверанс, в ответ королева порывисто ее обняла:

– Король умер. Три дня назад. Они даже не подумали поставить меня в известность… или хотя бы кого-нибудь другого!

В это невозможно было поверить, хотя Мария и ожидала подобного исхода. Отец всегда присутствовал в ее жизни, являясь чем-то незыблемым. Он правил Англией почти тридцать восемь лет и завоевал легендарную славу. И вот теперь его нет. Но больше всего Марию потрясло то, что от них скрыли известие о смерти короля.

– Почему нам никто ничего не сообщил?! – воскликнула она.

– Им нужно было время, чтобы лишить меня права на регентство, – с горечью в голосе проронила Екатерина. – Милорд Хартфорд ясно дал мне понять, что я в этом не участвую. О, он вел себя вполне уважительно, но явно собирается прибрать к рукам власть в стране.

– Со стороны Хартфорда было крайне жестоко помешать нам проститься с отцом на смертном одре. Я бы хотела увидеть его еще раз.

– Советники лгали всем нам, – сверкнула глазами Екатерина. – Они сообщили всем иностранным послам, что король слегка нездоров, но занимается делами при закрытых дверях. Ему даже еду относили в его апартаменты под звуки труб. Король был уже мертв, однако Хартфорд тянул время, чтобы упрочить свои возможности по захвату власти, в чем я абсолютно уверена. Ваш отец намеревался разделить власть между проверенными советниками, под моим руководством. Он отнюдь не собирался передавать кому-либо из них бразды правления. И тем не менее теперь Хартфорд – лорд-протектор.

Потеряв дар речи от потрясения, Мария осенила себя крестным знамением и опустилась на колени помолиться за бессмертную душу короля, который сейчас на встрече с Создателем кается в своих грехах. А грехов было много, она в этом не сомневалась, а значит, ее молитвы ему точно понадобятся.

Екатерина, склонив голову, опустилась на колени рядом с падчерицей. Через какое-то время они встали и удалились в опочивальню королевы.

– Нам придется заказать траурные платья, – уныло произнесла Екатерина.

– Я надену то, в котором была, когда умерла моя мать. – Мария устало опустилась на постель. – Что теперь будет?

– У нас будет новый король – Эдуард Шестой. Милорд Хартфорд отправил его и Елизавету в Энфилд, где сообщил им новость и, встав на колени, официально выразил свое почтение Эдуарду как новому королю. Хартфорд сказал мне, что оба ребенка залились слезами. Зрелище было настолько душераздирающим, что вскоре уже плакали все слуги. – (Мария сама едва не разрыдалась при мысли об этих невинных душах и о том бремени, которое теперь ляжет на плечи юного Эдуарда.) – Ну а сейчас Хартфорд привез вашего брата в Лондон. Сегодня его объявят королем.

Часть вторая. Сестра короля

Господи, на Тебя уповаю; не дай мне сбиться с пути истинного. Если Бог за нас, кто может быть против нас?

Мария I

Глава 19

1547 год

Траурные дни миновали, но Мария затворилась в своих покоях, пытаясь смириться с утратой. Она ожидала, что Хартфорд в скором времени нанесет ей визит, хотя бы из вежливости, но он так и не появился. С его стороны это было явным проявлением неуважения, тем более что Мария теперь оказалась первой в очереди на престол.

Когда Хартфорд все-таки появился, он рассыпался в извинениях за задержку:

– Ваше высочество наверняка поймет, что я был очень занят.

Преисполненный чувством собственного достоинства, Хартфорд вел себя крайне чопорно. В нем не было ни капли теплоты его сестры Джейн. Светловолосый, обладатель роскошной бороды, он мог бы считаться красивым, если бы не чрезмерная холодность и напыщенность. Из разговора с его женой Нан Мария поняла, что он всегда считал себя правым и его не волновали ни мнения, ни чувства других людей. Он был амбициозным и авторитарным, нередко руководствовался жадностью и корыстолюбием, хотя отличался добротой и намерения имел самые благие.

– Ваше высочество наверняка слышали о приготовлениях к регентству, – произнес он, определенно рассчитывая, что ему предложат сесть.

Мария заставила его неловко топтаться на месте.

– Да, милорд, но они не совсем такие, как я рассчитывала.

– Не такие? – Хартфорд бросил на Марию острый взгляд.

– Мне казалось, главную роль должна была играть королева.

– При всем моем уважении, мадам, женщины не правят страной.

– В Испании правят, – возразила Мария. – И я теперь наследница короля. Мой отец однозначно считал, что женщина может вполне успешно править.

– Но это Англия, – парировал Хартфорд. – Как дядя короля, я лучше других подхожу на роль лорд-протектора, и в этом меня поддерживает Совет.

– Тем не менее я уверена, отец считал, что до достижения королем совершеннолетия власть должна быть в руках Совета, а не одного человека. Отец именно так всегда и говорил мне. Причем неоднократно.

– Было высказано мнение, что Совет слишком велик, чтобы эффективно осуществлять власть без лидера, – ощетинился Хартфорд и, откашлявшись, заявил: – Король Эдуард одобрил это назначение, письменно засвидетельствовав мои полномочия. – Мария склонила голову, ограничившись тем, что высказала свою точку зрения, а Хартфорд тем временем продолжил: – На самом деле, мадам, я пришел сообщить о касающихся вас положениях в завещании покойного короля. Он оставил вашему высочеству и леди Елизавете ежегодный доход в три тысячи фунтов. Вы обе будете получать эти деньги до тех пор, пока не выйдете замуж, после чего получите последнюю выплату в размере десяти тысяч фунтов. Однако деньги будут выплачены лишь при условии, что Совет одобрит выбранного вами супруга. Если вы выйдете замуж без одобрения Совета, то лишитесь своей очереди в престолонаследии так, как если бы вы умерли. Вам все ясно?

– Абсолютно. – Мария вдруг поняла, что теперь она состоятельная женщина, получившая свободу выбора.

Хартфорд откланялся, оставив у Марии ощущение, что она нажила себе врага. Что, впрочем, ее не слишком расстроило. У нее были огромные преимущества, в частности связи в могущественных европейских кругах, а также стабильный доход и собственность, оставленная ей отцом; более того, теперь она стала крупным землевладельцем. И, как вероятная наследница трона, в Англии она являлась важной персоной, которая наконец сможет насладиться толикой свободы.

Она не останется при дворе. В любом случае здесь для нее не было места, как и для любой другой женщины, поскольку король не женат и, скорее всего, еще долго не женится. Она вернется домой в Бьюли и насладится мирной сельской жизнью вдали от придворных интриг. Марию печалило, что ей не доведется увидеть, как Эдуард взойдет на престол, но она будет регулярно писать брату и предлагать всяческую поддержку. Она догадывалась, что ее влияние вряд ли будет приветствоваться, поскольку Хартфорд определенно намеревался все держать под контролем.

Встретившись с Екатериной, Мария рассказала ей о своем решении.

– Я понимаю, – кивнула Екатерина; в просторном траурном одеянии она казалась смертельно бледной. – Поезжайте. Вот вам мое благословение. Я тоже покидаю двор и собираюсь поселиться в своем дворце в Челси. Елизавета намеревается жить со мной. Таково желание вашего отца. Она уже едет сюда из Энфилда.

– Похоже, вы все предусмотрели, – произнесла Мария.

Когда Елизавета прибыла ко двору, Мария поймала себя на том, что завидует младшей сестре.

– Я предпочла бы поехать к вам в Челси, нежели к себе в Бьюли. Мне не помешает компания, и я могу помочь Елизавете с учебой, – сказала она Екатерине.

Мария ожидала, что Екатерина обрадуется этому предложению, но та почему-то сомневалась.

– Конечно, вы можете погостить у меня, – наконец согласилась она.

После чего они стали наблюдать за тем, как Елизавета демонстрирует придворным дамам свое танцевальное мастерство.

– С каждым днем она все больше становится похожа на Анну Болейн, – пробормотала Мария. – Вы обратили внимание, с каким победным видом она смотрит на мужчин?

– Она взрослеет, – ответила Екатерина. – Жизнь не слишком баловала ее, и тщеславие помогает девочке самоутвердиться. Не волнуйтесь, я приглядываю за ней.

– Я просто не хочу, чтобы она стала похожа на мать, – объяснила Мария. – Я действительно люблю Елизавету, вы знаете, хотя она мне вообще не сестра.

– Мария, всем видно, что она ваша сестра, – вздохнула Екатерина.

– Всем, но не мне, – огрызнулась Мария. – И я в это никогда не поверю.

Екатерина лишь покачала головой, не желая вступать в пререкания.

* * *

Было решено, что Мария поедет к себе в Бьюли, а затем присоединится к Екатерине, когда та вернется в Челси.

Они нежно обнялись на прощание и пожелали друг другу счастливого пути.

– Но мы ведь расстаемся ненадолго, – сказала Мария, вновь почувствовав, что мачеха испытывает некие сомнения.

– Мы очень скоро увидимся, – наконец улыбнулась та.

Перед тем как покинуть двор, Мария попыталась увидеться с Эдуардом.

– Это невозможно, мадам, – заявил Хартфорд. – Он весь день будет на заседании Совета учиться искусству управления государством.

– Тогда попрощайтесь с ним за меня. Передайте ему мое благословение.

Она ушла, с трудом сдерживая слезы. Похоже, они решили не подпускать ее к брату.

* * *

Закутавшись в меха, чтобы защититься от холода, Мария отправилась в Эссекс в сопровождении пышной свиты, состоящей из дам, джентльменов, должностных лиц и слуг, как и пристало наследнице престола. Все ее мысли были о будущем. За кого она выйдет замуж? За кого ей разрешат выйти замуж? Как вторая леди королевства, она может стать добычей охотников за приданым. Если она выйдет замуж за иностранного принца – если, конечно, позволит Совет, – то возникнет риск втянуть королевство в иностранную политику или даже в войну, что станет проклятием для жителей Англии. С другой стороны, если она выйдет замуж за представителя английской знати, то, доведись ей стать королевой, сразу возникнет соперничество между различными фракциями. Внезапно Марии показалось, что у нее вообще нет никаких вариантов. Однако она очень хотела выйти замуж и, самое главное, родить детей.

Лежа без сна в лучшем номере придорожной гостиницы, Мария с грустью думала о том, что пропустит похороны отца в Виндзоре и коронацию Эдуарда. Но как на той, так и на другой церемонии она стала бы лишней. Она поняла, что своим переездом в Эссекс отрезает себя от жизни двора. Теперь у нее не было такого друга, как Шапюи, который сообщал бы ей обо всех событиях. Несмотря на старания ван дер Делфта, им так и не удалось завязать дружеские отношения, и Мария сомневалась, что он будет часто писать.

Однако не прошло и недели после переезда в Бьюли, как она получила весточку от посла. Хартфорд посвятил короля в рыцари, как было положено перед коронацией, а себе присвоил титул герцога Сомерсета, что соответствовало его новому высокому положению и приносило немалый доход. Своего младшего брата Томаса он назначил на должность лорд-адмирала и присвоил ему титул барона Сеймура из Садли. Посол также сообщил, что в Совете уже возникли трения. Джон Дадли, граф Уорик, являвшийся до сих пор союзником Хартфорда, был недоволен тем, что тот забрал себе слишком много власти, и вынашивал мечты лишить его протектората, а Томас Сеймур, всегда завидовавший старшему брату, кипел негодованием, не получив ведущей роли в правительстве. Мария, покачав головой, отложила письмо. Слава Господу, что она теперь была далеко от всех этих дрязг!

В тот же день ей доложили о приезде сэра Уильяма Паджета. Мария тепло приветствовала его, поскольку он был верным и усердным слугой отца и весьма способным министром. Тем не менее она относилась к нему слегка настороженно, поскольку он водил дружбу с лорд-протектором.

– Ваше высочество, я прибыл сюда как душеприказчик вашего отца, – произнес Паджет, когда они устроились перед камином и им подали вино и сладости. – Мне доверили надзор за вашим двором, и, хотя я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в управление им, вы наверняка будете довольны узнать, что я распорядился, чтобы у вас был священник, так сказать, для исполнения церковных треб. Все члены вашего двора обязаны присутствовать на богослужениях и не должны пропускать их без уважительной причины. Местные жители также могут посещать службу. О начале богослужения возвестит колокол, в который будет звонить смотритель часовни вашего высочества.

Услышав эти слова, Мария сразу расслабилась. Она уже давно переживала из-за влияния на Эдуарда его наставников-реформаторов, а также из-за того, что регентский Совет состоял из людей сомнительных взглядов, но сейчас наконец успокоилась. Похоже, никаких реформ больше не предвидится. У нее будут собственные капелланы, и она сможет молиться, как пожелает.

* * *

Наслаждаясь своими новыми свободами, Мария всю весну посещала свои резиденции. Она остановилась в большом замке Фрамлингем в Саффолке, в свое время конфискованном у Говардов, затем переехала в Уонстед и Хейверинг-атт-Бауэр в Эссексе. После чего вернулась в Гринвич, чтобы помочь вдовствующей королеве Екатерине подготовиться к переезду в Челси.

И вот как-то утром, когда Мария руководила упаковкой сундуков, появился церемониймейстер с сообщением, что в приемной ее ждет лорд Сеймур.

«Что ему от меня нужно?» – удивилась она, когда его провели в ее покои.

– Милорд, – приветствовала его Мария, протягивая руку. – Какая неожиданная радость!

Томас Сеймур ответил ей экстравагантным поклоном. Он был потрясающе красивым, высоким, атлетически сложенным и, в отличие от своего чопорного брата, шумным и эпатажным.

– Я давно собирался нанести визит вашему высочеству, – произнес он глубоким, проникновенным голосом, улыбаясь, точно сатир.

Мария не осталась равнодушной к его чарам; на самом деле она находила его чрезвычайно привлекательным. Однако она слышала, что он был волокитой и фанфароном, а потому проявила сдержанность.

– Рада видеть вас, ваша светлость. Чем могу быть вам полезна?

Неужели он искал ее покровительства? Интересно, а он знает, что у нее нет никакой власти.

– Вашему высочеству, возможно, будет интересно узнать, что я обсуждал с королем вопрос своей женитьбы. – Он ослепительно улыбнулся.

Внезапно Мария поняла, к чему он клонит, и ее бросило в жар.

– Ну и что он сказал?

– Он настоятельно рекомендовал мне жениться на вашем высочестве. Вот потому-то я и здесь.

Мария была ошеломлена подобной наглостью.

– А вы в курсе, милорд, что я могу выйти замуж лишь с одобрения Совета?

– Его величество не видит в этом препятствий.

– А вы обращались к членам Совета?

– Еще нет. Для начала я хотел узнать мнение вашего высочества.

– Сэр, сперва нужно получить согласие Совета, а уж потом спрашивать меня! – возмутилась Мария.

– Очень хорошо, – не моргнув глазом, весело произнес он. – Я пойду туда прямо сейчас. – И с этими словами он удалился.

У Марии закружилась голова. Она вернулась в гостиную, где с шитьем в руках сидела Сьюзен Кларенсье, и рассказала ей о том, что случилось.

– А ваше высочество хочет выйти за него замуж?

– Не знаю, – замялась Мария. – Он очень красивый, но…

– Он пройдоха! Мне кажется, он хочет продвинуться, выгодно женившись. А что от этого выиграете вы? Люди говорят, он очень поверхностный, безответственный и неуравновешенный.

– Не самый подходящий вариант для будущего мужа, да? – Марии вдруг стало интересно, каково это, когда тебя обнимает и целует подобный мужчина.

– Определенно, мадам!

* * *

На следующий день пришло письмо от Сеймура. Он разговаривал со своим братом, лорд-протектором. К сожалению, старший брат остудил пыл младшего, сказав, что ни один из них не рожден, чтобы быть королем и тем более жениться на дочери короля.

Мне следует довольствоваться тем, что есть, и я не должен пытаться прыгнуть выше головы. Он сказал, Ваше Высочество никогда не согласится на подобный брак. Я ответил, что завоюю Вас в своей обычной манере, однако он очень строго предупредил меня, чтобы я оставил все попытки добиться своего. Теперь мне хотелось бы узнать, что именно доставит удовольствие Вашему Высочеству.

Был ли предел самонадеянности этого мужчины?

– Ответа не будет, – сказала Мария гонцу.

Уж она постарается сделать так, чтобы никто, кроме Сьюзен, не узнал об этом странном предложении руки и сердца.

* * *

Когда в марте они переехали в Челси, Екатерина по-прежнему носила траур, хотя и выглядела более веселой. Дворец оказался восхитительным, несмотря на черную драпировку в комнатах. Женщины гуляли вдвоем по цветущим садам или слушали игру придворных музыкантов. Когда они исполнили одну из песен на слова покойного короля, Марию захлестнула волна печали. Она вдруг снова со всей остротой поняла, что ей никогда больше не суждено увидеть отца. Екатерина взяла ее за руки, уговаривая рассказать о своих чувствах, и женщины просидели до глубокой ночи, вспоминая отца и мужа, ушедшего в мир иной.

Марии нравилась жизнь в Челси; она наслаждалась обществом Екатерины и с удовольствием помогала Елизавете в учебе. Однако Елизавета, настоящая молодая леди тринадцати лет, причем очень волевая, твердо пресекала все попытки себя опекать.

– Как грустно, что они так быстро растут, – пожаловалась Мария, когда Елизавета решительно отвергла предложение сестры помочь ей выбрать ткань на платье. – Кстати, а вы смогли повидаться с королем, моим братом?

– Нет. – Екатерина выглядела раздосадованной. – Когда я покидала двор, он прислал мне трогательную записку с пожеланием счастливого пути. Однако мне показалось, будто он прощался со мной навсегда. С тех пор все мои просьбы навестить его демонстративно игнорировались. Я пишу ему каждую неделю, но до сих пор жду ответа. После коронации его тщательно охраняют, а точнее, контролируют советники. Когда я посещаю королевский двор, люди приветствуют его как нового Давида, или Самуила, или молодого Иосию.

Мария оцепенела. Иосия был юным царем Иудеи, который истреблял идолопоклонство и учреждал подлинную веру в Бога. Неужели это означало, что Эдуарда удалось обратить в протестантизм и теперь он будет заражать Англию ересью?

– Он еще просто ребенок, – сказала Екатерина, – хотя все твердят, он настолько зрелый для своего возраста, что прямо сейчас может стать отцом народа.

– Полученное им воспитание, не говоря уже о безудержной лести, сделало его развитым не по годам, – заметила Мария, не зная, можно ли поделиться с мачехой своими страхами. – Полагаю, мы должны радоваться такому королю. Он очень умен и отлично образован. Но меня тревожит, что вас не допускают к нему. Вы всегда были для него любящей матерью.

– Мы должны благодарить за это Сомерсета! – с горечью воскликнула Екатерина. – Люди превозносят этого человека за либеральные взгляды и называют Добрым герцогом. Как же плохо они его знают! И мы должны смириться и терпеть его правление, пока королю не исполнится восемнадцать.

Для Марии стало маленьким чудом то, что Екатерина так враждебно относится к Сомерсету. Впрочем, как-никак он лишил ее регентства.

* * *

В разгар весны было очень приятно находиться на свежем воздухе. Мария и Екатерина много времени проводили в саду. Надев перчатки и передники, они помогали садовникам с сезонными работами, в то время как Елизавета корпела над книгами или играла с собаками. Жизнь в Челси текла мирно и размеренно, но при всем при том что-то тревожило Марию. Оплакивая бессонными ночами своего отца и тревожно гадая, что готовит ей будущее, она нередко вставала с постели и бралась за книгу, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. И вот позапрошлой ночью она остановилась у окна и замерла, залюбовавшись садом, особенно прекрасным в серебряном лунном свете. Внезапно она заметила мужчину и женщину, которые, подбежав друг к другу, слились в страстном объятии. Столь радостное проявление любви казалось невероятно трогательным, но тут пара направилась в сторону дома, и Мария узнала свою мачеху и – девушка не поверила своим глазам – Томаса Сеймура, который совсем недавно ухаживал за ней самой. Нет, но какой наглец! Что касается Екатерины, то Мария с трудом могла осознать увиденное. Как женщина, меньше двух месяцев назад похоронившая своего венценосного супруга, посмела даже помыслить о связи с другим мужчиной?! Какое позорное и безнравственное поведение!

Мария в ужасе наблюдала за тем, как любовники вошли во дворец. Могла ли она ошибиться? Но нет! Она достаточно ясно видела их лица, и характер их отношений не оставлял никаких сомнений. Так вот почему Екатерина колебалась, приглашая к себе Марию!

Следующей ночью Мария опять встала у окна, чтобы окончательно удостовериться. И Сеймур снова пришел. Екатерина уже ждала его. Произошло очередное нежное воссоединение. Мария в отвращении отпрянула от окна. На следующий день, когда женщины поплыли на барке по Темзе, чтобы посмотреть на новый роскошный особняк Сомерсета на Стрэнде, Марии с трудом удавалось быть вежливой с мачехой.

– Он ведет себя так, будто он и есть король! – пробормотала Екатерина. – Он со своей женушкой два сапога пара! Противно смотреть, как она кичится и важничает!

Мария промолчала. Она с удовольствием пригласила бы герцогиню, которая ей нравилась, в Челси, однако Екатерина наверняка была бы против, и Мария внезапно поймала себя на том, что хочет уехать.

В Великую субботу, перед Пасхой, она навестила Нан в Сионском аббатстве, еще одной резиденции лорд-протектора. Аббатство стояло в строительных лесах, воздух звенел от стука молотков.

Нан, разодетая в бархат и увешанная драгоценностями, приняла гостью крайне церемонно и вела себя как королева. Мария была неприятно удивлена подобной переменой и возникшей между ними непривычной дистанцией. Она никогда не была снисходительной к своим друзьям и теперь пришла в раздражение.

Вино подали в комнату, которую Нан, совсем как королевская особа, превратила в зал для приемов, и дамы разговорились о последних событиях. Мария спросила о своем брате Эдуарде, однако хозяйка дома не стала откровенничать:

– Я его не видела. Он лишь выполняет приказы моего мужа.

Мария стиснула зубы:

– Хочу поздравить вас с новым титулом.

– По мнению милорда, это вполне правомерно, учитывая занимаемое им положение, – высокомерно заявила Нан.

В разговоре возникла длинная пауза.

– А как ваши дети? – спросила Мария.

– У них все хорошо. – Нан наклонилась вперед, в воздухе запахло тревогой. – Ваше высочество, в знак моей старой преданности хочу сообщить вам о грядущих переменах.

– О каких переменах? – настороженно спросила Мария.

– Милорд герцог, король и архиепископ Кранмер собираются сделать Англию протестантским государством.

– Что?! – стиснув руки, ужаснулась Мария. – Они не могут! Люди этого не одобрят. Поверить не могу, что епископ Гардинер и консервативная часть Совета на такое пойдут.

– Полагаю, вы вскоре увидите, что их возражения можно преодолеть.

– Но это крайне безнравственно – растоптать истинную веру и лишить людей права на спасение души! – Мария была вне себя от ужаса.

– Некоторые не согласятся, что поддерживать религию, основанную на суеверии и коррумпированной Церкви, безнравственно, – улыбнулась Нан.

– На суеверии? Вера, врученная самим Господом святому Петру и всему христианскому миру?! Умоляю, только не смейте мне говорить, что короля развратили подобной еретической чепухой!

– Король, мадам, привержен протестантской вере, признанной в Англии официальной религией. И желает обратить всех, особенно вас, его сестру.

– Никогда! – Мария в ярости вскочила с места. – Я никогда не отрекусь от истинной веры! И если понадобится, отдам за нее жизнь! А теперь, миледи Сомерсет, я покидаю вас, ибо, насколько я вижу, они и вас заразили своей ересью.

Не дождавшись ответа, Мария опрометью выскочила из комнаты и, дрожа от возмущения, поспешила к ожидавшей ее барке. На обратном пути она непрерывно спрашивала себя, не могла ли Нан ошибиться и было ли все это правдой. Похоже, эта женщина почти заманила ее в ловушку и с видимым удовольствием выложила ей ужасные новости.

– Что случилось? – спросила Екатерина, увидев опрокинутое лицо Марии.

Мария разразилась слезами. Она была слишком расстроена, чтобы молчать, и выложила все как на духу.

– Поверить не могу! – всхлипывала она.

Екатерина погладила ее по плечу, но ничего не сказала. Мария инстинктивно поняла, что Екатерина знает о грядущих переменах, и внезапно испугалась, что та тоже обратилась в новую веру. И сразу почувствовала себя преданной вдвойне.

* * *

В Пасхальное воскресенье Екатерина пошла вместе с Марией и Елизаветой на мессу. По дороге к часовне Елизавета расхваливала труды Платона, однако Мария могла думать лишь о том, что сказала ей Нан, а также о том, как теперь относиться к мачехе, опорочившей себя непристойной связью.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила Екатерина.

– Мне уже лучше, – ответила Мария.

Вдовствующая королева сочувственно улыбнулась, явно считая, что Мария переживает из-за вопросов религии.

В часовне собрались все домочадцы Екатерины. Отец Паркер, капеллан королевы, поднялся на кафедру, и в часовне воцарилась тишина.

– У меня важное объявление, – произнес он. – Начиная с этого времени, согласно указу его королевского величества, протестантизм считается официальной религией Англии. Богослужения будут вестись не на латинском, а на английском языке, а все обряды будут проводиться по протестантским канонам.

Мария потеряла дар речи. Они не могут причинить стране такое непомерное зло! Не могут обречь столько душ на геенну огненную! Бог поругаем не бывает, и они скоро заплатят страшную цену. Но какой ужасный урон к тому времени будет нанесен!

Она поняла, что не может оставаться здесь, оскверняя себя еретическими практиками. Дрожа как осиновый лист, она встала, перекрестилась, поклонилась Святым Дарам и, провожаемая удивленными взглядами, в слезах покинула часовню. Пусть донесут на нее куда следует! Люди увидят, из какого теста она сделана!

Екатерина бросилась за падчерицей и перехватила ее уже на верхней ступеньке, когда Мария надевала плащ.

– Мне очень жаль, – произнесла Екатерина. – Я понимаю, что вы должны чувствовать.

– Нет, не понимаете! – воскликнула Мария. – Это было последним беззаконием, но не думайте, будто я не знаю об остальном!

– Что вы имеете в виду? – спросила Екатерина, неприкрыто шокированная.

– Вам виднее! – парировала Мария. – Я не останусь здесь, в обществе еретиков! Не желаю видеть, как оскверняют память моего отца. Я не слепая, и от меня не ускользнул тот факт, что сэр Томас Сеймур посещает ваш дом по ночам. Я видела вас двоих из окна. У меня не укладывается в голове, как можно было настолько забыться, чтобы развлекать другого мужчину сразу после смерти моего отца.

– Это не то, что вы думаете, – возразила Екатерина. – Мы женаты.

– Женаты?! – Мария оцепенела от ужаса. – Это даже хуже, чем блуд! Неужели так трудно было дождаться окончания траура?

– Мария, я хочу детей! И не могу позволить себе ждать! В августе мне исполнится тридцать шесть, и я дала обещание сэру Томасу еще до того, как за мной стал ухаживать ваш отец. Я была влюблена в сэра Томаса, но выбрала высший долг. И в результате полюбила вашего отца. Поверьте, я действительно тоскую по нему.

– Что отнюдь не оправдывает подобного поведения! – Мария протиснулась мимо мачехи, сбежала по лестнице, призывая к себе слуг и капитана барки.

Захлебываясь рыданиями, она поспешила к пристани, вне себя от ярости и печали, ведь она только что потеряла одну из своих самых близких подруг.

Прибыв в Уайтхолл, Мария потребовала встречи с королем, но получила отказ. Глотая слезы разочарования, она послала Сьюзен в Челси с поручением отправить оставленные там вещи в Бьюли. Затем взяла лошадей в королевских конюшнях и пустилась в утомительное путешествие до Эссекса. Там ей не придется ежедневно сталкиваться с Екатериной, да и вообще уже никогда не придется. Там она может служить мессу – что бы ни требовал закон! – и исповедовать свою религию в тишине и уединении.

Глава 20

1547 год

В июне мирное существование Марии было нарушено письмом от лорд-протектора. Он сетовал на то, что она по-прежнему проводит мессы, и призывал ее обратиться в протестантскую веру. Мария проигнорировала письмо.

Затем она получила еще одно письмо, на сей раз от Томаса Сеймура, в котором тот сообщал, что попросил руки вдовствующей королевы Екатерины, и умолял Марию использовать все свое влияние и походатайствовать за него перед вдовствующей королевой, близкой подругой которой она является.

– Как он смеет?! – пробормотала Мария.

Он явно не знал, что Екатерина уже рассказала Марии о своем замужестве. И что, по его мнению, она должна была сделать? Замолвить за них слово перед членами Совета – перед теми самыми людьми, общения с которыми она всячески стремилась избегать? Какая непомерная самонадеянность этого лживого проходимца!

Мария в ярости села писать письмо в самых жестких тонах.

Милорд, надеюсь, Вы понимаете, что положение не позволяет мне вмешиваться в подобные дела, учитывая тот факт, чьей женой ее милость была в последнее время. Если память о моем отце, его королевском величестве, не позволит ей составить Вам партию, я не смогу уговорить ее забыть об этой утрате, которая по-прежнему свежа в моих воспоминаниях.

Она также написала Екатерине, еще раз поинтересовавшись, как той могло прийти в голову столь скоропалительно выйти замуж после смерти короля. Как можно было забыть о такой утрате?

В мае поползли слухи о мезальянсе вдовствующей королевы, что вызвало большой скандал, отзвуки которого долетели даже до Бьюли. Слуги, уже не скрываясь, судачили. Люди говорили, что Екатерина – женщина легкого поведения, круглая дура, бездумно скомпрометировавшая престолонаследие. Мария, опасавшаяся за моральные устои Елизаветы при дворе Екатерины, срочно отправила сестре приглашение приехать в Бьюли и была до глубины души возмущена, когда та ответила, что вполне счастлива в Челси и не собирается оттуда уезжать.

Следовало принять срочные меры, чтобы защитить девочку. Елизавете нельзя было оставаться в Челси. Мария написала сестре письмо с предупреждением о моральном риске, которому та подвергается, оставаясь в доме женщины, движимой исключительно похотью.

У нас с Вами общие интересы, и та печаль, которую мы испытываем при виде того, как еще не остывшее тело нашего отца-короля постыдно бесчестится королевой, также должна быть общей. Моя дорогая сестра, Вам необходимо срочно покинуть этот дом и приехать ко мне.

Мария молилась, чтобы Елизавета прислушалась к ее словам, и мечтала поскорее убрать сестру из окружения Екатерины, причем не только из-за скандала, но и потому, что девочка могла заразиться угнездившейся там ересью. Девочки в тринадцать лет очень восприимчивы, и в Бьюли Елизавету, освободившуюся от тлетворного влияния, можно будет направить в русло истинной веры.

Однако Елизавета категорически отказалась менять местожительство. «Мне и здесь хорошо», – писала она. И это было точно пощечина.

* * *

Мария провела лето, посещая свои владения в Восточной Англии и назначая управляющих домашним хозяйством, насчитывавшим уже более ста слуг. Она сделала сэра Роберта Рочестера, мужчину средних лет, который несколько лет вел ее счета, своим гофмейстером, а двух местных джентльменов, сэра Фрэнсиса Энглфилда и сэра Эдварда Уолдгрейва, соответственно камергером и управляющим. Она взяла себе в услужение новую фрейлину – Джейн Дормер, милую, преданную светловолосую девчушку, не достигшую еще и двенадцати лет, но способную и старательную. Мария обожала Джейн и относилась к ней как дочери, которой у нее никогда не было.

В Восточной Англии Марию везде очень тепло принимали. Она старалась четыре раза в день ходить к мессе, демонстрируя свою приверженность той вере, в которой ее воспитали. А в остальном она жила тихо, поскольку все еще оплакивала своего отца. Со дня его смерти она ни разу не устраивала публичных обедов, но, когда в июле Бьюли посетил ван дер Делфт, пригласила его к столу.

За трапезой она поинтересовалась его мнением о замужестве вдовствующей королевы Екатерины.

– Я одобряю его, – к удивлению хозяйки дома, ответил посол и с улыбкой добавил: – Но если верить слухам, лорд Сеймур поначалу намеревался жениться на вашем высочестве.

– Да я ни разу в жизни с ним не разговаривала, – пожав плечами, солгала Мария, хотя ее так и подмывало выложить всю правду об этом унизительном предательстве. – Ну а сейчас, когда я в трауре, то вообще не думаю о замужестве.

Посол сразу перестал улыбаться:

– По мнению императора, Совет не позволит вам выйти замуж, пока король Эдуард не достигнет нужного возраста, чтобы жениться и обзавестись детьми, поскольку ваш супруг может возглавить восстание в защиту католической веры с целью посадить вас на трон.

– Я никогда не допущу ничего подобного. – Мария только сейчас поняла, в какой сложной ситуации оказалась. – Боюсь, вы правы. Но к тому времени, как Эдуард обзаведется потомством, я буду слишком старой для замужества и рождения детей. – С этими словами она, дабы скрыть свое отчаяние, поспешно сменила тему.

В ту ночь, лежа в постели, она не сомкнула глаз. Слова ван дер Делфта неумолимо напомнили ей, что, если с Эдуардом что-нибудь случится, она станет королевой и сможет остановить ужасный крен в сторону ереси. Что ж, у Совета действительно имеются серьезные основания ее бояться! Впрочем, препятствуя проведению политики Совета, она никогда не станет расшатывать власть Эдуарда. Он законный король Англии, драгоценный камень в короне покойного отца, посланный Богом править страной. И хотя пути Господни неисповедимы, по крайней мере в данном случае Мария уповала на то, что Он вскоре раскроет свои замыслы. Ну а пока она останется в деревне, где будет вести тихую, спокойную жизнь.

Что оказалось не так-то просто. Привычный мир перевернулся с ног на голову, и вера, которой так дорожила Мария, постоянно подвергалась атаке. Было предписано прекратить поклонение образам и реликвиям; упразднить часовни, где проводились заупокойные мессы, и отменить прежние еретические законы ее отца. Он наверняка прямо сейчас переворачивался в гробу! Но у Марии абсолютно не укладывалось в голове, что, по слухам, большинство духовенства безропотно приняли перемены. И только несколько из них, в том числе Гардинер и Эдмунд Боннер, епископ Лондонский, публично заклеймили перемены. В связи с этим невольно возник вопрос: сколько людей были тайными протестантами в царствование ее отца… или же все они просто банальные приспособленцы?

Узнав, что в доме Сомерсета таинство мессы больше не совершалось, Мария была вынуждена ему написать и высказаться по этому поводу.

Мой отец оставил королевство в надлежащем порядке и полном спокойствии, однако сейчас Совет, похоже, делает все возможное для распространения ереси и беспорядка, насаждая новомодные методы проведения богослужений. Меня крайне беспокоит, что короля, который всего лишь ребенок и не способен на зрелые суждения по вопросам религии, сбивают с пути истинного.

Уже после Мария пожалела, что позволила себе столь строгий выговор. Но нет! Если у других хватало смелости высказаться, то и ей следовало брать с них пример.

Когда пришло письмо с печатью Сомерсета, Мария под тревожный стук сердца осторожно открыла послание, которое, как ни странно, оказалось весьма любезным. Сомерсет, выразив свое удивление ее озабоченностью, утверждал, что большинство вопросов, по его выражению, были одобрены как «благочестивые деяния короля», а раскол вносили именно люди, подобные ей.

Я не желаю преследовать Ваше Высочество в судебном порядке и предоставляю Вам возможность спокойно исповедовать свою религию, но Вы не должны выступать ни против авторитета Вашего брата, ни против его законных постановлений. Его величество решительно настроен покончить с папской доктриной.

Это был ультиматум. Перестаньте жаловаться, и вас не тронут. В результате Мария, несмотря на все переживания по поводу развращения юного Эдуарда, решила пока не связываться с Сомерсетом.

* * *

В сентябре из Ханворта пришла оливковая ветвь от Екатерины – письмо, где та спрашивала, закончила ли Мария перевод Евангелия от Иоанна. Честно говоря, Мария скучала по своей мачехе, которая как-никак прежде всегда хорошо к ней относилась. Теперь, когда ярость, вызванная ее скандальным замужеством, улеглась, Мария была готова снова проявить дружелюбие. Она послала Екатерине сделанный перевод, любезно сообщив, что закончила работу, но, поскольку пришлось воспользоваться помощью других лиц, хотела, чтобы публикация оставалась анонимной. Екатерина очень тепло отозвалась о переводе:

Вы должны поставить это себе в заслугу. Вы нанесете всем нам настоящее оскорбление, если не разрешите опубликовать его под собственным именем!

Однако Мария категорически отказалась, не желая, чтобы мир судил о ее учености.

Следующее письмо от Екатерины оказалось более жестким. Она искренне не понимала, почему Мария отказывается от заслуженной славы. Обдумав слова мачехи, Мария ответила, что хотела бы опубликовать свою работу, но только под псевдонимом. И впоследствии была рада, что согласилась. Когда перевод вышел из печати, он получил широкую известность, а признанные ученые дали ему высокую оценку. По словам Екатерины, даже Гардинер остался весьма впечатлен.

* * *

К величайшему удивлению Марии, ее пригласили на Рождество в Хэмптон-корт. Приглашение получила и Елизавета, а также Екатерина с мужем. Мария с нетерпением ждала воссоединения семьи, поскольку уже несколько месяцев не видела ни мачехи, ни сестры, ни брата, и предвкушала, как они проведут двенадцать дней, предаваясь счастливым воспоминаниям.

Однако она была неприятно удивлена строгим этикетом, установленным в окружении десятилетнего короля. Он восседал на троне совсем как восточный владыка, глядя свысока на собравшихся придворных. В зале не осталось ни следа от царившего при его отце легкомысленного веселья рождественских праздников. Эдуард с величайшей церемонностью принял сестер, которым пришлось во время аудиенции стоять перед ним на коленях. Он вполне любезно встретил Марию, хотя и беседовал с ней холодным тоном, тем самым давая понять, что она впала в немилость. При этом с Елизаветой он вел себя гораздо теплее. Эдуард разговаривал об общих вещах, постоянно обращаясь к Сомерсету, который находился рядом с королем, но, как возмущенно заметила Мария, не стоял на коленях. Она с большим трудом сохраняла на лице улыбку и больше всего на свете желала хотя бы на десять минут остаться наедине с братом.

Томас Сеймур всячески пытался поднять настроение своими шутками, и было трудно не поддаться его грубоватому очарованию или не реагировать на колкие замечания в адрес старшего брата.

– Миледи Мария, вы непременно должны навестить нас в Ханворте, – пригласил он. – У нас дома всегда очень весело.

Перехватив косой взгляд Екатерины на мужа, Мария невольно задалась вопросом: все ли у них в порядке? Впрочем, Екатерина тут же взяла себя в руки и улыбнулась:

– Непременно приезжайте!

– С превеликим удовольствием, – ответила Мария. – Возможно, весной.

Она была рада возможности пообщаться с Елизаветой, которая сильно выросла за долгие месяцы разлуки, однако Елизавета явно была не настроена откровенничать.

– Мне нравится жить в Ханворте! – тряхнув гривой рыжих волос, заявила она. – Екатерина очень добра ко мне. И к нам приехала погостить леди Джейн Грей. Мы вместе проводим занятия.

Да, но чему они обе могут вас научить? – с грустью подумала Мария, мысленно вздохнув. Впрочем, настаивать не имело смысла. Елизавета была очень упрямой. Она делала все, что хотела, не обращая внимания на слова старшей сестры.

1548 год

Летом пришло радостное письмо от Екатерины, которая сообщала, что ждет ребенка. Известие это вызвало у Марии сердечную боль, поскольку Екатерине было уже тридцать шесть – слишком много для первородящей. Узнав, что Сеймур увез жену в замок Садли, Мария решила, что Елизавета уехала с ними, но позже ей стало известно, что сестра отправилась в Чешант к сэру Энтони и леди Денни. Возможно, для незамужней девицы считалось неприличным находиться рядом с Екатериной в такое время. Но когда стало известно, что Джейн Грей переехала в Садли, Мария невольно задалась вопросом, не возникло ли между Екатериной и Елизаветой разлада, что, впрочем, казалось маловероятным. Как-никак леди Денни приходилась сестрой миссис Эшли, гувернантке Елизаветы, с которой юная воспитанница была очень близка. Тогда почему бы ей не пожить там? Затем до Марии дошли новости, что сестра нездорова, а значит, ее отправили в Чешант на поправку.

Мария отправляла Елизавете нежные письма с выражением озабоченности и пожеланием скорейшего выздоровления. Однако ответы сестры были крайне лаконичными, она явно не желала распространяться о природе своего недуга, и Марии оставалось лишь удрученно качать головой. С каких это пор сестра сделалась такой скрытной? Еще немного – и она в совершенстве овладеет мастерством притворства! Но похоже, ей уже стало лучше.

У Марии имелись другие поводы для волнения. Парламент приказал убрать из церквей лики и статуи святых, запретил держать свечи во время богослужений, носить ветви растений в Вербное воскресенье и подползать к распятию на коленях в Страстную пятницу. Гардинер, выступивший с амвона против этих изменений, теперь находился в Тауэре. От всех этих новостей Марию бросало в дрожь. Кто знает, не придется ли ей однажды присоединиться к нему там? Но что бы ни постановил Совет, статуи из часовни в Бьюли вынесут только через ее труп!

* * *

Между тем Екатерина была уже на сносях. В августе ее брат Уильям неожиданно заехал в Бьюли и за обедом, состоящим из отборной говядины и пирога с перепелкой, сообщил Марии, что сестра находится в добром здравии и с нетерпением ждет родов. Перед его отъездом Мария поспешно набросала Екатерине письмо, где написала, что будет ждать хороших новостей, и попросила выразить ее признательность Сеймуру. Понимая, что Екатерине предстоит тяжкое испытание, и желая наладить отношения, Мария подписалась под письмом так: «покорная и любящая дочь Вашего Высочества». Пришло время вновь стать добрыми друзьями, несмотря все существовавшие между ними противоречия.

Когда Сеймур написал, что Екатерина родила дочь, которую назвали в ее честь, Мария пришла в восторг и, организовав небольшой праздник в саду, выпила вместе с придворными дамами за здоровье малышки, после чего начала планировать поездку в Садли с подарком для новорожденной. Марии не терпелось увидеть свою крошечную тезку. Ради этого стоило проделать такое путешествие!

Не успела Мария заказать серебряную с позолотой суповую мисочку для Марии Сеймур, как явился другой гонец, весь в черном. Екатерина скончалась от родильной горячки. Мария, заливаясь слезами, прочла письмо от Сеймура, который, казалось, помешался от горя. И тогда она решила поехать в другой конец страны, чтобы поддержать вдовца и несчастную сиротку, а также проводить свою мачеху в последний путь, однако гонец сообщил, что она не успеет добраться вовремя. Возглавлять погребальное шествие на церемонии похорон в часовне замка должна была леди Джейн Грей.

* * *

Осень выдалась промозглой и мрачной. Марии казалось, что она будет вечно скорбеть. Сперва отец, а вот теперь – мачеха. Мария оплакивала их обоих. Мир без них опустел.

В ноябре она с ужасом узнала, что самый большой еретик архиепископ Кранмер начал писать новую Книгу общей молитвы на английском языке, предназначенную для всех церквей. Более того, духовенству, прежде обязанному соблюдать целибат, разрешили жениться. Мария прочла новости с зубовным скрежетом. Будет ли конец беззаконию?

В то время она находилась в замке Фрамлингем, но происходящие в большом мире события настолько ее взволновали, что она внезапно почувствовала непреодолимое желание снова тронуться в путь. Итак, она возвращалась в Бьюли. Но когда она прибыла туда в декабре, то с ужасом узнала от друзей при дворе, что Кранмер и епископы с парламентской трибуны публично отказались от доктрины пресуществления. Мария в расстройстве залилась слезами, причем плакала она настолько безутешно, что дамам пришлось ее успокаивать.

– Они не могут этого делать! – рыдала она, теребя насквозь мокрый носовой платок. – Это первостатейная ересь, и они насаждают ее среди невинных людей! Они не могут отрицать чудо мессы, этот сакральный момент, когда хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь Господа нашего Иисуса Христа. Что отнюдь не является символом! Будь мой отец жив, они не посмели бы этого сделать. Он непременно отправил бы их на костер!

Юная Джейн Дормер, стоявшая на коленях перед Марией, содрогнулась:

– Мадам, но зачем он стал бы сжигать людей?!

– Храни вас Бог, дитя, – ответила Мария. – Потому что еретиков следует безжалостно уничтожать, чтобы они не заражали верующих. Сжигание на костре напоминает людям об адском пламени, которое их ждет, если они свернут с праведного пути. Огонь очищает душу – вкус ада на земле дает грешнику последний шанс отречься и попасть в рай. А если он не отречется, то разрушение его тела означает, что оно никогда не сможет воскреснуть, когда начнется конец света и Господь снова придет. Это жестокое наказание, но оно может спасти души для Христа. – Заметив на лице Джейн тень сомнения, Мария вздохнула. – Без подобного наказания или его примера многие души будут потеряны.

– Джейн, слушайте, что говорит ваша хозяйка, – сказала Сьюзен, протягивая Марии свежий носовой платок. – Вы навряд ли найдете человека с таким чистым сердцем или ревностным отношением к истинной вере.

– Мы все должны молиться, чтобы лорд-протектор и его друзья узрели истинный свет и вернулись в лоно Церкви. – Мария стиснула руку подруги, затем открыла следующее письмо. – Господи помилуй! Парламент своим актом согласовал приказ Совета запретить мессу. – Мария резко встала, напоминая себе, что она была внучкой королевы Изабеллы, чья смелость вошла в легенды. – Закон там или не закон, но я этого не потерплю!

Она отдала приказ своим капелланам ничего не менять.

– «…Отдавайте же кесарево кесарю, а Божие – Богу»[3], – процитировала она. – Мессу будут и далее служить на старый лад, что бы там ни постановил парламент.

* * *

Мария так и не выяснила, кто на нее донес. Это мог быть один из домочадцев или кто-либо из редких посетителей, а возможно, информатор, притворившийся кем-нибудь из местных жителей, приходивших в Бьюли молиться по старой памяти. Но ближе к концу декабря на пороге появилась депутация лордов Совета.

Мария приняла их в зале, вне себя от негодования и полная опасений.

– Милорды, что привело вас сюда?

Вперед выступил сэр Уильям Паджет, некогда считавшийся ее другом:

– Мадам, мы приехали сюда, чтобы попросить вас проявить благоразумие в исповедовании своей веры. Милорд протектор заявил, что вы можете продолжать ее исповедовать, но он крайне обеспокоен слишком пышным церемониалом и вызывающей демонстративностью при проведении мессы в вашем доме. Что совершенно недопустимо.

Мария гордо подняла голову:

– Не могу согласиться с вами, милорды. Невозможно воздавать слишком много почестей нашему Господу.

– Запомните, мадам, что Совет и так проявил излишнюю снисходительность, позволив вам нарушать закон.

– Я никому не причиняю вреда, спокойно живя здесь, в деревне. И хочу напомнить вам, милорды, что именно вы прислали мне священника, дабы мои домочадцы и люди, живущие поблизости, могли получить утешение в мессе. Осмелюсь сказать, что его императорское величество будет рад услышать, что нам по-прежнему дозволено это делать.

Паджет промолчал, остальные лорды смущенно переглянулись. Они откровенно боялись. Боялись влияния и популярности Марии. И не осмеливались открыто ее осуждать из страха оскорбить могущественного испанского кузена, вероятно предполагая, что в один прекрасный день она может стать их королевой. Мария, любезно улыбаясь, вежливо с ними распрощалась.

Марию не пригласили отпраздновать Рождество при дворе. Впрочем, она в любом случае не поехала бы. Было благоразумнее держаться подальше от дворцовых интриг.

Глава 21

1549 год

Томас Сеймур арестован! Холодным январским вечером Мария стояла возле окна, в одной ночной рубашке, и читала письмо от Нан Стэнхоуп. Камин в спальне был растоплен, но от окон тянуло сквозняком.

Мария читала и не верила своим глазам. Этот дурак каким-то образом проник в королевскую спальню, очевидно с намерением похитить короля, свергнуть брата и захватить власть. В ходе нападения Томас застрелил собаку Эдуарда и был тотчас же арестован. Король, писала Нан, очень испугался. Что вполне понятно. Теперь Сеймур находился в Тауэре. Мария покачала головой. Он всегда был слишком отчаянным и импульсивным.

Картина преступления постепенно прояснилась. Сеймур даже планировал тайно жениться на Елизавете, что без согласия Совета стало бы государственной изменой. И похоже, собирался пленить короля и саму Марию, а затем убить членов Совета. При этой мысли Мария мрачно улыбнулась. Но по мере того, как она читала дальше, улыбка медленно сползала с ее лица. Елизавету подвергли допросу из-за возникших подозрений, что она согласилась на вероломный брак.

Мария тяжело опустилась в кресло. Ее сводной сестре, быть может, и было всего пятнадцать, но она считалась очень смышленой и сообразительной. У нее наверняка хватило бы ума не ввязываться в столь безумную авантюру. Она не хуже Марии знала, что не имеет права выходить замуж без согласия короля, так как в противном случае последствия будут ужасными. Господи, речь шла о ее жизни и смерти! Ах, если бы она, Мария, могла встретиться с сестрой и дать ей хороший совет!

У Марии словно камень с души свалился, когда Нан сообщила, что Елизавета, несмотря на суровый допрос, смогла доказать свою невиновность. «Они от нее ничего не узнали», – писала Нан, и у Марии возникло твердое ощущение, что Нан считает, будто там было что скрывать. От таких вещей у кого угодно голова могла пойти кругом!

Сьюзен сообщила Марии, что слуги вовсю сплетничают.

– Мадам, при всем моем уважении к вам, должна сказать, что слуги судачат, будто леди Елизавета уже находится в Тауэре и она ждет ребенка.

– Я никогда в это не поверю! – воскликнула Мария, невольно вспомнив, что Елизавета была дочерью Анны Болейн.

Страхи Марии еще больше усилились, когда Нан рассказала, что, по признанию миссис Эшли, еще при жизни Екатерины Сеймур вел себя возмутительно по отношению к Елизавете, и уже позже она, миссис Эшли, подталкивала их к вступлению в брак. Мария не совсем понимала, что имела в виду Нан, поскольку по-прежнему имела самое смутное представление о том, что происходит между мужчиной и невинной девицей, но при всем при том сильно встревожилась.

* * *

В марте Сеймура отправили на плаху, предъявив обвинение в государственной измене по тридцати трем пунктам. Мария боялась, что Елизавета станет следующей, и искренне сочувствовала одиннадцатилетнему Эдуарду, вынужденному санкционировать смерть дяди, несчастной малышке Марии Сеймур, осиротевшей в два года, и даже Сомерсету, которому пришлось подписать смертный приговор родному брату.

Но после казни Сеймура ничьей крови больше пролито не было. Елизавету оставили в покое, и до Марии вскоре дошли слухи, что сестра усиленно старается дистанцироваться от скандала и даже носит строгие черно-белые одежды, как и пристало добродетельной девушке-протестантке. Все это приводило Марию в содрогание. Елизавета и раньше имела склонность все драматизировать, но что касается ее роли в той неприглядной истории, тут Мария толком не знала, чему верить, хотя и была потрясена той беспечностью, с которой сестра приняла новую религию.

* * *

В конце марта, когда Мария находилась в Кеннингхолле, в свое время конфискованном у Норфолка и переданным ей в собственность, парламент издал новый Акт о единообразии. В дальнейшем любой священнослужитель, которого застукают за проведением мессы, должен быть оштрафован; если он продолжит упорствовать в своих заблуждениях, его будет ждать пожизненное тюремное заключение.

Мария боялась за своих капелланов. Поскольку за ней стоял могущественный кузен-император, на которого, как заверил ван дер Делфт, она могла положиться, члены Совета не посмеют ее тронуть, но они вполне способны арестовать священников, проводящих мессу. А если советники всерьез разъярятся, то могут заставить ее отречься от истинной веры и принять новые законы.

– Что ж, я лучше умру, чем соглашусь на это, – сказала она за обедом своим придворным в тот день, когда узнала о принятии акта. – Я готова заявить о себе как о поборнице католической веры, чего бы это ни стоило.

В тот день она продемонстрировала свое неповиновение, попросив капелланов провести в ее присутствии особенно торжественную мессу. До сих пор она посещала две мессы в день, но с этого момента взяла себе за правило ходить на три мессы, да к тому же приглашать на службу местных жителей, поскольку некоторые из них перестали это делать из страха навлечь на нее неприятности. Затем она написала императору, умоляя его принять меры и обеспечить ей возможность продолжать исповедовать старую веру, чтобы она могла оставаться в ладу со своей совестью. «Даже если это будет вопрос жизни или смерти, я не отрекусь от католической религии нашей Матери-Церкви, несмотря на угрозы и насилие», – писала она.

Мария рассчитывала, что Карл ответит в столь же воинственном духе, и была крайне разочарована, когда он написал, что ей в любом случае не стоит наживать себе врага в лице Сомерсета. Если дойдет то того, что ей запретят посещать мессы, она должна будет с чистой совестью подчиниться, ибо сделает это под принуждением.

Никогда! Она уже не та молоденькая девушка, которая под принуждением приняла Акт о престолонаследии, получив от императора аналогичный совет. Нет, им не удастся ее запугать! Но, как она и предполагала, Совет ясно дал понять, что послаблений не будет. Она получила письмо с предупреждением, что, как и во всех остальных вопросах, ей следует подчиниться новым законам.

– Им стоит еще раз подумать! – вскипела сидевшая за письменным столом Мария.

Трясясь от негодования, она написала Сомерсету, что ей больно видеть, как люди, облеченные доверием ее отца, приняли законы, которые противоречили его желаниям и законам христианского мира, а также законам Господа и Его Церкви.

И хотя некоторые среди вас забыли моего отца-короля, тем не менее Божьи заповеди и склад характера не позволяют мне этого сделать, а посему с Божьей помощью я остаюсь послушным чадом, соблюдающим оставленные им законы до тех пор, пока у его королевского величества моего брата достанет благоразумия применить данную ему Господом власть, чтобы самому стать судьей в подобных вещах, и я нимало не сомневаюсь, что он примет правильное решение.

У Марии сразу отлегло от души, когда она дала волю чувствам и обозначила свою позицию. Она не отступится. И будет лучше, если они узнают об этом прямо сейчас.

В том месяце ее пригласили на крестины Темперанс, дочери Джона Дадли, графа Уорика, члена Тайного совета, и это было хорошим знаком, ибо подобное приглашение означало, что они считают нужным относиться к ней с должным почтением, как к наследнице трона. В церкви Мария обнаружила, что ее посадили рядом с ван дер Делфтом, и, пока все ждали, когда внесут младенца, рассказала о письме Сомерсета и своем ответе. Они говорили по-испански и по-латыни, чтобы другие гости не догадались, о чем идет речь. Посол, явно растроганный, обещал обсудить этот вопрос с императором.

В конце марта ван дер Делфт навестил Марию в Кеннингхолле. После официального приема в зале Мария провела посла в свой кабинет, где они могли остаться наедине.

– Очень рада видеть ваше превосходительство, – сказала она. – Меня безумно расстраивают нововведения, насаждаемые в нашем королевстве. Я страшусь будущего и опасаюсь за своих священников, поскольку столкновение с Советом, боюсь, неизбежно, и я ничуть не удивлюсь, если в результате окажусь в Тауэре. Однако я готова вынести даже более ужасные вещи, ибо скорее пожертвую жизнью, нежели своей верой.

– Ваше высочество, не сомневаюсь, что до этого не дойдет, – попытался успокоить ее посол.

– Но что делает император, чтобы мне помочь?! – воскликнула Мария. – Похоже, он не в курсе тех ужасных дел, что творятся в нашей стране.

– Именно поэтому я и здесь, ваше высочество, ибо он велел передать, что намерен постоять за вас.

От этих слов Мария на секунду потеряла дар речи.

– Его императорское величество – мое единственное утешение. Я безмерно благодарна ему за поддержку и сделаю все возможное, чтобы оправдать его доверие. – Она вынула из кармана читаное-перечитаное письмо на пожелтевшей бумаге. – Он прислал мне это много лет назад, когда я была одинока и нуждалась в утешении. Письмо – моя самая большая драгоценность, и я всегда ношу его с собой.

Она не стала говорить, что носила с собой и послание от Шапюи, который по-прежнему периодически ей писал, хотя и не так часто, как хотелось бы, поскольку все его время занимала работа советником у Карла и учреждение нового колледжа в родной Савойе.

Ван дер Делфт вернул Марии письмо.

– Я передам своему господину, что он в ответе за жизнь и спасение души вашего высочества, – пообещал он.

* * *

Несколько недель Мария мучилась неизвестностью, пока ван дер Делфт наконец не сообщил утешительные новости. Карл велел получить от Сомерсета письменное заверение в том, что, несмотря на новые законы, ей будет дозволено исповедовать старую веру и ни король, ни парламент не станут каким-либо образом, прямо или косвенно, преследовать ее. У Марии сердце подпрыгнуло от радости. Но радость эта была недолгой. Сомерсет категорически отказался, ссылаясь на то, что не в силах отменить закон, принятый парламентом.

Он заявил, что, если сестра короля, наследница престола, будет придерживаться иных взглядов в вопросах религии, это вызовет раскол в обществе, ибо народ любит Ваше Высочество.

Однако еще не все было потеряно. После продолжительных переговоров с послом Сомерсет капитулировал и дал устное обязательство, что, если Мария будет проявлять благоразумие, не афишируя свои убеждения и проводя мессу исключительно в своих покоях, до достижения королем совершеннолетия она вольна в своих действиях. И снова она испытала невероятное облегчение, а сердце ее преисполнилось благодарностью к Карлу и послу, добившемуся компромисса.

Вскоре после этого Мария начала понимать, почему лорд-протектор позволил уговорить себя пойти на попятную. У него было слишком много собственных проблем, чтобы позволить себе отталкивать наследницу престола.

– Он стал крайне непопулярен, – сообщил Марии ее гофмейстер сэр Роберт Рочестер, когда она как-то в мае обсуждала финансовые и иные вопросы со своими должностными лицами. – Люди возмущены тем, что они называют братоубийством. Они называют его убийцей, кровопийцей. Многие открыто говорят, что он позволил отправить родного брата на плаху и даже пальцем не пошевелил, чтобы его спасти. Он негодяй, тут нет никаких сомнений, и при этом слабак.

Марию не удивили ядовитые нотки в голосе сэра Роберта. Он тоже ненавидел новый мир, в котором они теперь жили, и это неудивительно, учитывая, что его брат Джон, священнослужитель, был казнен после того, как поддержал Благодатное паломничество. Хотя при всем при том сэр Роберт никогда не критиковал отца Марии.

Сэр Фрэнсис Энглфилд, собиравший бумаги, одобрительно кивнул:

– Ну да, он слабак. И при дворе поговаривают, что волки уже лязгают зубами. Под волками я имею в виду Уорика и его приспешников.

Мария вспомнила мрачное красивое лицо человека, пригласившего ее на крестины. Вспомнила его холодные глаза и исходившую от него ауру жестокой уверенности. Не хотелось бы иметь такого врага, как он.

– Не удивлюсь, если падение одного брата приведет к свержению другого, – предположил сэр Эдвард Уолдгрейв. – Многие советники возмущены Сомерсетом и его политикой. Он потерял поддержку, поскольку не в состоянии обуздать инфляцию или огораживание общественных земель. И некоторые считают, он зашел слишком далеко в продвижении религиозных реформ.

– Впрочем, готов поклясться, в Совете наверняка найдутся горячие головы, которые считают, что он еще недостаточно далеко зашел, – поморщился сэр Роберт.

– Посол императора сообщил мне о многочисленных возражениях против нового молитвенника и литургии на английском. Говорят, это превращает Рождество в богослужение. И в Уэст-Кантри возникли волнения из-за запрета древних обрядов. Нам остается только молиться, чтобы все изменилось, прежде чем будет нанесен еще больший урон.

Их разговор прервал стук в дверь. Вошедший в комнату гонец вручил Марии письмо. Она узнала печать ван дер Делфта.

– Прошу прощения, милостивые господа, – извинилась она. – Мне нужно это прочитать.

Мария сломала печать и оцепенела. Лорды-советники отказались одобрить данное ей Сомерсетом разрешение исповедовать при закрытых дверях прежнюю религию. Она должна подчиниться, как и все подданные короля. Посол предупредил, что к ней собирается депутация членов Совета, но она должна твердо стоять на своем, хотя и не настраивать их против себя, и по возможности любезно отвергать их требования. Она не должна забывать, что император окажет ей поддержку, и если ее капелланы боятся служить мессу, то при необходимости она может воспользоваться услугами священников ван дер Делфта.

– Джентльмены, полагаю, мне нужно быть готовой дать бой, – мрачно проронила она.

* * *

На Троицу лорд-канцлер сэр Ричард Рич и государственный секретарь сэр Уильям Петре посетили Марию в Кеннингхолле. Она неприязненно уставилась на Рича. Ведь именно он дал ложные показания, отправив сэра Томаса Мора, этого святого человека, на плаху. Однако Рич предоставил слово угрюмому приспособленцу Уильяму Петре, всегда державшему нос по ветру.

– Мадам, – начал Петре, – вы должны принять, что на вас и ваших домочадцев, так же как и на всех остальных, распространяется действие нового акта. Мы прибыли сюда, чтобы дать вам указания по новым обрядам.

Мария, смирив гнев, ответила ему любезной улыбкой:

– Сэр Уильям, боюсь, я не могу согласиться. Я никогда не подчинюсь новому акту и не стану пользоваться Книгой общей молитвы.

Петре грозно сдвинул брови:

– Ваши слуги будут наказаны за нарушение закона.

– Я несу ответственность за своих слуг и не собираюсь манкировать своей обязанностью, – твердо, но вежливо произнесла Мария, гадая про себя, каким образом она сможет их защитить. – А теперь, милорды, не хотите ли перед отъездом отведать прохладительных напитков?

Они не захотели и отбыли, не скрывая своего раздражения. Однако Мария осталась весьма довольна тем, как ловко их спровадила. Теперь все католики королевства будут считать ее, наследницу трона, своей защитницей.

Она предвидела, что Совет не потерпит подобной строптивости, а потому не слишком удивилась, получив в июне суровое письмо с рекомендацией подчиниться законам его величества. Она должна запретить проведение мессы в своем доме и дать возможность протестантскому вероисповеданию занять положенное место.

В душе Марии вспыхнула ярость. Неужели они не слышали того, что она им сказала. Она что, должна несколько раз им все повторять? Однако она обуздала свое возмущение и подавила порыв с ходу написать им гневный ответ. И все же злобное настроение негативно сказалось на ее самочувствии: внезапно у нее началась сильная мигрень, сопровождаемая ознобом. Ей следовало срочно позаботиться о своем благополучии.

Она легла в постель и оставалась там шесть дней, обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем встала и составила ответ:

Я бы нарушила закон, если бы он не был разработан лично Вами с целью изменить вопросы религии, а потому, честно говоря, не имеет права называться законом. Когда его величество достигнет совершеннолетия, я стану ему верной и почтительной подданной как в этом, так и во всех остальных вопросах, но доселе я не намерена изменять отправления религиозных практик, продиктованного мне совестью.

Используя все имеющееся в ее арсенале оружие, Мария сообщила, что заболела и, возможно, жить ей осталось недолго – пусть думают, что это так! – но, пока жива, она намерена соблюдать законы своего отца, которые без принуждения приняли все жители королевства, так как последние изменения противны Господу и чреваты волнениями в королевстве.

Но ответ пришел не в виде письма или очередной депутации. Ответным ударом стало то, что сэр Роберт Рочестер, сэр Фрэнсис Энглфилд и ее старший капеллан доктор Хоптон были вызваны в Совет на допрос.

Дрожа от ярости, Мария написала еще одно протестное письмо, настаивая на том, что нуждается в своих слугах.

Она снова не получила ответа и очень скоро поняла почему. Вокруг Лондона, в Оксфордшире и Уэст-Кантри народ взбунтовался против Акта о единообразии, и у Совета появились более неотложные дела, чем запугивание Марии.

– Быть может, они теперь образумятся и поймут, что добропорядочные подданные не потерпят их ереси, – заявила Мария своим дамам, когда они сидели кружком за шитьем.

– Нам остается лишь молиться, чтобы добрый Господь направил их на путь истинный! – пылко отозвалась Сьюзен.

Но похоже, у доброго Господа были другие заботы. Тем летом, пока правительство пыталось подавить мятежников, в графстве Норфолк вспыхнуло крупное восстание под предводительством местного землевладельца Роберта Кета. Мятежники, разгневанные ростом цен на продовольствие и арендной платы, искренне верили, что добрый герцог Сомерсет войдет в положение людей и посочувствует их горестям. Не меньше двенадцати тысяч человек собрались возле Нориджа, практически в двадцати пяти милях от Кеннингхолла, где остановилась Мария. Радуясь, что Совету придется и дальше отвлекаться на политические проблемы, и одновременно опасаясь, что инсургенты могут включить ее в свои планы, она отправила на разведку своих конюших. Если они увидят, что восставшие во главе с Кетом движутся в сторону Кеннингхолла, она незамедлительно отбудет в Эссекс.

Когда конюшие уехали, один из латников сообщил ей, что у ворот замка ее спрашивает какой-то подозрительный субъект. Незнакомец отказался сообщить, по какому делу пришел к ее милости, и его отправили восвояси, но, перед тем как уйти, он передал письмо для хозяйки дома. Мария с отвращением взяла письмо, заляпанное отпечатками грязных пальцев. Как она и опасалась, это было обращение от мятежников с просьбой о поддержке.

– Никогда! – воскликнула Мария, возвращая письмо латнику. – Оставьте это как свидетельство против них в случае надобности.

Она словно получила удар под дых. У Совета не должно было возникнуть даже мысли, что она поощряла мятежников или имела хоть какое-то отношение к восстанию.

Вернувшиеся конюшие сообщили, что войска под предводительством Уорика движутся на север для разгрома инсургентов. Однако люди в тавернах болтают, будто Мария их поощряла и отправила в народ своих агентов для подстрекательства к мятежу.

Она посмотрела на своих помощников, которые, похоже, были возмущены не меньше ее.

– С какой стати я стану подстрекать к мятежу? Даже если они и встали на защиту истинной веры, я и пальцем не пошевелю, чтобы им помочь. Будучи лендлордом, я не могу им сочувствовать.

Мария ничуть не удивилась, когда из Совета пришло грозное письмо, предостерегающее от общения с мятежниками. Она без промедления ответила, что если бы те, кто занимается голословными обвинениями, потрудились хорошенько посмотреть, то обнаружили бы так называемых агентов среди ее домочадцев – там, где им и положено быть, а не среди предателей. И если у Совета все еще остались подозрения, она передаст императору через ван дер Делфта полный отчет о своих действиях в сложившейся ситуации.

Она с облегчением узнала, что волнения в Норфолке и на западе были подавлены, хотя и не без кровопролития, поскольку Уорик безжалостно разделался с теми сторонниками Кета, кто не успел убежать. Это была настоящая бойня, а самого Кета повесили на стене Нориджского замка. Уорик стал героем дня; все вокруг восхваляли его геройство и военное мастерство.

Мария сразу вздохнула с облегчением, но ее радость была недолгой, так как, по словам ван дер Делфта, Сомерсет пожаловался ему в частном порядке на то, что она, Мария, делает публичное представление из каждой мессы. Сомерсет просил уговорить ее в будущем вести себя менее опрометчиво, поскольку один из капелланов подозревается в связях с мятежниками.

Неужели на сей раз он угрожал лично ей? В душе Марии бушевал гнев, особенно когда Совет снова вызвал Рочестера, Энглфилда и Хоптона на допрос. Она понимала, что в данном случае выбора не было, но, исполненная решимости продолжать борьбу, отправила в Совет гневное письмо, обвинив советников в бесчеловечном обращении с ее слугами и недостатке уважения к ней самой.

Мария с тяжелым сердцем отпустила своих верных помощников, мысленно гадая, доведется ли ей вновь их увидеть. Однако, к ее величайшему удивлению, спустя восемь недель они возвратились в Кеннингхолл целыми и невредимыми. Она бурно приветствовала вернувшихся, но по их глазам сразу поняла, что дела не так хороши, как хотелось бы. Когда мужчины сели у камина и им для согрева подали поссет, она осторожно спросила, что случилось.

– Мадам, мы подверглись изнурительному допросу членами Совета, – ответил Рочестер, – однако наотрез отказались свидетельствовать против верований вашего высочества.

Отец Хоптон явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Мадам, прошу прощения, но они вынудили меня передать вам документ с указанием ваших обязанностей и строгие инструкции по выполнению новых законов, – преодолевая дрожь, произнес капеллан.

– Так вы хотите сказать, что лорд-протектор отказался от своего обещания позволить мне служить мессу?

– Боюсь, дело обстоит именно так. Остальные советники подмяли его под себя.

– А если я не соглашусь?

– Тогда, мадам, меня будет ждать тюремное заключение. Но ради вашего высочества я готов на это пойти.

– Что совершенно необязательно, – угрюмо проронила Мария. – В любом случае передайте их приказы моим домочадцам. Но я непременно напишу послу императора. Я не могу подчиниться новому закону без насилия над своей совестью.

Кипя от негодования из-за вероломства Сомерсета, Мария поспешно прошла в свой кабинет. Она не могла жить без мессы и того душевного утешения, что давала ей вера. Не могла! И она никогда не позволит, чтобы под ее крышей совершались еретические обряды. Никогда!

Исключительно ради безопасности Мария скрепя сердце распорядилась временно прекратить отправление религиозных обрядов в Бьюли, после чего, затаив дыхание, стала ждать вместе со всеми своими домочадцами решающего слова императора. И вот наконец ван дер Делфт сообщил, что его императорское величество велел напомнить Сомерсету о данном им обещании и получить для ее высочества письменное разрешение на полную свободу действий в проведении богослужений при закрытых дверях. Посол писал:

По указанию своего господина я предупредил лорд-протектора, что, если он не выполнит своего обещания, император будет вынужден сменить устные требования конкретными действиями. После чего герцог согласился на то, чтобы Ваше Высочество делало все, что пожелает, но тихо и без скандала.

Тем не менее Сомерсет по-прежнему отказывался изложить договоренности в письменном виде.

Ван дер Делфт был всем этим явно недоволен, однако Мария ответила, что вполне удовлетворена обещанием Сомерсета, и в заключение написала:

Передайте императору, что я продолжу каждый день молиться о возвращении того самого порядка вещей, что был оставлен нам моим отцом-королем.

Однако Карл продолжал настаивать на получении письменного разрешения. Той осенью Мария с чувством глубокой благодарности наконец получила подписанные королем жалованные грамоты с разрешением ее личным священникам служить мессу, которую смогут посещать поименно названные домочадцы числом не более двадцати человек. К грамотам была приложена холодная записка от Эдуарда, в которой тот выражал пожелание, чтобы его дражайшая сестра могла получать наставления от праведного и ученого человека с целью усмирить муки совести по поводу принятия протестантизма и сохранить, таким образом, братскую любовь, которую он, Эдуард, к ней испытывает.

Марию вывела из себя эта короткая проповедь. Сколько лет Эдуарду? Двенадцать? Как он смеет читать ей нотации – той, что старше и однозначно мудрее его?! Она не сомневалась, что слова эти вложил в уста короля кто-то другой. Но по крайней мере теперь ее оставили в покое, дав возможность мирно исповедовать свою религию.

Глава 22

1549 год

Сразу после дня летнего солнцестояния Елизавету начали мучить разные непонятные недуги. Мария переживала из-за этих недугов, поскольку шестнадцать лет – весьма трудный возраст, тем более она и сама отлично помнила, как сложно было справиться с мучительными месячными и другими болезнями, особенно в тяжелые времена. В любом случае нельзя было забывать о слухах насчет Сеймура, хотя Мария не слишком охотно верила, что в данном случае Елизавета проявила добрую волю.

И вот однажды утром, когда она писала письма у себя в кабинете, туда вошла Сьюзен. Вид у нее был озабоченный.

– Мадам, Джейн Дормер говорит, слуги шепчутся насчет повитухи, которую, по слухам, посреди ночи привели с завязанными глазами в шикарный дом, чтобы принять роды у прекрасной юной леди. Когда ребенок родился, мужчина, что привел повитуху, его безжалостно умертвил. Поговаривают, та молодая женщина – это леди Елизавета.

– Я отказываюсь в это верить! – Мария была в шоке.

Тем не менее у нее невольно возник вопрос: была ли во всей этой истории хотя бы крупица правды? Неужели у Елизаветы хватило глупости связаться с женатым мужчиной, который к тому же замышлял измену, о чем она, возможно, знала?

– Это наверняка всего лишь злобные сплетни, – скорее чтобы успокоить себя, добавила Мария.

Какая жалость, что они с Елизаветой так долго находятся в разлуке! У Марии появилось ощущение, что они постепенно отдаляются друг от друга. Если бы она могла быть рядом с сестрой, чтобы утешать и направлять ее, у Елизаветы наверняка не возникло бы подобных проблем. А еще Марию больно задел тот факт, что сестра так охотно приняла новую религию. Впрочем, она была еще совсем молода, и нечистоплотные люди могли запросто обмануть ее, тем более что бедняжке пришлось через многое пройти. Мария могла легко найти оправдания для сестры, которая нуждалась лишь в возвращении на путь истинный, и с удовольствием написала бы ей, но опасалась невольно оскорбить ее или спровоцировать Совет.

* * *

В конце осени Мария, находившаяся в Кеннингхолле, к своему удивлению, получила сообщение от графа Уорика, который просил ее поддержать перед парламентом импичмент Сомерсета.

Она знала, что популярность Сомерсета продолжала снижаться, после того как он отправил брата на плаху. Но дело было не только в этом. Его правление не принесло стране ничего, кроме проблем. Попытки лавировать где-то посередине в проведении религиозной политики оскорбляли как католиков, так и протестантов. Экономические решения, как показали недавние восстания, оказались катастрофическими. Мария слышала, как сэр Роберт, ее гофмейстер, жаловался, что после восшествия на престол Эдуарда продукты питания подорожали вдвое. Стало очевидным, что Сомерсет оттолкнул от себя многих лордов, в свое время бывших его друзьями и союзниками. Закон и порядок, похоже, начали постепенно приходить в упадок – поступали сообщения о кражах, нападениях и других правонарушениях, – и Мария опасалась, что государственная власть приближалась к крушению. Более того, Сомерсет увяз в заведомо проигрышных войнах с Шотландией и Францией.

– Мой господин может бесконечно перечислять все беды, причиной которых стал герцог, – заявил посланец, – и он готов рассказать вашей милости, как сильно его королевское величество ненавидит строгий режим, навязанный ему Сомерсетом. Мадам, милорд Уорик считает, что стране нужен новый правитель, способный исправить сложившееся положение дел. Он считает, что обладает такой способностью, и нуждается в вашей помощи, а также в помощи тех, кто придерживается истинной веры. Он просит вас оказать ему поддержку и говорит, что вам не придется об этом жалеть. И вы должны знать, что он ненавидит протестантизм.

Мария подошла к окну и остановилась, глядя невидящими глазами на равнинный ландшафт Норфолка. Надо же, какой сюрприз! Ведь Уорик при восшествии короля на престол открыто принял протестантизм и с энтузиазмом поддержал новые законы. Похоже, для этого человека вопрос веры диктовался исключительно прагматизмом!

Она ему не доверяла. Такой перевертыш в религии не может быть человеком слова. Все это затевалось для того, чтобы самому захватить власть. Она подозревала, что у него не было намерения восстановить католицизм, поскольку Эдуард, согласно сообщениям, был страстным неофитом. А ведь пройдет совсем немного времени – и он достигнет совершеннолетия, после чего Англия Уорика станет протестантским государством, каким и хотел его сделать Эдуард. И все же…

Мария оставила посланца и, удалившись в кабинет, созвала своих должностных лиц и придворных дам. Рассказав об обращении Уорика, она попросила их совета:

– Как думаете, он достаточно искренен?

– Нет, мадам, – твердо произнес Рочестер. – И вы правильно делаете, что не доверяете ему.

– Мадам, это может стать для вас началом перемен к лучшему, – возразила Сьюзен.

– И действительно, – поддакнул отец Хоптон. – Мне кажется важным, что он признал вашу роль как наследницы престола.

– Он просто-напросто делает ставку на то, что католики более решительно настроены против Сомерсета, – заявил Рочестер.

Мария поднялась с места:

– Большое спасибо всем. Боюсь, я согласна с сэром Робертом. Я скажу посланцу, что не могу в этом участвовать.

* * *

Сомерсета арестовали. Сэр Фрэнсис Энглфилд получил очередную порцию новостей от своего друга при дворе. Очевидно, герцог, почувствовав, что в воздухе попахивает заговором, закрылся вместе с королем в Хэмптон-корте, откуда пытался призвать лондонцев встать на его защиту. Марии было страшно подумать, каково было Эдуарду, беспомощному заложнику лорд-протектора, оказаться в центре конфликта, сущности которого он, скорее всего, толком не понимал. Узнав, что Уорик собрал войско и готовится к походу на Хэмптон-корт, Сомерсет, вытащив короля из постели, перевез его в более безопасный Виндзорский замок – крепость, которую, насколько было известно Марии, Эдуард ненавидел. Оказавшись там, герцог определенно потерял самообладание и обещал пойти на условия Совета в обмен на обещание сохранить ему жизнь. Однако он был незамедлительно арестован и посажен в Тауэр по обвинению в заговоре против своих коллег.

Поздно ночью Мария в одиночестве читала в своей комнате письма, искренне удивляясь, сколько зла таил в себе Сомерсет. Впрочем, она предпочла бы, чтобы у власти был не скользкий Уорик, а бесхребетный Сомерсет, и собиралась молиться за него, хотя и боялась, что душа его навеки потеряна. Какое счастье, что она находилась вдалеке от двора и не замешана во всех этих мерзостях!

Вскоре в Кеннингхолл пришло письмо, где перечислялись предполагаемые преступления Сомерсета и уведомлялось, что он смещен со своего поста. Сомерсет, оказывается, намекал на то, что Мария вступила с ним в сговор с намерением стать регентшей брата, но, к счастью, ему никто не поверил.

Мария задохнулась от возмущения. Совет мог ухватиться за этот предлог, чтобы выступить против нее. Но по здравом размышлении она поняла, что кто-то состряпал эту клеветническую историю, чтобы сместить лорд-протектора, и можно было легко догадаться, кто именно. Она написала ван дер Делфту, рассказав о случившемся:

Естественно, во всем этом не было ни капли правды. Уориком и его приспешниками движут исключительно зависть и амбиции. По моему мнению, граф является самым ненадежным человеком в Англии. Вы увидите, что произошедшие изменения ни к чему хорошему не приведут, но это кара Небес и, возможно, еще только начало наших невзгод.

Она при всем желании не могла смотреть на события по-другому. Это было Божественным возмездием государству, заразившему ересью свой народ.

В октябре Мария узнала, что Уорик решил занять пост не лорд-протектора, а лорд-президента Совета, став, таким образом, фактическим правителем Англии, поскольку Эдуарду было всего двенадцать. Несомненно, Уорик постарается воздействовать на мальчика своим пресловутым поверхностным обаянием в надежде, что благодарный суверен оставит его у кормила власти. Мария с содроганием представила, как граф будет затягивать Эдуарда в свои сети, подчиняя его волю своей.

Однако Уорвик, похоже, сдержал обещание насчет истинной веры. Он вернул в Совет нескольких лорд-католиков и объявил, что в церквях снова можно проводить мессы. В Кеннингхолле царило ликование. Мария распахнула двери дворца, пригласив собравшихся снаружи людей присоединиться к ней в часовне. Народу было так много, что толпа выплеснулась в зал, а капелланы продолжали раздавать хлеб и вино до обеда. О, это был радостный день!

Но вскоре друзья Марии при дворе сообщили, что Уорик обхаживает радикальных протестантов, таких как подстрекатели Джон Нокс и Джон Хупер, епископ Глостерский. Поговаривали, что ожидается массовое разорение часовен и усыпальниц для изъятия даров и драгоценностей, которые, как подозревала Мария, прямиком попадут в карман графа и его приспешников. Что было верхом безнравственности и самым настоящим беззаконием!

С каждой неделей становилось все более очевидным, где на самом деле лежат интересы Уорика. Ван дер Делфт сообщил, что даже архиепископ Кранмер впал в немилость, поскольку задуманные им реформы оказались недостаточно радикальными, чтобы удовлетворить лорд-президента, а епископ Латимер в своей проповеди высказал крамольную мысль, что у богачей имеются свои обязательства перед бедняками. Бо́льшая часть духовенства, опасаясь за свою жизнь, безропотно согласилась с политикой, проводимой Уориком. «Его превозносят как бесстрашного воина Христова, как гром, молнию и грозу папистов», – написал в заключение возмущенный посол.

Марию это не удивило. Она отлично знала истинные склонности Уорика, но волновалась за свое будущее. Если при Сомерсете ее жизнь отнюдь нельзя было назвать легкой, то при Уорике она определенно станет во сто крат тяжелее. Она не могла скрыть своего отчаяния, когда всего через неделю мессу вновь запретили, не удосужившись объяснить, будет ли новое правительство соблюдать обещание, данное ей Сомерсетом.

В письме ван дер Делфту Мария призналась, что со страхом ждет, как с ней поступит Уорик. Для нее стало крайне неприятным ударом, когда посол написал в ответ, что Совет уже подозревает ее в том, что она собирает вокруг себя католическую фракцию.

Они говорят, что Ваше Высочество является каналом, через который крысы из Рима могут пробраться в твердыню Англии, и я действительно опасаюсь, что под этим предлогом Совет может возбудить против Вас уголовное дело и что все предыдущие заверения Сомерсета не стоят ни гроша.

Мария уронила письмо на пол. Ее первым порывом было покинуть королевство, чтобы избежать реальной угрозы ареста, в результате которого она, как и Сомерсет, окажется в Тауэре.

– Мадам, что вас тревожит? – спросила Сьюзен, оторвавшись от вышивания; на ее пухлое лицо легла печать озабоченности.

– Я только сейчас поняла, что милорд Уорик видит во мне угрозу лично ему и его политике. И для Уорика я на самом деле являюсь величайшей угрозой, так как способна стать центром притяжения для тех, кто хочет избавиться от ереси. – Мария схватила Сьюзен за руку. – Моя дорогая подруга, похоже, у меня нет другого выхода, как бежать за границу.

– Нет, но действительно… – Сьюзен не скрывала своего ужаса.

– Неужели, по-вашему, я хочу покинуть Англию? – глотая слезы, спросила Мария. – Наша страна – это вся моя жизнь. Я люблю ее как мать. Но оставаться здесь для меня опасно. Если я хочу выжить, чтобы способствовать восстановлению старой веры, то отъезд – это единственный выход. – Она содрогнулась. – Я чувствую себя загнанным в угол животным. Время не ждет. Я должна попросить помощи у императора.

Сидя за письменным столом, Мария вспоминала, как планировала побег много лет назад, когда Анна Болейн жаждала ее крови. Но на сей раз определенно придется бежать. Другого выхода не было.

В знак того, что она в отчаянии и умоляет дать ей убежище, Мария послала ван дер Делфту кольцо для Карла и стала с трепетом ждать ответа. Ответ оказался не таким, на какой она рассчитывала. Император выражал опасение, что если она покинет Англию, то может навсегда потерять шанс когда-либо стать королевой, чего он, император, не может допустить, поскольку это противоречит интересам империи.

Ван дер Делфту было велено отговорить Марию от разработанного ею плана. Посол предупреждал:

Мой господин боится, что тайком переправлять Вас из Англии – слишком опасное мероприятие. Однако лучшим выходом для Вашего Высочества будет брак с каким-нибудь католическим монархом, и я уполномочен Вам сообщить, что Дом Луиш Португальский готов к Вам посвататься.

Марию охватила паника. Ее кузен Дом Луиш входил в число тех, кого в свое время ее отец рассматривал в качестве возможных кандидатов в мужья для дочери, но затем отверг. В свои сорок три года он был на десять лет старше Марии, и ее не слишком привлекала перспектива стать его женой и жить в Португалии. Она всего лишь хотела найти убежище во владениях императора. Тем не менее сейчас во главе угла стояла личная безопасность. Отбросив сомнения, Мария сообщила ван дер Делфту, что, если император одобрит этот союз, она примет предложение Дома Луиша, хотя предпочла бы другие способы спасения, но, если император не сумеет сделать так, чтобы брак состоялся в самое ближайшее время, он должен помочь ей укрыться во Фландрии, так как в Англии для нее оставаться небезопасно.

Она подозревала, что посол, как и Карл, считал побег слишком рискованным предприятием. Их опасения можно было понять. Если попытка провалится, последствия будут ужасными, но даже в случае успеха это может спровоцировать войну или причинить ущерб дипломатическим отношениям между Священной Римской империей и Англией. Тем не менее Марию обуял такой ужас, что по сравнению с нависшим над ней дамокловым мечом все остальные соображения казались незначительными. Ведь ее могли арестовать с минуты на минуту. Она писала ван дер Делфту:

Если король умрет, Совет скорее предаст меня смерти, чем позволит католичке занять престол. Хотя в таком случае я предпочту уехать в другую страну, где смогу спокойно исповедовать свою религию, и не стану претендовать на корону.

Посол ясно дал понять, что ему не хочется рассказывать императору о ее опасениях, однако он это сделал, причем очень своевременно, поскольку в конце ноября Уорик исключил всех католиков из Совета, а парламент принял решение принудительно проводить в жизнь Акт о единообразии.

Получив от короля письмо с приглашением ко двору на Рождество, Мария, естественно, усмотрела в этом зловещий знак.

– Я не поеду, – заявила она Сьюзен. – Я скажусь больной и останусь в Бьюли с моими настоящими друзьями и слугами. Если даже они и не замышляют моего ареста или попытки дискредитации, боюсь, они заставят меня присутствовать вместе с королем на их богослужениях и принимать их причастие. Нет, я ни за что на свете туда не поеду.

– И это правильно! – согласилась Сьюзен.

Мария схватила наперсницу за руку:

– Скажите, у вас никогда не возникало страхов, что Господь покарает Англию? Бог ожесточил сердца членов Тайного совета, как когда-то ожесточил сердце фараона. Взять хотя бы тот мор, что Он наслал на Египет! Мне просто хочется спасти страну от гнева, который Он может на нее обрушить.

Мария поняла, что ее слова звучат слегка истерично. Хотя чего еще можно было ожидать от человека, живущего в постоянном страхе?

Сьюзен обняла подругу:

– Господь милостив! А вот они что посеют, то и пожнут.

Мария не могла без слез думать о своем брате. У нее сердце обливалось кровью при мысли о том, что мальчик, который когда-то обожал свою сестру, стал противником старой веры. Тем, кто все это сотворил, придется по всей строгости ответить за то, что сделали ребенка судьей в вопросах вероисповедания. Но если бы ей удалось остаться наедине с Эдуардом, она наверняка сумела бы объяснить ему, что его советники должны проявлять большую толерантность.

Игра стоила свеч. Она сообщила ван дер Делфту, что после Нового года собирается провести четыре-пять дней в своем доме в Лондоне. Там она сможет навестить Эдуарда в частном порядке, не вызывая лишних вопросов. Но потом у нее внезапно возникли сомнения, правильно ли она поступает. Ей никак не удавалось избавиться от беспокойства. Причем опасения не были совсем уж беспочвенными. Она постоянно жила в страхе преследования и находилась во власти безжалостных людей, а фанатичные протестантские священнослужители клеймили ее в своих проповедях. В конце концов Мария отказалась от планов отправиться в Лондон.

У ван дер Делфта больше не оставалось сомнений в том, как ей следует поступить.

Самое страшное преступление, которое человек может совершить в Англии, – это быть добрым католиком и вести праведную жизнь. Вашему Высочеству нужно бежать. Для Вас это единственный выход.

Император не согласился с послом. Марии следует остаться на тот случай, если в Англии будет восстановлен католицизм. Император, со своей стороны, надавит на советников и походатайствует за нее, однако он категорически не желает, чтобы она стала беженкой. Узнав об этом, Мария залилась слезами. Карл занял очень удобную для себя позицию, но он не жил в Англии под страхом ареста, а может, чего и похуже.

Глава 23

1550 год

Ван дер Делфт слышал, как советники спорили по поводу судьбы Сомерсета. В феврале посол сообщил Марии, что, после того как Сомерсет признал свои ошибки, его выпустили из Тауэра и восстановили в Совете. Однако он был уже сломленным человеком, вынужденным во всем поддерживать политику Уорика. Надежды на то, что Сомерсет займет более либеральную позицию, растаяли как дым. Уорик стал полновластным хозяином страны.

В марте Мария переехала в Хансдон с целью изменить свое положение, которое с каждым днем становилось все более невыносимым. Тем не менее у нее еще теплилась надежда, что император передумает и придет ей на помощь. Она узнала, что Елизавета в сопровождении пышной свиты посетила короля, который очень любезно принял сестру, охотно согласившуюся соблюдать новые законы. Еще одна заблудшая душа, с грустью подумала Мария. Она сокрушалась по поводу того, с какой легкостью Елизавета поменяла веру, но при этом с тоской вспоминала те счастливые времена, когда они с сестрой еще были близки.

Ван дер Делфт написал, что Уорик отказался заплатить за приданое Марии, чтобы она могла выйти замуж за Дома Луиша. Таким образом, еще один путь к спасению был отрезан.

Но она не даст себя запугать. Против нее пока не было предпринято каких-либо действий, и она немного успокоилась. У себя дома она продолжит служить мессу. Непоколебимость Марии по отношению к вере ни для кого не составляла секрета, а потому аристократы и джентри, исповедовавшие католицизм, все чаще смотрели на нее как на вдохновляющего лидера и пытались пристроить ей в услужение своих дочерей. Каждую неделю к Марии приходил полный надежд отец, мечтавший, чтобы дочь воспитали в истинной вере.

Император настоятельно требовал от Совета предоставить Марии свободу вероисповедания, но единственное, в чем советники пошли на уступки, – это позволили совершать мессу при закрытых дверях в присутствии двух-трех помощниц. Уорик дал ясно понять, что Совет потворствует ее невежеству и слабоумию, и строго-настрого предупредил, что она не должна давать повода для скандала, допуская всех домочадцев на богослужение. Разрешение действовало лишь ограниченный период времени. Когда Мария будет готова принять протестантизм, его должны были отозвать.

Мария дошла до белого каления, читая письмо ван дер Делфта. На секунду ей показалось, будто у нее остановилось сердце, и пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. И даже заверения посла, что теперь она наверняка не омрачит свою совесть отказом от старой религии, не могли усмирить бушевавшую в груди ярость.

Сэр Фрэнсис Энглфилд забрал у Марии письмо посла и, внимательно прочитав, хмыкнул:

– Он определенно разозлил милорда Уорика! Он говорит, Уорик был так зол, что мог вполне прибить его превосходительство, если бы его не остановили другие члены Совета.

– Пусть видят, что представляет собой этот человек! – пробормотала Мария, понимая, что обидные слова Уорика будут еще долго звенеть у нее в голове. Невежество… слабоумие… Да как они смеют?!

Но хуже всего было то, что рано или поздно ей вообще запретят служить мессы, поставив ее в положение, когда она будет вынуждена отвечать за нарушение закона. Именно так считали друзья при дворе. Каково это быть заточенной в Тауэр? Предоставят ли ей роскошные покои королевы, где в свое время содержали Анну Болейн? Или это будет сырая камера с окнами, открытыми дождям и ветрам.

Но она тоже не из робкого десятка! Совесть подсказывала, что ее священный долг – позволить правоверным католикам приходить к ней домой на мессу, пусть даже в нарушение предписаний Совета.

Однако ситуация приняла более зловещий характер, когда Англия подписала мирный договор с Францией, но не заключила аналогичного соглашения с императором. Похоже, препятствием для создания альянса стала безоговорочная поддержка Карлом своей кузины. Мария уже получила официальную жалобу на проведение публичных месс с прозрачным намеком на то, что Уорик намерен принять против нее самые жесткие меры. Она попыталась протестовать на том основании, что в свое время получила твердые заверения Сомерсета, но все было тщетно. А затем и сам король начал забрасывать сестру письмами, в которых уговаривал ее обратиться, так сказать, к истинной вере.

Мария отвечала сперва терпеливо, напоминая Эдуарду, что он слишком молод, чтобы судить о подобных вещах. Когда он сделался более настойчивым, она отправила ему более резкий ответ, упомянув их отца, который не потерпел бы изменений, совершавшихся от имени нового короля. Итак, обмен аргументами между Эссексом и королевским двором продолжался, становясь все более напряженным.

Она серьезно встревожилась, когда Совет сообщил, что к ней сватается протестант – маркграф Бранденбурга. Ах вот как они решили от нее избавиться! Опасаясь, что Уорик даст согласие на этот брак, она ответила, что не сделает ничего без одобрения императора, которого почитает за отца. Но будет ли этого достаточно, чтобы удержать недругов?

В апреле Мария переехала в Вудхэм-Уолтер-холл, маленький дом в Эссексе на морском побережье, в двух милях от Молдона. Отсюда, как она вполне резонно полагала, ей будет легче совершить побег по морю. Отчаянно желая выбраться из страны, она решила посоветоваться с ван дер Делфтом, для чего пригласила его к себе.

Мария с грустью отметила про себя нездоровый вид гостя. Оставалось уповать на то, что она не слишком утомила посла постоянными просьбами о помощи. Когда она справилась о его самочувствии, он ответил уклончиво, но бледность и чрезмерная худоба не могли не настораживать. Ведь именно болезнь разлучила Марию с дорогим Шапюи, по-прежнему занимавшим особое место в ее сердце.

– Что мне делать?! – воскликнула она, меряя шагами столовую, где на столе остывал нетронутый обед.

– Ваше высочество, вам следует набраться терпения и посмотреть, что будет дальше, – ответил посол.

– И в результате выйти замуж за еретика или оказаться в Тауэре! – вспыхнула она. – Неужели вы забыли о безбожности Совета? Я уверена, они собираются сделать из меня мученицу!

– Мадам, умоляю, успокойтесь!

– Но ведь они не боятся Бога, для них нет авторитетов, они потакают лишь своим прихотям. В глазах Господа мое дело правое, и, если его императорское величество придет на помощь, я медлить не стану. Повторяю еще раз: добрые друзья предупредили меня, что в скором времени я должна буду признать Акт о единообразии. Я, естественно, откажусь. Если я не смогу слушать мессу, то снова приму страдания, как и при жизни отца. – Она опустилась на стул рядом с ван дер Делфтом и посмотрела ему прямо в глаза. – Я должна срочно бежать. Они собираются запретить мне находиться ближе тридцати миль от любой судоходной реки или морского порта и лишить меня преданных слуг. После чего они смогут сделать со мной что пожелают. Сэр, я скорее пойду на смерть, чем позволю запятнать свою совесть. Умоляю, спасите! Я, словно невинный ребенок, думаю лишь о служении Господу и своей чистой совести, а отнюдь не о богатстве и мире вокруг. Если сейчас опасно уезжать и опасно оставаться, я должна выбрать меньшее из двух зол.

Посол бросил на Марию беспомощный взгляд и, к ее величайшему разочарованию, повторил все доводы императора, пытаясь отговорить от попытки покинуть королевство.

– Нет! – воскликнула она. – Нет! Нет!

– Я вижу, ваше высочество решительно настроены не ждать очередного удара, – наконец произнес он.

– Да, я ни за что на свете здесь не останусь.

– Я попробую узнать, нельзя ли уговорить императора возобновить переговоры с Португалией насчет вашего замужества, – задумчиво произнес посол.

– Только не это! – отрезала Мария.

– Тогда я вынужден согласиться, что ваше высочество следует тайно эвакуировать из Англии, причем безотлагательно. Как только вы окажетесь в безопасности во владениях императора, его агенты смогут помочь английским католикам скинуть Уорика и злобных приспешников этого негодяя.

– Я не стану просить его величество заходить так далеко. – Мария опасалась, что восстание против Совета может перерасти в бунт против короля.

– Мадам, я понимаю, что вы оказались в сложной ситуации, и глубоко вам сочувствую. – Похоже, в душе ван дер Делфта проснулись рыцарские чувства, и Мария мысленно взмолилась, чтобы они взяли верх над долгом перед императором. И действительно, ван дер Делфт с улыбкой добавил: – Хорошо. Давайте обсудим, как можно осуществить ваш побег.

Они разработали два плана побега. После чего, к ужасу Марии, посол признался, что в скором времени его должны отозвать в Брюссель.

– Все дело в моем слабом здоровье, мадам. Думаю, вы понимаете. Однако в результате мой отъезд будет нам только на руку.

Марии было грустно терять дорогого друга, но ее грела мысль, что она сможет уехать вместе с ним.

– Итак, давайте уточним. Или я, изменив внешность, нахожу способ подплыть к вашему кораблю, который будет ждать в устье Темзы, или вы посылаете корабль в Молдон под предлогом торговых интересов, и я поднимаюсь на борт в удобное для меня время. Как думаете, какой план лучше?

– На ваше усмотрение, ваше высочество, поскольку приготовлениями придется заняться вам лично. Но по-моему, последний вариант безопаснее.

– Согласна. И мне хотелось бы взять с собой двоих слуг…

– Нет, мадам! – неприкрыто встревожился ван дер Делфт. – Побег и без привлечения посторонних – весьма опасное мероприятие. Император обеспечит вас новыми слугами.

Мария кивнула, хотя по-прежнему была твердо настроена взять с собой Сьюзен.

Перед тем как откланяться, ван дер Делфт предложил Марии все хорошенько обдумать на свежую голову и дать ему знать о принятом ею решении.

– Я не стану колебаться, – заявила она.

– Тогда я безотлагательно сообщу императору. И да хранит нас Бог!

* * *

Мария терпеливо ждала инструкций. В данный момент ван дер Делфт наверняка готовился к завершению своей миссии и ждал назначения преемника. И она пока не рассчитывала получить от него письмо.

Дни шли томительной чередой. Она не знала, то ли паковать вещи, чтобы быть наготове, когда дадут сигнал, то ли делать это в последнюю минуту. В свои замыслы она посвятила лишь Сьюзен и сэра Роберта. Домочадцы не должны были знать о предстоящем побеге. Чем меньше людей будет в курсе грядущего, тем лучше. Мария, конечно, доверяла своим слугам, но береженого Бог бережет.

И вот наконец пришло письмо от ван дер Делфта, вложенное в невинное официальное послание и доставленное личным секретарем. Мария унесла письмо в свой кабинет и под отчаянный стук сердца сломала печать. Новости были хорошими. Императора удалось убедить, что побег – лучший выход из положения, и его императорское величество скрепя сердце дал согласие. Он заручился поддержкой своей сестры Марии, регентши Нидерландов, и они остановились на втором варианте, чреватом меньшими рисками бросить тень на посла, если план побега сорвется.

Итак, это реально происходило. Преодолевая нервную дрожь, Мария выглянула из окна. Она наконец осознала, что навсегда покидает Англию – страну, которую она любила, которая жила в ее душе и которой в один прекрасный день она будет править. Она думала об остающихся здесь дорогих и любимых людях, хорошо понимая, что, даже если в чужой стране ей будут оказаны королевские почести, она никогда не сможет заменить своих с таким трудом подобранных домочадцев.

Опустившись на колени перед аналоем, Мария просила помощи у Всевышнего. Набраться мужества ей помогала уверенность, что побег – единственно правильное решение, поскольку дальнейшее пребывание в Англии угрожало ее жизни… и будущему католицизма в этой стране. Но с помощью сильного союзника, императора, за границей она сможет свободно бороться за торжество истинной веры.

* * *

Ван дер Делфт собирался отплыть во Фландрию в начале июня, что было не самым удачным временем для побега. Марию посетил лорд-лейтенант Эссекса, который специально приехал, чтобы предупредить об отголосках восстания.

– Мадам, вам не стоит бояться. – С этими словами лорд-лейтенант выглянул из окна, словно собираясь найти в саду злоумышленников. – Я распорядился, чтобы жители прибрежных деревушек и городов были настороже, и приказал домовладельцам останавливать всех подозрительных личностей на тихих проселочных дорогах, особенно по ночам.

– Весьма дальновидно с вашей стороны. – Мария растерялась, услышав об этих предосторожностях; она еще не оправилась от шока, поскольку решила, что лорд-лейтенант со своими людьми пришел ее арестовывать. – Похоже, в нашей стране по-прежнему неспокойно.

– Это последствия недавних народных бунтов, – объяснил он.

– Куда бы я ни поехала верхом, я везде вижу множество солдат и констеблей, охраняющих дороги.

– Мы принимаем меры предосторожности, так как поговаривают, будто император готовит вторжение.

Мария удивленно подняла брови:

– Надо же! Для меня это новость.

Лорд-лейтенант бросил на нее проницательный взгляд:

– Мадам, если император начнет вторжение, то исключительно из-за вас.

Марию ошарашила подобная прямолинейность.

– Надеюсь, что нет! Неужели кто-то мог подумать, будто я способна участвовать в подобных вещах?! Я верная подданная моего брата!

«Осторожнее! – остановила себя Мария. – Не стоит так страстно протестовать!»

– Разумеется, нет, мадам. Я вовсе не хотел сказать…

– Я знаю, что нет, – улыбнулась она. – Если вам понадобится подкрепление, я могу предоставить своих латников.

– Благодарю вас, мадам, но они вам и самой могут понадобиться. Проверьте, хорошо ли защищен ваш дом.

Ван дер Делфт знал о принятых в стране мерах безопасности. Он писал:

Это представляет собой серьезную угрозу нашим планам. Нет ни дорог, ни перекрестков, ни гаваней или бухт, ни даже судоходного канала или истока реки, которые не охранялись бы всю ночь.

Мария разделяла страхи посла. Она понимала, что ей придется переодеться для маскировки и пройти пешком три мили до Молдона с багажом и с одним или двумя сопровождающими. Но в таком случае ее в любую секунду могут схватить. Перспектива в лучшем случае весьма устрашающая, которая становилась еще более безрадостной от осознания высокой вероятности разоблачения.

Ван дер Делфт навестил Марию якобы для того, чтобы попрощаться. Она приняла его в зале в присутствии своих советников и придворных дам для внешнего соблюдения этикета.

– Прибыл новый посол, – сообщил ван дер Делфт. – Его зовут Жан Шейфве, он из Фландрии. Полагаю, ваше высочество увидит, что он весьма любезный и услужливый человек.

Они побеседовали о королевском дворе, о погоде в Брюсселе, о месте назначения ван дер Делфта, о его планах после ухода в отставку. Затем Мария предложила послу выпить с ней кубок вина, и они удалились в ее личные покои.

– Шейфве не в курсе наших планов побега, – сказал ван дер Делфт. – И если его допросят в Совете, он будет искренне утверждать, что пребывал в неведении.

– А мы сможем следовать нашему плану? – Марии не терпелось поскорее покинуть страну.

– Да, но со мной вам уехать не удастся. Риск слишком велик. Мой господин боится спровоцировать войну.

– Но вы ведь пришлете за мной судно – любое судно, пусть даже рыбацкую лодку, – чтобы перевезти через море?

– Я сделаю гораздо лучше, – заверил Марию ван дер Делфт. – Я вернусь за вами как можно скорее. Я вас не подведу.

* * *

И снова томительное ожидание. Неизвестность плохо сказывалась на здоровье Марии. На смену маю незаметно пришел июнь, а Мария по-прежнему была заперта в Вудхэм-Уолтер-холле. Именно там она с сожалением узнала о смерти малышки Марии Сеймур, дочери покойной Екатерины. Бедная малютка даже не успела отпраздновать свой второй день рождения. Но теперь она была на Небесах, в окружении невинных младенцев, и воссоединилась со своей матерью.

К концу июня Мария уже начала опасаться, что ван дер Делфт ее бросил. Однако еще оставался сам император. Он наверняка не отдаст кузину на растерзание волкам!

Утром второго июля ее разбудила Сьюзен:

– Мадам, вставайте! Сэр Роберт срочно хочет вас видеть.

Выбрав себе в спутники сэра Роберта и Сьюзен, Мария знала, что требует от них слишком многого, ибо им обоим придется чем-то пожертвовать и, возможно, подвернуть себя опасности, однако они согласились без колебаний.

Моментально смахнув с себя остатки сна, Мария накинула домашний халат и поспешила в свой кабинет, где ее уже ждал гофмейстер.

– Ваше высочество, у меня сообщение от мессира Дюбуа.

Марии стало трудно дышать. Жан Дюбуа был секретарем ван дер Делфта. И она несколько раз с ним встречалась.

– Его судно в два часа утра бросило якорь в гавани Молдона. Дюбуа передал, что все готово для вашего побега.

У Марии екнуло сердце. Решающий момент наступил, застав ее врасплох. Ведь она еще даже не успела собрать вещи. При мысли о том, что ждет впереди, она задрожала, охваченная внезапной паникой. Действительно ли побег – это правильное решение? Ну а кроме того, Марию все сильнее беспокоила еще одна вещь: страх моря. Она не могла не думать об ужасном морском путешествии, которое ее мать пережила много лет назад и о котором часто рассказывала дочери. Но нет, она, Мария, не вправе поддаваться трусости! Вперед, вперед! Она должна принять решение!

– В чем дело, мадам? – спросил сэр Роберт. – Если вы по-прежнему настроены бежать, нам необходимо поспешить.

Мысль о том, что она подвергает своих слуг смертельной опасности, еще больше подстегивала сомнения.

– Нет, не могу. Я пока не готова. Ой, даже не знаю. Я не могу решить. – Мария растерянно провела рукой по волосам, живо представив, как она взойдет на борт корабля, отдавшись на волю бушующих волн. Нет, она была не в силах это сделать. – Отправьте моего конюшего Генри в Молдон. Пусть сделает вид, будто приехал для закупки зерна. Поручите ему предать мессиру Дюбуа, что я остаюсь здесь.

Мария залилась слезами, и Сьюзен, заключив госпожу в объятия, велела сэру Роберту не стоять столбом, а срочно начать действовать.

* * *

К моменту возвращения Генри Мария уже успела взять себя в руки, хотя и продолжала сомневаться в правильности принятого решения.

Она удивилась, увидев, что конюший привел с собой высокого, широкоплечего мужчину, который представился мастером Маршаном, зятем мессира Дюбуа.

– Ваше высочество, – с тяжеловесной любезностью произнес он, – мессира Дюбуа чрезвычайно встревожило ваше сообщение. Он приплыл в Англию по приказу императора. Его императорское величество отправил четыре больших имперских военных корабля и четыре корабля поменьше, все под командованием адмирала флота и вице-адмирала. Корабли пришли сюда, несмотря на штормовые условия, под предлогом борьбы с шотландскими пиратами и теперь ждут в Молдоне и Харидже, чтобы отвезти вас в безопасное место. Мессир Дюбуа назвался капитаном торгового судна с грузом пшеницы из Нидерландов, приплывшего под защитой военных кораблей из-за угрозы пиратства. Он уже продал товар в Молдоне и теперь ждет возможности незаметно провести ваше высочество на борт и, присоединившись к флотилии, отвезти вас в Антверпен или Брюссель.

Мария не могла унять дрожь. Она чувствовала себя виноватой. Ведь император ради нее приложил столько усилий. Если она откажется ехать, то никогда больше не сможет просить его о помощи. Что касается ван дер Делфта, то, стоило Марии подумать о том, сколько он сделал для реализации их плана и как сильно она его подвела, ей стало не по себе. Сейчас не время проявлять трусость, уговаривала она себя. Еще не поздно передумать.

– Скажите, а мессир Дюбуа прибыл один или вместе с послом? – Мария знала, что будет чувствовать себя гораздо спокойнее, если ван дер Делфт окажет ей поддержку на борту корабля.

Лицо мастера Маршана помрачнело.

– Увы, мадам, после возвращения его здоровье стало стремительно ухудшаться. Он умер меньше двух недель назад. Да упокой Господь его душу!

Мария, с трудом сдерживая слезы, осенила себя крестным знамением:

– Он был хорошим человеком. Мне будет его очень не хватать. Я буду молиться за него и его семью.

– Но сейчас, мадам, если вы едете с нами, вам нужно поспешить, – сказал Маршан. – Промедление смерти подобно. Мессиру Дюбуа придется отплыть со следующим приливом. Если он здесь задержится, то возникнет риск разоблачения. Ваше высочество, более удачной возможности, чем эта, у вас точно не будет. В нашем предприятии участвует столько людей, что оно день ото дня становится сложнее, и, боюсь, нам не удастся долго держать все в секрете.

Мария снова запаниковала, раздираемая противоречивыми чувствами.

– Позвольте мне подумать, – взмолилась она. – Это очень трудный шаг. Всего несколько часов. Возвращайтесь на свое судно, и сэр Роберт известит вас о моем решении.

И Маршан, сокрушенно качая головой, удалился.

* * *

– Не думаю, что вашему высочеству следует ехать, – высказал свое мнение сэр Роберт.

Задержавшись в покоях Марии после полуночи, заговорщики взволнованно спорили о том, как ей поступить. Сьюзен и сэр Фрэнсис стояли горой за скорейший отъезд, однако Мария по-прежнему пребывала в нерешительности.

– Мадам, усиление бдительности властей сделает ваш побег вдвойне опаснее, – возражал сэр Роберт. – В вашем окружении, возможно, есть шпионы, внедренные Советом, а в таком случае они могут пронюхать о наших планах. Неужели вам и впрямь так уж необходимо покидать Англию? В последнее время вас никто не тревожил. Вероятно, вам больше не грозит непосредственная опасность, а вот после побега вы можете лишиться права на престол. Я прямо вижу, как Уорик с удовольствием вас вычеркивает. – С последним заявлением Мария была полностью согласна, а сэр Роберт между тем, понизив голос, продолжил: – Более того – я не хотел вам этого говорить, – но недавно я советовался с двумя астрологами, и они оба предсказали, что король в течение года умрет. Мадам, если бы я действительно считал, что над вами нависла угроза, то отдал бы свою правую руку на отсечение, лишь бы вывезти вас из страны в безопасное место.

– Это единственный способ обеспечить ее безопасность! – всплеснула руками Сьюзен. – Никогда не знаешь, что этот демон Уорик сделает завтра. Оставаться здесь крайне рискованно. Мадам, умоляю вас, уезжайте!

– Я согласен с леди Сьюзен, – подал голос сэр Фрэнсис. – Император не позволит, чтобы ее высочество лишили права на престол. В его интересах сделать так, чтобы Англией правила королева-католичка, и я не сомневаюсь, что он будет готов начать войну, чтобы ее защитить.

Мария думала о предсказании астрологов, толком не зная, стоит ли им верить. Ведь согласно всем сообщениям Эдуард пребывал в добром здравии. Ей было неприятно слушать, как другие обсуждают ее восхождение на трон, так как это могло произойти лишь после смерти Эдуарда, о чем не хотелось думать, поскольку она хорошо помнила, как дорожил своим единственным сыном отец и как брат когда-то ее любил.

– Нет, это никуда не годится, – обняв себя за плечи, сказала Мария. – Уже слишком поздно, и я не могу собраться с мыслями. Вероятно, мессир Дюбуа сумеет помочь мне принять решение, ведь он прибыл от имени императора. Кто-нибудь из вас сможет привезти его сюда?

– Я сам за ним съезжу, – вызвался сэр Роберт.

– Нет, это слишком рискованно, – возразила Мария. – Если узнают, что вы с Дюбуа планировали мой побег, вас обоих приговорят к смертной казни: вас – как предателя, а Дюбуа – как шпиона.

– Тем не менее я отправлюсь за ним прямо с утра, – настаивал он. – Я хорошо замаскируюсь.

Мария опасалась за сэра Роберта. Но в глубине души надеялась, что он объяснит Дюбуа свои резоны, и тогда тот просто уплывет из Англии.

Когда сэр Роберт ушел, Сьюзен настояла на том, чтобы начать складывать вещи для путешествия. Мария неохотно согласилась и принялась засовывать какую-то одежду в мешки для упаковки хмеля: ничего помпезного, ничего слишком тяжелого. Она оденется для поездки, как обычная селянка, и будет держать в руке корзинку.

* * *

Весь следующий день Мария провела в состоянии нервного возбуждения, опасаясь за безопасность сэра Роберта. Однако после захода солнца он вернулся вместе с Дюбуа. Сьюзен провела их в личные покои Марии и осталась сторожить у дверей.

– Мы вернулись тайным путем, – сказал сэр Роберт. – Нас никто не видел.

Выражение четко очерченного, обветренного лица фламандца Дюбуа свидетельствовало о его явном неудовольствии задержкой.

– Ваше высочество, у нас слишком мало времени для раздумий. Вам следует решить прямо сейчас, вы едете или остаетесь.

– Я знаю, мастер Дюбуа, – ответила Мария. – И я чрезвычайно благодарна за все, что вы и адмирал для меня делаете. Но я еще толком не успела подготовиться. И самое главное, я не знаю, как император отнесется к тому, что я не смогу уехать прямо сейчас, учитывая мои настойчивые просьбы помочь мне покинуть страну.

Дюбуа окинул Марию долгим взглядом:

– Мадам, император будет вполне доволен вашим решением остаться в Англии. Если вы не желаете составить мне компанию, я тайно покину вашу страну, но если вы едете со мной, медлить больше нельзя.

Марию по-прежнему терзали сомнения.

– Если вам придется уехать без меня, вы сможете для сохранности взять с собой мои драгоценности?

– Ваше высочество может с таким же успехом сопровождать свои драгоценности, – ответил он.

В разговор вмешался сэр Роберт.

– Мадам, если предсказание астрологов оправдается, – тихо произнес он, – и вы по-прежнему будете в Англии, то станете королевой. Не забывайте об этом.

У Марии разболелась голова.

– Что мне делать? – растерянно спросила она, понимая, что, скажи она «да», ей придется столкнуться лицом к лицу с безжалостной морской стихией. – Я действительно хочу уехать, но у меня еще не все готово к побегу. Мессир Дюбуа, не могли бы вы подождать еще два дня? Мы со Сьюзен будем на берегу в четыре утра. Насколько мне известно, в это время происходит смена часовых и берег свободен.

– Ждать так долго – это подвергать себя чрезвычайной опасности, – возразил Дюбуа. – Вы, ваше высочество, должны все бросить и ехать немедленно. Император обеспечит вас всем, что необходимо. Я уже продал пшеницу, и у меня больше нет повода задерживаться в Молдоне, поскольку в противном случае это может вызвать серьезные подозрения. Если уж пытаться бежать, то прямо сейчас.

У Марии голова шла кругом, мысли путались.

– Времени действительно в обрез, ибо дела хуже некуда, – сказала она, обращаясь скорее к себе самой. – Недавно они убрали из королевского дворца все алтари.

В этот самый момент послышался громкий стук во входную дверь, и заговорщики сразу притихли. Сэр Роберт поспешно покинул комнату, но вскоре вернулся в сопровождении какого-то бедно одетого человека.

– Все очень плохо, – встревоженно заявил сэр Роберт. – И тут уж ничего не поделаешь. Мастер Дюбуа, это мой проверенный человек, мастер Шурц из Молдона. Он прискакал оттуда, чтобы предупредить, что бейлиф и местные жители собираются арестовать ваше судно. Они подозревают, вы имеете какое-то отношение к военному кораблю, бросившему якорь у побережья.

Сообщение явно потрясло Дюбуа, а Мария задрожала от страха.

– Что нам делать?! – воскликнула она. – И что теперь со мной будет?!

– Мессир Дюбуа, советую вам отчалить прямо сейчас, ибо местные жители настроены не слишком дружелюбно, – сказал сэр Роберт. – Мастер Шурц проведет вас обратно лесом. Теперь, как пить дать, о побеге можно на время забыть.

– Мадам, сегодня ночью они собираются усилить стражу, – сообщил Шурц. – И поставить людей на церковную колокольню, чтобы те могли обозревать окрестности. Они также планируют зажечь большой маяк, чтобы предупредить жителей соседних деревень о надвигающейся опасности. Эти дураки искренне верят, что нам угрожает вторжение врага.

– Но что будет со мной?! – Мария уже начала жалеть, что вовремя не воспользовалась возможностью осуществить побег. Королеву Изабеллу наверняка не напугало бы плавание по бурному морю, и ей, Марии, следовало брать с нее пример.

– Ах, мадам, не стоит так убиваться! – Сьюзен обняла госпожу материнской рукой.

Однако Дюбуа, похоже, начал терять терпение.

– Мадам, – раздраженно произнес он, – я рисковал жизнью, чтобы помочь вашему высочеству, и теперь могу услужить вам лишь тем, что немедленно покину ваш дом.

– Нет! – Мария протянула руку, чтобы его остановить. – Если я через несколько дней уеду в Бьюли, не могли бы вы вернуться за мной? Я пошлю гонца с инструкцией, как нам устроить встречу в Стансгейте, на берегу.

Дюбуа посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Я не покину ваше высочество, обещаю, – произнес он и поспешно откланялся, оставив Марию в слезах.

– Сейчас я его верну, – заявила Сьюзен. – Он не может вот так вас бросить!

– Нет! – вскричала Мария.

Но Сьюзен, схватив плащ, уже направилась к выходу.

– Я езжу верхом лучше большинства мужчин! – отозвалась она.

Сьюзен вернулась через час, ее лицо раскраснелось от гнева.

– Где сэр Роберт? – спросила она.

Мария вызвала Рочестера и, когда тот с обескураженным видом явился, сказала:

– Леди Сьюзен хотела вас видеть.

Повернувшись к нему лицом, Сьюзен возмущенно начала:

– Я проследовала за мастером Шурцем и мессиром Дюбуа до Молдона, но не осмелилась их перехватить, так как их остановила шайка из двадцати стражников, и мне пришлось прятаться за деревьями, пока Шурц подкупал стражников, чтобы им дали пройти. Однако я не заметила никаких признаков враждебности или подозрительности со стороны стражников: на самом деле они хохотали вместе со Шурцем и Дюбуа. А когда мы добрались до Молдона, в городе было совершенно спокойно. Тишь да гладь да божья благодать. На церковной колокольне я тоже никого не увидела. Сдается мне, сэр Роберт, что мастер Шурц придумал эту сказку, чтобы отговорить ее высочество от побега. Интересно, кто бы мог его надоумить?

– Понятия не имею, на что вы намекаете, – холодно произнес сэр Роберт, и до Марии постепенно начало доходить, что решение было принято за нее. – Откуда мне было знать, что происходит в Молдоне? Естественно, я поверил Шурцу на слово. – (Сьюзен окинула его сердитым взглядом, ясно говорившим: «Я вам не верю», но не решилась открыто называть его лжецом.) – Однажды, мадам, – обратившись к Марии, продолжил сэр Роберт, – вы еще скажете мастеру Шурцу спасибо.

Глава 24

1550 год

Император наложил вето на дальнейшие планы побега Марии, и его сестра, регентша Нидерландов, выразила надежду, что у кузины хватит здравого смысла больше не поднимать этого вопроса. Каким-то образом Совет пронюхал о планируемом побеге, и по стране поползли слухи. Шейфве сообщил Марии, что для умиротворения народных масс была выдана версия, согласно которой император, желавший женить своего сына принца Филиппа на наследнице английского престола и таким образом заявить права Габсбургов на Англию, попытался выкрасть Марию, однако его план провалился. Официальной позицией властей Англии стал шок пополам с недоверием, что Карл мог замыслить подобную вещь, и английским послам в Европе было приказано высказать свое негодование и выразить правомерный гнев Совета столь недостойным поведением.

Группы вооруженных всадников нагрянули в Эссекс с целью пресечь все дальнейшие попытки выкрасть Марию. Она получила письмо от лорд-канцлера Рича и сэра Уильяма Петре с требованием явиться ко двору, чтобы обсудить ее поведение. Мария категорически отказалась. Ее отнюдь не прельщала перспектива попасть в лапы Уорика.

В день отъезда из Вудхэм-Уолтер-холла в Бьюли Мария выслала вперед доктора Маллета, одного из своих капелланов, чтобы тот приготовил к ее прибытию все необходимое для проведения мессы. Однако путешественников задержали в пути разбитые дороги, и, когда они приехали в Бьюли, служба уже закончилась, что немало встревожило Марию, ибо по указу Совета мессу разрешалось служить лишь для нее и нескольких избранных домочадцев.

Среди ее окружения наверняка был информатор, решила Мария, когда шериф Эссекса задержал доктора Маллета и доктора Барклая, помогавшего служить мессу, по обвинению в нарушении закона.

– Не обращайте внимания! – увещевала их Мария.

– А я и не собираюсь! – заявил отец Барклай.

Но в ту ночь отец Маллет исчез – залег на дно, как подозревала Мария, крайне расстроенная.

Она замерла в мучительном ожидании того, что сделает Совет. Ее домочадцы, занимавшиеся своими обычными делами, докладывали о растущем военном присутствии в окрестностях Бьюли. Все порты, естественно, тоже находились под наблюдением на случай, если Мария попытается совершить побег. Атмосфера в доме становилась все более напряженной.

Удар был нанесен в августе, когда пришел приказ от шерифа, именем короля запрещающий ее капелланам проводить незаконные богослужения.

Мария рухнула в кресло. Как долго ей придется бороться за право служить мессу? Что ж, она не отступит! Они увидят, что она гораздо сильнее, чем кажется.

Она отправила Шейфве письмо, излив свои страхи и возмущение, и тот обещал написать императору. Посол сообщил, что многие верят в возможность скорой войны, спровоцированной Марией, причем слухи эти намеренно распространяют сами советники, чтобы получить одобрение народа на любые предпринятые против нее действия. После чего Мария поняла, что действительно оказалась в крайне опасной ситуации. Теперь она сожалела, что не воспользовалась имевшейся возможностью и не уехала из страны. Какой же она была идиоткой!

У нее на глазах появились слезы облегчения, когда в сентябре император потребовал от Совета дать твердую гарантию, что Марии разрешат молиться так, как она пожелает. Она лично написала Уорику, напомнив ему, что получила на это официальное разрешение.

Однако Шейфве вскоре сообщил ей, что Уорик опроверг наличие подобных договоренностей. Посол писал:

Понимаю, что могу вызвать Ваше недовольство, но все же хочу посоветовать Вам писать лорд-президенту в менее приказном тоне, чтобы не навлекать на себя его гнев.

Мария тут же отправилась в свой кабинет и, достав чистый лист, решительно села за письменный стол.

– На чьей ты стороне? – раздраженно пробормотала она себе под нос, обмакнув перо в чернила.

Если я выберу более мягкий подход, то он решит, что я капитулировала. А теперь не могли бы Вы оказать мне любезность и надавить на императора для решения данного вопроса?

Мария попыталась выбросить из головы все тревоги, поскольку ее ждал обед со своей кузиной Фрэнсис Брэндон, маркизой Дорсет, дочерью «королевы Франции», и ее супругом Генри Греем. Фрэнсис арендовала гейтхаус упраздненного аббатства Тилти в Эссексе, которое находилось менее чем в двадцати милях от Бьюли. Мария с удовольствием приняла приглашение в гости, поскольку у нее сохранились самые теплые воспоминания о том, как в детстве они с Фрэнсис, будучи ровесницами, часто играли вместе. Их матерей тоже связывала нежная дружба, пока не появилась Анна Болейн и все не пошло прахом. Но когда в октябре Мария направлялась верхом в аббатство, ее внезапно начали одолевать сомнения, был ли предстоящий обед просто светским мероприятием.

Маркиз и маркиза приняли Марию исключительно радушно. В последнее время Мария видела свою кузину Фрэнсис лишь изредка, и хотя за прошедшее годы та превратилась во властную, жесткую даму, но не утратила былой любезности. Маркиз, грубоватый, но славный малый, который и в подметки не годился своей жене, с ее острым умом, старался быть занимательным, насколько способен человек, помешанный на охоте. Марию угощали роскошным обедом, она чувствовала себя здесь желанной гостьей. Вопреки ее ожиданиям, не было предпринято ни единой попытки уговорить гостью сменить религию – вопрос веры даже не поднимался. Вместо этого Марии пришлось выслушивать хвалебную песнь в адрес трех дочерей благородной четы, которые послушно сидели за столом, одетые, как подобает благовоспитанным девушкам-протестанткам, в простые черные с белым платья, хотя родители, насколько заметила Мария, выбрали более помпезный стиль одежды: Фрэнсис была просто увешана драгоценностями. Как печально, когда юных девушек лишают возможности носить красивые наряды!

Старшей дочери Джейн минуло четырнадцать лет. Это была неприметная худенькая девочка с веснушчатым лицом и соломенными волосами, но при всем при том чрезвычайно интеллектуальная. Она говорила на четырех языках, включая греческий, и даже изучала иврит.

– Она переписывается с учеными, – похвасталась Фрэнсис. – Они восхищаются ее интеллектом и говорят, что среди женщин ей нет равных.

– Да что вы! – удивилась Мария и сразу задала вопрос по-латыни, на который Джейн, посмотрев на собеседницу как на тупицу, без запинки ответила. – Отлично! – кивнула Мария. – Ну а вы, Катерина? Вы тоже отличаетесь большой ученостью?

– Я стараюсь, мадам, – прошептала десятилетняя Катерина.

– К сожалению, у нее нет способностей Джейн, – заметила ее мать.

Возможно, подумала Мария, но зато она превзошла сестру внешними данными! Белокурая Катерина и впрямь была украшением этой семьи, в отличие от пятилетней Марии, несчастной горбуньи, которой наверняка запретили лишний раз открывать рот.

– Мы собираемся в скором времени нанести визит королю, – сообщила Фрэнсис.

– Непременно напомните ему обо мне и передайте, что я интересовалась его здоровьем, – попросила Мария.

Она очень давно не встречалась с братом и уже почти мечтала оказаться при дворе, но только не сейчас, когда Уорик и его приспешники готовят ей там ловушку.

Оставшаяся часть обеда прошла вполне приятно, хотя под конец Марию утомили постоянные попытки Фрэнсис заявить о себе. После обеда было устроено представление с участием странствующих музыкантов и актеров, присланных графом Оксфордом. Действо доставило Марии огромное удовольствие, поскольку в последнее время ей не часто удавалось порадовать себя подобными развлечениями. Утром она тепло поблагодарила хозяев, пригласив их до отъезда из Тилти навестить ее в Бьюли, и поспешила домой, чтобы подготовиться к приему высоких гостей.

После того как она распорядилась проветрить спальни и закупить на рынке мяса, до нее вдруг дошло, что гости могут косо посмотреть на отсутствие часовни, где они могли бы молиться на свой еретический манер. Однако им придется принять ее, Марию, такой, какая она есть. В любом случае навряд ли они пробудут здесь больше недели. И даже ради них она не станет пропускать мессу.

Визит прошел не слишком успешно. Гости крайне неодобрительно отнеслись к тому, что в часовне регулярно служат мессу. Как-то утром Мария увидела на галерее Джейн Грей, наблюдавшую с поджатыми губами за проведением католической службы, и услышала, как та осуждающе шепнула Катерине:

– Суеверное идолопоклонство!

Дабы не нарушать правил гостеприимства, Мария поборола первый порыв отругать девчонку, но в глубине души продолжала возмущаться ее высокомерием. Возмутительно, что родители сумели настолько промыть ей мозги!

На следующий день Энн Рэдклифф, одна из придворных дам Марии, подошла к ней с раздосадованным видом.

– С меня хватит! – фыркнула она. – Я проходила по часовне и присела в реверансе перед гостией на алтаре. Но тут в часовню вошла леди Джейн Грей и спросила, кому я выражаю свое почтение. Она думала, что вы тоже здесь. Потрясенная подобной невежественностью, я объяснила, что выражаю свое почтение Ему – Тому, кто нас всех создал. И знаете, что она мне ответила? Она спросила, как Он – Тот, кто нас всех создал, может быть здесь, если Его создал пекарь?

Мария пришла в ужас.

– Какое богохульство! – прошептала она. – Я была о Джейн лучшего мнения. И даже проявила к ней доброту, о чем сейчас сильно жалею!

Она старалась быть любезной с девушкой до конца визита ее семейства, хотя та не вызвала особых симпатий, особенно после того, как имела наглость заявить одной из придворных дам, что католический Бог – это отвратительный идол, придуманный римскими папами и мерзкой коллегией лукавых кардиналов! Мария была рада, когда визит подошел к концу.

– Никогда больше! – заявила она Сьюзен, глядя, как Дорсеты в сопровождении пышной свиты покидают Бьюли.

* * *

Мария уже давно с ужасом ждала вызова ко двору, а когда этот вызов наконец пришел, решила его игнорировать. Однако Совет проявил настойчивость. На сей раз она отказалась под предлогом плохого самочувствия, что, впрочем, не было ложью, поскольку она страдала от обычных осенних приступов тошноты.

Лорд-канцлер Рич забрасывал Марию грозными письмами, требуя помочь шерифу Эссекса призвать к ответу ее капелланов за нарушение закона. Она не видела доктора Маллета с тех самых пор, как шериф выпустил свой указ, и очень боялась потерять и доктора Барклая тоже. Она неоднократно ссылалась на данное ей Советом разрешение отправлять религиозные обряды по своему желанию. Рич категорически отрицал факт подобного разрешения и настоятельно требовал, чтобы Мария явилась ко двору. В конце концов она согласилась встретиться с ним и сэром Уильямом Петре в бывшем монастыре в Приттлуэлле, недалеко от побережья Эссекса.

Мария с трудом держалась в седле, настолько ей было плохо, и мужчины, увидев, что она не в состоянии слезть с лошади, поспешили на помощь.

– Миледи Мария, мы и не подозревали, что вы настолько нездоровы, – произнес Рич, но она проигнорировала протянутую им руку, поскольку, увидев лед в его глазах, напомнила себе, что он из тех мужчин, что способны собственноручно пытать на дыбе обвиненную в ереси женщину.

Из них двоих Петре был более любезным. Он с поклоном подал Марии руку и, проводив в бывшую трапезную, вручил ей официальные бумаги:

– Мадам, это письмо, подписанное королем и Тайным советом, гарантирующее вашу безопасность, если вы прибудете ко двору. Совет чувствует себя обязанным переместить ваше высочество подальше от побережья на случай, если будет совершена очередная попытка увезти вас за границу.

– Посмотрите на меня, – ответила Мария. – Вы видите, в каком я состоянии. Стать жертвой похищения и оказаться за границей не входит в мои намерения. Я просто хочу остаться в Бьюли.

– Перемена обстановки и другой воздух могут благотворно сказаться на вашем здоровье, – заявил Рич.

Мария покачала головой:

– Причина моей болезни – отнюдь не мой дом и не здешний воздух. Все дело во времени года. С началом листопада на меня нападают хвори и недуги, особенно в последнее время. А теперь, милорды, если вы любезно позволите мне вернуться домой, я буду вам крайне признательна.

Они разрешили Марии вернуться домой, однако Рич, решив не пускать дело на самотек, принялся умасливать ее подарками и льстивыми письмами. В ноябре он приехал в Бьюли вместе со своей вечно недовольной женой, чтобы пригласить Марию на охоту, поскольку к тому времени она уже пошла на поправку. Но когда он пригласил ее в гости, Мария решительно отказалась.

– Я еще не готова для дальних поездок, – ответила она Ричу и по выражению его лица сразу поняла, что он начал терять терпение.

* * *

– Ваше высочество! – К ней в покои без предупреждения ворвался запыхавшийся сэр Роберт. – Боюсь, у меня плохие новости. В Челмсфорде только что объявили, что принято постановление убрать алтари из всех церквей страны.

– Язычники! – прошипела Сьюзен, со злостью воткнув иголку в вышивание.

– Будет ли конец этому беспределу? – устало спросила Мария.

– Это еще не все, мадам. – Лицо сэра Роберта страдальчески скривилось. – Начиная с сегодняшнего дня наказанием за так называемую ересь будет смертная казнь. Одну несчастную женщину уже сожгли на костре.

Мария потеряла дар речи. Она знала, все дело в ней. Они искали предлога, чтобы избавиться от нее. При мысли о том, на что способны эти люди, мурашки поползли по спине. Нужно быть сумасшедшими, чтобы преследовать наследницу трона. Они должны знать: попытка наказать ее за исповедование своей веры означает войну с Карлом, и это с учетом пустой казны. У них не имелось денег, чтобы противостоять всей мощи империи. Нет, она не должна паниковать. Главное, не падать духом и уповать на Господа.

И все же она пришла в ужас, когда ее священникам велели предстать перед Советом, хотя и была преисполнена решимости защищать их и своих людей от преследования. Она отправила членам Совета возмущенное письмо, в котором заявила, что данные ей обещания распространяются также и на ее слуг.

Если вы не вспомните о данных обещаниях, я буду знать, что вы лжецы. И в глубине души вы это тоже знаете. Не может быть и речи, чтобы я позволила своим священникам предстать перед вами, да и в любом случае в настоящее время их нет среди моих домочадцев.

Марию тяготили мрачные мысли, а потому наступившее Рождество было не в радость, и даже запланированные слугами празднования не могли поднять настроения. Мир вокруг показался еще мрачнее, когда она получила длинное назидательное письмо от советников. Они признали, что ей были даны некие обязательства относительно отправления ею религиозных обрядов, однако обязательства эти распространялись исключительно на нее, двух капелланов и двух слуг, причем мессу следовало проводить при закрытых дверях или в личной часовне. Данное разрешение не распространялось на остальных домочадцев, а также на службы, проводимые в отсутствие хозяйки дома, и любой, кто нарушит установленные правила, будет преследоваться по закону. Марии хотелось вопить от отчаяния!

Письмо заканчивалось вызовом в Гринвич, и Мария знала: если она хочет защитить своих капелланов от наказания, то придется повиноваться. Затем пришло другое письмо, на сей раз от короля Эдуарда, который в высшей степени настойчиво призывал сестру последовать примеру его верных подданных и, отказавшись от старой веры, перейти в протестантство. Мария не верила, что брат способен сочинить такое письмо. Наверняка это дело рук Уорика с приспешниками, а письмо – всего лишь преамбула к тому давлению, которое будет оказано на нее при дворе. Она ответила брату в своей привычной манере, мягко пожурив его за попытку наставлять ту, что была гораздо старше и мудрее его.

Мария получила в ответ письмо из Совета, которое ставило ее в известность, что его величество велел им осудить столь своевольную трактовку королевского приказа. Чтобы показать, что приказ исходит непосредственно от него, король своей рукой приписал целый абзац.

Вы наша ближайшая родственница, которая должна служить нам утешением в нашем нежном возрасте, но при всем при том Вы ввергаете нас в глубочайшую печаль. Мы никогда не давали Вам официальную гарантию возможности и далее служить мессу в Вашем доме, а поскольку Вы являетесь нашей сестрой, Ваш проступок становится еще более отвратительным, так как Вы подаете пагубный пример нашему народу.

Мария задохнулась от возмущения. Она не допустит, чтобы ее отчитывал тринадцатилетний мальчишка! Но тут было нечто большее, ибо Эдуард упорно гнул свою линию:

Мы не позволим столь важной подданной нарушать наши законы. Мы выпустим приказ научить Вас основам истинной веры и добьемся того, чтобы Вы с готовностью исполняли свой долг. Вы виноваты во многих грехах, которые наш отец не стал бы терпеть, что бы Вы ни говорили о необходимости следовать его заветам. Воистину, сестра, я не стану ничего больше говорить, поскольку мой долг вынуждает меня отказаться от использования более суровых и резких слов. Но вот что я Вам скажу: я прослежу за тем, чтобы мои законы неукоснительно соблюдались, а те, кто их нарушает, были арестованы и осуждены.

Мария была раздавлена резкой отповедью брата, положившей конец всем надеждам, что Эдуард, достигнув совершеннолетия, направит дела в стране в нужное русло. От его холодного и повелительного тона Мария сразу почувствовала себя больной и обездоленной. Она долго плакала и никак не могла успокоиться. И, только выпив по настоянию Джейн Дормер большой бокал сладкого хереса, начала приходить в себя, а потом внезапно впала в дикую ярость.

И пока ее гнев не успел остыть, она составила ответ Эдуарду, не взяв себе за труд скрыть свое отчаяние.

Ваше послание принесло мне больше страданий, чем любой самый страшный недуг. После прочтения Вашего письма я тяжело заболела и, возможно, скоро умру. Я ни разу в жизни ничем не обидела Вас и никогда не стану действовать в ущерб Вашим интересам или интересам Вашего королевства. Тем не менее мой первейший долг – это долг перед Господом, и я скорее лишусь всего того, что имею в этом мире, нежели оскверню Его или свою совесть. И в любом случае смерть, похоже, положит конец моим невзгодам, ибо здоровье мое пошатнулось и я чувствую себя настолько больной, что с трудом держу перо. Ваше Величество ввели в заблуждение нечестивые и мстительные советники. И хотя у Вас гораздо больше знаний и талантов, чем у сверстников, в Вашем возрасте невозможно быть судьей в вопросах религии. Вы научитесь в этом разбираться лишь тогда, когда станете старше и достигнете зрелости. Ну а я пока буду действовать по велению собственной совести, а не по указке Совета.

Отправив письмо, она обратилась за помощью к императору и его сестре, регентше Нидерландов. Мария молилась о том, чтобы их вмешательство оказалось своевременным, ибо в любую секунду ее могли насильно доставить ко двору, или в Тауэр, или куда-нибудь похуже…

Глава 25

1551 год

Мария с улыбкой читала отчет Шейфве. Император ее не подвел. Он велел послу предстать перед Советом и потребовать, чтобы советники прекратили мучить Марию и разрешили ей посещать мессу со своими домочадцами. Однако улыбка сразу померкла, когда Мария продолжила чтение. Лорды начали спорить и отказались сдаваться, настаивая на том, что льгота распространяется лишь на Марию и ее личных слуг. И Шейфве, признав свое поражение, отступил. Есть опасения, писал посол, что Уорик намеревается оказать на нее еще большее давление.

И в довершение всего Мария получила тревожные новости, что Елизавета посетила королевский двор, где Уорик окружил ее особым вниманием, и она с ним явно поладила. Таким образом, было не лишено вероятности, что Елизавета может оттеснить Марию в очереди на престол. Настало время, решила Мария, появиться при дворе.

Итак, одним ветреным мартовским днем она прибыла в свои апартаменты в монастыре Святого Иоанна в Клеркенвелле. Прибытие было обставлено с большой помпой: перед Марией маршировали пятьдесят рыцарей и джентльменов в бархатных плащах, с золотыми цепями на шее, а за ней шли восемьдесят джентльменов и дам с черными четками в руках. Она намеревалась предстать перед людьми как наследница трона, особа королевской крови, заслуживающая всенародной любви и определенно исповедующая католическую веру. Когда процессия приблизилась к Лондону, Марию приветствовали толпы ликующих горожан. Люди восторженно встречали принцессу, бурно демонстрируя свою любовь.

– Да благословит Господь ваше высочество! – кричали они. – Да благословит Господь дочь Великого Гарри!

Когда Мария въезжала в ворота Сити, ее сопровождала толпа из четырехсот человек. Оказавшись в своих апартаментах, она разрыдалась, на сей раз от радости.

Два дня спустя Мария в сопровождении пышной свиты отправилась в Уайтхолл встретиться с королем и вызвала такой массовый ажиотаж, что ее процессия с трудом пробивалась в скоплении людей. Впрочем, во дворце ей оказали весьма сдержанный прием, что, безусловно, отражало официальное неодобрение и одновременно признание восторженных толп народа вдали. Мария в сопровождении придворных дам с замиранием сердца шла по королевским покоям. Она чувствовала себя совсем как Даниил, брошенный в ров со львами.

Эдуард в окружении всех членов Совета ждал ее в галерее. Мария чувствовала на себе холодный взгляд Уорика, слышала шепотки за спиной.

– Ваше величество, простите, что не смогла приехать раньше, – опустившись на колени, сказала Мария. – Я была нездорова.

Король заставил сестру простоять на коленях чуть дольше чем положено, затем велел ей встать и поцеловал ее без особой теплоты. Он стал высоким и очень похожим на мать: у него был острый подбородок и круглые щеки Джейн. Но воинственную позу и властный вид он унаследовал от отца. Мария не увидела перед собой того милого ребенка, которого когда-то любила.

– Миледи Мария, а вы не усматриваете Божье провидение в том, что Он наслал на вас болезнь, а меня наградил отличным здоровьем? – Голос у Эдуарда был по-прежнему тонким.

Слова эти были точно пощечина. Король пригласил Марию в выходящую на галерею комнату, советники проследовали за ним, захлопнув дверь прямо перед носом у придворных дам.

Неторопливо усевшись в кресле под балдахином, Эдуард, не предложив сестре сесть, обратил на нее ледяной взгляд:

– До меня дошли слухи, что вы постоянно ходите к мессе.

Мария не нашлась что ответить. Его демонстративная холодность больно ранила сердце, и она не смогла сдержать слезы.

Когда она подняла глаза, то с удивлением обнаружила, что брат тоже плачет, хотя он быстро взял себя в руки.

– Сестра, я не держу на вас зла, – произнес он.

Но тут вперед выступил Уорик:

– Его величество хотел сказать, что не может смотреть сквозь пальцы на то, что ваше высочество живет в заблуждении.

После чего один за другим высказались остальные советники. Они обвинили Марию, что, исповедуя старую веру, она нарушает королевский закон.

– Бросая вызов вашему брату, вы нарушаете волю отца, – с непрошибаемой логикой заявил Рич.

– Не понимаю, как такое может быть, – возразила Мария. – Вы отменили все законы моего отца! Но если вы имеете в виду, что я не выполняю долг перед своим сувереном, то вы ошибаетесь. Я люблю и почитаю его, как и предписывает Священное Писание: «…Отдавайте же кесарево кесарю, а Божие – Богу».

При этих словах Эдуард гневно вскинул голову, и сэр Уильям Петре поспешил его успокоить:

– Чтобы не наносить оскорбления императору, вы, ваше величество, должны терпеть ослушание сестры, сделав для нее единственное исключение.

Уорик бросил на Петре злобный взгляд, но тут в разговор вмешался Эдуард:

– А может ли Священное Писание одобрять идолопоклонство?

– Сир, в мире были хорошие короли, которые возводили алтари и жили по законам веры, – парировала Мария.

– Мы должны следовать примеру хороших людей, когда они поступают правильно, – высокомерно заявил юный король. – Но мы не следуем им на пути порока. Боюсь, что ввергну королевство в пучину бед, если позволю вам служить мессу. Я не допущу подобного зла.

Мария чувствовала разочарование.

– Брат, я должна напомнить вам, что лорд-протектор Сомерсет заверил и меня, и посла императора, что я могу исповедовать свою религию у себя дома при закрытых дверях.

– Это неправда! – вспыхнул Уорик; остальные советники одобрительно кивнули.

– Милорд, вы не найдете более смиренной и покорной подданной, чем я, и тем не менее вы, безусловно, должны понимать, что король не может ожидать, чтобы я, в моем возрасте, изменила религию, – сказала Мария и, повернувшись к брату, спросила: – Неужели вашему величеству не известно об обещании, данном Сомерсетом?

Эдуард покачал головой:

– Мне ничего не известно, поскольку только в последний год я стал активно заниматься государственными делами.

– В таком случае постановления о новой религии подготавливали не вы, ваше величество, а значит, я не обязана им подчиняться, – заявила Мария. – Я также не нарушала условий завещания нашего отца, которое всего лишь предписывает мне проконсультироваться с Советом, перед тем как выходить замуж. А вот душеприказчики, ваши советники, предали нашего отца, поскольку им было предписано заказывать две ежедневные мессы и четыре ежегодных реквиема, но они не выполнили воли нашего отца. Я прошу вас, брат, отложить это дело до тех пор, пока вы не достигнете того возраста, когда сможете принимать зрелые решения по вопросам религии. – Мария умоляюще простерла руки.

Лицо Эдуарда вспыхнуло от гнева.

– И вы тоже, сестра, должны кое-что усвоить, и ваш возраст этому не помеха. Ваше поведение волнует меня не меньше, чем ваша религия. Вы моя подданная и должны мне повиноваться, чтобы ваш пример не порождал неуважения в обществе. Я хочу, чтобы вы знали, что сэр Энтони Браун, заведующий королевскими конюшнями, был заключен в тюрьму Флит за то, что недавно дважды посещал мессу в вашем доме.

Мария отчаянно пыталась скрыть потрясение. Они не должны были видеть ее страха.

– Брат, я не отступлюсь от своей веры. Новые законы написаны не вами. Наш отец заботился о благе государства больше, чем все ваши советники, вместе взятые.

Она обвела взглядом стоявших рядом лордов: их лица исказились от ярости.

– Мне кажется, ваша милость без всяких на то оснований хочет очернить нас перед королем, нашим господином! – взревел Уорик.

– Это не входило в мои намерения, но, поскольку вы на меня давите, я вынуждена сказать правду. Есть только две вещи: душа и тело. Моя душа всецело принадлежит Господу, но я предоставлю свое тело в распоряжение короля, пожелай он забрать мою жизнь взамен старой религии.

– Мэри, мне отнюдь не нужны подобные жертвы, – уже более мягко произнес король. – У вас утомленный вид. Вам следует подождать в Клеркенвелле, пока я буду обсуждать ваш вопрос с Советом.

«Чтобы позволить им заморочить вам голову и вас переиграть!» Впрочем, она пререкалась с ними уже два часа кряду, и Эдуард, пожалуй, был прав: она действительно утомилась.

– Не верьте никому, кто захочет заставить ваше величество плохо обо мне думать! – взмолилась Мария. – Не забывайте, что я остаюсь вашей смиренной, покорной и недостойной сестрой.

* * *

Сидя в своих апартаментах в Клеркенвелле, Мария с волнением думала об обсуждении, проходившем в Уайтхолле. Неприкрытая враждебность Уорика и других советников нервировала Марию, и она знала, что они попытаются склонить короля к преступлению. И уже сегодня она может оказаться в Тауэре! Мысль эта вызвала внутренний стон. Впрочем, некоторые из них, пыталась успокоить себя Мария, могут счесть более благоразумным закрыть глаза на ее неповиновение.

В тот день она не получила никаких известий и ночью не сомкнула глаз, терзаемая всеми страхами, которые несла с собой темнота. Молчание Уайтхолла тянулось до вечера, а сразу после обеда Марию навестил Шейфве. Он выглядел триумфатором.

– Ваше высочество, я был в Совете. Сегодня утром я получил письмо от императора. Он велел мне сообщить лордам, что, если вам запретят ходить к мессе, он объявит войну Англии, – сообщил он, и Мария непроизвольно зажала рот рукой, глаза защипало от слез благодарности: она не ожидала столь стремительного, столь бескомпромиссного ответа; посол между тем продолжил: – Очевидно, что Англия сейчас не в том положении, чтобы втягиваться в войну. Отношение советников сразу же изменилось. Итак, на данный момент они больше не будут давить на ваше высочество, и для умиротворения императора они даже отправляют туда посланника.

О столь счастливом исходе Мария даже не смела мечтать. Она была в безопасности. Ее слуги были в безопасности. Хвала Господу!

Довольный результатами своих трудов, посол улыбнулся:

– Его императорское величество в частном порядке советует вам ограничиться тем, чтобы слушать мессу в своем доме без привлечения посторонних. Выполняйте его указание, и все будет хорошо.

Мария вздохнула. Она предпочла бы следовать голосу совести, а не руководствоваться прагматическими соображениями, однако поняла, что совет посла не лишен смысла. Если после этого ее оставят в покое, то почему бы немного не поступиться принципами? По крайней мере, теперь она могла ходить к мессе.

На следующее утро Мария почувствовала себя совершенно разбитой и больной, что стало реакцией на невероятное напряжение, в котором она находилась, и, когда ей нанес визит государственный секретарь сэр Уильям Петре, она была вынуждена принять его, сидя в постели.

– Мадам, – поклонившись, произнес он, – мне прискорбно видеть, что вы нездоровы. Я пришел сообщить, что вы можете беспрепятственно покинуть двор, а также заверить вас в самых сердечных чувствах, которые испытывают к вам его величество и советники. Король несомненно расстроится, узнав о вашем плачевном состоянии, и навряд ли захочет, чтобы я продолжал вам докучать. И все же он снова спрашивает, готовы ли вы отказаться от старой веры.

Если бы не ужасная слабость, Мария наверняка взвыла бы от разочарования.

– Прошу извинить меня за лаконичный ответ, – простонала она. – Но моя душа принадлежит Господу. А тело я отдаю в распоряжение короля.

Решив более не давить на Марию, Петре почтительно удалился.

* * *

Спустя несколько дней Мария, уже оправившаяся от болезни, уехала из Лондона в Бьюли. Марии гарантировали передышку от преследований, однако она не могла простить тех, кто подверг ее столь тяжкому испытанию. На душе стало еще горше, когда до ее сведения решительно донесли, что ей лично не грозит уголовное преследование, но священников непременно накажут, если они будут служить мессу для кого-то еще, кроме хозяйки дома и двух слуг, получивших разрешение присутствовать на службе. В конце марта сэра Роберта Рочестера вызвали в Совет, чтобы допросить по поводу деятельности капелланов. Советники явно не забыли, что доктор Маллет служил мессу в отсутствие Марии.

– Я не сказал ничего, что могло бы скомпрометировать вашу милость, – вернувшись, доложил сэр Роберт, еще не пришедший в себя после допроса. – Сдается мне, советники опасаются, что ваш дом может стать центром притяжения для нелояльных католиков. Вот потому-то они и не хотят пускать посторонних на мессу.

В конце апреля, несмотря на протесты Марии, доктора Маллета арестовали и поместили в Тауэр. Но это были еще цветочки, так как потом дела стали совсем плохи. Англия заключила новый оборонительный союз с Францией, которая находилась в состоянии войны с императором. У Марии оборвалось сердце, когда она поняла, что Карл не станет объявлять из-за нее войну – теперь об этом не могло быть и речи. А потом ее сердце вообще ушло в пятки: Шейфве сообщил ей, что его императорское величество просит более не провоцировать Совет. Даже если она будет вынуждена признать новые законы, в том не будет греха, ибо она сделает это под принуждением. После чего в дискуссию вступила сестра императора, регентша Нидерландов, которая заверила кузину, что жертва насилия безгрешна в глазах Господа. Мария тем не менее решила морально укрепиться и приготовиться к мученичеству.

В августе сэра Роберта, сэра Фрэнсиса и сэра Эдварда Уолдгрейва вызвали в Совет в Хэмптон-корт. Когда они вернулись в Копт-холл возле Эппинга, где в данный момент находилась Мария, она сразу догадалась по их мрачному виду, что они привезли плохие новости.

– Даже не вздумайте повторять мне все, что вам сказали советники, – не дав им открыть рот, заявила Мария. – В любом случае я не стану слушать.

Она поспешно удалилась в свой кабинет, где написала жалобу королю, что Совет запугивает ее слуг, а затем отправила с этим письмом сэра Роберта и остальных обратно в Хэмптон-корт. И принялась снова ждать новостей. Время тянулось бесконечно. Помощники не возвращались. Если сэр Роберт в ближайшее время не вернется, ей придется исполнять его обязанности.

В конце августа Мария, услышав стук копыт, подбежала к окну и увидела лорд-канцлера Рича, сэра Уильяма Петре и сэра Энтони Уингфилда, въезжающих во двор Копт-холла. Мария расправила юбки, сделала глубокий вдох и отправилась встречать незваных гостей, стараясь держаться холодно и вызывающе, не показывая женской слабости. Она любезно приветствовала посетителей и, услышав, что они привезли письмо от короля, упала на колени, чтобы взять послание.

– Я целую это письмо, потому что оно подписано его величеством, – сказала она, – но отнюдь не из-за содержания, которое наверняка является делом рук Совета.

Встав с колен, Мария сломала печать и прочла письмо, а затем перечитала его уже во дворе.

Это было очередное угрожающее официальное послание, направленное на то, чтобы угрозами заставить Марию принять новую веру. Она должна понимать, писал Эдуард, что разрешение Сомерсета было дано лишь на короткое время, дабы она могла осознать пагубность своих заблуждений. Теперь это время истекло, и король требовал от сестры, равно как и от всех остальных подданных, выполнения своих приказов. Начиная с этого момента, если она и ее капелланы нарушат закон, к ним будут применены те же санкции, что и ко всем остальным.

Мария не верила, что Эдуард сам составил письмо. Оно наверняка было написано одним из его государственных секретарей – Уильямом Сесилом, являвшимся креатурой Уорика. Вчитываясь в текст письма, Мария пробормотала:

– Похоже, добрейший мистер Сесил поработал на славу! – И, посмотрев на лордов, сказала: – Я самая смиренная, самая покорная подданная короля и его несчастная сестра, и я готова подчиняться во всем, что не противоречит моим убеждениям, но я скорее сложу голову на плахе и приму мученическую смерть, нежели пойду на вероотступничество. Когда его величество станет старше и сможет судить о подобных вещах, я подчинюсь ему в выборе веры. Но сейчас, хотя он, несмотря на свою молодость, и является замечательным королем, поскольку обладает более глубокими познаниями, чем большинство его сверстников, он не может быть судьей в вопросах религии.

– Мадам, вы слишком долго испытывали терпение его величества. Отныне в вашем доме не могут проводиться никакие богослужения, за исключением тех, что разрешены законом. Должен поставить вас в известность, что ваши служащие заключены в Тауэр за отказ выполнять приказ его величества о запрете служения мессы, – сурово произнес Рич, и Мария услышала в его словах неприкрытую угрозу.

В ужасе она, стараясь сохранить самообладание, пыталась найти нужные слова:

– Их отказ свидетельствует о том, что они еще благороднее, чем я думала. Милорды, позвольте сказать, что у меня имеется письмо от императора, где совершенно четко изложены условия разрешения, полученного от герцога Сомерсета. Этому письму я доверяю больше, чем всем вашим словам. – Она заметила презрение на лицах лордов, но решила не останавливаться. – И даже если вы не испытываете уважения к императору, то обязаны относиться ко мне более почтительно хотя бы в память о моем отце, благодаря которому вы, будучи никем, стали всем. Будьте уверены, посол императора непременно узнает, как вы со мной обращаетесь…

– Мадам, – перебил ее Рич, – я привез с собой проверенного, надежного человека, способного заменить вашего гофмейстера.

– Можете отвезти его обратно! – заявила Мария. – Я сама выбираю себе помощников, а если ваш новый гофмейстер въедет в ворота моего дома, я немедленно выеду из этих ворот, так как под одной крышей нам вдвоем будет тесно. – Сделав паузу, Мария тяжело вздохнула. – Милорд канцлер, я тяжело больна, хотя делаю все для сохранения своей жизни. Но если мне суждено умереть, то на смертном одре я открыто заявлю, что в моей смерти виноваты вы и ваш Совет. Вы складно говорите, хотя на самом деле питаете ко мне неприязнь.

Мария резко повернулась, прошла мимо Рича в дом и, спрятавшись за шторой, стала наблюдать за лордами, которые дали волю своему гневу. Когда входная дверь снова открылась, Мария взбежала по винтовой лестнице на галерею над залом и уже оттуда услышала, как Уингфилд созывает во двор ее домочадцев. После чего Рич объявил им, что в доме теперь запрещено служить мессу, а нарушителям запрета грозит тюремное заключение. Затем Рич повернулся к капелланам. Мария насчитала только троих, и у нее сразу возник вопрос: где четвертый, отец Холл? Неужели он тоже сбежал? Впрочем, времени гадать не оставалось, так как Рич уже предупреждал собравшихся, что, если вместо Книги общей молитвы они станут использовать другой молитвенник, им будет предъявлено обвинение в государственной измене.

У Марии сердце обливалось кровью при виде того, как запуганные домочадцы покорно соглашались подчиниться. Но еще больше ее встревожило то, что Рич велел своим людям обшарить весь дом в поисках спрятавшегося там священника. Мария, опасаясь за безопасность отца Холла, высунулась из окна и подозвала к себе Рича, хотя охрана уже вбегала в зал.

– Милорд канцлер, здесь вы не найдете отца Холла, поскольку он больше у меня не служит. Отзовите ваших людей! – Но то был глас вопиющего в пустыне, и Марии оставалось лишь молиться, что капеллан хорошо спрятался или успел покинуть дом. Стараясь говорить ровным тоном, она продолжила: – Умоляю, попросите советников вернуть моего гофмейстера, так как после его исчезновения я вынуждена лично заниматься счетами. Теперь я знаю, сколько буханок хлеба можно выпечь из бушеля пшеницы, а вы наверняка понимаете, что ни мать, ни отец не учили меня печь хлеб или варить пиво. Откровенно говоря, я устала заниматься бумагами, и если милорды отпустят сэра Роберта домой, то сделают мне большое одолжение.

Учтиво попрощавшись, Мария отошла от окна и направилась к себе. Она увидела, что солдаты спустились по лестнице в зал несолоно хлебавши, как злорадно заметила она. Когда советники уехали, открылась панель в стене – Мария даже не знала о существовании в доме хитро устроенной двери, – и из проема появился отец Холл. Он показал Марии свое укрытие – крохотный чулан, не больше трех квадратных футов, – и спросил, зачем приходили лорды.

– Вы хотите сказать, что не слышали, о чем шла речь? – с надеждой спросила Мария.

– Именно так, дитя мое, – с озадаченным видом ответил священник.

– Тогда вы можете смело говорить, что не слышали приказа, запрещающего моим священникам служить мессу, и не солжете, – обрадовалась Мария.

– Конечно не слышал, – улыбнулся священник.

На следующий день Мария скрепя сердце отпустила своих священников:

– Я делаю это против своей воли, чтобы избавить вас от мук совести из-за необходимости поступиться своими принципами. – Мария разрыдалась, когда те подошли к ней, чтобы благословить на прощание.

* * *

Она продолжила посещать мессу, но в условиях величайшей секретности.

– Я скорее буду жить под страхом измены и наказания, чем лишусь утешения, которое дает мне моя вера, – сказала Мария отцу Холлу.

Мессу служили в ее личных покоях в присутствии самых доверенных людей, так как Мария практически не сомневалась, что среди ее домочадцев наверняка есть шпионы.

В начале сентября к Марии, недавно вернувшейся в Хансдон, приехал с визитом из Хэдхэма Николас Ридли, протестантский епископ Лондонский. Несмотря на диаметрально противоположные взгляды на вопросы веры и излишний религиозный пыл епископа, Мария высоко ценила его за искренность, а потому приветствовала гостя в самой любезной манере, памятуя о том, как он был добр к ней, когда умирал ее отец.

Устроившись перед камином, они завели дружескую беседу на общие темы, а затем Ридли предложил свои услуги для духовного окормления домочадцев Марии, обещав в следующее воскресенье приехать в Хансдон и прочитать проповедь.

– Я могу также привезти вашему высочеству кое-какие книги и религиозные трактаты, – сказал он.

Перед епископом определенно поставили задачу обратить Марию в протестантизм, и она была глубоко разочарована.

– Я не стану посещать протестантское богослужение! – отрезала она.

– Мадам, уверен, что вы не станете отвергать слово Божье, – попытался урезонить ее Ридли.

– Я не знаю, что вы называете словом Божьим, – вспыхнула Мария. – Слово Божье стало совсем не тем, каким оно было во времена моего отца.

– Испокон веков слово Божье оставалось неизменным, но в одни времена его понимали и трактовали лучше, чем в иные, – парировал епископ.

– Если бы мой отец был жив, вы не осмелились вести подобные речи! – возмутилась Мария. – Ну а что касается ваших книг, то я, хвала Господу, не читала ни одной из них. Не читала и не собираюсь читать! – Мария встала, давая понять, что визит окончен, и, уже прощаясь с Ридли, добавила: – Милорд, я признательна вам за визит, но не за ваше предложение окормлять меня и моих домочадцев.

* * *

Шейфве выразил официальный протест против недавних действий Совета в отношении Марии, однако советники ответили, что король настаивает на неукоснительном соблюдении своих законов и ни для кого, даже для своей сестры и наследницы, не намерен делать исключение.

Проходили недели, и Мария поняла, что Совет каким-то чудесным образом оказался не в курсе того, что происходит в ее доме. А если советники что-то такое и знали, то не предпринимали никаких шагов для пресечения крамолы. В глубине души Мария не сомневалась, что им известно о тайных мессах, проводимых для узкого круга лиц, и у нее, естественно, возникал вопрос: вызвано ли это боязнью расправы со стороны императора? Несмотря на масштаб военных расходов Карла, в его распоряжении по-прежнему имелось больше ресурсов, чем у Англии, и при возникновении провокации он мог легко сместить направление удара с Франции на Англию. Мария надеялась, что было принято негласное решение считать, будто она соблюдает закон.

Узнав, что осенью Уорику был присвоен титул герцога Нортумберленда, Мария лишь презрительно фыркнула, ибо он, безусловно, был этого недостоин. И одновременно маркизу Дорсету пожаловали титул герцога Саффолка, и, таким образом, Фрэнсис, кузина Марии, стала герцогиней; несколько лордов получили пэрство. Мария подозревала, что Нортумберленд, пользуясь близостью к королю, усиливал свое влияние на него.

В октябре стало известно, что Сомерсета снова посадили в Тауэр по обвинению в измене и заговоре, после чего у Марии невольно возник вопрос: не участвовал ли он в интригах с целью сместить новоиспеченного герцога Нортумберленда. Старинной подруге Марии, герцогине Сомерсет, теперь уже не пыжившейся от гордости, разрешили присоединиться к мужу. Мария понимала, что на благополучный исход дела рассчитывать не приходится, и почти сочувствовала свергнутому герцогу.

Тем временем королевский двор готовился к государственному визиту королевы-регента Шотландии. Марию пригласили на официальный прием, однако она сочла за благо отказаться под предлогом нездоровья. С глаз долой – из сердца вон! Во избежание дальнейшего давления на нее в вопросах религии и от греха подальше.

А потом Мария узнала, что ее молодая кузина леди Джейн Грей будет присутствовать на приеме вместе с родителями. Мария вспомнила эту худенькую, невзрачную девушку в унылых платьях и, поддавшись порыву, отправила ей по такому случаю роскошное платье из золотой парчи и бархата с отделкой из тончайшего кружева с золотыми нитями. Уже позже от своих друзей при дворе она узнала, что Джейн выглядела весьма привлекательно в подаренном платье. Елизавета же явилась в строгом черном наряде. Мария живо представила себе, какой фурор произвела ее рыжеволосая сестра, которая наверняка выглядела потрясающе, как, впрочем, и было задумано. Господи помилуй, она становилась все больше похожа на свою мать!

В декабре Сомерсета судили в Вестминстер-холле, приговорив к смертной казни. Приговор вызвал массовые народные протесты, поскольку Сомерсет пользовался популярностью у простого народа. В ответ Нортумберленд устроил в Гайд-парке большой сбор латников. Это стало демонстрацией силы, направленной на то, чтобы предостеречь людей от попытки провоцировать тех, кто не чета им. Мария радовалась, что сидела в сельской глуши и все прошло мимо нее. Она жалела Сомерсета, и, хотя никогда не была о нем высокого мнения, он определенно казался ей меньшим злом, чем Нортумберленд.

Мария получила письмо от императора, который укорял ее за то, что она пропустила прием в честь королевы Шотландии. Будучи наследницей престола, писал император, она должна пользоваться любой возможностью появиться на публике. Мария ответила, что собиралась навестить брата в новом году, но отказалась от этой идеи, так как не хотела посещать протестантские богослужения. Император должен понимать, что в обозримом будущем ей лучше держаться подальше от королевского двора.

Рождество она провела в Тилти в качестве гостьи новоиспеченных герцога и герцогини Саффолк. Джейн Грей поблагодарила Марию за подарок, но сделала это без удовольствия и определенно под принуждением. Более того, она явно не оценила прекрасное ожерелье из жемчуга и рубинов, подаренное Марией на Крещенский сочельник. Смешная девчонка! Впрочем, уже не девчонка, а зрелая шестнадцатилетняя девушка, из-за своей миниатюрности казавшаяся моложе. Джейн была начитанной и смышленой, но слишком серьезной. Марии всегда казалось, что эта девица смотрит на нее критически, пристрастно, неодобрительно… Похоже, в мире полно своевольных детей.

Кузина Фрэнсис была с Марией довольно приветлива, в своей обычной резкой манере, а Саффолк оставался все тем же грубоватым здоровяком, помешанным на охоте. Они проявили к гостье радушие, однако она почувствовала подспудное напряжение, обусловленное религиозными противоречиями. Мария не взяла с собой отца Холла и уклонилась от присутствия на протестантских богослужениях в фамильной часовне. Довольно быстро поняв, что хозяевам не терпится от нее избавиться, в январе она с удовольствием вернулась домой.

Глава 26

1552–1553 годы

Сомерсету отрубили голову. У Марии болело сердце за его вдову и детей, а также за юного короля, которому пришлось подписать смертный приговор еще одному дяде. Что сказала бы королева Джейн, если бы знала, что родной сын посылает ее братьев на смерть? Хорошо, что Джейн уже нет с ними, да упокой Господь ее душу!

В марте всех троих помощников Марии без лишнего шума выпустили из Тауэра. Им разрешили вернуться на прежнюю службу, за что Мария была премного благодарна. Они пережили тяжелую зиму и теперь наслаждались свободой, но она знала, что не должна обременять их новыми секретами, а потому не призналась в тайном проведении мессы. Жизнь снова вошла в спокойное русло, и Мария была решительно настроена ничего не менять.

Следующей зимой она, к своему удивлению, получила даже не одно, а несколько почтительных, можно сказать, дружеских писем от Нортумберленда, который информировал ее о государственных делах, сообщал придворные новости и даже предложил вернуть ей герб, который она получила в детстве как единственная наследница своего отца. Затем Нортумберленд обещал выделить ей пятьсот фунтов на восстановление разрушенных дамб в ее поместьях в Эссексе. Все это ставило Марию в тупик: столь внезапный разворот на сто восемьдесят градусов казался подозрительным.

Она поинтересовалась у своих друзей при дворе, все ли там в порядке. Король выглядит усталым, писали они. Он очень долго восстанавливал здоровье после оспы, которой переболел весной, но сейчас уже пошел на поправку.

У Марии тут же возник вопрос: насколько правдив полученный ответ? Могло ли такое быть, что Эдуард – боже упаси! – болен гораздо серьезнее, чем думают окружающие, и теперь Нортумберленд ищет благосклонности наследницы престола? Что ж, если все дело в этом – она молилась, чтобы ее предчувствия не оправдались, – то ему придется еще раз подумать!

В январе пришло письмо от Шейфве. Тот писал, что опасается за здоровье короля.

Эдуард сильно кашляет и стремительно теряет вес. Мадам, я боюсь, что приближается кризис. Милорд Нортумберленд взял под контроль казну и накапливает внушительные суммы денег.

Марию встревожило это послание, которое пришло сразу после приглашения Нортумберленда на представление масок по случаю Сретения, которое разыграет детская труппа. На сей раз Мария не стала колебаться. Она должна была поехать ко двору и своими глазами увидеть, что происходит.

В феврале она поехала верхом в Лондон, как всегда с пышной свитой, состоявшей из рыцарей и придворных дам, а также нескольких лордов, присоединившихся к ней по дороге. Когда до Сити остался час езды, Мария, к своему удивлению, увидела Нортумберленда, встречавшего ее в сопровождении ста всадников.

– Добро пожаловать, ваше высочество, – низко поклонившись, сердечно приветствовал ее Нортумберленд.

Его трудно было упрекнуть в недостатке учтивости: он проводил Марию прямо до монастыря Святого Иоанна в Клеркенвелле.

– Его величество, – извиняющимся тоном произнес Нортумберленд, когда они ехали бок о бок в сторону Клеркенвелла, – слишком болен, чтобы принять ваше высочество. Он лежит с лихорадкой в постели, но, надеюсь, завтра он будет чувствовать себя лучше.

Мария не знала, что и думать. Ее встревожило письмо Шейфве и удивляла разительная перемена в поведении Нортумберленда. Неужели Эдуард действительно болен? И насколько серьезна его болезнь?

На следующее утро она отправилась верхом в Уайтхолл, где в дворцовых воротах ее ждали Нортумберленд и все члены Совета, которые приветствовали ее так, словно она была правящей королевой. У Марии сжалось сердце. Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что Эдуард серьезно болен и все ждали ее восшествия на престол. И все-таки она не верила Нортумберленду. От него можно было ожидать любого злодейства.

Три дня Мария провела при дворе в ожидании встречи с королем, однако он был слишком болен, чтобы принять сестру. До нее дошли циркулирующие во дворце слухи. Люди открыто говорили, что королю дали медленно действующий яд, а кто-то считал, будто он уже умер. И Мария облегченно вздохнула, попав наконец в королевскую спальню.

У нее перехватило дыхание от потрясения, поскольку, судя по внешнему виду Эдуарда, он был явно не жилец, какой бы недуг ни терзал его бедное тело.

– Не стоит так волноваться, любезнейшая сестра, – прохрипел он. – Я выгляжу хуже, чем себя чувствую. Я уже иду на поправку и очень рад вас видеть.

Он явно бодрился, поскольку казался опухшим и страшно бледным.

Они беседовали о приятных вещах, избегая скользкой темы религии. Внезапно Эдуард зашелся в приступе мучительного кашля, после которого на подушке остались капли крови. Мария в ужасе уставилась на кровавые пятна; ей было страшно представить, что это значило.

– Могу я вам что-нибудь принести? – спросила она, пытаясь найти успокоение в практических вещах.

– Нет, – хрипло ответил он, когда приступ прошел.

Брат выглядел таким измученным, что Мария ушла, оставив его спать.

Она не слишком удивилась, когда в тот же день узнала, что представление масок отменили и детей отпустили домой. Она тоже отправилась домой, в ее душе царило смятение. Марию тревожил не только Эдуард – кровь, безусловно, была симптомом смертельной болезни, – но и Нортумберленд, намерения которого оставались туманными. Он что, действительно собирался приветствовать ее как королеву, когда придет время, если допустить, что оно непременно придет? Или он что-то скрывал, пытаясь усыпить бдительность?

Через неделю она вернулась в Бьюли, и Шейфве сообщил, что здоровье короля улучшилось настолько, что позволило ему присутствовать на открытии сессии парламента, но люди были потрясены тем, как сильно он сдал. Теперь король отбыл в Гринвич под тем предлогом, что болезнь его несерьезная и он скоро выздоровеет. Несколько спокойных недель на свежем воздухе станут лучшим лекарством.

Мария молилась, чтобы это было правдой, но не могла не думать о том, что случится, когда он умрет. В таком случае она займет трон, по праву престолонаследия и согласно воле отца. Однако ни Нортумберленд, ни Эдуард не выказывали особого уважения к законам покойного короля. Нортумберленд наверняка понимал, что если Мария станет королевой – это приведет к возрождению католицизма в стране, объявлению протестантизма вне закона и положит конец его власти. Мария содрогнулась. Как она может считать себя в безопасности, имея столь сильного противника, который все поставил на кон? Впрочем, народ любит свою принцессу и наверняка не потерпит нарушения ее прав. А вдруг с ней покончат тайно? Мария не сомневалась, что герцог пойдет на убийство, если сочтет это выгодным для себя.

Она продолжила жить своей обычной жизнью, пребывая в состоянии глубокого волнения. Утешение она находила лишь в посещении мессы, поскольку слишком хорошо понимала, что многие из окружения Нортумберленда будут в ужасе от ее восшествия на престол, ведь она была твердой сторонницей католической веры и имперских интересов. Кое-кому из влиятельных людей было что терять, если Мария станет королевой, а другие опасались вмешательства императора в дела Англии.

Марию расстраивало отсутствие информации о короле, который, похоже, скрылся в недрах Гринвича и давно не показывался на публике. Все строили догадки насчет состояния его здоровья, и, судя по подобострастному поведению слуг Марии, они, похоже, были уверены, что их хозяйка в скором времени станет королевой. Все это изрядно печалило ее, так как стать королевой она могла лишь после кончины Эдуарда, но сама мысль о смерти брата казалась невыносимой.

Недели тянулись безумно медленно. В мае она узнала от Шейфве, что леди Джейн Грей вышла замуж за Гилфорда Дадли, одного из младших сыновей Нортумберленда; роскошная церемония бракосочетания проходила в Дарем-хаусе на Стрэнде. Свадьба была двойной, так как Катерина, сестра Джейн, также сочеталась браком с лордом Уильямом Гербертом, сыном графа Пембрука, союзника и друга Нортумберленда.

Однако король не присутствовал на свадьбе, и это немало встревожило Марию. Эдуард питал слабость к пышным церемониям, тем более что невесты приходились ему кузинами. К тому же ее разгневала дерзость Нортумберленда, осмелившегося породниться с представителями королевского дома, что, несомненно, соответствовало его желанию бесповоротно связать себя с королем и ничего хорошего Марии не сулило.

К ее величайшему удивлению, Нортумберленд начал присылать ей оптимистические сводки о состоянии здоровья короля. Эдуард идет на поправку. И очень скоро ему станет гораздо лучше. Она этому не верила. Шейфве утверждал обратное.

В июне Мария, будучи больше не в силах бороться с волнением, поделилась с послом своими страхами относительно того, что ее могут выкинуть из очереди на престол и даже убить. «Умоляю, узнайте у императора, что мне делать», – слезно просила она. Но, не получив ответа, начала подозревать, что ее корреспонденцию перехватывают.

В конце июня Шейфве сообщил ей тревожные новости, что Нортумберленд изменил порядок престолонаследия. Впрочем, деталей посол не знал.

Замысел герцога лишить Вас короны стал более чем очевиден. Он будет с Вами лицемерить, пока король жив, а потом выкрадет Вас на том основании, что Ваше восшествие на трон погубит страну и приведет к установлению в Англии католической веры. Но когда до этого дойдет, его сподвижники могут отказаться от герцога, которого ненавидят за тиранию, тогда как Ваше Высочество повсеместно пользуется народной любовью. С Вашей помощью Нортумберленд может быть повержен.

Тщетные надежды, подумала Мария, дрожавшая от страха и гнева. Мог ли посол все превратно истолковать? Она не могла разделить его оптимизма, а узнав, что за нее и Елизавету больше не молятся во время богослужений в церкви, поняла, что нужно готовиться к худшему.

У нее отлегло от сердца, когда Шейфве сообщил, что император, обеспокоенный положением Марии и вообще ситуацией в Англии, под предлогом предоставления своих услуг в связи с болезнью Эдуарда отправил в помощь послу троих своих эмиссаров. Однако их истинной миссией было уговорить Нортумберленда изменить свои тайные планы на престолонаследие, защитить интересы Марии и развеять страхи англичан, передав им заверения императора, что она выйдет замуж за англичанина, а не за иностранца.

Они попросят Ваше Высочество сделать заявление, что Вы не собираетесь осуществлять кардинальных изменений ни в иностранных делах, ни в религии и что простите всех советников, давших Вам повод оскорбиться. Если Вы согласитесь принять данный совет, то причин для возражений не будет.

Мария положила письмо посла и подошла к окну, посмотрев невидящими глазами на сад внизу. Похоже, снова придется поступиться принципами, что противоречило ее натуре. Она знала, что должна это сделать ради собственной безопасности, но когда-нибудь, в один прекрасный день, она вернет истинную веру в эту забытую Богом страну. Ну а пока она будет готовиться к выполнению величайшей миссии, которую собирается возложить на нее Господь, чего бы ей это ни стоило. Она постарается сделать все, чтобы мать и бабушка ею гордились.

* * *

В начале июля Мария находилась в Хансдоне, когда получила уведомление из Совета с требованием посетить короля в Гринвиче. К уведомлению было приложено письмо от Нортумберленда, где говорилось, что ее присутствие будет большим утешением для короля.

Поблагодарив посланца, она отослала его прочь и поспешила в кабинет, чтобы посоветоваться со своими помощниками и придворными дамами.

– Я уверена, что мой брат находится в критическом состоянии, – преодолевая панику, произнесла Мария. – Но я не доверяю герцогу. Я одинокая женщина со слабым здоровьем, не слишком влиятельная и без могущественных друзей. И я нахожусь в затруднении. Как мне ответить на вызов герцога?

– Это может быть уловкой, чтобы заманить ваше высочество в Гринвич, – веско произнес сэр Роберт. – Они хотят убрать вас с дороги. В лучшем случае вас посадят в тюрьму, а в худшем…

От его слов у Марии внутри все похолодело.

– Вы только что подтвердили мои самые страшные подозрения. Однако у меня имеются определенные обязательства по отношению к брату, тем более сейчас, когда он при смерти. Я поеду в Гринвич, – заявила она.

– Нет, мадам! – в отчаянии воскликнула Сьюзен.

– Я должна! – отрезала Мария. – Никогда себе не прощу, если не смогу оправдать ожиданий своего брата.

– Тогда да поможет вам Бог! – вздохнул сэр Роберт. – Вы подвергаете себя опасности. Как только король умрет, они попытаются вас схватить.

– Господь меня не оставит. – Покинув своих приближенных, она удалилась в часовню, опустилась на колени перед распятием на алтаре и страстно прошептала: – На Тебя, Господь, уповаю! Не дай мне оказаться в заточении! Если Господь за нас, то кто может быть против нас?

* * *

Из Хансдона Мария выехала в сопровождении пышной свиты и вечером шестого июля достигла Ходдесдона. А там, к своему ужасу, обнаружила, что ее уже ждет сэр Николас Трокмортон, один из приспешников Нортумберленда. Итак, они следили за ней! Но когда она развернула лошадь, собираясь ехать в другом направлении, он упал перед Марией на колени прямо посреди пыльной дороги.

– Ваше высочество, не уезжайте! – воскликнул он. – Я приехал сюда как ваш друг и с большим риском для себя, чтобы предупредить вас.

Мария остановилась:

– Но откуда мне знать, что вас не подослал ко мне Нортумберленд?

– Клянусь всеми святыми, что это не так! – заявил сэр Трокмортон. – Я тоже придерживаюсь истинной веры и не хочу, чтобы ваше высочество втаптывал в грязь узурпатор. Они собираются сделать леди Джейн королевой.

Мария не верила своим ушам:

– Но я и моя сестра Елизавета стоим перед ней в очереди на престол!

– Но только не согласно новой схеме, подписанной его величеством. Он намерен сделать так, чтобы престол наследовали исключительно протестанты. Вы обе лишены прав наследования.

– Что это за схема?! – вспыхнула Мария. – Она не будет иметь силы при наличии Акта о престолонаследии!

– Конечно нет, – согласился сэр Николас. – Но у них вообще нет никакого уважения к юридическим тонкостям. Это документ, составленный лично королем.

Итак, Эдуард предал ее, Марию, и предал Елизавету, сестру, которую якобы любил.

– Он еще жив? – спросила Мария.

– Не знаю, но, когда я уезжал, он был в очень плохом состоянии. Предупреждаю вас, мадам, вызов в Гринвич – это ловушка. Вам следует держаться подальше от королевского двора и незамедлительно отправиться на север, в один из ваших замков в восточных графствах, где вас будут охранять надежные люди.

Инстинктивно почувствовав, что он говорит правду, Мария мгновенно приняла решение.

Она собрала вокруг себя свиту и передала им слова Трокмортона. К ее величайшему облегчению, все сошлись на том, что нужно последовать его совету.

Мария поблагодарила сэра Николаса, пообещав однажды щедро вознаградить. Не слезая с седла, она поспешно написала записку императорскому послу с целью проинформировать его, что намерена провозгласить себя королевой, как только узнает о смерти короля; вторую записку она отправила Нортумберленду, сообщив ему, что больна и не в состоянии путешествовать.

Оставив при себе лишь Сьюзен, Джейн Дормер и шестерых вооруженных мужчин из своего ближайшего окружения, Мария отправила остальных домой.

– Ну а теперь в Кеннингхолл! – воскликнула она.

* * *

Они ехали верхом всю ночь – так быстро, как позволяла сгустившаяся тьма, поскольку дороги были ухабистыми, а луна находилась еще только в первой четверти. Они разговаривали вполголоса, чтобы сберечь силы для предстоявшего длинного пути.

– Остается только молиться, чтобы мы могли благополучно добраться туда, – сказала Мария. – Если моя борьба за корону окажется неудачной, оттуда мне будет удобнее совершить побег по морю во Фландрию. Лоустофт находится не так уж и далеко.

– Мадам, они могут это предусмотреть, – ответила Сьюзен, пришпоривая лошадь. – У побережья будут стоять военные корабли на случай, если вы захотите покинуть королевство.

– Действительно, могут, – мрачно проронила Мария. – Но мы должны всех перехитрить.

Несмотря на все «но», Мария, как ни странно, была совершенно спокойна и уверена в себе. Она находилась под защитой Всевышнего. Именно для этого Он и провел ее через тяжкие годы испытаний.

– Мадам, не забывайте, что все военные силы страны находятся в распоряжении Нортумберленда. Нам навряд ли удастся поднять достаточно людей, чтобы противостоять ему.

– Это мы еще посмотрим! – воскликнула Мария. – Я пока не собираюсь сдаваться. Ведь на кону стоит королевство.

* * *

К вечеру следующего дня, измученные, вспотевшие и грязные, они прибыли в Соустон-холл, возле Кембриджа, особняк видного католика Джона Хаддлстона. Он радушно встретил Марию и, несмотря на все уговоры не подвергать себя опасности, даже пошел на нарушение закона, отслужив в ее присутствии мессу. Как потом догадалась Мария, хозяин дома просто не верил, что ему угрожала опасность, – теперь уже нет. Тем не менее она молилась, чтобы Господь сохранил ее брата, так как не могла забыть того маленького мальчика – главную драгоценность отца, – которого когда-то любила. Эдуард должен жить, хотя бы во имя отца.

Рано утром, восстановив силы после живительного ночного отдыха, помывшись и переодевшись в чистую одежду, предоставленную женой хозяина, Мария выехала со своим маленьким отрядом в сторону Бери-Сент-Эдмундса, где ее восторженно встречали местные жители, выбежавшие посмотреть на наследницу престола.

Мария остановилась на ночлег в Юстон-холле, вблизи Тетфорда, в доме своей подруги леди Бург. Во время ужина в дверь громко постучали, и Мария вскочила, готовая бежать. Она решила, что ее выследили люди Нортумберленда, но это был ее ювелир, мастер Рейнс, который вошел в зал запыхавшийся, в заляпанной грязью одежде.

– Ваше величество, – опустившись перед ней на колени, произнес он, – король умер. Да здравствует королева!

В этот момент Мария не испытала ни печали, ни ликования.

– Кто вас послал? – с подозрением в голосе спросила она, опасаясь, что это какая-то хитрость с целью вернуть ее в Лондон.

– Сэр Николас Трокмортон, мадам.

– Благодарю вас, мастер Рейнс. – Отпустив ювелира, Мария повернулась к хозяйке дома. – Я сомневаюсь, можно ли доверять сэру Николасу Трокмортону. Он действительно предупредил меня, что я должна укрыться в своих поместьях, но чего ради он решил мне помогать? Ведь сэр Николас является сподвижником Нортумберленда.

– Ваше высочество, возможно, вы правы, – сказала леди Бург; ее лицо под вдовьим чепцом стало еще бледнее. – А что, если это наживка, чтобы заманить вас в ловушку?

– Или, возможно, Нортумберленд провоцирует меня на то, чтобы я объявила себя королевой, тогда как мой брат все еще жив. В таком случае я буду виновна в государственной измене, и меня можно будет на законных основаниях устранить. Пожалуй, мне стоит попридержать новость, которую привез мастер Рейнс, и продолжить путь… в надежде на подтверждение из другого источника.

– Да, мадам, так будет лучше всего. А я никому не скажу, что вы были здесь.

* * *

Мария встревожилась, когда, подъехав к Нориджу, увидела, что жители закрыли ворота прямо у нее перед носом. Она незамедлительно повернула назад, но догнавший беглецов местный житель предупредил, что лорд Роберт Дадли, сын Нортумберленда, собрал войско, намереваясь взять их небольшой отряд в окружение. После тревожного сообщения Мария поменялась одеждой с одной из своих служанок и во весь опор помчалась в Кеннингхолл. Уже подъезжая к дворцу, она услышала за спиной стук копыт, отчего ее сердце испуганно екнуло, но, увидев на всаднике ливрею императора, облегченно вздохнула.

Шейфве отправил за Марией своего секретаря, которого она знала и которому могла доверять.

– Ваше высочество, король умер, – упав посреди дороги на колени, произнес запыхавшийся гонец.

Мария, объятая невыносимой печалью, осенила себя крестным знамением. Итак, это оказалось правдой. Несчастный, заблудший мальчик… Но сейчас горевать было не время, поскольку гонец продолжил говорить:

– Мой господин велел передать вам, что не стоит надеяться одержать верх над Нортумберлендом. Вам также не удастся покинуть Англию. Путь отрезан военными кораблями, стоящими на рейде вдоль всего восточного побережья. Герцог послал за вами своего сына, а потому будет разумнее, пока не поздно, вступить в переговоры. – Гонец нервно оглянулся, словно желая убедиться, что лорд Роберт Дадли не идет за ним по пятам.

– Благодарю вас, добрый господин, – сказала Мария. – Я пришлю послу ответ, когда у меня будет время подумать, как мне следует поступить.

Внезапно она заметила, что сопровождавшие ее дамы и джентльмены спешились и опустились перед ней на колени. Только сейчас она осознала тот факт, что стала королевой – пусть не фактически, но хотя бы по праву. Она протянула руку для поцелуя, и буквально каждый из приближенных так жадно припал к этой руке, что на ее глаза навернулись слезы.

– Благодарю вас всех, мои дорогие друзья, – произнесла Мария. – А теперь мы должны поднажать. Время праздновать еще не пришло.

* * *

Когда она достигла Кеннингхолла, к ней присоединились тридцать лояльных джентльменов со своими людьми. Для нее было огромным облегчением увидеть перед собой величественный кирпичный особняк и ров старинного замка. Когда она вошла в парадный зал, украшенный четырнадцатью гобеленами, на которых были запечатлены подвиги Геракла, то сразу почувствовала себя в безопасности. В оружейном зале находились приличные запасы оружия. Но самое главное, Марию ждали трое ближайших помощников, приехавших верхом из Хансдона. Они уже узнали о кончине короля, хотя и не от советников, не удосужившихся передать в Хансдон экстренные новости, и низко поклонились своей госпоже, приветствуя ее как королеву.

Мария созвала придворных в парадный зал. Когда все собрались, она поднялась с кресла на возвышении и сказала:

– Леди и джентльмены, мне необходимо выполнить свой тяжелый долг и сообщить вам, что наш суверен король Эдуард отдал свою душу Господу. В соответствии с Актом о престолонаследии и завещанием короля Генриха я объявляю себя законной королевой Англии, по закону Божьему и закону человеческому.

Услышав оглушительные крики искренней радости, Мария была глубоко тронута. Тем не менее имелись практически непреодолимые препятствия, с которыми нужно было справиться, чтобы стать королевой не только формально, но и фактически. Во-первых, следовало уведомить Нортумберленда о ее намерениях. В тиши своего кабинета Мария написала членам Совета письмо, выдержанное в хорошо узнаваемом стиле королевского приказа. Она написала, что опечалена кончиной своего брата, но повинуется воле Господа. После чего напомнила им о пунктах завещания ее отца.

Мы верим, что нет ни одного истинного подданного, способного делать вид, будто он не знает об условиях завещания. А потому с Божьей помощью мы должны заявить о своем праве на королевский титул.

Ей кажется странным, продолжила она, что брат скончался несколько дней назад, а они даже не потрудились поставить ее в известность. Однако она верила в их лояльность и готовность ей служить, а также в то, что они, будучи благородными людьми, поступят как должно. Она дала ясно понять, что знает об их планах, при этом тактично предположив, что к вероломству их подтолкнули политические соображения.

Тем не менее, милорды, мы благосклонно относимся к вашим поступкам, будучи готовы полностью и добровольно помиловать вас, дабы избежать кровопролития и отмщения. Мы верим, что вы должным образом воспримете эту милость, чтобы не вынуждать нас прибегнуть к услугам наших истинных подданных и друзей в нашем правом деле. А посему, милорды, мы просим и требуем, во имя ваших обязательств перед Господом и нами, чтобы вы ради сохранения чести и гарантии вашей безопасности провозгласили наше право и правовой титул на корону и управление этим королевством в городе Лондоне и других местах.

Подписавшись как королева, Мария вручила письмо своему посланцу. Она направила копии письма в большие и малые города по всему королевству, а также тем, кто занимал государственные должности, призвав всех преданных людей присягнуть ей на верность как своему суверену. Затем она объявила, что будет поддерживать в Англии религию, учрежденную покойным братом, и не станет затевать решительных перемен. Несомненно, это был чисто популистский жест, но местные дворяне со своими арендаторами сразу поспешили в Кеннингхолл, предлагая вооруженную помощь.

Мария была довольна тем, с какой скоростью самые достойные английские мужья отзывались на ее призывы, – казалось, все они только того и ждали.

Первым прибыл сэр Генри Бедингфилд из Оксбург-холла в Норфолке, чей отец был тюремщиком матери Марии в черные дни 1530-х годов. Мария тепло приветствовала его, поскольку это было похоже на искупление. Затем приехал состоятельный сэр Ричард Саутвелл со своими людьми; он доставил оружие, деньги и провиант. За ним последовал граф Бат и граф Сассекс, причем оба со своими единомышленниками. Теперь народ прибывал толпами: из восточных графств и из еще более дальних земель. Вскоре вокруг Кеннингхолла возник военный лагерь, с каждым часом становившийся все больше. Марии сообщили, что люди по всей стране провозглашают ее королевой. Она обходила лагерь, приветствуя и благодаря сподвижников, и, к своему величайшему удивлению, обнаружила, что на ее сторону перешли не только католики, но и протестанты, желавшие видеть на троне законную наследницу.

Вскоре стало очевидным, что ей следует переместиться в крепость побольше, укрепленную получше. Тогда Мария двинула свое войско на юг, в Саффолк, в сторону замка Фрамлингем, находившегося в пятнадцати милях от побережья. Это была мощная крепость, окруженная стенами длиной сорок футов и толщиной восемь футов. Посмотрев на тринадцать огромных башен, Мария сразу поняла, что здесь она будет в безопасности. И пусть лорд Роберт Дадли делает все, что в его силах!

Она едва не расплакалась, увидев в оленьем парке перед замком толпу местных жителей, которые собрались, чтобы засвидетельствовать ей свою преданность. Под их восторженные крики она подняла на бастионе свой штандарт.

– Здесь, должно быть, больше пятнадцати тысяч вооруженных людей, – заметил Бедингфилд, который вместе с другими военачальниками стоял рядом с Марией, глядя на людское море внизу.

– Они пришли, потому что верят в правомерность притязаний вашего величества, – заявил Саутвелл.

– И потому что они вас любят, – подал голос сэр Роберт Рочестер.

Ряды сторонников Марии пополнялись день ото дня в основном за счет бесчисленных небольших групп простолюдинов, вооруженных косами, палками и всем, что попалось под руку.

Новости были прекрасными. Роберт Дадли потерпел поражение в Кингс-Линне и в ожидании подкрепления был вынужден отступить к Бери-Сент-Эдмундсу. А жители Нориджа, которые всего несколько дней назад закрыли городские ворота прямо перед носом у Марии, теперь признали ее королевой, прислав ей в знак своей доброй воли людей и снаряжение. Она была впечатлена, увидев, сколько жителей восточных графств поднялось на ее защиту. Но еще более удивительным было сообщение, что сэр Роберт Дадли провозгласил Марию королевой в Кингс-Линне. В итоге многие советники, наслышанные о ее триумфе, приехали предложить ей свою поддержку, для чего потихоньку покинули Тауэр, где находилась резиденция Джейн Грей. Сэр Эдмунд Пекхэм, королевский казначей, даже привез кое-какие королевские сокровища. Однако он и остальные лорды предупреждали Марию, что Нортумберленд собрал армию, чтобы выступить в направлении Ньюмаркета и перехватить Марию, когда она двинется на юг, на Лондон. Можно подумать, она способна совершить подобную глупость, зная, что он жаждет ее крови!

В душе Марии крепло ощущение, что удача повернулась к ней лицом. Лорды сообщили, что их коллеги-советники ждут развития событий, но на самом деле хотят провозгласить ее королевой. А военачальники были убеждены, что по численности их силы превосходят любую армию, собранную Нортумберлендом. Мария провела торжественный смотр своего войска, проехав верхом между стройными рядами воинов, выстроившихся у стен замка. Солдат было так много, что командиры потеряли им счет. Марию приветствовали криками и одобрительными возгласами. Люди кричали: «Да здравствует наша славная королева Мария!» и «Смерть предателям!» – и так оглушительно стреляли в воздух из аркебуз, что кобыла Марии в испуге попятилась. Успокоив лошадь, Мария спешилась и продолжила смотр пешком, преодолев целую милю от одного конца лагеря до другого. Она благодарила воинов за рвение, в ее глазах стояли слезы благодарности за их любовь и преданность. Приподнятого настроения не могла омрачить даже новость о том, что в Лондоне леди Джейн провозгласили королевой. С этой девчонкой можно будет запросто справиться. Нет, наибольшую угрозу представлял именно Нортумберленд, однако Мария не сомневалась, что стала ему достойным противником.

* * *

Всадники продолжали скакать в сторону замка, каждый час привозя свежие новости. Марию провозгласили королевой еще в четырех графствах. Сэр Уильям Паджет, один из главных советников, переметнулся на другую сторону и теперь планировал марш на Вестминстер. Казначей монетного двора сбежал со всем золотом из личного кошелька леди Джейн. В Лондоне распространялись листовки в поддержку Марии. Экипажи военных кораблей, стоявших на рейде у побережья Ярмута, взбунтовались. Матросы угрожали сбросить офицеров в море в случае отказа присоединиться к восставшим. И вскоре после этого две тысячи моряков со ста крупнокалиберными пушками прибыли во Фрамлингем. Даже епископ Хупер, ревностный протестант, призвал свою паству поддержать Марию. Поступали сообщения, что у Нортумберленда возникли трудности с вербовкой солдат, поскольку простой люд его не жаловал. Но при всем при том он со своей армией и всеми сыновьями, за исключением Роберта и Гилфорда, целеустремленно двигался на юг и уже находился на Кембриджской дороге.

– Если Нортумберленд поймет, что не сможет победить ваше величество, то провозгласит вас королевой, – сказал сэр Энглфилд, доставив Марии последние сообщения из Сити. – Похоже, он больше не может рассчитывать на лояльность членов Совета.

– Они смотрят, куда ветер дует, – ответила Мария. – Их волнуют не принципы, а лишь собственное благополучие.

– Вашему величеству не следует умалять значение их поддержки, – вмешался в разговор сэр Роберт. – Они вам понадобятся, когда вы вступите в свои права. Ведь ждать осталось недолго. Ваша армия насчитывает более тридцати тысяч человек, и численность продолжает расти. Все новые и новые города провозглашают вас королевой. Местные власти уже достаточно осмелели, чтобы вслух заявить о своей преданности вам.

– Вы, конечно, правы. – Мария попыталась улыбнуться, хотя душа пребывала в смятении, ведь все завертелось из-за трагической смерти совсем юного мальчика, и смерть эта чревата погибелью для многих других. – Я даже не подозревала, что народ настолько меня любит.

Тем временем к ней привели гонца.

– Ваше величество, герцог Нортумберленд прибыл в Кембридж. Его люди дезертируют в больших количествах, но он с оставшимися идет маршем на Бери-Сент-Эдмундс.

– Тогда это только вопрос времени, – заметил Бедингфилд.

В лагере Марии царил высокий боевой дух, который еще больше усилился после того, как лорд Вентворт перешел на ее сторону и, ослепляя блеском своих доспехов, приехал верхом вместе со своими латниками. Мария назначила графа Сассекса своим главнокомандующим, а Вентворта – его заместителем. После чего оставила их строить воинские ряды и составлять планы сражения.

* * *

Нортумберленд достиг Бери-Сент-Эдмундса, оказавшись всего в тридцати милях от Фрамлингема! Слух об этом распространился по лагерю, точно лесной пожар, и Мария, стоявшая на стене замка, морально готовилась к предстоящему сражению.

Она не слишком волновалась. К ней только что присоединился могущественный граф Оксфорд, который привел с собой двадцать тысяч человек. Нортумберленду оставалось только мечтать одолеть такое войско. Похоже, он и сам это понимал, поскольку вскоре стало известно, что он отступил к Кембриджу, где отчаянно пытался набрать добровольцев. Однако мужчины отказывались идти в армию и бунтовали. В отместку люди герцога грабили и жгли деревни. Марии стало дурно, когда она прочла донесения, ибо герцог и пальцем не пошевелил, чтобы пресечь мародерство. Теперь его солдаты дезертировали сотнями.

Вскоре Марии сообщили, что все советники, кроме троих, отвернулись от Нортумберленда и покинули Тауэр, оставив леди Джейн в полном одиночестве. Они отправились в замок Байнардс, лондонскую резиденцию графа Пембрука, где граф Арундел, поспешно оставивший Джейн, провозгласил Марию королевой и уговорил остальных последовать его примеру. Была назначена награда тому, кто задержит Нортумберленда. Советники отправились в собор Святого Павла, чтобы возблагодарить за избавление королевства от предательства, и приказали отслужить там мессу. Это порадовало Марию больше, чем что бы то ни было. Она даже уронила слезу умиления.

Часть третья. Королева Мария

В наши намерения не входит ограничивать свободу совести других людей.

Мария I

Глава 27

1553 год

Мария сидела на троне, установленном на возвышении, в парадном зале Фрамлингема в окружении своих немногочисленных придворных. Она милостиво наклонила голову, когда вошедшие в зал граф Арундел и сэр Уильям Паджет упали перед ней на колени.

– Ваше величество, – произнес Арундел, – мы явились сюда, чтобы присягнуть вам на верность и сообщить, что вас провозгласили королевой в Лондоне. Мы привезли вам Великую печать Англии.

Выступивший вперед церемониймейстер взял у них вышитый бархатный мешочек с печатью и вложил в руки Марии. Она ждала, не сводя с коленопреклоненных советников сурового взгляда.

От волнения голос Паджета, обычно выдержанного и уверенного в себе, стал сиплым.

– Ваше величество должны знать, что мы и наши коллеги в Совете в глубине души всегда сохраняли вам лояльность. Но вследствие тлетворного влияния герцога Нортумберленда мы не смели открыто заявить о нашей преданности, поскольку опасались спровоцировать разорение и кровопролитие. Мы надеемся, что ваше величество примет наши искренние извинения.

Впрочем, Мария уже решила для себя, что навряд ли сможет заточить весь Тайный совет в Тауэр.

– Мадам, – не дав Марии ответить, вступил в разговор Арундел, – мы просим прощения за то оскорбление, что нанесли вам, признав леди Джейн нашей королевой.

После чего они с Паджетом театральным жестом достали кинжалы и, приставив острие себе к животу, подняли на Марию умоляющие глаза.

– Вам нет нужды накладывать на себя руки. – Мария милостиво улыбнулась; став победительницей, она могла позволить себе проявить великодушие. Ничто не должно было омрачать этот пьянящий момент, всем следовало разделить ее ликование. – Я с готовностью вас прощаю. Я счастлива, что удалось избежать вооруженного конфликта и что я стала королевой по воле народа. Господь сотворил чудо.

Ее сердце переполняла благодарность. Поднявшись, она провела советников и домочадцев в часовню, где тут же распорядилась вернуть на алтарь распятие. Она велела исполнить «Te Deum», и все присутствующие воздали хвалу Господу за чудо этой бескровной победы. Даровав ей столь поразительный триумф над врагами, Он одобрил ее восшествие на престол, скрепив это Божественной печатью. Она была королевой не только по праву владения, но и по воле Господа.

– И в доказательство своей преданности, – уже после мессы произнес Арундел, – мы с дозволения вашего величества отправимся в Кембридж и арестуем герцога.

Мария смотрела им вслед; она не сомневалась, что теперь они ее точно не подведут.

Арундел и Паджет так спешили попасть во Фрамлингем, что не стали ждать, когда Марию провозгласят королевой в Лондоне. Однако новости из столицы не заставили себя долго ждать. Когда лорд-мэр и олдермены Лондона сделали соответствующее заявление в приходе Чипсайд, вокруг них собрались несметные толпы народу. Официальным лицам пришлось локтями прокладывать себе дорогу к Кресту Элеоноры, где ждали герольды. Толпа встретила радостную весть оглушительным ревом.

Лондон, казалось, сошел с ума. Люди, бежавшие во всех направлениях, бросали в воздух шляпы с криками: «Леди Мария провозглашена королевой!» Горожане жгли на улицах костры, в приходских церквях звонили колокола, восторженные толпы отмечали восшествие Марии на престол. Шейфве сообщал, что трудно описать словами ту экзальтацию, свидетелем которой он стал.

Я еще ни разу не видел подобного народного ликования. По крайней мере, на моей памяти такого еще ни разу не было.

Казалось, все жители вышли на улицы, и отцы города поспешно сделали так, чтобы из фонтанов и труб било вино. Даже сановные олдермены и зажиточные купцы скинули официальные одежды и пустились в пляс вместе с остальными, весело распевая простонародные песни. Празднование длилось всю ночь до утра, люди приглашали друг друга вечером на обед. В тот день в каждой приходской церкви исполняли «Te Deum», а колокола не умолкали до самой ночи. «Такое чувство, – писал Шейфве, – будто каждый городской житель пребывал на небесах».

Мария не могла сдержать слез. Как жаль, что она не видела народного ликования собственными глазами! Она много времени проводила в часовне, вознося благодарность Богу за все Его милости и убеждая себя в том, что эти пышные празднования были не только в честь ее, Марии. Нет, народ отмечал торжество права, а она являлась лишь сосудом, в котором содержалось то самое право, а потому не должна поддаваться греху гордыни.

Пока шла усиленная подготовка к грядущему переезду в Лондон, Мария летала словно на крыльях. Она радовалась возможности снова открыто проводить богослужения, слушать мессу без страха расправы, видеть, как с лиц любимых слуг исчезает тень тревоги.

И вот, пребывая на вершине блаженства, Мария вдруг вспомнила о леди Джейн, ставшей пешкой в смертельной игре Нортумберленда. Она по-прежнему находилась в Тауэре, превратившемся для нее в тюрьму, поскольку Совет распорядился выставить у дверей охрану. Родители Джейн скрылись, оставив дочь на милость судьбы, с неодобрительной усмешкой вспомнила Мария. Как они могли поступить так с собственным ребенком, оказавшимся в опасности? Ведь, по слухам, Джейн вовсе не стремилась быть королевой, ее силой заставили надеть корону.

Мария высказала свою точку зрения Сьюзен и сэру Роберту, когда однажды вечером об этом зашел разговор.

– Да, мадам, однако, приняв это предложение, она совершила государственную измену, – напомнил сэр Роберт.

– Но она еще так молода, – подала голос Сьюзен.

– Достаточно взрослая, чтобы отличать добро от зла, – сурово проронил сэр Роберт.

– И все же не настолько, чтобы противостоять объединенной воле Нортумберленда и Тайного совета, – вспомнив, как страшно ей было противостоять им всем, заметила Мария. – Я буду к ней снисходительна. – Она сделала вид, что не заметила, как сэр Роберт покачал головой.

* * *

– Надо же, как легко и просто трусы меняют свои убеждения, – пробормотала Мария, читая письмо от Паджета, где тот описывал арест Нортумберленда и его сына, сэра Роберта Дадли.

Герцог уже покорился Марии и велел своему герольду провозгласить ее королевой на рыночной площади Кембриджа. Герцог даже бросил свою шляпу в воздух и прокричал: «Боже, храни королеву Марию! Боже, храни королеву Марию! Боже, храни королеву Марию!» И велел отслужить мессу. После чего попытался скрыться, но Арундел ворвался в его резиденцию и арестовал именем королевы.

К этому времени Мария успела распустить свою армию, собравшуюся во Фрамлингеме, и теперь скакала на юг во главе большого отряда. Она была в восторге от приема, оказанного ей в Ипсвиче, где отцы города встретили ее за городскими воротами, презентовав большой кошель с золотом. Когда она проехала верхом по улицам, запруженным ликующими толпами, группа ангелоподобных маленьких мальчиков вручила ей сердце из чистого золота с надписью «Сердце народа», тем самым растрогав ее до слез. Мария остановилась в Уингфилд-хаусе, где приняла очередных перебежчиков, пришедших засвидетельствовать свое почтение и попросить прощения. В ходе продвижения их отряда на юг Марию встречали множество мужчин различного звания и общественного положения, некоторые желали вымолить прощение за предательство. Она тепло принимала их и даже соглашалась простить, но решительно отказалась общаться с самыми верными приспешниками Нортумберленда и его сыновьями. Она поймала себя на том, что не доверяет тем, кто лишь недавно переметнулся на ее сторону. Несмотря на внешнее радушие, некоторым из них она больше никогда не сможет доверять.

* * *

– Я знаю, люди гадают, за кого я могла бы выйти замуж, – как-то вечером сказала Мария, сидя за ужином в Бьюли. – Император лично велел своим послам не только поздравить меня с восшествием на престол, но и доходчиво объяснить, что мне необходимо выйти замуж, и как можно скорее, чтобы заручиться поддержкой супруга в нелегком труде управления государством и получить помощь в вопросах, в коих не разбираются дамы. Император посоветовал мне выбрать человека, которого я считаю наиболее достойным этой чести.

Мария не стала уточнять, что Карл предложил ей свои услуги при выборе мужа, дабы не давать повода считать, будто она действует по указке Испании и Священной Римской империи. Император, естественно, хотел бы, чтобы она заключила брак в интересах Габсбургов, однако Мария собиралась выйти замуж за одного из своих подданных, что стало бы удачным политическим ходом.

Сидевшие за столом лорды, похоже, с ней согласились.

– Быть может, вашему величеству стоит рассмотреть кандидатуру Эдварда Куртене, – сказал Вентворт, предлагая Марии кусок хлеба, чтобы подобрать соус с тарелки. – Он сидит в Тауэре со времен короля Гарри, но в его жилах течет старая королевская кровь Англии.

– Он слишком молод, – засомневалась Мария.

– Ему двадцать шесть лет, – заметил Оксфорд.

«На одиннадцать лет меньше, чем мне», – с грустью подумала Мария. Годы пролетели незаметно, и вот ей уже тридцать семь. Она и выглядела на свой возраст – зеркало не лгало. Люди превозносили ее красоту, хотя она знала, что то была банальная лесть. Она могла надеть, как и подобает королеве, самые роскошные платья, которые уже ждали в Бьюли, однако даже самые пышные наряды не могли скрыть субтильной фигуры или сделать моложе стареющее лицо. Золотисто-рыжие волосы по-прежнему оставались прекрасными, но брови над усталыми глазами были постоянно нахмурены, а рот сжат в узкую полоску. Какой мужчина сочтет ее желанной, особенно если он молод и полон сил? Кроме того, она чувствовала себя иссохшей не только снаружи. При мысли о том, что означает замужество, внутри все сжималось. Она никогда до конца не понимала, что именно происходит между мужчиной и женщиной в постели, лишь знала, что это необходимо для зачатия детей… и что это чрезвычайно непристойно и немного постыдно.

– Прямо сейчас я не могу думать о замужестве, – сказала Мария. – В настоящее время меня заботят совсем другие вещи, к тому же мои советники должны высказать свое мнение.

Мария переназначила всех лордов, явившихся вымаливать прощение; им было разрешено служить наряду с теми, кто входил в ее ближайшее окружение. Главными советниками она сделала Арундела и Паджета как самых опытных.

Нужно было принять решение насчет похорон брата. Она собиралась провести заупокойную мессу, хотя Шейфве и послы императора посоветовали похоронить короля Эдуарда по обычаям той веры, в которой он жил и умер. Не получив их поддержки, она решила прислушаться к внутреннему голосу.

– Мой приоритет – это религия, – заявила Мария собравшимся лордам. – И сейчас, когда Господь счел уместным посадить меня на трон, я считаю своей священной обязанностью восстановить истинную веру. Однако я не собираюсь делать резких изменений.

Не все сразу. Ей следует действовать осторожно. Она не сказала ни одной живой душе, что отправила тайное послание папе римскому с просьбой снять запрет, наложенный на Церковь Англии во время правления ее отца, и принять королевство обратно в подчинение апостольскому престолу. Она боялась столкнуться с яростным сопротивлением возвращению в объятия Рима. Людей следует направлять к истинной вере мягко и дипломатично. Марии не хотелось терять популярность, благодаря которой удалось победить в борьбе за престол.

Тем не менее Марию потрясло то, с какой скоростью люди возвращались к старой вере. На рынках шла бойкая торговля четками и распятиями. Впрочем, если это обратит заблудшие души к Христу, значит все было к лучшему.

Окружающие смотрели на нее с одобрением.

– Ваше величество намерены переехать в Лондон? – спросил Бедингфилд. – Там будет очень жарко и зловонно, да к тому же вокруг свирепствует чума.

– Что не слишком беспокоило людей, праздновавших мое восшествие на престол, – улыбнулась Мария. – Тогда я тоже не буду волноваться. Да, я собираюсь в Лондон.

– Мудрое решение, мадам, – просиял Оксфорд. – Лучше всего вернуться, пока народная любовь к вам находится на подъеме.

* * *

Мария приказала заточить в Тауэр Нортумберленда, его сыновей и подельников, виновных в государственной измене. Она распорядилась, чтобы леди Джейн вернула драгоценности короны и другую собственность, по праву принадлежащую ей, Марии, а также официально отказалась от престола. После чего Джейн перевели из королевских апартаментов в дом коменданта Тауэра, где с ней должны были обращаться как с почетной гостьей, но категорически не допуская общения с представителями семейства Дадли, которых содержали поблизости.

Как-то раз Марии сообщили, что пришла герцогиня Нортумберленд и слезно просит ее принять.

– Нет! Я не желаю ее видеть. Пусть уходит, – отрезала Мария и, выглянув в окно, увидела, как расстроенная герцогиня уныло едет верхом домой.

Тем не менее Мария приняла Фрэнсис Саффолк в память об их родстве. Фрэнсис не виновата, что ее трусливый муженек пустился в бега; на самом деле она была в панике. Бросившись Марии в ноги, Фрэнсис залилась слезами:

– Ваше величество, умоляю, пощадите моего мужа и мое невинное дитя!

– Успокойтесь, кузина. – Мария ласково взяла Фрэнсис за руки и подняла с пола, напомнив себе, что эта женщина заставила дочь принять корону. – Джейн в безопасности и хорошо себя чувствует. Вашу дочь со всеми удобствами разместили в Тауэре, у нее есть книги и письменные принадлежности.

– Да, но какая судьба ее ждет?

– Я собираюсь быть милостивой, – нахмурилась Мария.

– Вы должны знать, – продолжила Фрэнсис, глядя на Марию безумными глазами, – что Нортумберленд пытался отравить короля и моего господина.

Мария оцепенела:

– У вас есть доказательства?

– Мадам, аптекарь, нанятый Нортумберлендом, только что наложил на себя руки. Разве это не является достаточным доказательством?

Мария не знала, стоит ли этому верить. Ей было страшно подумать, что Эдуарда могли отравить. Впрочем, до Джейн Дормер дошли слухи, что Нортумберленд привел во дворец знахарку, утверждавшую, что она способна продлить юному королю жизнь. Говорили, для этой цели она дала королю мышьяк. Возможно, люди не врали, учитывая то, что предположила кузина.

– Фрэнсис, я знаю, что Нортумберленд – дурной человек, – сказала Мария. – Я подозреваю, что Джейн не столько грешница, сколько жертва греха. Уверяю вас, я не причиню вреда ни ей, ни ее отцу. А теперь возвращайтесь домой в Шин.

С трудом сдерживая слезы облегчения, Фрэнсис смиренно вышла. Вскоре после этой встречи Мария узнала, что Саффолк приехал к жене в Шин; там его арестовали и препроводили в Тауэр. Когда он попросил о помиловании, Мария тотчас же распорядилась его отпустить. И пусть только попробуют сказать, что она не была милосердной!

* * *

В Лондоне, насколько ей было известно, продолжали праздновать, а в Эссекс нескончаемой чередой потянулись лорды, советники, управляющие, придворные должностные лица, другие сановные особы, и все они склонялись перед Марией, демонстрируя свою лояльность. Она вела себя с ними вполне примирительно, храня свой гнев лишь для самых ярых противников.

Она обрадовалась, получив от Елизаветы теплое письмо с поздравлениями. Та сообщила, что срочно оставляет Хатфилд и отправляется в Лондон, чтобы выразить почтение своей королеве. Мария сомневалась в лояльности младшей сестры и в какой-то момент испугалась, что та попытается вступить в борьбу за корону, но решила сменить гнев на милость в память об их прежней дружбе.

Перед отъездом из Бьюли Мария приняла Шейфве и двух других посланников императора. Пока они поздравляли ее со вступлением на престол, она не сводила глаз с Симона Ренара, потрясающе красивого мужчины лет сорока, с чувственным ртом и проникновенным взглядом. По его словам, он был юристом и уроженцем Франш-Конте. Эта встреча возродила мучительные воспоминания о Шапюи, и Мария с ходу прониклась к Ренару самыми теплыми чувствами. Во время обмена любезностями и последними новостями она невольно отметила, что Ренар обаятелен, умен и проницателен, да к тому же является опытным дипломатом. Из всех троих эмиссаров императора он казался самым опытным и способным; на его фоне Шейфве выглядел малозначительным.

Однако именно Шейфве первым взял слово:

– Его императорское величество в восторге, что Господь все управил наилучшим образом, однако император настоятельно советует вашему величеству соблюдать осторожность в вашем восхитительном рвении при проведении религиозных реформ и проявлять бо́льшую сговорчивость. На данный момент вам лучше затаиться, не делать резких движений, а дождаться возможности созвать парламент и принять необходимые меры при их участии. Будьте такой, какой вам подобает быть: добропорядочной англичанкой, всецело сосредоточенной на благе королевства.

Милостиво кивнув, Мария поблагодарила императора за добрый совет. Чуть позже она спросила, не может ли кто-нибудь из посланников посетить ее в частной молельне, чтобы обсудить более конфиденциальные вопросы, и, когда Симон Ренар, следуя указаниям, вошел в заднюю дверь часовни, очень обрадовалась. И дело было не только в ощущении, что ему можно довериться, но и в том, хотя Мария не осмелилась себе в этом признаться, что ее влекло к этому человеку так, как в свое время влекло к Шапюи. Она не могла противиться чувствам, не могла унять беспокойное сердце. Оказаться наедине с таким красивым, уверенным в себе мужчиной было новым и невероятно волнующим опытом. А еще то, как он смотрел на нее… Внезапно она снова почувствовала себя молодой – молодой и даже желанной.

«Остановись! – говорила себе Мария. – Он всего лишь выражает тебе свое почтение как королеве». Он здесь исключительно для того, чтобы давать наставления. Карл наверняка прислал в Англию Ренара как наиболее способного снискать доверие королевы, что также было нелишним, ибо она не доверяла ни одному из своих советников.

– Должен сказать вашему величеству, – начал Ренар, – что мы с коллегами чувствуем себя немного неловко, поскольку сидели сложа руки и поддержали вас, только убедившись в успехе вашего дела. Если честно, у нас были планы похитить вас. Но сейчас вы королева этих земель!

Мария с готовностью простила Ренара. Во время разговора она выяснила, что он благожелательный и хорошо информированный человек, причем настолько хороший слушатель, что она неожиданно для себя призналась ему в своих опасениях по поводу предстоящих важных решений. Английскому монарху, конечно, не пристало спрашивать совета у иностранца. Если бы лорды об этом узнали, то наверняка выразили бы крайнее недовольство, но Мария не доверяла Совету, состоящему из еретиков и перебежчиков. Всю свою жизнь она полагалась на поддержку императора, и представительный Ренар мог обеспечить непосредственную связь между ней и родиной ее обожаемой матушки.

– Я могу только повторить совет моего господина. В первые недели вашего правления вам следует действовать очень осмотрительно, а затем постараться поскорее выйти замуж, – сказал посол.

– Я действительно ценю советы императора. – Мария покраснела, ей не хотелось, чтобы Ренар думал, будто у нее имеется нескромное желание срочно обзавестись мужем. – И хотя я отнюдь не стремлюсь замуж, но хорошо понимаю, что долг заставляет меня это сделать. А поскольку я подчиняюсь лишь Господу и, конечно, императору, на которого всегда смотрела как на второго отца, я намереваюсь последовать совету его величества и выбрать в мужья того, кого он рекомендует. – Она замялась, ей было неловко обсуждать с мужчиной подобные вещи, хотя Ренар, похоже, отличался тактом и проницательностью. – Надеюсь, император понимает, что мне в мои тридцать семь не хочется выходить замуж за человека, которого я в жизни не видела.

– Не сомневаюсь, что его величество все понимает. – Ренар неожиданно обезоруживающе улыбнулся, и у Марии вновь возник неприличный вопрос: может ли королева выйти замуж за посла?.. Между тем он продолжил: – Что касается религии, можно только рукоплескать стремлению вашего величества вернуть ваш народ в объятия истинной Церкви. Я заметил, вы постоянно смотрите на алтарь со Святыми Дарами. Никто не посмеет усомниться в вашей страстной искренности в вопросах веры.

– Для меня величайшая радость видеть здесь Святые Дары. Ведь мне столько лет приходилось их прятать. Мессир Ренар, я намерена отслужить мессу за упокой души брата, чтобы очистить свою совесть и отдать дань уважения воле покойного короля Генриха, моего отца. Я не стану силой заставлять кого-либо идти к мессе, однако я желаю, чтобы те, кто хочет послушать мессу, могли это спокойно сделать.

– Мадам, похоронив брата по католическому обычаю, вы можете настроить против себя людей, – нахмурился Ренар.

– Нет! – вскричала она. – В данном случае я абсолютно уверена и уступать не собираюсь.

– Возможно, с вашей стороны будет более политично похоронить покойного короля по протестантскому обычаю и уклониться от церемонии, как того требует обычай от правопреемника монарха. После чего вы сможете в частном порядке отслужить заупокойную мессу.

– Очень хорошо, – вздохнула Мария. – Я вас услышала. Однако меня волнует кое-что другое. Дело в том, что я недовольна своими советниками. Они не заслуживают доверия. Меня потрясли их разногласия по вопросу узурпации власти со стороны леди Джейн. Они постоянно обвиняют друг друга или пререкаются и на ходу меняют свои показания, не позволяя докопаться до правды. Тогда как я смогу добиться от них согласия?

Ренар смущенно погладил свою аккуратную бородку:

– Ваше величество, я еще раз призываю соблюдать осторожность. Вашим советникам едва ли понравится, что вы проводите со мной тайные консультации. Это может негативно сказаться на хороших отношениях между Англией и Испанией. Заклинаю вас, вы должны заверить лордов в своем твердом намерении править, опираясь на их советы, особенно в вопросах религии, несмотря на то что вы наполовину испанка и добрый друг Испании.

– Мои советники знают мое отношение к религии. Они знают, что я уже много лет служу мессу, и ожидают, что я восстановлю старое вероисповедание. Я обязана это сделать, ибо должна быть благодарна милостивому Господу, что Он выбрал меня, Его недостойную рабу, на столь высокий пост. Однако мне трудно положиться на тех, кому я не доверяю.

Ренар кивнул:

– Я буду счастлив давать советы вашему величеству, но ваши советники ни в коем случае не должны считать, будто я узурпировал их место.

* * *

На следующее утро Мария выехала из Бьюли в Лондон. Когда ее свита собралась во дворе, в воздухе буквально физически ощущались витавшие там волнение и надежда. Мария и сама чувствовала то же самое, и неудивительно. Она направлялась в столицу, чтобы заявить свои права на престол, – судьбоносный момент, о котором всего несколько недель назад не смела и мечтать. Ее сердце переполняли эмоции, она не уставала возносить хвалу Господу, который охранил ее от врагов и дал возможность насладиться этим триумфом.

По пути следования Марии навстречу выбегали люди, которые приветствовали и благословляли ее. Оказавшись в начале августа в Ванстеде, она по счастливой случайности встретилась с Елизаветой: одетая во все черное и белое, та, словно чудное видение, выехала верхом навстречу старшей сестре. Они спешились, и Елизавета, не боясь испачкать прекрасные шелковые юбки, упала на колени прямо в дорожную грязь. Мария подняла сестру, взяла ее за руки и, нежно поцеловав, сказала:

– Сестрица, я сердечно рада вас видеть.

Мария вгляделась в лицо Елизаветы и немного успокоилась, не увидев коварства в ее глазах под нависшими веками. Какой грациозной она была… и какой молодой, ведь ей еще не сравнялось и двадцати! Мария снова почувствовала себя старой. Не желая портить знаменательный момент, она охотно поприветствовала и расцеловала придворных дам Елизаветы. Затем обе свиты слились в одну для торжественного въезда Марии в Лондон. Елизавета, ехавшая рядом с сестрой, отлично смотрелась на лошади. С крючковатым носом и тонким, умным лицом, она не была канонической красавицей, но ее отличала царственная осанка и невероятное обаяние. Мария заметила, что народ приветствует сестру почти так же горячо, как и ее саму, – казалось, людей неумолимо влекло к Елизавете, в чем не было ничего удивительного.

Мария не винила Елизавету в том, что та, отвечая на громкие приветствия толпы, не обращала внимания на старшую сестру. И все же, какой сигнал она подавала своим строгим нарядом? Может, хотела сказать собравшимся, что она наследница короны, исповедующая протестантскую веру? Теперь Марии было над чем поразмыслить во время празднований.

* * *

Чтобы предстать во всей красоте во время торжественного въезда в город, Мария должна была переодеться в доме преуспевающего торговца в Уайтчепеле. В просторной спальне, в которой радушные хозяева оставили много тонких вин и деликатесов, придворные дамы облачили Марию в платье из пурпурного бархата и атласа во французском стиле, с золотым шитьем и драгоценными камнями. На шею ей надели толстую золотую цепь с жемчугом и самоцветами, на голову – французский чепец, украшенный драгоценными камнями и жемчугом.

Когда Мария, едва живая от страха, вышла из спальни, ее уже ждал жеребец в искусно расшитой попоне из золотой парчи. Рядом стоял сэр Энтони Браун, который должен был ехать сзади и держать шлейф королевы. Она вскочила на коня и выпрямилась в седле. Ей предстоял торжественный въезд в столицу.

Уже ближе к вечеру королевская процессия въехала в Лондон через Олдгейт, где ее встречал лорд-мэр, вручивший Марии городской жезл в знак своей лояльности и почтения. Она с улыбкой произнесла благодарственную речь, услышав которую все стоявшие рядом расплакались от счастья. Зазвучали трубы, небо разорвал салют пушечных выстрелов с пристани Тауэра, зазвонили церковные колокола, заиграла торжественная музыка. Началось прохождение огромной процессии через Сити. Впереди с большим державным мечом шел граф Арундел, за ним – целая армия джентльменов в бархатных плащах, знатных дам и женщин благородного происхождения. Марию встречали толпы восторженных горожан, до хрипоты кричавших: «Боже, храни ее милость!» Улицы были украшены цветами, знаменами и вымпелами, а окна – гобеленами и яркими тканями. Повсюду висели транспаранты с надписью: «Глас народа – глас Божий».

Мария была ошеломлена. Она еще никогда не чувствовала себя такой счастливой, хотя у нее болели щеки от постоянных улыбок, а рука устала махать. По настоянию Марии рядом с ней ехала Елизавета, вся в белом. Она тоже улыбалась и приветствовала народ взмахом руки; за Елизаветой следовала присоединившаяся к ним в Уайтчепеле Анна Клевская, которой организаторы торжества сочли уместным отвести почетное место в процессии, за ней – герцогиня Норфолк и маркиза Эксетер, всегда защищавшая мать Марии, а потому заслуживавшая высочайшей чести. За ними шли иностранные послы и среди них Ренар. Марии очень хотелось, чтобы Шапюи был сейчас здесь, однако он давно ушел в отставку и, как она подозревала, находился в нелучшей форме. Французский посол Антуан де Ноай не принимал участия в торжествах, что было лишь к лучшему, ибо он почти открыто поддержал Нортумберленда.

Возле Тауэра, где Мария должна была находиться в течение следующих двух недель, сто детей обратились к ней с приветственными речами. Мария с улыбкой выслушала их, а затем под громоподобные выстрелы из пушки прошла по подвесному мосту Тауэра, невольно вспоминая свои прежние страхи, что ее могут доставить сюда как узницу.

Внутри Тауэра Марию ждали очередные толпы народа, но ее взгляд был прикован к стоявшим на коленях возле часовни заключенным, которых привели по ее приказу. Узников было четверо. Среди них: Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, арестованный в самом начале правления Эдуарда за сопротивление религиозным реформам Сомерсета; восьмидесятилетний герцог Норфолк, голова которого не слетела с плеч исключительно потому, что отец Марии умер, не успев подписать смертный приговор; давняя подруга Марии Нан Стэнхоуп, герцогиня Сомерсет, вдова лорд-протектора; и, наконец, Эдвард Куртене, любезный молодой человек, томившийся в заточении с 1539 года, когда казнили большинство членов его семьи. Тогда он был еще совсем ребенком и успел повзрослеть в неволе.

Заключенные в один голос попросили у Марии прощения. Она посмотрела на них с состраданием, даже на старого Норфолка, который в свое время слишком грубо ее отчитал, и на Гардинера, приложившего руку к аннулированию брака ее матери. Несмотря на все прегрешения, эти люди были добрыми католиками, и она в них нуждалась.

– Эти заключенные мои! – провозгласила Мария. – И я требую, чтобы они были немедленно освобождены. – Спешившись, она со слезами на глазах подняла с колен, обняла и поцеловала каждого из них, после чего продолжила: – Милорд епископ Гардинер, я здесь и сейчас восстанавливаю вас в правах и назначаю одним из своих советников. Все вы завтра получите письменное помилование. А что касается вас, милорд Норфолк, я прослежу, чтобы парламент отменил Акт о конфискации вашего имущества. В скором времени вам вернут все титулы и земли.

Гардинер и Норфолк нижайше поблагодарили Марию. У нее на глаза навернулись слезы, когда молодой Куртене упал в объятия своей рыдающей матери. Затем помилованные заключенные вместе с королевской свитой прошли в Белую башню.

Глава 28

1553 год

На следующий день Тайный совет официально объявил о подчинении Марии. Она отказалась немедленно простить тех, кто выразил поддержку Джейн, мягко попеняв им за проявленную нелояльность, однако в конце концов смилостивилась и протянула руку для поцелуя, отчего некоторые из них растроганно прослезились.

Утром Ренар попросил об аудиенции.

– Ваше величество, никто не осудит вас за чрезмерную участливость, – с низким поклоном произнес он. – Тем не менее крайне важно не проявлять излишнего милосердия. Император призывает вас безжалостно наказывать предателей, особенно тех, кто представляет угрозу вашей безопасности. Леди Джейн, Нортумберленд, Саффолк и Гилфорд Дадли должны быть приговорены к смерти.

– Нет, – возразила Мария. – Не все. Джейн была лишь невинной игрушкой в руках предателей.

Ренар изменился в лице:

– Мадам, если вы ее помилуете, это может быть расценено как слабость и будет иметь трагические последствия.

Мария резко повернулась к нему, расстроенная раньше времени возникшими разногласиями:

– Я сказала «нет», мессир Ренар! Хорошо, я подумаю о том, чтобы казнить мужчин, но только не Джейн! Вы должны понять, что, в сущности, у меня нет иного выбора, как проявить милосердие. Если я казню всех, кто участвовал в заговоре Нортумберленда, то лишусь почти всех советников! – Заметив, что Ренар улыбнулся, Мария продолжила: – Необходимо, чтобы они сохраняли лояльность. Признаюсь, мне трудно их контролировать. Последние дни я постоянно ору на них, и все без толку. Но я должна быть благодарна, что многие из них перешли в другую веру, хотя бы для того, чтобы успокоить меня и сохранить мою благосклонность. Что касается других, я у них в неоплатном долгу за помощь в победе над врагами, пусть и запоздалую. Они умудрены жизненным опытом, которого у меня гораздо меньше, а потому могут служить мне опорой.

– Наверняка они находят специальные формулировки для ответов королеве, – заметил Ренар.

– Да, – вздохнула Мария. – И тут я в затруднении. Они обращаются со мной так, будто я вообще ничего не смыслю! Ведь Англией еще никогда не правила женщина.

– Но Испанией правила, – улыбнулся Ренар. – И я не сомневаюсь, вы докажете им, что являетесь истинной внучкой королевы Изабеллы.

Мария улыбнулась в ответ:

– Мое заветное желание – быть достойной своей бабушки. Однако здесь, при дворе, многие считают меня поверхностной. Они полагают, что я, как женщина, не способна управлять страной.

– Все изменится, когда вы, ваше величество, найдете себе мужа, способного разделить с вами бремя власти. Вы прекрасно начали, но у вас нет опыта в международных делах. И женщину, независимо от ее статуса, никогда не будут бояться или уважать, как мужчину. Ну а в военное время женщина просто не справится с управлением страной в одиночку. Впрочем, все можно исправить путем замужества.

Это было не совсем то, что Мария хотела услышать, тем более от мужчины, с которым сразу нашла общий язык. Как-никак, напомнила она себе, Изабелла не правила в одиночку. Она делила бремя власти со своим мужем, королем Фердинандом. В словах Ренара определенно было здравое зерно. Ее пол становился препятствием. Но она сделает все возможное, чтобы это преодолеть.

* * *

Она выбрала Гардинера, самого опытного государственного деятеля из всех, лорд-канцлером и своим главным советником. Он был мудрым политиком, хотя, к сожалению, подобно многим епископам, отличался излишней амбициозностью и склонностью к мирской суете. Он прямолинейно высказывал свое мнение и придерживался умеренных взглядов, смягчившихся за годы пребывания в Тауэре. Не приходилось сомневаться в его любви к Англии и в желании трудиться не покладая рук на благо своей страны. Мария в глубине души недолюбливала епископа, поскольку в свое время он поддержал Анну Болейн, но ценила за его стремление восстановить старую веру, а потому была готова к сотрудничеству.

Мария собиралась стать хорошей правительницей, трудиться усердно и добросовестно. Она рано вставала, несколько часов в день посвящала молитве или совещаниям с Советом, который собирался каждое утро под председательством Гардинера. Остальное время она посвящала аудиенциям или государственным делам, делая все возможное для развития торговли и улучшения финансового состояния государства. Что было не лишено смысла, так как купцы, если процветали, платили больше налогов в опустевшую казну.

Она собственноручно писала официальные письма, причем нередко засиживалась до поздней ночи, подписывая или читая официальные бумаги. Она не жалела денег для тех, кто приходил к ней с ходатайствами или жалобами, крайне редко отказывала просителям; при возможности она способствовала учреждению новых больниц и повышению уровня образования священнослужителей. И заботилась о торжестве правосудия, которое вершилось от ее имени.

Мария намеревалась править с одобрения парламента, прислушиваясь к его советам и голосу своей совести, при этом она не моргнув глазом проводила в жизнь то, что считала должным. Если голос совести не подсказывал правильного пути, Марию терзали муки нерешительности, но если подсказывал, ей хватало смелости отстаивать свои убеждения. На публике она держалась величественно, с большим достоинством и очень гордилась своей способностью беседовать с иностранными послами на латинском, французском, испанском, итальянском языках. Народ превозносил королеву за доброту; она вспоминала об этом, когда советники приходили в отчаяние от ее неспособности лицемерить.

Работа на износ начала брать свое. Марию мучили мигрени и учащенное сердцебиение. Доктора назначили ей тонизирующие средства и кровопускание, хотя все меры имели весьма слабый эффект. Сьюзен уговаривала королеву найти время на отдых, но та отказывалась: отдыхать было некогда.

Однако все это сполна компенсировалось. Увидев первые монеты с ее портретом, она была растрогана до глубины души. В ознаменование своей чудесной победы над врагами в качестве девиза на новых монетах она выбрала фразу: «Истина – дочь времени».

А еще Марии нравилось руководить собственным двором. К сожалению, у нее не было денег, поскольку Эдуард оставил пустую казну, в связи с чем двор стал далеко не таким роскошным и экстравагантным, как во времена Генриха VIII. Тем не менее Мария иногда баловала себя, удовлетворяя свою страсть к музыке, танцам и постановкам, хотя и не могла слишком часто позволять себе подобные развлечения. Она строго следила за тем, чтобы ее придворные вели себя чинно, благопристойно, без скандалов и явного распутства. И что самое главное, королевский двор отличался набожностью и приверженностью католической вере. Мария, задавая тон, велела служить в своей часовне по шесть-семь месс в день, и все ее советники исправно посещали богослужения, что она с удовлетворением отмечала.

Единственным излишеством, которое она себе позволяла, были роскошные наряды. Она всегда любила красивую одежду, а теперь к тому же в ее распоряжении оказалась великолепная коллекция драгоценностей английских королей. Будь у Марии свободные деньги, она купила бы новые! Однако и этого ей с лихвой хватало, чтобы выглядеть как настоящая королева, поскольку роскошные драгоценности были символом богатства. Итак, Мария меняла наряды по несколько раз в день и носила золотую и серебряную парчу, даже выполняя повседневные обязанности.

Нехватка денег не мешала ей быть щедрой к своим друзьям и слугам, а также вспомоществовать бедным. Спустя три дня после торжественного въезда в Лондон Мария оделась, как обычная камеристка, и, прихватив с собой корзинки с хлебом и сыром, в компании Джейн Дормер посетила дома бедняков, где без лишнего чванства разговаривала с простолюдинами и их женами. Очень немногие догадались, кто она такая; некоторые решили, что она служанка королевы. Если в доме был ребенок, Мария дарила родителям деньги.

– Живите экономно и в страхе перед Господом, – перед уходом наставляла она хозяев.

Джейн нравились подобные вылазки. Мария, дорожившая ее обществом, просила ночью делить с ней постель, меняясь с леди Эксетер.

– Надеюсь, вы никогда не выйдете замуж, дорогая Джейн, – как-то раз сказала Мария. – Я не хочу вас терять. В любом случае не нашелся еще тот мужчина, который будет вас достоин.

Многие просили руки Джейн, но Марию никто не устраивал.

Во время торжественных мероприятий Мария старалась сделать так, чтобы Елизавета занимала почетное место рядом с ней, и всегда нежно держала сестру за руку. Молодая женщина отличалась остроумием и была хорошей собеседницей, очень популярной; ею восхищались как придворные, так и простой народ. Иногда Марии казалось, что сестра ее затмевает, но это не имело значения. После стольких лет отчуждения они, слава Господу, воссоединились. Мария не сомневалась, что Елизавета так же счастлива, как и она.

О том, что во время правления Эдуарда Елизавета с готовностью приняла протестантизм, они предпочитали не говорить. Марии хотелось думать, что сестра, как и многие другие, пошла на вероотступничество, чтобы облегчить себе жизнь, особенно после произошедшего с ней скандала. Мария до сих пор строила на этот счет догадки. Елизавета выглядела на редкость целомудренной. Невозможно было поверить, будто она клюнула на ухаживания развратного Томаса Сеймура. Нет, она наверняка была не более грешной, чем другие, да и вообще она такая молодая. Мария не сомневалась, что сестра непременно присоединится к католической пастве. Должна присоединиться, поскольку Мария считала немыслимым, чтобы ее наследницей стала протестантка.

На четвертый день в Лондоне, когда они сидели за ужином, Мария с улыбкой сказала сестре:

– Я буду счастлива, если вы пойдете вместе со мной к мессе.

Елизавета ответила не сразу. Вид у нее был смущенный.

– Вы знаете, я всегда готова доставить удовольствие вашему величеству. Но я буду весьма благодарна, если вы дадите мне какое-то время привыкнуть к смене религии.

Мария, рассчитывавшая, что сестра сразу согласится, теперь чувствовала себя совершенно раздавленной, но все же сказала:

– Если вы пойдете к мессе, это принесет вам много радости.

– Я подумаю, обещаю, – потупилась Елизавета.

– Очень хорошо, – твердо решив, что не оставит вопрос открытым, согласилась Мария.

На следующее утро она рассказала об этом разговоре Ренару.

– Мадам, я не доверяю чарам леди Елизаветы, – заявил он. – С одной стороны, она, возможно, не хочет оскорбить ваше величество, а с другой – боится оттолкнуть тех еретиков, которые ее поддерживают.

– Но она должна подчиниться.

– Совершенно верно. Могу я предположить, что ваше величество собирается на нее надавить?

Ее величество действительно надавила на сестру и была еще сильнее разочарована, когда Елизавета наотрез отказалась пойти к мессе.

Что, естественно, негативно сказалось на любви королевы к сестре. Она находила в Елизавете все больше черт, напоминавших ей об Анне Болейн. Теперь каждый раз, глядя на сестру, Мария вспоминала все обиды, оскорбления и бесчестья, выпавшие на их с матерью долю из-за того, что Анна приворожила короля Генриха VIII. Елизавета, как и ее мать, отличалась тщеславием. Она расцветала от внимания и комплиментов придворных, совсем как Анна Болейн. Подобно Анне, она была крайне темпераментной и, если ее провоцировали, могла стать резкой и язвительной, хотя и не по отношению к Марии.

Мария искренне любила маленькую Елизавету, пыталась стать ей второй матерью, но прямо сейчас видела в сестре соперницу, причем опасную. По ночам Мария лежала без сна, снова и снова задаваясь вопросом: действительно ли Елизавета была дочерью их отца? Разве леди Кингстон в свое время не говорила, что внешне девочка удивительно похожа на Марка Смитона? Если это было правдой, то в жилах Елизаветы не было ни капли королевской крови, а значит, она не имела права на престол. Вот если бы найти способ доказать истинное отцовство! И все же, как любила повторять Сьюзен, когда Мария делилась с ней своими сомнениями, их отец не сомневался в легитимности Елизаветы, несмотря на все свидетельства против Анны Болейн, а ведь он не потерпел бы сомнений в чистоте королевского рода, в чем многие убедились на своей шкуре.

Самым печальным было то, думала Мария, ворочаясь без сна, что ее расположение к Елизавете определенно таяло, сменяясь подозрениями и негодованием. Но по чьей вине?

* * *

Мария намеревалась воспользоваться советом императора не предпринимать резких движений в вопросах религии… но только поначалу. Со временем она приведет своих подданных к истинной вере. Свидетельством тому стал восторженный прием, оказанный королеве-католичке. Возвращение страны в объятия Рима стало заветным желанием Марии. Она не сомневалась, что во время правления ее брата люди принимали протестантизм исключительно под давлением, а потому с радостью вернутся к истокам.

На заседании Тайного совета Мария обратилась к сидевшим рядом с ней советникам:

– Милорды, я намерена восстановить служение мессы и государственное церковное устройство, существовавшее на момент смерти моего отца. Я собираюсь вернуть себе титул верховного главы Церкви Англии, когда придет время вернуться в лоно Римско-католической церкви. Но прямо сейчас я воспользуюсь этим титулом, чтобы обратить вспять изменения, сделанные в период правления короля Эдуарда. Впрочем, в мои намерения не входит ограничение свободы совести других людей или их принуждение. Я только хочу, чтобы мои подданные могли познать Божью истину с помощью богоугодных, нравственных и ученых проповедников.

Советники одобрительно кивали, кое-кто даже с излишней готовностью, дабы продемонстрировать любовь к старой вере.

– Выдержка вашего величества выше всяких похвал, – льстиво произнес Гардинер. – Полагаю, я могу смело сказать от лица всех собравшихся, что мы всецело поддерживаем ваши начинания. Похоже, Всемогущий Господь сжалился над народом и Церковью Англии, избрав своим орудием деву по имени Мария, кою и посадил на трон.

По залу пробежал ропот: «Верно! Верно!»

Затем слово взял Арундел:

– Мне неприятно это говорить, но в Лондоне вспыхнуло восстание, спровоцированное протестантскими экстремистами. Один из них даже метнул нож в священника, служившего мессу в соборе Святого Павла.

– Мы не позволим нескольким буянам нас остановить, – заявила Мария. – Пусть их арестуют и примерно накажут.

* * *

Мария решила, что король Эдуард будет похоронен в Вестминстерском аббатстве, и согласилась, чтобы архиепископ Кранмер провел панихиду по протестантскому погребальному обычаю, но попросила Гардинера во время официальной церемонии похорон отслужить заупокойную мессу в ее личной часовне в Тауэре. Кроме того, Мария в отчаянной попытке спасти душу Эдуарда распорядилась о постоянном служении мессы за упокой его души.

Вскоре после этого она получила письмо из Рима от своего кузена кардинала Поула. Она очень обрадовалась, поскольку во времена правления ее отца и брата было слишком опасно вести переписку с римским кардиналом. Теперь было даже странно думать, что если бы чаяния их матерей сбылись, то Реджинальд мог стать ее мужем. Но теперь он обручен с Церковью, и, хотя никто другой не подошел бы лучше его на роль супруга, этому теперь не суждено сбыться.

Его святейшество, писал Реджинальд, был удивлен и очень обрадован стремлением ее величества примирить Церковь Англии с Римско-католической церковью и назначил его, кардинала Поула, папским легатом в Англии.

Нельзя терять времени, ибо души, отлученные от общения с Церковью, гибнут каждый день. Заклинаю Вас, мадам, как истинную дочь Церкви, исправить то зло, что сотворил Ваш отец.

Мария ответила, что с удовольствием выполнила бы просьбу кардинала, но в данный момент существуют некоторые политические препятствия, которые необходимо преодолеть.

Ответное письмо было полно сарказма:

Неужели та, другая Мария отказывается впустить в свой дом Святого Петра?

Крайне огорченная, Мария ответила, что ее задача значительно облегчится, если Поул сможет убедить папу римского разрешить всем тем, кто нажился на роспуске монастырей, оставить себе церковные земли, поскольку именно этот вопрос и заставляет колебаться парламент. Многие из ее советников превратили бывшие аббатства в величественные особняки, и если Церковь потребует дома назад – это вряд ли поможет делу.

Поул выразил недоумение по поводу того, что мирские заботы способны встать на пути единения Церкви, наотрез отказавшись передать его святейшеству подобную просьбу.

Мадам, мне хорошо известны чувства англичан относительно Святого престола, и они, безусловно, поймут, что Церковь должна востребовать свою собственность.

Однако у Марии подобной уверенности не было. Она подозревала, что Поул не понимает истинный характер перемен, произошедших в Англии за те двадцать лет, что он находился в изгнании.

Она очень удивилась, когда Ренар сообщил ей, что советники прочат ей в мужья Реджинальда Поула, несмотря на его духовный сан.

– Я на это никогда не пойду, – заявила она. – Как подобная мысль могла прийти им в голову?

Вопрос замужества королевы уже неоднократно поднимался на Совете. Будучи невинной девой, которая вела тихую и непорочную жизнь, она всякий раз приходила в смущение, не решаясь обсуждать с мужчинами столь деликатную тему.

– Я выберу себе супруга, которого пошлет мне Господь, невзирая на соображения плоти, – ответила она советникам, когда они вновь затронули этот вопрос.

Она твердо знала, что ее выбор будет определяться исключительно политическими и религиозными соображениями. Но она также понимала, что не может более медлить с замужеством. Ей нельзя было терять времени, если она хотела предъявить своим подданным наследника, который сохранит католическую веру в стране.

– Кардинал Поул, отпрыск древнего королевского рода, может стать для вашего величества отличным мужем, – вкрадчиво заметил Паджет. – Он не был рукоположен в сан священника, и папа легко освободит его от соблюдения целибата.

Мария почувствовала, что краснеет:

– Насколько мне известно, он не намерен бросать Церковь или жениться.

Когда она написала ему о циркулировавших на их счет слухах, он категорически отверг эту идею. И посоветовал ей оставаться незамужней. Но тогда как она сможет родить наследника? Нет, похоже, кузен был явно далек от земной жизни.

В разговор вступил Гардинер:

– Тогда почему бы вам не выйти замуж за Эдварда Куртене? Он тоже представитель королевского рода.

– За вашего протеже? – пренебрежительно уточнил Арундел.

– Я действительно взял его под свое крыло, пока мы сидели в тюрьме, – парировал епископ. – Отца Куртене казнили, когда Эдварду было всего двенадцать. Мальчика на пятнадцать лет посадили в Тауэр, так как король Генрих и король Эдуард считали королевское происхождение Куртене угрозой для короны. Тем не менее юный Куртене имел наставника и усердно учился. Сейчас он знает несколько языков и весьма сведущ в музыке. Поскольку он жил в изоляции, я решил оказать ему покровительство. Мы близко узнали друг друга, когда нам разрешили вместе упражняться в саду лейтенанта Тауэра. Со временем он стал почитать меня за отца, а я смотрел на него как на сына, которого у меня никогда не было.

– Мы все глубоко сочувствуем ему, – сказал Арундел, – однако у него нет ни характера, ни опыта, чтобы быть королем. Господь свидетель, он даже не умеет ездить верхом!

– Он в этом не виноват, – заметил Гардинер. – Этому можно легко научить.

– Ему придется слишком многому учиться, – возразил Арундел.

Мария устало слушала их перепалку. Что касается Куртене, то тут она пребывала в нерешительности. Он был чрезвычайно красив: светловолосый, высокий, элегантный, от природы крайне учтивый. Более того, он происходил из одной из самых известных католических семей королевства и оставался приверженцем истинной веры. Однако Ренар считал Куртене слишком гордым, упрямым, мстительным и себялюбивым, хотя последнее едва ли можно было ставить ему в вину, учитывая долгие годы лишений. Что касается остальных его пороков, то в тех редких случаях, когда их пути пересекались, Мария ничего столь ужасного не замечала и в результате пришла к выводу, что Ренар просто пытался ее отговорить. Тем не менее она знала, что придворные издевались над наивностью Куртене и его неумением вести себя в приличном обществе.

– Большинство подданных вашего величества желают, чтобы вы вышли замуж за англичанина, – заявил Гардинер. – И, взяв в мужья Куртене, вы ответите народным чаяниям. Полагаю, присутствующие здесь милорды согласятся, что это оптимальный выбор.

– Быть может, нам стоит проголосовать? – предложила Мария и, когда, к ее величайшему удивлению, примерно две трети присутствовавших проголосовали за Куртене, сухо заметила: – Я поражена, что вы не удосужились поинтересоваться моей точкой зрения, поскольку этот вопрос непосредственно касается лично меня. И я должна вам сказать, что Куртене мне не нравится: он слишком низкого происхождения, слишком молод и слишком неопытен.

– Как будет угодно вашему величеству, – разочарованно пробормотал Гардинер.

– Возможно, милорды, вам следует еще раз подумать о моем замужестве, а также о том, будет ли мой потенциальный жених подходящим консортом. – С этими словами Мария встала и покинула зал заседаний.

* * *

В середине августа она распорядилась насчет переезда двора из Тауэра в Ричмондский дворец. Вскоре после этого Нортумберленд предстал перед судом пэров по обвинению в государственной измене и был признан виновным, и герцог Норфолк, граф-маршал Англии, приговорил его, как предателя, к повешению, потрошению и четвертованию. Мария поспешила изменить приговор на казнь путем отсечения головы, что являлось обычной привилегией для пэров королевства.

Гардинер навестил Нортумберленда в Тауэре и, вернувшись мрачнее тучи, сказал:

– Мадам, он искренне желает обратиться в католическую веру.

Мария открыла от удивления рот:

– Что?!

– Похоже, таким образом он надеется спастись. Готов до конца жизни исполнять епитимью за все причиненные вам обиды и просит узнать у вас, есть ли надежда на милосердие. Я ответил ему, что, по-моему, он должен принять смерть, и при этих словах Нортумберленд разрыдался. Сказал, что в душе всегда был католиком и в бытность короля Эдуарда перешел в другую веру исключительно из-за непомерных амбиций, а теперь вымаливает у Бога прощение. Мадам, его отчаяние было так велико, что я сам не выдержал и заплакал. Неужели вы не пощадите его?

– Я подумаю. – Мария пыталась представить человека, терроризировавшего ее из-за религии, в роли жалкого, кающегося грешника.

Она вызвала Ренара, в совете которого нуждалась больше, чем когда бы то ни было.

– Мадам, позвольте правосудию вершиться своим чередом, – твердо заявил Ренар.

Когда Мария озвучила свое решение Гардинеру, тот был явно разочарован, но воздержался от комментариев. Итак, Нортумберленд отправился на эшафот на Тауэр-хилл, и ему отрубили голову на глазах у десяти тысяч зевак. Перед казнью он заявил, что его переход в другую веру был искренним и он заслужил тысячу смертей.

* * *

Мария решила, что пришло время сделать заявление о своих намерениях насчет религии, и выпустила декларацию с подтверждением своей приверженности католической вере, где выразила надежду, что ее подданные с готовностью примут католицизм. В декларации не выдвигалось никаких требований о возвращении земель, некогда принадлежавших Церкви. Со стороны Марии это стало вынужденной уступкой. Она объявила, что не собирается никого принуждать к смене религии, пока не будет заключено новое соглашение, одобренное парламентом. В скором времени священнослужителям запретили читать проповеди, что, по мнению Гардинера, лишало реформаторов самого мощного оружия.

И все-таки кое-кого нужно было заставить перейти в другую веру, а именно наследницу Марии. К концу августа Мария окончательно поняла, что Елизавета намеренно игнорирует все уговоры посетить мессу, и противоборство это было подобно гноящейся ране. Вопрос религии лежал между сестрами, точно обоюдоострый меч. Более того, у Марии возникли подозрения, что французский посол, одиозный мессир де Ноай, пытается снискать благосклонность Елизаветы. Сестра улыбалась комплиментам посла, и они фамильярно болтали, словно добрые друзья.

Мария недолюбливала посла: тот был скользким типом, который открыто поддерживал Нортумберленда. Де Ноай мог по-прежнему плести против королевы интриги, так как ее друг и покровитель, император Священной Римской империи, являлся врагом Франции. Неужели де Ноай уговаривал Елизавету предъявить права на корону? Ну конечно же нет! Похоже, Мария шарахалась от собственной тени. Король Генрих не потерпел бы протестантки на английском престоле. Однако Ренар придерживался противоположной точки зрения.

– Мадам, леди Елизавета затевает интригу вместе с французами, – заявил он, когда они с Марией прогуливались по ее частному саду, греясь в лучах сентябрьского солнца. – Ее популярность угрожает безопасности вашего величества. Она умная, честолюбивая и хитрая.

– Боюсь, вы правы, – вздохнула Мария. – Я искренне пыталась сохранить наши теплые отношения, но она изменилась, и теперь я не могу быть уверена в ее лояльности. Мне становится все труднее скрывать свою неприязнь к ней.

– Мадам, она сама во всем виновата. Вы старались проявлять к ней доброту. Заклинаю вас, будьте бдительны и не спускайте с нее глаз!

– Я воспользуюсь вашим советом, – кивнула Мария.

Ренар обратил на нее взор своих прекрасных глаз, и Мария на секунду забыла, что она королева. Какое счастье заручиться поддержкой такого сильного, уверенного в себе мужчины, иметь возможность получить от него дельный совет… находиться в его обществе! Она уже начала было подумывать о том, чтобы пригласить Ренара посидеть с ней в тени старого дерева – придворные дамы будут неподалеку для соблюдения приличия, – но тут он заговорил, вернув Марию в реальность:

– Мадам, я насчет леди Джейн Грей… Император придерживается мнения, и я с ним абсолютно согласен, что вы должны казнить ее как предательницу.

– Нет, мессир, об этом не может быть и речи! – отрезала Мария. – Леди Джейн и ее супруг останутся в Тауэре в почетном заточении до тех пор, пока я не сочту безопасным помиловать их и выпустить на свободу. Они предстанут перед судом и будут осуждены, но исключительно для проформы. Совесть не позволит мне предать их смерти, несмотря на то что они, строго говоря, совершили предательство.

Ренар в очередной раз пришел в раздражение:

– Ваше величество, это неразумно. До тех пор пока Джейн жива, она будет средоточием протестантских заговоров против вас. Заклинаю вас хорошенько подумать.

– Сожалею, но я уже приняла решение, – заявила Мария. – Впрочем, я буду бдительно следить за тем, чтобы леди Джейн не стала средоточием заговора, и выпущу ее на свободу, лишь удостоверившись, что в королевстве все спокойно.

– Что ж, мадам, – без улыбки произнес Ренар, – надеюсь, вам не придется пожалеть о столь странной снисходительности. Что касается меня, то я не смогу спать спокойно, пока вы не согласитесь уничтожить всех Саффолков.

– Мессир, вы слишком многого от меня хотите, – ответила Мария.

С этими словами она повернулась и направилась назад к дворцу, в глубине души сокрушаясь, что огорчила Ренара.

* * *

Она поинтересовалась мнением Гардинера, и тот решительно согласился с Ренаром.

– Проявлять милосердие в данном деле – форменное безрассудство, – заявил он.

Мария отказывалась это слушать. На самом деле ее весьма впечатлило полученное от Джейн пространное письмо с полным и правдивым отчетом о ее девятидневном правлении, причем без каких-либо попыток оправдаться. У Джейн, собственно, не было выбора, хотя она и понимала, что не должна была принимать корону. Именно поэтому ей было стыдно просить прощения за свое преступление. Она писала:

Никто и никогда не мог утверждать, что я желала корону или что я была ей рада. Я хочу сказать это Вашему Величеству, дабы продемонстрировать свою невиновность и облегчить совесть.

«Как я могу причинить зло столь чистой душе?» – спрашивала себя Мария. Ведь Джейн была всего-навсего пешкой в опасной шахматной игре и не заслуживала смерти. Нет. В данном случае следовало проявить милосердие. Впрочем, суд состоится уже после коронации.

Глава 29

1553 год

– Ваше величество, – с низким поклоном произнес Ренар, – я попросил об аудиенции, поскольку меня крайне беспокоит то, что леди Елизавета проявляет не только дружеский интерес к Эдварду Куртене. – (Для Марии эти слова прозвучали тревожным набатом. В какие игры играет Елизавета? Неужели она хочет увести потенциального мужа прямо у сестры из-под носа?) – Боюсь, за всем этим стоит мессир де Ноай. Он втерся в доверие к леди Елизавете и теперь осторожно обрабатывает Куртене. Приглашает его на ужин и внушает ему, что ваше величество никогда не выйдет за него, а вот леди Елизавета вполне может. Ведь Куртене крайне легковерный. Предупреждаю вас, эти двое могут быть опасны. Если смешать кровь Плантагенетов и Тюдоров, они будут выглядеть юными и харизматичными правителями. И при поддержке короля Франции смогут стать мощной оппозицией и свергнуть ваше величество.

Марии стало нехорошо. Елизавета не способна поступить так с родной сестрой!

– Мне кажется, вы делаете из мухи слона, придавая слишком большое значение обыкновенному флирту, – сказала Мария.

– Не стоит недооценивать эту молодую женщину… или французов! – предостерег Марию Ренар.

Мария отпустила его, чувствуя тревогу в душе. Похоже, опасность грозит ей со всех сторон. Теперь-то она поняла, почему отец каленым железом выжигал измену.

Нет, она подавит проблему в зародыше, завоевав лояльность Куртене. Итак, Мария вернула ему наследственные владения в Девоне и наградила землями, приносящими 3000 фунтов в год. Она также подарила Куртене роскошную одежду и отцовское бриллиантовое кольцо стоимостью 16 000 крон. После чего все решили, что подобная щедрость Марии объясняется ее намерением выйти замуж за Куртене. Придворные принялись усиленно его обхаживать и, обращаясь к нему, вставали перед ним на колени. Граф Пембрук подарил Куртене прекрасный меч и породистых лошадей. Леди Эксетер показала Марии лестное письмо от короля Генриха, адресованное ее сыну, которое тот попросил передать королеве. Более того, Куртене дал понять, что нанимает себе на службу исключительно католиков.

– Он пытается втереться в доверие к вашим дамам, – как-то вечером сказала Сьюзен, когда они вместе с Марией составляли список гостей для предстоящей коронации. – Он также взял себе за привычку называть меня «матушкой».

– Он слишком зазнался, – фыркнула Джейн. – Кичится своим положением и стал совершенно несносным. Я слышала, как он хвастался Анне Бассет, что на коронацию наденет костюм из синего бархата с золотым шитьем.

– А вот и нет. Не наденет, – отрезала Мария и тут же удалилась к себе в кабинет, чтобы отправить ему письменное уведомление выбрать костюм другого цвета, поскольку сама собиралась надеть на коронацию платье из синего бархата.

Вернувшись на место, она поймала на себе задумчивый взгляд Сьюзен.

– Мадам, не знаю, стоит ли это говорить, но Кэтрин Бриджес слышала сплетню, что милорд граф Девон наверстывает упущенное время в домах терпимости Бэнксайда.

Мария понятия не имела, что такое дом терпимости, но звучало это достаточно подозрительно.

– Что вы имеете в виду?

– Он посещает бордели, при всем уважении к вам, мадам.

Мария понятия не имела и что такое бордель, но постеснялась спросить.

Ей на выручку пришла Сьюзен:

– Это место, куда ходят мужчины, чтобы заплатить за то, что происходит на супружеском ложе.

Мария была потрясена до глубины души. Чем бы ни занимались люди на супружеском ложе, навряд ли за это нужно было платить.

– Не желаю об этом ничего знать, – поспешно сменив тему разговора, заявила она.

* * *

В ту ночь слова Сьюзен эхом звучали у Марии в голове, не давая уснуть. И тогда она приняла твердое решение. Она не выйдет замуж за Куртене и на время отодвинет проблему выбора мужа. Сейчас основным вопросом повестки дня была религия. Мария поняла, что перевести часы назад и вернуть все, как было на момент смерти отца, явно недостаточно. Она должна безоглядно идти к цели своей миссии – восстановлению католической веры в Англии; полумеры будут оскорблением для Господа.

На следующий день она вызвала императорских послов и официально сообщила им о своем намерении вернуть Церковь Англии в подчинение Святому престолу в Риме.

Она ожидала, что послы возрадуются, но увидела на их лицах откровенный испуг. Хмуро переглянувшись, послы неохотно кивнули.

– Мадам, – обратился к ней Шейфве, – вам стоит ограничиться восстановлением проведения мессы. Заходить дальше было бы неразумно. Мы заклинаем вас придерживаться вашего плана по возвращению порядка вещей таким, каким он был перед смертью короля Генриха.

– Но мой долг – сделать так, чтобы Англия вновь обратилась к Иисусу Христу! – Мария была недовольна, что для них прагматические соображения оказались важнее возложенной на нее священной миссии. – Именно для этого Господь возвел меня на этот престол. Я постоянно общаюсь с папой римским. Он скоро пришлет сюда своего легата, кардинала Поула.

– Мадам, – сердито сказал Ренар, – прежде чем пускать его в вашу страну, вам стоит сперва посоветоваться с парламентом. Вашим подданным потребуются твердые заверения по поводу церковной собственности, а всем хорошо известны взгляды кардинала на этот вопрос.

– Ваше величество, а вы обсудили этот вопрос в парламенте? – спросил Шейфве.

Мария смутилась. Почему они все на нее напустились? Ведь вопрос совсем простой. Она королева, и ее желание – закон.

– Еще нет, – ответила она.

– Тогда, мадам, не говорите никому, кроме епископа Гардинера, о ваших планах, чтобы злонамеренные люди не воспользовались этим обстоятельством для подготовки против вас заговора.

– Последнее, чего желает император, – это развязывания религиозных войн в Англии, – добавил Ренар. – Вы не можете себе такое позволить. Заклинаю, наберитесь терпения и подождите. Господь укажет вам подходящий момент для возвращения в лоно Римско-католической церкви.

Мария позволила себя уговорить. Она расстроилась, что пришлось отложить кардинальное решение вопроса, но, учитывая подозрения относительно Елизаветы и Куртене, а также тот факт, что Джейн и Гилфорд Дадли – живые свидетельства превратности судьбы – по-прежнему были в Тауэре, согласилась, что на первых порах стоит обойтись без резких движений. И Мария скрепя сердце попросила папу отложить приезд в Англию кардинала Поула.

* * *

Ближе к вечеру того же дня, когда она писала письма в своем кабинете, ей доложили о приходе Гардинера. Он ворвался, точно библейский вихрь: насупленные брови, лицо искажено ужасом.

– Ваше величество, мессир де Ноай поставил меня в известность о циркулирующих в придворных кругах слухах, что император предложил вам в мужья своего сына Филиппа. Французы, естественно, в смятении. Они сделают все возможное, чтобы помешать этому альянсу. Я опасаюсь, что Ноай сейчас ищет поддержку среди протестантов и противников короля-иностранца.

Мария оцепенела, у нее екнуло сердце, ведь это было очевидно с самого начала: Филипп Испанский стал бы для нее идеальным мужем.

– Мадам?! – рявкнул Гардинер.

Собравшись с мыслями, Мария спросила:

– А что вы ответили мессиру де Ноаю?

– Я ответил, что мы не получали подобного предложения от императора. Но боюсь, Ноай мне не поверил. Он предупредил меня, что, как только нога испанца ступит на землю Англии, Испания сделает нашу страну клиентским государством Священной Римской империи, введет инквизицию, начнет безжалостное религиозное преследование, как в Испании. Он заявил, что, если ваше величество выйдет за принца Филиппа, тот не задержится в Англии, поскольку имеет достаточно обязательств за границей. Вам повезет, если он проведет с вами хотя бы две недели. Что не сулит ничего хорошего королеве, которой нужны наследники.

– Как он посмел?! – в ярости прошипела Мария.

– Этот человек даже не считает нужным сдерживаться! Он заявил, что Англия непременно будет втянута в войну императора с Францией, чего никак не может себе позволить. Мадам, очень многие внимают его предупреждениям, и я опасаюсь, что вокруг него формируется антиимперская фракция. Мы не можем ему доверять. Я призываю вас как можно быстрее собрать заседание парламента, чтобы получить одобрение вашего брака с англичанином.

– Будь моя воля, я с удовольствием прогнала бы Ноая! – кипятилась Мария. – Но я не могу рисковать и еще сильнее провоцировать французов.

Она чувствовала, что ее взяли в клещи послы императора и Гардинер, ну и, само собой, советники, которые набросились на королеву на ближайшем совещании, так как до них явно дошли слухи об испанском претенденте в мужья.

– Об этом уже открыто болтают во всех тавернах! – с отвращением произнес Паджет. – Мадам, может, вам известно нечто такое, чего мы пока не знаем?

– Нет, мне ничего не известно! – вспыхнула Мария.

– Мы в курсе, что вы совещались с послами императора, – заявил Арундел. – Для всех было бы лучше, если бы ваши аудиенции с ними проходили на людях во избежание домыслов, будто вы интригуете с ними. Возможно, вам следует отослать по крайней мере двоих из них домой.

Мария собралась было громко протестовать, но внезапно вспомнила о тайных обсуждениях своих планов относительно Церкви Англии, о чем Совет, естественно, был не в курсе.

– В этом нет никакой нужды, – заявила она. – Похоже, вы сомневаетесь в моей честности. О браке с испанцем вообще не было речи.

Советники пристально смотрели на Марию, некоторые, похоже терзаемые сомнениями, нервно теребили бороду.

Естественно, Мария больше не могла давать частных аудиенций послам императора. Однако она не могла обойтись без советов Ренара, полагаться на которые вошло у нее в привычку, да и вообще присутствие этого красивого мужчины скрашивало ей жизнь. Она спросила, может ли он переодеться для маскировки и встретиться с ней, будто случайно, где-нибудь в саду. Согласившись, он явился на встречу в темном плаще и надвинутой на глаза широкополой шляпе. Но когда он попытался поднять вопрос ее замужества, она категорически отказалась обсуждать матримониальную тему:

– Не желаю говорить ни с вами, ни с Советом. Слишком много сплетен, и я готова доказать, что все они лживые.

Однако Ренар был настойчив:

– Мадам, до меня также дошли слухи, будто вы собираетесь замуж за графа Девона. Это правда?

– Нет. – Мария решительно встала со скамьи, увлекая Ренара за собой вдоль берега реки. – С тех пор как я выпустила его из Тауэра, мы с ним практически не виделись. Среди моих подданных нет никого, за кого я хотела бы выйти замуж. – На секунду замявшись, она все же решилась спросить: – А у императора имеются хоть какие-нибудь соображения?

Ренар внезапно оживился:

– Да, мадам, имеются. Он хотел бы предложить вам в мужья своего сына, принца Филиппа.

У Марии закружилась голова. Это было именно то, чего она так долго ждала и о чем не смела мечтать.

– Большая честь для меня, – произнесла она.

– Нет, мадам, это будет большой честью для принца Филиппа, если вы примете его предложение.

– А вы с ним знакомы? – спросила Мария, ей не терпелось узнать побольше о потенциальном женихе.

– Я с ним неоднократно встречался, – ответил Ренар, когда они остановились посмотреть на Темзу со снующими туда-сюда лодками. – Чрезвычайно любезный молодой человек, очень образованный и разносторонний. Он знает латынь, греческий, весьма сведущ в математике, географии и истории, владеет боевыми искусствами. Любит архитектуру, музыку и живопись.

Мария улыбнулась. Речь была явно отрепетирована.

– Мессир, я ведь не приглашаю его служить при дворе. А какой он из себя?

Ренар слегка покраснел и на секунду задумался.

– Он светловолосый, голубоглазый, больше похож на своих фламандских предков, чем на испанских. Женщины находят его привлекательным, но это не должно вас беспокоить, поскольку он чрезвычайно добродетелен. Не стоит забывать, что мать Филиппа умерла, когда ему было двенадцать лет. Что, естественно, не прошло бесследно. В общении он довольно сдержан и может показаться слегка чопорным. Однако человек он обходительный и будет отличным спутником жизни, особенно если проникнется к вам теплыми чувствами.

– Я знаю, что он вдовец, – заметила Мария.

Она подумала, что не хотела бы получить в мужья необузданного мужчину, а предпочла бы более сдержанного. Внезапно ей пришел на ум Томас Сеймур. Брак с ним стал бы настоящей катастрофой.

– В шестнадцать лет принц женился на Марии Португальской, однако она умерла два года спустя, родив ему единственного ребенка, дона Карлоса. Принц был настолько убит горем, что только недавно задумался о повторном браке.

– Значит, он семь лет был свободен?

Интересно, Марии показалось или Ренар действительно замялся?

– Да, мадам. Он действительно был свободен. Он представлял интересы отца в Нидерландах. Два года назад Филипп вернулся в Испанию, где правил вместо отца. И хочу заметить, весьма успешно.

Оценка дипломата, явная рассчитанная на то, чтобы впечатлить Марию. Тем не менее ее мучил вопрос: был ли Ренар с ней достаточно откровенен? Филипп считался самым завидным женихом в Европе, наследником гигантской империи, включавшей Испанию, Нидерланды, Австрию, Сицилию, Неаполитанское королевство, часть Германии и американские колонии. Тем не менее до Марии начали доходить кое-какие слухи о нем, особенно насчет его жестокого обращения с еретиками. Что ж, тут она не могла его осуждать. Она нуждалась в борце за истинную веру, способном помочь в решении стоявшей перед ней великой задачи.

Стоя на осеннем ветру и слушая, как Ренар превозносит до небес достоинства принца Филиппа, Мария думала о том, что мудрость, умеренность и здравомыслие, а также опыт в управлении государством – все это, конечно, большие преимущества, но как насчет имевшейся между ними разницы в возрасте?

– Боюсь, – наконец сказала она, – что его высочество слишком молод для меня. Ему двадцать шесть, а мне – тридцать семь.

– Мадам, – широко улыбнулся Ренар, – на этот счет можете не переживать. У принца Филиппа уже есть опыт супружеской жизни, он отец восьмилетнего сына.

Мария нервно рассмеялась:

– Ну тогда, возможно, это действительно не имеет значения. Что ж, мессир, я обдумаю ваше предложение.

Она общалась с придворными и выполняла повседневные обязанности точно в тумане. Ее прельщала идея брака с Филиппом, но пугала перспектива замужества, она опасалась связывать себя обязательствами и боялась реакции Совета.

– Я никогда не знала, что такое любовь, – уже позже с краской стыда призналась она Ренару. – Но теперь, когда Господь возвел меня на престол, я должна серьезно подумать о замужестве. Мне неловко обсуждать сей деликатный вопрос с мужчиной. Я предпочла бы предоставить все переговоры императору, которого почитаю за отца. Он должен обратиться к Совету.

– Уверяю вас, мой господин поступит так, как пожелает ваше величество, – пообещал Ренар.

* * *

Стоял сентябрь. Королевский двор по-прежнему находился в Ричмонде, и Марию все сильнее раздражало нежелание сестры посещать мессу. Мария просила ее об этом бесчисленное число раз. Советники, которым пришлось попенять Елизавете за игнорирование желаний королевы, получили, по словам Гардинера, крайне грубый ответ. Елизавета также делала вид, будто не понимает прозрачных намеков сестры на необходимость сменить принятые у протестантов строгие платья на более роскошные наряды вроде тех, что носила сама королева.

И вот теперь Елизавета нежданно-негаданно попросила аудиенции. Мария согласилась ее принять лишь спустя два дня, перед этим посоветовавшись с Ренаром, которого вызвала поздно вечером к себе в часовню.

– Вам не следует ей доверять, – встревоженно заявил он. – Она в сговоре с французским послом, с еретиками и диссидентами. В тавернах говорят, что сейчас паписты взяли верх, но леди Елизавета со временем все исправит.

Мария не желала больше ничего слышать. Казалось, будто непреложные истины, на которые она привыкла опираться, рассыпаются в прах у нее под ногами. Неужели Елизавета способна свергнуть с трона родную сестру? Или противники королевы выдавали желаемое за действительное?

Однако Ренар был неумолим:

– Похоже, она придерживается новой веры из конъюнктурных соображений, чтобы заручиться поддержкой протестантов. Возможно, я ошибаюсь, но на раннем этапе безопаснее предупредить событие и не позволить себя опередить. Эта леди умна, коварна и одержима духом прельщения. Ее следует отправить в Тауэр или, по крайней мере, отослать подальше от королевского двора, ибо ее пребывание здесь представляет угрозу безопасности вашего величества. Она может из честолюбия или в силу убеждений вступить в опасный заговор с Куртене и попытаться воплотить свои замыслы в жизнь.

Мария, в отчаянии заламывая руки, принялась расхаживать взад и вперед по часовне:

– Должна признаться, я разделяю ваши опасения. Мне в голову приходили аналогичные соображения. Но я никогда не соглашусь отправить сестру в Тауэр. Единственное, чего я желаю, – это обратить ее в католическую веру, что станет решением всех проблем.

– Вы желаете невозможного, – сказал Ренар, в его голосе снова послышалось едва скрытое раздражение.

– Я встречаюсь с ней завтра, а там посмотрим, что из этого выйдет. Я буду молиться, чтобы Господь направил ее и помог увидеть свет истины.

* * *

Мария ждала сестру в своей частной галерее в Ричмонде. Королеву страшила предстоящая конфронтация. Но когда появилась Елизавета – чудное видение в девственно-белом наряде, – она дрожала как осиновый лист. Она робко подошла к старшей сестре и, упав на колени, разразилась слезами.

– Я хорошо вижу, что вы, ваше величество, настроены недоброжелательно ко мне, – запинаясь, начала она. – И я не нахожу никакого другого повода, кроме религии. Я прошу прощения, но меня воспитали как протестантку и не обучили доктринам старой религии. – (Мария прикусила язык, с горечью осознав, что все попытки сделать так, чтобы сестру воспитали в истиной вере, оказались тщетны.) – Поэтому я умоляю ваше величество определить мне в наставники ученого человека и снабдить меня нужными книгами, дабы я могла решить, позволит ли моя совесть сменить убеждения.

Это было именно то или почти то, что Мария хотела услышать. И хотя сестра не связала себя обязательством обратиться в католичество, ее предложение не выглядело слишком подозрительным. Необходимо было дать Елизавете время, чтобы она могла прийти в согласие со своей совестью. Встав с места, Мария с улыбкой поцеловала сестру:

– Я охотно удовлетворю вашу просьбу. Если со временем вы согласитесь пойти к мессе, вера наверняка появится. Мне очень хотелось бы, чтобы на следующей неделе, когда мы переедем в Уайтхолл, вы посетили мессу в честь рождения Пресвятой Девы Марии.

Слова сестры встревожили Елизавету.

– Мадам, надеюсь, к тому времени я уже поправлюсь. В последнее время я страдаю от невыносимых болей в животе.

Мария тотчас же напряглась.

– А вас осматривал врач? – поинтересовалась она.

– Нет. Но мне придется, если боли не прекратятся. – Елизавета обратила на сестру невинный взгляд темных глаз под нависшими веками.

– Постарайтесь именно так и сделать, – сказала Мария. – Я хочу на следующей неделе видеть вас на мессе.

* * *

Мария была чрезмерно довольна, увидев, что Елизавета присоединилась к процессии в Королевской часовне, и, тепло приветствовав сестру, наградила торжествующей улыбкой де Ноая, который чувствовал себя не в своей тарелке. Но когда они двинулись вперед по галерее, Елизавета принялась громко причитать:

– Ой, как у меня ужасно болит живот! – Она схватилась за живот с видом мученицы, после чего повернулась к придворным дамам королевы. – Не могли бы вы мне его потереть?

Дамы растерялись, но Мария, уверенная, что сестра притворяется, чтобы пропустить мессу, кивком успокоила их.

Уже в дверях часовни Мария поспешно прошла вперед, не оставив Елизавете иного выбора, как следовать за ней. Во время службы Мария внимательно следила за сестрой, но ничего подозрительного не заметила, а потом вдруг увидела у нее на поясе миниатюрную золотую книжицу с предсмертной молитвой их брата. Что, если Елизавета повесила ее как сигнал своим сторонникам-протестантам? Что было маловероятно, поскольку в часовне находились лишь католики.

Мария, возрадовавшись обращению Елизаветы, после мессы провела ее в свои личные покои и щедро наградила, подарив ей бриллиант, рубиновую брошь и коралловые четки. Елизавета нежно поблагодарила сестру.

Однако радость Марии была недолгой. Когда в следующее воскресенье Елизавета не пришла к мессе, сомнения вспыхнули с новой силой. Масла в огонь подлили Гардинер с Ренаром, которые высказали предположение, что Елизавета откровенно лукавит.

– Она ведет себя подобным образом скорее из страха и желания избежать наказания, чем из искреннего благочестия, – пробурчал Гардинер.

Марии ничего не оставалось, как посмотреть правде в глаза.

– Боюсь, просьба снабдить ее книгами и обеспечить духовное руководство обусловлена исключительно лицемерием.

Кипя от негодования, Мария вызвала к себе Елизавету и обратилась к ней с такими словами:

– Говорите открыто и честно. Итак, веруете ли вы в то, во что веруют истинные католики: что во время мессы происходит настоящее чудо и Святые Дары действительно становятся Телом и Кровью Христа?

Елизавета дрожала как в лихорадке.

– Мадам, теперь я понимаю всю глубину своих заблуждений. Я готова сделать заявление, что пойду к мессе, поскольку этого требует моя совесть, и сделаю это бесстрашно и добровольно, без притворства или лицемерия.

Мария не знала, стоит ли верить сестре, а потому ограничилась сухими словами:

– Я рада это слышать. Буду ждать вас в следующее воскресенье в часовне.

Отпустив Елизавету, она послала за Ренаром.

– Она действительно дрожала? – спросил посол, когда Мария рассказала о разговоре с сестрой, и, получив утвердительный ответ, продолжил: – Это потому, что вы потребовали от нее честного ответа. И естественно, не получили его. Не сомневаюсь, что она обвела вас вокруг пальца, солгав насчет своего обращения.

– Именно этого я и опасаюсь. Мессир Ренар, мне невыносима мысль, что, если я умру, не подарив стране наследника, мой трон займет женщина с сомнительными религиозными убеждениями. Я не могу обременить свою совесть, позволив Елизавете наследовать престол. Это будет позором для королевства. – При этой мысли Марию захлестнула волна гнева и печали. – Более того, она отпрыск женщины, о дурной славе которой вы наверняка наслышаны и которая была наказана по заслугам.

– Ваше величество, вы устраните опасность восшествия вашей сестры на престол, если поспешите с замужеством и родите наследника.

– Теперь все зависит не от меня, а скорее от императора, – ответила Мария.

– Я передам ему, что сейчас самое подходящее время сделать шаг навстречу, – пообещал Ренар.

* * *

Гардинер попросил об аудиенции и явился с депутацией советников, включая преданных слуг Марии: сэра Роберта Рочестера, сэра Фрэнсиса Энглфилда и сэра Эдварда Уолдгрейва.

– Мадам, – начал епископ, – мы просим ваше величество определиться с замужеством и вновь настоятельно рекомендуем рассмотреть кандидатуру милорда Девона.

Гардинер напрасно тратил на Марию свое красноречие. Он любил Куртене как сына, но не знал, что королева уже получила тревожные сообщения по поводу сомнительного поведения молодого человека. Ей также доложили о том, что он сдружился с французским послом и теперь, возможно, плетет интриги, собираясь жениться на Елизавете.

– Он слишком молод, – пренебрежительно сказала Мария и, отмахнувшись от возражений советников, решительно заявила: – Я не выйду за него замуж!

Пытаясь выбросить из головы мысли о замужестве и прочих проблемах, Мария с головой ушла в подготовку к коронации. Ее огорчила новость об отзыве Шейфве, но чрезвычайно обрадовало известие, что Ренар станет единственным послом императора в Англии. Впрочем, она даже не успела поздравить его с назначением, поскольку ушла с головой в решение множества вопросов, связанных с коронацией.

* * *

В конце сентября под звон фанфар и грохот пушечной канонады Марию и Елизавету доставили на королевской барке из Уайтхолла в Тауэр, где по традиции монархи останавливались перед коронацией. Традиция также предписывала суверену посвящать в Тауэре новых рыцарей в орден Бани, но на сей раз было решено, что церемонию проведет верховный лорд-распорядитель королевского двора Арундел. Никто и помыслить не мог, чтобы королева приняла участие в обряде, в ходе которого рыцари накануне дня посвящения купались обнаженными вместе с монархом и целовали его в обнаженное плечо. Одна мысль об этом вгоняла Марию в краску.

Три дня спустя придворные дамы нарядили ее в отороченное горностаем платье из золотой парчи и синего бархата, а на голову надели украшенную мишурой и жемчугом блестящую сетку для волос, настолько тяжелую, что пришлось придерживать ее руками. Под восхищенное аханье придворных Мария села в обитую золотой парчой открытую карету и в составе торжественной процессии поехала по праздничным улицам, украшенным церемониальными арками и цветами. Из окон домов свешивались гобелены, на каждом углу устраивались представления с яркими декорациями. Дети пели и произносили речи, народ приветствовал королеву радостными криками, из водопроводных труб и фонтанов вместо воды текло вино.

То был самый триумфальный момент в жизни Марии, однако она не имела возможности полностью им насладиться. Она нервничала. Только что был раскрыт протестантский заговор с целью убить Гардинера, и Совет опасался за ее безопасность. Лондонский Сити обыскали в поисках спрятанного оружия, но ничего не нашли. Мария находилась на грани нервного срыва.

Впереди ее кареты ехали верхом новоиспеченные рыцари ордена Бани, среди них особенно выделялся Куртене; за ними шли Гардинер, Норфолк, Оксфорд, несшие большой державный меч, а также лорд-мэр и олдермены Лондона. За каретой Марии следовала украшенная серебряной парчой карета, в которой ехали Елизавета и Анна Клевская, в одинаковых платьях из малинового бархата. Интересно, Марии показалось или ее сестру действительно приветствовали чуть громче? В то утро, когда Анна присоединилась к Марии во время мессы в часовне Святого Иоанна в Белой башне Тауэра, Елизавета отсутствовала. Мария, стоявшая на коленях перед Святыми Дарами, внезапно заметила, что кресло Елизаветы пустует. Но так как Елизавета была ее наследницей, Мария решила, что может пойти на компромисс со своей совестью, дабы не портить себе удовольствие в великий день.

Слава Всевышнему, прохождение процессии обошлось без инцидентов, и Мария была уже гораздо спокойнее во время ночного бдения в своей часовне в Уайтхолле. Она просила Господа осенить ее своей благодатью и даровать ей мудрость, чтобы милосердно править своим народом и осуществить все задуманные реформы.

Когда на следующее утро она вошла в Вестминстерское аббатство, зазвонили колокола и прозвучали трубы. Пол церкви был устлан синей тканью. Поддерживаемая с обеих сторон двумя епископами, Мария медленно шла по нефу. Она была в платье цвета королевского пурпура с длинным шлейфом, который несла Елизавета, казавшаяся прекрасным видением в белом с серебром платье под отделанной горностаем алой мантией. Когда настало время дать коронационную присягу, Мария поклялась соблюдать законы Англии, аккуратно избежав клятвы поддерживать Англиканскую церковь, что по-прежнему являлось законом.

Мария, восседавшая в кресле святого Эдуарда, преисполнилась священным ликованием в кульминационный момент длинной церемонии, когда Гардинер водрузил ей на голову корону. Господь привел ее к этому дню. Он ясно указал ей путь.

Во время процедуры оммажа Елизавета первой принесла присягу. За ней длинной чередой потянулись пэры, и все они клялись в своей верности. Торжественная часть, длившаяся семь часов, закончилась в пять вечера, когда в Вестминстер-холле был устроен грандиозный коронационный пир. Мария восседала под королевским балдахином за установленным на возвышении столом. Елизавета и Анна Клевская сидели рядом в конце стола. Гостям было предложено триста блюд, в том числе дикий кабан, присланный регентшей Марией. Пока августейшая компания вкушала изысканные яства, Норфолк, Арундел и граф Дерби разъезжали по залу на лошадях в попонах из золотой парчи и бдительно следили за порядком. После второй перемены блюд в зал, в полном облачении, въехал на коне сэр Эдвард Даймок, защитник королевы, и, бросив перчатку, вызвал на поединок любого, кто хотел бы оспорить титул Марии. Но никто не принял вызов.

Впрочем, был один неприятный момент. Уже поздно вечером, когда подали глинтвейн с вафлями и все разбились на группы, Мария перехватила взгляд Ренара, не сводившего глаз с Елизаветы, которая увлеченно беседовала с мессиром де Ноаем. Мария направилась к Ренару, по пути милостиво улыбаясь придворным.

– Все в порядке, мессир Ренар? – спросила она.

– Ваше величество! – поклонился Ренар. – Ваша сестра жалуется на тяжесть ее короны. Мессир де Ноай посоветовал ей набраться терпения. Я своими ушами слышал, как он сказал, что эта малая корона вскоре поможет ей получить корону побольше. Мадам, боюсь, они что-то замышляют.

У Марии перехватило дыхание.

– Я распоряжусь, чтобы с них не спускали глаз, – сказала она.

То было не самое приятное окончание дня, который должен был стать величайшим днем ее жизни. В ту ночь она лежала без сна, ее душила злость на Елизавету, испортившую торжество… Возможно, она плела против Марии заговор.

Глава 30

1553 год

Мария сидела во главе стола в зале для заседаний Тайного совета, лорды заняли скамьи по обе стороны от нее. Стены были задрапированы синей камчатной тканью, в углу стоял письменный стол, за которым клерк вел протокол. Окна были закрыты по просьбе королевы, боявшейся осенней прохлады.

– Имеются все признаки того, что истинная вера завоевывает новые позиции, – заявил Гардинер. – В церквях снова устанавливают алтари и распятия.

– Однако протестанты по-прежнему сопротивляются любым попыткам распространить на них единообразие богослужений. Некоторые даже срывают служение мессы, – нахмурившись, произнес Норфолк.

– Все верно, – поддакнул Паджет. – Многие протестантские священники, не говоря уже о некоторых епископах, игнорируют эдикт королевы, запрещающий чтение проповедей.

– Их нужно лишить сана, – потребовала Мария. – Позаботьтесь об этом.

Ее приказ был исполнен. Несколько епископов были лишены сана и брошены в тюрьму. Архиепископа Кранмера, самого главного еретика, поскольку именно он незаконно расторг брак родителей Марии и больше других способствовал уничтожению истинной веры, поймали на критике мессы, что стало для Марии удобным поводом его арестовать и отправить в Тауэр.

Мария, искренне надеявшаяся, что ее подданные радостно воспримут возвращение старой веры, чрезвычайно расстроилась, узнав, что некоторые протестанты ради сохранения свободы совести предпочитали покинуть Англию.

– Их не следует выпускать из страны, – буркнул Гардинер.

– Пусть едут, – сказала Мария. – Нам здесь не нужны диссиденты. Если бы я могла, то с удовольствием спасла бы их души, но они упорствуют в своей ереси.

* * *

Через пять дней после коронации собрался первый парламент новой королевы, который под чутким руководством Гардинера начал осторожно отменять законы, принятые ее братом, и восстанавливать религиозные установления, существовавшие в конце правления короля Генриха VIII. Католицизм стал официальной религией Англии, но главой Церкви Англии по-прежнему была королева, а не папа римский. К величайшему разочарованию Марии, парламент отказывался примириться с Римом до тех пор, пока его святейшество не откажется от требований реституции церковной собственности. Марии не хотелось называть себя верховным главой Церкви, что, по ее мнению, не пристало женщине, и она не могла заставить себя подписываться этим титулом.

Тем не менее она была довольна успехами, достигнутыми за столь короткий срок. Теперь нельзя было критиковать мессу, а Книгу общей молитвы Кранмера изъяли из обращения.

Протестанты по всей стране пребывали в смятении. Поступали сообщения о беспорядках и скандалах. Народ громил церкви, нападал на священников, по рукам ходили агитационные трактаты.

– С нарушителями спокойствия нужно сурово расправляться, – заявила Мария членам Совета.

Но затем пришли и хорошие новости. Когда Гардинер явился к ней в кабинет с сообщением, что парламент принял Акт о реституции, объявляющий брак ее родителей действительным, а саму Марию – законнорожденной, она разрыдалась от счастья. Наконец-то ее мать была отомщена, а ошибка отца исправлена. Впервые за двадцать лет Марии удалось смыть с себя позорное пятно незаконного рождения. Елизавета, по-прежнему считавшаяся незаконнорожденной, оставалась наследницей трона согласно условиям завещания их отца.

– А есть ли возможность лишить ее права наследования? – спросила Мария у Паджета, которого вызвала к себе в кабинет.

– Увы, мадам, парламент на это не согласится, – ответил Паджет и, замявшись, добавил: – Могу я предложить вам выдать леди Елизавету замуж за Куртене? В таком случае подданные отнесутся более благосклонно к идее вашего брака с испанцем, если император действительно предложит вам в качестве консорта своего сына.

– Нет! – отрезала Мария. – Вопрос не подлежит обсуждению. У меня имеются подозрения, что Куртене претендует на корону.

Она постаралась обратить внимание Елизаветы на восстановление законности брака своих родителей. И при следующей встрече подарила сестре золотой диптих с портретами всей семьи, чтобы та носила его на поясе. Елизавета с улыбкой взглянула на диптих и положила в карман. И у Марии невольно мелькнула мысль, что больше его никто не увидит.

* * *

Одним поздним октябрьским вечером церемониймейстер провел Ренара в личные покои королевы в Уайтхолле.

– Вы хотели меня видеть, мессир? – спросила Мария.

– Действительно хотел, ваше величество. – Ренар улыбнулся своей неотразимой улыбкой. – Император хочет поставить вас в известность, что с удовольствием сам предложил бы вам руку и сердце, но это было бы не самой удачной партией для вас, учитывая его возраст и состояние здоровья. – (Мария внезапно вспомнила одетого по-королевски высокого, важного молодого человека с квадратной челюстью, который склонился в приветствии перед маленькой девочкой; со времени ее помолвки с Карлом прошло более тридцати лет, но ей казалось, будто это было вчера.) – Его величество намеревается официально предложить вам в качестве самой подходящей замены своего сына, принца Филиппа.

Мария потеряла дар речи. Преодолев приступ паники, она вымученно улыбнулась:

– Я благодарна императору за предложение еще более прекрасного жениха, чем я заслуживаю. Это большая честь для меня. Однако я не знаю, как мои подданные отнесутся к консорту-иностранцу и согласится ли на это Совет. – Она встала с кресла и, нервно меряя шагами комнату, продолжила: – Я часто размышляла об этом браке. У принца Филиппа много обязанностей за границей. Возможно, он будет слишком занят, чтобы проводить много времени со мной в Англии. Он способен втянуть мое королевство в войны. И при всей его зрелости, он слишком молод. Ведь ему всего двадцать шесть.

– Двадцатишестилетнего мужчину едва ли можно назвать зеленым юнцом – скорее мужчиной средних лет, поскольку в наши дни тридцатилетний мужчина считается таким же старым, как те, кому в прежние времена было сорок, ибо мало кому удается дожить до пятидесяти или шестидесяти лет.

– Двадцатилетние мужчины, – возразила Мария, – обычно отличаются крайней влюбчивостью, а мне в мои годы не хотелось бы иметь неверного мужа.

Ренар ухмыльнулся:

– Мужья бывают влюбчивыми как в двадцать шесть, так и в шестьдесят шесть. Такова природа мужчин. Это необходимо для получения потомства.

Мария почувствовала, что ее лицо заливает краской стыда. Разговор принимал досадный оборот.

– И тем не менее я едва ли смогу быстро принять решение, – сказала она.

– Император не ждет от вас скоропалительного решения, – успокоил ее Ренар. – Возможно, я недостаточно превознес достоинства принца Филиппа. Далеко не такой юный и отнюдь не влюбчивый, его высочество обладает устойчивым и вполне зрелым характером. Он настолько восхитителен, добродетелен, благоразумен и скромен, что кажется слишком прекрасным, чтобы быть обычным человеком. Если вы, ваше величество, примете его предложение, то избавите себя от тягот и мучений, характерных для мужской, но отнюдь не для женской работы.

Мария изо всех сил старалась скрыть недовольство. Ее воспитывали как будущую королеву, а потому она пребывала в уверенности, что сможет вынести любые тяготы и мучения, и вовсе не желала, чтобы ее от них избавляли.

– Его высочество – могущественный принц, к которому ваше королевство сможет обратиться за защитой и помощью, – невозмутимо продолжил Ренар. – Вашему величеству и вашему Совету не мешало бы вспомнить, что у вас много врагов: это еретики, мятежники, французы, шотландцы и, наконец, леди Елизавета. Они не перестанут донимать ваше величество и даже могут восстать против вас.

Мария сделала глубокий вдох, она чувствовала себя загнанной в угол. Неужели ей действительно хотелось делегировать часть своих королевских полномочий иностранному принцу? Она уже слышала громогласные протесты Гардинера, не говоря о возмущении своих подданных.

– Я тщательно обдумаю этот вопрос, – сказала она. – А теперь, мессир, время довольно позднее, и мне хотелось бы удалиться.

Она протянула Ренару руку для поцелуя, демонстративно отказываясь замечать удрученное выражение его лица.

В ту ночь Марии не спалось. Ее раздирали сомнения. Идея выйти замуж за испанского принца была весьма соблазнительной, однако мысли о неотвратимой реальности раздражали и вызывали нервные спазмы. Как она поладит с мужчиной в постели? Что случится с ее королевством, если она умрет в родах? Со всех точек зрения это было ужасное испытание.

И все же…

* * *

Два дня спустя она снова вызвала к себе Ренара и слезно попросила его подтвердить, что все, сказанное про Филиппа, чистая правда.

– Он действительно отличается ровным характером и взвешенностью суждений?

– Его высочество обладает такими достоинствами, которых нет ни у одного другого принца на свете, – заявил Ренар.

– Я рада это слышать, – ответила Мария. – Но вы уверены, что ваши слова не обусловлены исключительно симпатией к нему?

Ренар погладил ее по руке:

– Мадам, заклинаю вас взять мою честь и мою жизнь как залог искренности этих слов.

Тем не менее Марию продолжали терзать сомнения.

– Нельзя ли устроить мне встречу с принцем, чтобы я смогла увидеть его, прежде чем принимать окончательное решение?

Ренар, обычно сдержанный, выглядел явно шокированным.

– Нет, мадам. Ни один принц не согласится, чтобы его выставляли, словно товар на рынке. – При этих словах Мария съежилась от стыда, но тут Ренар с улыбкой продолжил: – Впрочем, я не сомневаюсь, что он поспешит сюда, как только вы примете его предложение, поскольку наслышан о ваших величайших добродетелях.

И Марии пришлось удовлетвориться столь неопределенным ответом.

* * *

Снова обдумывая предложение императора, Мария нашла в нем целый ряд преимуществ. Филипп уже имел значительный опыт управления государством. Он был богат и мог рассчитывать на неисчерпаемые ресурсы Габсбургов, что делало его более чем удачной партией с точки зрения строптивых фракций Совета. К тому же Филипп являлся родственником ее обожаемой матушки и стойким поборником католицизма.

Марии лишь хотелось узнать больше о нем не как о принце, а как о мужчине. Она по-прежнему подозревала, что Ренар его чрезмерно расхваливал исключительно из дипломатических соображений. А еще до ее ушей дошли тревожащие душу слухи о Филиппе. Похоже, слухи эти поползли совсем недавно, и у Марии закралось подозрение, что это дело рук Куртене, подстрекаемого Гардинером. Быть может, Куртене до сих пор лелеет надежду жениться на ней. На днях он, к величайшему облегчению Марии, сообщил, что не намерен жениться на Елизавете. Его мать, леди Эксетер, только сегодня умоляла Марию не выходить замуж за иностранца. Конечно, у леди Эксетер имелись честолюбивые планы насчет своего сына, однако Мария настолько рассердилась на нее за вмешательство в чужие дела, что приказала выселить бывшую подругу из апартаментов при дворе. Когда маркиза, расстроенная тем, что невольно оскорбила королеву, бросилась ей в ноги, Мария простила бедняжку и отменила приказ, поскольку не отличалась злопамятностью.

Тем не менее Мария тревожилась из-за Гардинера. Он, со своей невероятной настойчивостью, мог убедить советников, что брак королевы с испанским принцем не в интересах Англии. Однако многие советники, похоже, считали, что ее брак с Куртене также не в интересах Англии, а некоторые даже прочили его в мужья Елизавете.

Ренара буквально трясло от беспокойства.

– Не стоит недооценивать этих двоих, мадам, – уговаривал он королеву, когда они прогуливались по саду, прислушиваясь к шуршанию опавших листьев. – Леди Елизавета оказывает Куртене явные знаки внимания, ее часто видят в его обществе. Их дружба представляет прямую угрозу для вас, ваше величество!

Мария внезапно остановилась:

– Мне только что в голову пришло идеальное решение проблемы. Я подберу ей в мужья какого-нибудь принца, который является добрым католиком.

– Принц, который является добрым католиком, тоже способен лелеять амбиции на корону, – предупредил королеву Ренар.

– Тогда что мне делать? – спросила Мария.

– Продолжайте держать леди под наблюдением.

* * *

Несколько дней спустя Елизавета, выглядевшая крайне взволнованной, пришла к Марии:

– Мадам, должна сообщить вам, что милорд Девон признался мне в любви и заговорил о браке. Я ответила, что он переоценивает себя, поскольку решение о моем замужестве в руках королевы, но он не захотел принять мой отказ. Сестра, умоляю, разрешите мне покинуть двор! – Елизавета горестно всплеснула длинными изящными руками.

Мария с подозрением покосилась на сестру, мысленно задавая себе вопрос, не является ли это хитрой уловкой для прикрытия интриг с Куртене.

– Нет. – Мария хотела, чтобы Елизавета находилась под боком, чтобы можно было не сводить с нее глаз. – Вы нужны мне здесь. Я обдумаю вопрос вашего замужества. Можете передать это Куртене, если он будет упорствовать в проявлении нежелательного внимания.

Елизавета в знак послушания склонила голову, но Мария успела заметить вспыхнувший в глазах сестры гнев.

Мария поделилась своими страхами с Гардинером, который неприкрыто разъярился, а затем – и с Ренаром. Как тот, так и другой придерживались точки зрения, что Елизавета вместе с Куртене и Ноаем плетет заговор против королевы, и стали уговаривать Марию отправить сестру в Тауэр, но Марию испугало подобное решение проблемы.

– Если она что-то замышляет вместе с Куртене, гораздо проще будет узнать об этом, если они останутся при дворе, поскольку он наверняка все расскажет своей матери, а она потом передаст мне.

* * *

Это была не единственная проблема, лишавшая Марию сна. Она по-прежнему мучительно пыталась решить, стоит ли ей принимать предложение Филиппа. Сьюзен, Джейн и остальные придворные дамы уговаривали ее ответить согласием.

– Всем женщинам необходимо быть замужем, – заявила Сьюзен, которая не скрывала того факта, что не отказалась бы от нового мужа, но не собиралась покидать службу у королевы.

– Я считаю, женщина может быть полноценной только тогда, когда она замужем, – высказалась Джейн.

– Вы совершенно правы, но говорят, она становится еще полноценнее, когда у нее появляются дети. – Взор Сьюзен сразу затуманился.

– Я вас обеих услышала, – с расстановкой произнесла Мария.

– Может, вашу милость беспокоит какой-то определенный аспект замужества? – как всегда, проявила понимание Сьюзен.

Мария не могла заставить себя сказать, что ее пугает и ставит в тупик загадочный физический аспект брака. Ей было стыдно в этом признаться даже своим наперсницам. Не решаясь посоветоваться со своими врачами, она перерыла королевскую библиотеку в поисках трактата о деторождении и нашла в одной из книг предупреждение, что, учитывая долговременные нарушения цикла менструации, попытка забеременеть в ее возрасте чревата большими рисками. Однако Мария знала, что ее долг – подарить королевству наследника. Она часами молилась о том, чтобы Господь ее наставил, и из ночи в ночь плакала в подушки. Смятение чувств оказалось настолько угнетающим, что к ней вернулись привычные осенние хвори, вынуждавшие ее надолго оставаться в королевских покоях.

Однако Марии не дали возможности отдыхать слишком долго. Как-то утром в конце октября ей пришлось встать с постели, поскольку Ренар и депутация советников попросили о встрече по срочному делу. Надев черный бархатный халат на пуговицах до самой шеи, но оставив свои длинные рыжие волосы распущенными, она вошла в приемную, где ее уже ждали. Ренар шагнул вперед и вручил ей документ. Это было официальное письмо королеве от императора с предложением выйти замуж за его сына.

Мария едва могла говорить. Ее душили эмоции. Отойдя на неверных ногах в сторону, подальше от чужих ушей, она шепотом сказала Ренару, что сегодня утром проплакала два часа кряду, умоляя Господа помочь ей принять правильное решение.

– Я практически решила согласиться на предложение императора, – едва слышно пробормотала она, после чего громко произнесла: – Милорды, в ближайшее время я выскажусь по этому вопросу. – Повернувшись, чтобы покинуть комнату, она прошептала Ренару на ухо: – Верьте мне!

* * *

На следующий вечер Мария, чувствовавшая себя чуть лучше, согласилась встретиться с Ренаром в своей часовне без посторонних, в присутствии лишь Сьюзен.

– Невозможно передать словами, как я страдаю от собственной нерешительности, – сказала она.

Она опустилась на колени перед алтарем со Святыми Дарами и принялась истово молиться, прося Господа направить ее. Ренар и Сьюзен тоже опустились на колени, присоединившись к молитве.

Внезапно Мария поняла, каким должно быть решение.

– Veni, Creator Spiritus! Приди, Дух Творящий! – с благодарностью выдохнула она и встала. – Господь, сотворивший ради меня столько чудес, сотворил еще одно. Он наставил меня дать торжественное обещание перед Святыми Дарами выйти за принца Филиппа. – Не в силах справиться с эмоциями, она залилась слезами, и Сьюзен заключила ее в материнские объятия. Оглянувшись на улыбавшегося Ренара, Мария добавила: – Дело сделано. Я приняла решение и теперь уже не изменю его. Я буду верной женой его высочества и никогда не дам ему повода для ревности.

Ренар не скрывал своего торжества, хотя лицо его хранило озабоченное выражение.

– Мадам, это самое приятное известие, которое я мог от вас услышать, но вы не должны забывать, что впереди нас ждет нелегкая задача уговорить ваш Совет и ваших подданных принять Филиппа в качестве принца-консорта.

Мария кивнула, освободившись из объятий Сьюзен:

– Я все понимаю и думаю, нужно подождать, чтобы найти более удобный момент для сообщения о моей помолвке.

– Очень мудро с вашей стороны, – согласился Ренар. – А я тем временем постараюсь убедить ваших советников в преимуществах этого брака.

* * *

Напряжение прошлых недель сказалось на здоровье Марии. В начале ноября приступы учащенного сердцебиения на неделю уложили ее в постель. Когда ей стало чуть лучше, она сразу вызвала к себе членов Тайного совета, чтобы сообщить им о своем ответе на предложение императора. Дрожа от волнения, но стараясь сохранять королевское достоинство, она села во главе стола:

– Милорды, я чрезвычайно благодарна императору за предложение выйти замуж за его сына и счастлива сообщить вам, что намереваюсь стать женой принца Филиппа.

В комнате повисло тяжелое молчание. На вытянувшихся лицах советников было написано крайнее изумление. Тем не менее они сумели взять себя в руки и поздравить королеву с тем, что она выбрала в качестве консорта столь могущественного принца. К дружному хору поздравлений присоединился даже Гардинер, прочивший Марии в мужья своего протеже Куртене.

Мария вздохнула с облегчением. Она внезапно поняла, что очарована идеей выйти замуж за Филиппа. Ей предстоит стать женой одного из величайших принцев во всем мире! На этом фоне все ее страхи вдруг показались мелкими и незначительными.

– Вы заставили меня влюбиться в его высочество, – призналась она Ренару, – хотя он, быть может, потом не скажет вам спасибо! Тем не менее я сделаю все возможное, чтобы ему угодить.

– Полагаю, ваше величество начинает понимать, что такое любовь, – улыбнулся Ренар.

И это было правдой. Всякий раз, как Ренар упоминал Филиппа, у Марии трепетало сердце. Разумеется, невозможно влюбиться в мужчину, которого ты никогда не видела, но Мария была влюблена в саму идею такого мужчины и молилась, чтобы любить его и тогда, когда он предстанет перед ней во плоти. Это было ее долгом… и ее желанием. Во плоти… От этой мысли ее бросило в дрожь. Но ничего, скоро она выйдет замуж и любовь перестанет быть для нее тайной.

Однако, когда новость о предстоящем браке королевы стала всеобщим достоянием, ее подданные не слишком обрадовались.

– Похоже, народ испуган и пребывает в тревоге, – заявил Паджет, роясь в кипе отчетов в зале для заседаний Совета. – Люди боятся, что Англию могут втянуть в разрушительные чужестранные войны. Они этого не потерпят. – Паджет, естественно, хотел, чтобы Мария стала женой Куртене.

Казалось, буквально каждый выдвигал возражения против этого брака. Теперь и другие советники начали высказывать сомнения.

– Англичане, – заметил сэр Уильям Петре, – по природе своей островитяне и к иностранцам относятся подозрительно.

– Похоже, они возмущены тем, что Испания монополизировала торговлю с Америкой, – поддакнул Оксфорд.

– Но больше всего, – начал Гардинер, – народ боится, что здесь будет установлена испанская инквизиция. До настоящего времени религиозные реформы вашего величества были приняты многими, но начиная с этого момента ваши подданные будут расценивать их как плод испанского влияния, и тогда протестант станет для них синонимом патриота.

– Какая чепуха! – вспыхнула Мария. – Я начала реформы задолго за того, как император сосватал мне своего сына.

– Даже если и так, люди этому не поверят, – заявил Арундел. – Жители Лондона не желают видеть в Англии принца, поскольку считают его высокомерным негодяем, печально известным своими пороками, воровством и развратом. Некоторые говорят, что умрут, но не позволят испанцам управлять их страной.

Слово взял Гардинер:

– Люди боятся, что ваше величество отдаст Англию принцу в качестве приданого и после бракосочетания страна, по принятому обычаю, станет его собственностью. Люди думают, что он будет править слишком жестоко, поскольку это характерно для испанцев. И, кроме того, люди опасаются, что Англия станет аванпостом обширной империи Габсбургов.

Мария подняла руки, призывая к тишине:

– Милорды, меня не меньше вашего волнуют эти опасения народа, и я сделаю все возможное, чтобы их развеять. Я буду любить и повиноваться тому, кому решила себя отдать, и не сделаю ничего против его воли. Но если он пожелает посягнуть на государственную власть моего королевства, я лягу костьми, но этого не допущу.

Слова королевы немного успокоили советников. Тем не менее оставался открытым вопрос, какой титул присвоить Филиппу. Учитывая, что Мария должна сохранить суверенитет королевства, советники настояли на том, что ее супруг будет всего лишь ее консортом. Ренар согласился:

– Император не желает, чтобы хоть что-то встало на пути этого альянса. И сейчас вашему величеству необходимо не спускать глаз с леди Елизаветы.

Мария согласилась. Елизавета безумно раздражала ее, и Мария отыгралась на ней, уравняв младшую сестру с их кузинами, герцогиней Саффолк и Маргарет Дуглас, ставшей женой графа Леннокса, впрочем к кузинам Мария по-прежнему испытывала теплые чувства. В довершение всего Мария запретила придворным без высочайшего разрешения посещать Елизавету. Бедняжка в очередной раз попросила дозволения удалиться в свои поместья, но Мария ей отказала.

* * *

Озабоченная неразрешимыми вопросами и проблемами, Мария не забыла про леди Джейн. В ноябре Джейн, ее муж Гилфорд Дадли, его братья и архиепископ Кранмер должны были предстать перед судом по обвинению в государственной измене. Мария настояла на том, чтобы суд был честным, свидетели могли говорить свободно, а лорд – главный судья вершил правосудие непредвзято.

– Мне бы хотелось, что все доводы в пользу обвиняемых были услышаны, – заявила она.

Все были признаны виновными и приговорены к смерти. Джейн приговорили к отсечению головы или к сожжению живьем, по выбору королевы, на Тауэр-хилле. Мужчин приговорили к повешению, потрошению и четвертованию.

Марии не хотелось приводить в исполнение приговор в отношении Джейн и Гилфорда, поскольку она намеревалась быть милосердной в пику тем, кто обвинял ее в глупости. До поры до времени они останутся в Тауэре, а когда настанет подходящий момент, Мария подумает о том, как их освободить…

* * *

Вскоре после этого в зал для приемов в Уайтхолле во главе делегации членов обеих палат парламента явился Гардинер и, встав перед Марией на колени, передал ей петицию с призывом отказаться от идеи брака с иностранцем и найти себе мужа-англичанина. Когда спикер парламента начал с расстановкой зачитывать текст заявления, Мария сердито его прервала:

– Парламент не уполномочен использовать подобный язык в общении с королями Англии! Монархи сочетаются браком с кем захотят. Я хорошо помню данную мной клятву при коронации и всегда ставлю интересы своей страны на первое место! – Наградив коленопреклоненных парламентариев гневным взглядом, Мария воскликнула: – Не советую принуждать меня к выбору мужа, который будет мне не по вкусу! Если мне придется выйти замуж против воли, я не проживу и трех месяцев, а значит, не рожу детей, и тогда вы очень сильно обо всем пожалеете! По-вашему, это пристойно требовать от меня согласия на брак с вашим кандидатом исключительно потому, что мой лорд-канцлер подружился с ним в тюрьме?

– Люди никогда не потерпят иностранца! – побагровев, рявкнул Гардинер.

– Решение принято, – отрезала Мария. – А если вы, лорд-канцлер, ставите волю народа выше моих желаний, значит вы забываете о данной мне клятве верности.

Признав свое поражение, Гардинер сбавил тон.

– Хочу заверить ваше величество, что буду повиноваться человеку, выбранному вами в консорты, – сказал он и, повернувшись к своим товарищам, пробормотал: – Слишком опасно вмешиваться в брачные дела монархов.

– Клянусь Богом, сегодня он потерял свою должность канцлера, так как ее узурпировала королева! – расхохотался Арундел, тем самым рассмешив некоторых из состава делегации.

* * *

Де Ноай усиленно раздувал среди англичан антииспанские настроения, что было совсем несложно, и деловито распространял слухи. Испанская армия вот-вот прибудет, чтобы покорить Англию; Филипп сделает Англию жалкой провинцией Священной Римской империи; английский двор попадет под власть папы. Страсти настолько накалились, особенно в Лондоне, что Марии пришлось выпустить декларацию, запрещающую незаконные собрания и распространение крамолы.

Ренар не скрывал своего беспокойства: он откровенно боялся, что Мария не выдержит давления и откажется от испанского жениха. В один прекрасный день он попросил у королевы аудиенции и пришел в сопровождении двоих мужчин, которые несли большую картину в золоченой раме. Когда они остановились, поддерживая картину с двух сторон, Мария увидела, что это портрет. Филипп! Она уставилась на изображение одетого в доспехи представительного молодого мужчины с густыми темными волосами, аккуратной бородкой, волевым подбородком, пухлыми губами и прекрасными глазами, затем стыдливо отвела взор от мускулистых ног и выпирающего гульфика, почувствовав, что слабеет. Он действительно был видным мужчиной!

– Я чувствую, что уже наполовину влюбилась в принца, – заявила она.

Протесты против ее замужества наверняка утихнут, как только подданные увидят все преимущества этого альянса, в чем Мария не сомневалась. Впрочем, советники королевы отнюдь не разделяли подобной уверенности и постоянно бурчали насчет зреющих заговоров и необходимости повысить бдительность. Однако Мария была настроена оптимистично, причем настолько, что согласилась удовлетворить просьбу сестры, когда та в очередной раз попросила дозволения покинуть двор и отбыть в Эшридж. Впрочем, Мария велела Паджету и Арунделу предупредить Елизавету, что если та откажется следовать по пути своего долга и продолжит якшаться с французами, участвуя в еретических заговорах, то горько пожалеет об этом.

После выполнения своей миссии Арундел доложил Марии:

– Ее высочество заявила, что никогда не замышляла ничего дурного против вашего величества. Она сказала, что является ревностной католичкой и даже возьмет с собой в Эшридж священников, чтобы служить там мессу. И обещала сделать все возможное, чтобы угодить вам.

– Хм… – задумчиво пробормотала Мария; она хотела верить Елизавете и тем не менее ждала от сестры беды. – Пусть среди ее домочадцев будут ваши люди. Я требую, чтобы они следили за каждым ее шагом.

* * *

Брачный договор между Англией и Испанией был составлен. Благодаря усилиям Гардинера по сохранению суверенитета Англии Филипп, согласно договору, мог пользоваться титулом короля и помогать супруге в управлении королевством, но настоящая власть оставалась в руках Марии. Если она умрет, не родив наследников, супруг не сможет претендовать на ее королевство, однако их старший сын унаследует Англию, Бургундию и Нидерланды, а дон Карлос получит Испанию и все остальные континентальные земли. Договор также предписывал Филиппу подчиняться законам и обычаям Англии. Ему не разрешалось назначать своих слуг в английские учреждения или втягивать Англию в войну его отца с Францией. Ни один испанец не мог вмешиваться в политику Англии, и Филипп с Марией должны были советоваться исключительно с английскими министрами. В начале декабря условия договора от имени императора были приняты Ренаром.

Вскоре после этого Мария впервые получила письмо от Филиппа. Письмо оказалось коротким и официальным. Он был рад, что она приняла его предложение, и собирался приехать в Англию в любой момент, когда она будет готова его принять. Поцеловав письмо, Мария положила его в шкатулку возле кровати. То, что Филипп касался письма, делало его бесценным, и ей хотелось хранить послание жениха возле себя.

Поскольку Церковь не разрешала проводить бракосочетания во время Великого поста, Мария согласилась перенести церемонию на весну. Когда в декабре парламент был распущен, Совет, похоже, смирился с предстоящим замужеством Марии, а вот остальные – явно нет. В тот день Мария сидела с придворными дамами в своих личных покоях и радостно обсуждала предстоящее бракосочетание, как вдруг дверь распахнулась и в комнату швырнули мертвого пса с отрезанными ушами, веревкой на шее и с бритой наподобие тонзуры головой. Женщины с визгом вскочили с места, тут же вбежала охрана, и Мария с замиранием сердца подумала, что тот, кто это сделал, легко избежал встречи со стражниками, нарушив безопасность ее жилища.

– Сейчас же уберите это! – Мария отвела глаза от жуткого зрелища и пристально вгляделась в лица стражников, пытаясь обнаружить признаки раскаяния, но они, как и положено, оставались бесстрастными.

Мария вызвала своих советников и привела их в ужас, рассказав о том, что произошло.

– Сообщите всем, – не в силах унять дрожь, распорядилась она, – что я жестоко отплачу, если нечто подобное произойдет вновь.

Однако грозное предупреждение не остановило ни потока крамольных памфлетов, ни периодических актов вандализма, совершаемых неблагонадежными и безответственными протестантами.

* * *

Елизавета покинула двор через день после инцидента с мертвым псом. Прощаясь с сестрой, Мария по совету Ренара обняла ее и тепло поцеловала.

– Мадам, – обратив на Марию умоляющий взгляд честных глаз под нависшими веками, начала Елизавета, – умоляю вас, не верьте никому, кто пишет на меня доносы, и милостиво дайте мне шанс доказать лживую и злобную сущность этих клеветников.

– Хорошо, я так и сделаю. – Улыбнувшись, Мария подарила сестре две нитки жемчуга и теплый соболий капор, после чего сестры снова обнялись, и Елизавета, сделав реверанс, удалилась.

Вскоре после отъезда Елизаветы из Эшриджа пришло письмо с просьбой прислать ризы, потиры и другие вещи для ее часовни. Мария в очередной раз заподозрила лицемерие со стороны сестры, но выполнила просьбу, поскольку все это было во славу Господа.

Между тем Совету стало известно, что даже после отъезда Елизаветы де Ноай продолжал интриговать с целью выдать ее за Куртене с тем, чтобы они могли предъявить права на корону.

– Мадам, мы не можем допустить, чтобы люди смотрели на леди Елизавету как на символ сопротивления вашему браку с испанцем, – с мрачным видом заявили советники.

– Все верно, – согласилась Мария. – И я не позволю ей использовать это в своих целях, что, боюсь, не лишено вероятности.

На самом деле не было получено ни единого свидетельства того, что Елизавета замешана в закулисных играх. Соглядатаи в ее окружении постоянно докладывали, что ничего дурного не происходит: Елизавета производила впечатление абсолютно лояльного человека. Или, возможно, размышляла Мария в долгие ночные часы, когда сон покидал ее, младшая сестра была слишком хитроумной, чтобы позволить себе быть замешанной в каком-либо заговоре.

До шпионов Ренара вскоре дошел слух о зреющих заговорах, но никаких убедительных свидетельств этому они найти не смогли.

– Но, мадам, – сказал Ренар, когда они с Марией совершали свою ежедневную прогулку по саду, – боюсь, перед Пасхой в Англии возникнет новая заварушка. Поговаривают, что некоторые недовольные англичане пытаются побудить Куртене или леди Елизавету выступить в качестве их лидера.

Мария задрожала, причем не только от холода:

– Елизавета призвала своих арендаторов вооружиться и прибыть в Эшридж, чтобы защитить ее от врагов. Надеюсь, это не прикрытие для чего-то более зловещего.

– Я убежден, она что-то замышляет, – сказал Ренар.

– У нас нет никаких доказательств! Я получаю ежедневные отчеты о ее действиях.

– Ах, но она очень умна! Император будет спать спокойнее, если удостоверится, что ваше величество не позволит Елизавете выйти замуж за Куртене.

– Я этого не допущу! – мрачно улыбнулась Мария. – Он может спать спокойно.

Между тем Гардинер, следует отдать ему должное, делал все возможное, чтобы примирить народ с испанским женихом королевы, и проповедовал в Вестминстере, что брак будет во благо королевству. Однако его слова лишь спровоцировали рост негодования и напряженности в Лондоне, и, когда после Рождества для заключения брачного договора прибыли эмиссары императора, их встретили с неприкрытой враждебностью: демонстрациями и протестами. Испанских слуг забросала снежками толпа улюлюкающих мальчишек, а в столице самым таинственным образом появились крамольные плакаты. Придворные дамы Марии пребывали в нервозном состоянии, опасаясь грядущего восстания. Ну а Мария пришла в такую неописуемую ярость от обструкции посланников со стороны своих подданных, что слегла в постель с мигренью и уже оттуда известила всех, что любой, кто оскорбит представителей императора, будет сурово наказан.

Глава 31

1554 год

Склонившись над кроватью Марии, Сьюзен осторожно потрясла ее за плечо:

– Ваше величество, просыпайтесь! Совет требует вашего присутствия.

– Который час? – Мария с трудом открыла глаза.

– Сразу после полуночи.

Мария со страхом встала с кровати, теряясь в догадках, что предвещает столь срочный вызов. Сьюзен принесла своей госпоже бархатный халат и тапочки, затем расчесала ей волосы. После чего Мария поспешила в зал для заседаний, где ее уже в полном составе ждал Тайный совет.

– Ваше величество, простите за беспокойство, но в ваших владениях произошло серьезное и масштабное восстание, – сообщил Гардинер. – В нашем распоряжении оказались письма, написанные заговорщиками. Один из них – это посол Франции. А другой – сэр Томас Уайетт.

Преодолевая нервную дрожь, Мария пыталась осмыслить новости. Ее не удивило, что Ноай оказался подстрекателем мятежа. Но зачем в этом принял участие сэр Томас Уайетт? Его отец был поэтом и дипломатом, а сам он до службы в армии вел спокойную жизнь сельского сквайра в Кенте.

– Он ведь ревностный католик. И не далее как в июле встал на мою защиту.

– Даже если и так, он в свое время был в Испании и, похоже, возненавидел все испанское, – объяснил Паджет. – Мы узнали, что он собрал вокруг себя людей, решительно настроенных помешать вашему величеству выйти замуж за принца Филиппа, если понадобится с применением силы. Мы перехватили письмо от мессира де Ноая с согласием обратиться к королю Франции за поддержкой.

– Итак, Уайетт просто хотел помешать моему замужеству, – сказала Мария, уже успевшая взять себя в руки. – Ведь нет никаких доказательств того, что он хотел меня свергнуть, сделав королем с королевой Куртене и Елизавету?

– Пока нет, – нахмурился Гардинер. – Но это вовсе не означает, что он не ставит такую цель.

– У нас имеются имена некоторых других заговорщиков, в том числе некоторых высокопоставленных лиц, – сообщил Арундел. – Среди них: сэр Питер Кэрью, секретарь Совета при покойном короле, который владеет землями в Уэст-Кантри, а также сэр Николас Трокмортон.

– Трокмортон? – переспросила Мария. – Он помогал мне получить престол.

– Тем не менее он и все остальные взяли на себя обязательства не допустить испанцев в Англию, – заметил Петре.

– Нам известно, что Куртене присоединился к заговорщикам, – продолжил Гардинер. – Мы в курсе некоторых их планов. В Вербное воскресенье, непосредственно перед прибытием принца в Англию, было задумано одновременно устроить четыре мятежа. Уайетт должен был поднять на восстание жителей Кента, сэр Джеймс Крофтс – жителей Херефордшира и Валлийской марки, а Куртене – присоединиться к силам во главе с Питером Кэрью и организовать мятеж на западе.

Мария слушала его с нарастающим ужасом. Похоже, страхи Ренара не были беспочвенными.

– А кто должен возглавить четвертое восстание?

Гардинер устремил на нее мрачный взгляд:

– Герцог Саффолк. Он должен поднять простой народ Лестершира. Без сомнения, у него имеется собственный сумасбродный план вернуть своей дочери трон – он для этого достаточно глуп. Четыре армии повстанцев должны пойти маршем на Лондон и при поддержке французов помешать вашему величеству выйти замуж за испанского принца. И тогда вы, без сомнения, будете вынуждены согласиться на брак с Куртене.

– Как они смеют! – взвилась Мария. – Я никогда не выйду за этого негодяя!

– Мне очень жаль, что в свое время я ходатайствовал за него, – признался Гардинер.

Паджет тоже явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Слово взял Норфолк:

– Ваше величество должны знать: посол Франции намекнул в своем письме, что леди Елизавета замешана в заговоре и была в курсе всех замыслов.

При этих словах Мария вздрогнула, вспомнив, что Елизавета призвала вооружиться своих арендаторов. Впрочем, кто бы сомневался, что ей нельзя доверять?!

– Ну и что теперь делать? – спросила Мария.

– Мы уже вызвали сэра Питера Кэрью в Лондон, чтобы он дал отчет о своем поведении, а также отправили капитанов и лейтенантов рекрутировать людей для поддержания мира.

– Скажите, нам грозит непосредственная опасность? – поинтересовалась Мария.

– Нет, мадам, – заверил ее Гардинер. – Мы обезвредим этих предателей прежде, чем они станут реальной угрозой.

* * *

Мария была настроена не допустить, чтобы недовольные заставили ее свернуть с намеченного курса. Девятого января брачный договор был заключен в Винчестер-хаусе, лондонской резиденции Гардинера, а три дня спустя она его подписала. Вскоре после этого Мария узнала, что папа дал соответствующее разрешение, которое сопровождалось подарком от императора: крупным бриллиантом, к которому была приложена записка, где говорилось, что он считает королеву чуть ли не собственной дочерью.

О подписании договора торжественно возвестили по всей Англии, однако новость была встречена более чем прохладно. Тем не менее Мария верила, что народ скоро примирится с этой идеей.

Она с нетерпением ждала приезда Филиппа. Рядом с принцем она сразу почувствует себя несокрушимой. Жаль, что он еще не приехал! Однако Совет, похоже, все держал под контролем. Советники послали войска занять Эксетер и подавили восстание на западе. Крофтс бежал в сторону границы с Уэльсом, а Саффолк, очевидно, притаился в деревне Шин, расположенной далеко от Лестершира. Однако Уайетт засел в замке Аллингтон в Кенте, и никто не знал, что у него на уме.

Гардинер вызвал Куртене в Винчестер-хаус и после встречи с ним поспешил в Уайтхолл на аудиенцию к Марии, которая приняла его в своем кабинете.

– Он во всем признался, – заявил Гардинер, и в его взгляде промелькнул огонек торжества. – Он опасается за собственную шкуру и заложил всех предателей, пытавшихся втянуть его в заговор. Он признался, что многие местные дворяне присоединились к Уайетту в Аллингтоне, а Саффолк сейчас скачет на север.

– Скажите, а Куртене принимал непосредственное участие в заговоре? – прищурилась Мария.

У Гардинера забегали глаза.

– Нет, но он знал о заговоре.

– И не раскрыл его. Это считается недонесением о государственной измене, милорд канцлер.

– Мадам, теперь он это понимает и умоляет вас о прощении. Он сказал, что скорее вернется в Тауэр, чем женится на леди Елизавете.

– Это само собой разумеется, но он или предатель, или дурак, – резюмировала Мария.

– Ну конечно дурак, – твердо сказал Гардинер. – Мадам, мы должны взять солдат и отправить их в погоню за мятежниками.

* * *

Уайетт поднял свой штандарт в Мейдстоне и отважился выпустить прокламацию против брака королевы с испанцем. Армия Уайетта, как с тревогой узнал Совет, насчитывала пять тысяч человек, что могло сравниться с численностью королевских сил.

Лица советников за столом зала для заседаний побелели от ужаса, когда стало известно, что Уайетт выступил в сторону Лондона.

– В Сити началась паника, – предупредил Паджет.

– Мадам, мы пытались поднять жителей Кента против Уайетта, но, увы, тщетно, – сказал Оксфорд. – А прямо сейчас он занял Рочестерский мост и взял под контроль стоявшие на якоре в Медуэе корабли, захватив вооружение и боеприпасы. Он может напасть на Лондон с суши или реки.

Мария отчаянно пыталась скрыть свой страх. Она была королевой. Ей следовало проявить смелость и лидерские качества, а не трусливо уклоняться от своих обязанностей.

– Мы достойно встретим угрозу, когда придет время, – спокойно сказала она. – Объявите Саффолка, Кэрью и Уайетта предателями. Пусть все знают, что они подняли злоумышленников на бунт с целью низложения королевы и что Саффолк снова хочет возвеличить леди Джейн. Предложите крупное вознаграждение каждому, кто поможет совершить правосудие над Уайеттом. А вы, милорд Норфолк, должны выступить в Кент во главе подготовленных лондонских отрядов для подавления этих мятежников.

– С превеликим удовольствием, мадам! – рявкнул герцог.

Норфолк, в свои восемьдесят, был закаленным в боях ветераном, готовым отстаивать правое дело.

– Ваше величество должны подумать о том, чтобы в целях безопасности переехать в Виндзор, – предложил Паджет.

– Нет! – отрезала Мария. – Мое место здесь. Я останусь в Уайтхолле до окончания кризиса. Но мне бы хотелось, чтобы вы срочно приставили ко мне телохранителя.

Паджет упал на колени:

– Мадам, я две недели занимался набором рекрутов и не могу все делать сам. Но я позабочусь об этом.

Смягчившись, Мария поблагодарила Паджета.

Некоторые советники полагали, что ей следует попросить императора о военной помощи.

– Нет, – возразила Мария. – Не хочу, чтобы он думал, будто я не в состоянии справиться с ситуацией, если у него возникнут сомнения, стоит ли посылать сына в мятежную страну. Появление императорской армии на наших берегах лишь подтвердит худшие подозрения моих подданных. Нет, милорды, мы должны рассчитывать исключительно на собственные силы. Укрепите Лондон. Я еще не забыла, как горожане приветствовали меня, когда я стала королевой, и у меня нет сомнений, что я могу рассчитывать на их преданность.

Однако лорды, кажется, не были в этом настолько уверены.

* * *

Гардинер получил противоречивые разведданные о деятельности Елизаветы. Она то ли готовила Эшридж к осаде, то ли следовала в замок Доннингтон. В любом случае Мария хотела держать сестру под наблюдением, а потому написала Елизавете письмо с требованием прибыть ко двору ради ее же безопасности на случай возникновения беспорядков.

– Боюсь, стойкое нежелание вернуться ко двору является веским доказательством ее участия в заговоре, – сказала Мария Ренару, и тот в ответ мрачно кивнул.

Подозрения Марии начали подтверждаться, когда Гардинер перехватил на пути в Дувр дипломатическую почту де Ноая, где среди писем обнаружилась копия последнего послания Елизаветы, адресованного королеве. Всем стало ясно, что Елизавета втайне плетет интриги с французами. Возмущенная поведением сестры, Мария распорядилась убрать ее портрет из галереи, хотя на тот момент этим и ограничилась, поскольку события начали стремительно набирать обороты. Мария решила, что разберется с Елизаветой потом.

Впрочем, новости были обнадеживающими. Жители западных графств не присоединились к восстанию, и сэр Питер Кэрью бежал во Францию. Саффолк попытался взять Лестер и, получив отпор, отступил к Ковентри, но лишь для того, чтобы оказаться перед запертыми воротами. После чего немногочисленные союзники покинули герцога, и ему пришлось залечь на дно. Крофтс вообще не стал предпринимать каких-либо действий.

Впрочем, из Кента приходили пугающие новости. Норфолк атаковал армию Уайетта в Кенте, однако сотни королевских солдат перешли на сторону восставших под лозунгом борьбы с господством надменных испанцев. Многие из оставшихся солдат дезертировали, что позволило Уайетту захватить их оружие и деньги, выделенные Норфолку на финансирование военной экспедиции. Обескровленная армия Норфолка понуро возвращалась в Лондон в рваных мундирах, без стрел в колчанах и с луками без тетивы. Когда Мария увидела свое потрепанное войско из окна королевских покоев, у нее внутри все похолодело, поскольку ничего теперь не мешало Уайетту взять столицу.

* * *

Совет отправил на подавление мятежа войска во главе с сэром Эдвардом Гастингсом. Однако прошло совсем немного времени, и он несолоно хлебавши вернулся. Измученный и забрызганный грязью, сэр Гастингс вошел в зал для приемов и бросился перед Марией на колени:

– Ваше величество, нижайше прошу меня простить! Когда я встретил войско повстанцев в Грейвзенде, у меня не хватило людей, чтобы остановить их. Тогда я попытался вступить в переговоры с Уайеттом. Он выдвинул требование, чтобы вы лично сдались ему и вручили ключи от Тауэра. Я, естественно, отказался и примчался сюда, чтобы доложить о его намерениях.

Мария пришла в неописуемую ярость. Как смеет мятежник диктовать ей условия?!

Крайне взволнованная, она послала за Ренаром, описав ему всю серьезность сложившейся ситуации.

– А мой Совет до сих пор не обеспечил меня телохранителем! – кипятилась Мария.

– И тем не менее они делают все возможное, чтобы поднять людей на защиту вашего величества, – напомнил ей Ренар.

– Я никому не могу доверять! – с горечью воскликнула она.

В этот момент в зал ворвался Гардинер:

– Прошу простить меня за вторжение, но я спешу успокоить ваше величество. Вы должны знать, что ворота Лондона заперты и хорошо охраняются. Разводная часть Лондонского моста сейчас поднята, рядом с ним установлены большие пушки, так как Уайетт наверняка поведет войска этим путем.

– Похоже, он вот-вот будет здесь, – стараясь сохранять спокойствие, сказала Мария.

– Мадам, прибыла делегация представителей палаты общин, – сообщил Гардинер. – Они хотят видеть ваше величество.

– Пропустите их, – сев в кресло под балдахином, распорядилась Мария.

Депутаты смиренно встали перед ней на колени, однако голос спикера звучал твердо:

– Мы явились сюда, чтобы просить ваше величество пересмотреть свое решение выйти замуж за испанского принца.

Мария сердито уставилась на делегатов. Их следовало отчитать за подобную самонадеянность, однако она сдержалась, поскольку прямо сейчас главным было сохранить любовь и преданность подданных. Она буквально кожей чувствовала тревогу Ренара.

– Я не могу этого сделать, – ответила она, – так как связана договором и собственными намерениями. Впрочем, могу вас заверить, что мой брак ни в коей мере не ущемит ваших свобод.

Она отпустила делегатов, отметив про себя их смущенные лица, после чего повернулась к Ренару:

– Уверяю вас, я считаю себя женой его высочества и никогда не выберу себе другого мужа. Я лучше потеряю корону и жизнь, но не отступлюсь.

Сейчас следовало продемонстрировать твердость духа и внешнее спокойствие. И возможно, было бы неплохо лично обратиться за помощью к лондонцам. Советники умоляли ее подумать о собственной безопасности. Она оставалась глуха к их увещеваниям.

В тот день, облачившись в парадные одежды и надев корону, Мария поехала в Гилдхолл, вызвав на встречу лорд-мэра и олдерменов. Молва о приезде королевы бежала впереди нее, и толпы народа заполонили резиденцию. Улыбаясь, кивая направо и налево, Мария прошла сквозь толпу и взошла на трон. Она не приготовила речи, но хорошо знала, что собирается сказать. Слова эти шли у нее прямо из сердца.

– Я явилась сюда лично, чтобы сообщить вам то, что вы уже знаете. Часть жителей Кента предательски восстала против меня… и против вас тоже. – Она окинула взглядом испуганные, озабоченные лица и увидела, что люди ловят каждое ее слово. – Я ваша королева, которой вы поклялись в преданности и покорности. Вам наверняка известно, что королевский титул перешел ко мне по наследству от моего отца, и по отношению к нему вы всегда вели себя как лояльные и любящие подданные. Поэтому я не сомневаюсь, что и по отношению ко мне вы будете вести себя так же. – Немного смягчив тон, Мария улыбнулась собравшимся. – Я не знаю, что такое материнская любовь, ибо мне еще не довелось быть матерью, но если суверен и правитель способен любить своих подданных подобно тому, как мать любит свое дитя, то уверяю вас, я, будучи вашей госпожой и повелительницей, искренне и нежно люблю вас всех. И надеюсь, что вы отвечаете мне тем же, а потому не сомневаюсь, что мы дадим повстанцам беспощадный отпор.

Марии удалось задеть людей за живое, атмосфера в зале слегка разрядилась. Однако оставался еще один болезненный вопрос, который волновал и будоражил подданных.

– Что касается моего брака, я не вольна следовать своим желаниям, ибо отнюдь не стремлюсь выйти замуж. Я благодарю Господа, что до сих пор была девственницей. Однако если, как это делали до меня мои предки, Господу будет угодно, чтобы я оставила после себя плод чрева своего, наследника, который будет вами править, то, полагаю, вы не только возрадуетесь, но и будете знать, что это пойдет на общее благо. Если лорды и простые люди не поймут, что замужество мое совершается в интересах нашего государства, то даю вам свое королевское слово, что до конца жизни останусь безбрачной. – Мария встала, выпрямившись во весь свой невеликий рост. – Я намерена жить и умереть вместе с вами, не щадя сил для нашего святого дела, ибо ваша судьба, ваше имущество, ваша честь, ваша личная безопасность, ваши жены и дети находятся под угрозой. Если вы будете вести себя как хорошие подданные, я встану за вас стеной, поскольку вы заслуживаете заботы своей королевы. А теперь, мои добрые подданные, наберитесь смелости и встретьте мятежников лицом к лицу, как пристало мужчинам, и не ведайте страха, ибо, истинно говорю я вам, я их совсем не боюсь.

После короткой паузы толпа взорвалась яростными аплодисментами. Головные уборы полетели в воздух, кое-кто вытирал слезы. Было очевидно, что преданность своей королеве заставила забыть о неприятии выбранного ею супруга. Мария и сама глотала слезы радости. Она все-таки сумела перетянуть общественное мнение на свою сторону.

– О, как мы счастливы, что Господь подарил нам столь мудрую и смелую королеву! – воскликнул потрясенный Гардинер, когда она спустилась по лестнице.

– Я в жизни не видел более непоколебимой леди, чем ваше величество, – обратив на нее восхищенный взор своих прекрасных глаз, прошептал Ренар.

После той знаменательной речи тысячи мужчин поднялись на бой с мятежниками. И весьма кстати, поскольку армия Уайетта уже насчитывала семь тысяч человек и стремительно увеличивалась. Повстанцев удалось остановить возле Саутуарка, где горожане трудились всю ночь, чтобы сделать Лондонский мост непроходимым. Уайетт ограничился разграблением приората Святой Марии Овери в Суррее и расположенного неподалеку Винчестерского дворца.

И все же Лондон пребывал в волнении. Лорд-мэр распорядился, чтобы каждый мужчина стоял у двери своего дома, высматривая мятежников. Для поддержания боевого духа речь королевы на всех углах зачитывали герольды. Люди в панике кружили по городу, женщины рыдали от страха и, загнав домой детей и незамужних девиц, запирали двери на засов. На улицах раздавали доспехи, поскольку магазины были закрыты, а витрины заколочены.

Уайтхолл замер в тревожном ожидании. Вооруженные стражники охраняли зал для приемов, придворные дамы плакали, причитали, в ужасе заламывали руки из страха, что их либо изнасилуют, либо убьют. Однако Мария сохраняла хладнокровие и спокойно принимала доклады о развитии событий.

– Все в руках Господа, – успокаивала она придворных. – Если Он за нас, кто может быть против нас?

Советники уговаривали Марию отдать приказ направить пушки Тауэра на другой берег реки и расстрелять мятежников, однако она воспротивилась:

– Мы не станем убивать невинных жителей Саутуарка!

Уайетт, опасаясь, что по его войску будут стрелять из тяжелых орудий, отвел людей вверх по реке к Кингстону, где пересек Темзу и направился обратно по северному берегу к Тайберну, остановившись у стен города.

Когда новости о продвижении противника достигли Уайтхолла, Совет снабдил всех придворных оружием и предложил Марии бежать по реке.

– Нет! – отрезала она. – Я буду ждать до последнего. Будь я мужчиной, вы бы сейчас увидели меня на поле брани.

Она стояла у окна галереи над воротами Гольбейна, не обращая внимания на суматоху, хлопанье дверей, причитания и визг придворных дам. Никаких признаков появления армии Уайетта пока не наблюдалось, хотя, похоже, ждать осталось недолго. Графа Пембрука и сэра Хамфри Клинтона отправили во главе кавалерии в Сент-Джеймсский парк, чтобы преградить дорогу врагу. Мария терзалась неизвестностью, но ее успокоил Гардинер, который принес последние новости:

– Мадам, произошла небольшая перестрелка. Однако, по слухам, люди Уайетта истощены и отказываются воевать. Многие дезертировали. В результате Уайетт с небольшим отрядом двинулся в сторону Чаринг-Кросс.

У Марии екнуло сердце. Уайетт был совсем близко! Придворные дамы громко запричитали, их вопли эхом разносились по залам дворца.

Внезапно в галерею вбежали стражники.

– Ваше величество, уходите! – рявкнул капитан. – Они стреляют уже на территории дворца. Все пропало! Вам нужно срочно бежать!

– Нет! Я и шага отсюда не сделаю! – Мария сама удивлялась своей стойкости, – вероятно, подобная смелость была ей ниспослана Богом. Она обратилась к придворным: – Молитесь, и я обещаю, что скоро вы услышите хорошие вести. – С этими словами она повела своих дам в часовню и упала на колени.

* * *

– Уайетта взяли! – В дверях часовни возник Гардинер, вид у него был взъерошенный, но триумфальный.

Мария встала и поклонилась распятию на алтаре:

– Хвала Всевышнему, ибо Он сотворил очередное чудо!

За ее спиной женщины облегченно рыдали.

– Уайетта взяли у ворот Темпл-Бар, – рассказывал Гардинер, когда они шли в сторону зала для заседаний Совета по галереям, которые были забиты придворными, жаждущими поздравить королеву. – Пембрук со своей кавалерией отрезал его отряд от основных сил, а затем пленил. Он просто сдался в плен, кроткий как ягненок. Его сподвижники окружены и арестованы.

– Отправьте их в Тауэр, – распорядилась Мария, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги.

Сказывалось напряжение последних дней, но через несколько минут она будет в порядке.

* * *

Советники, естественно, были смертельно напуганы.

– Мадам, – произнес Паджет, когда она села во главе стола, – мы чувствуем себя обязанными заявить, что восстание стало результатом вашего чрезмерного милосердия после восшествия на престол. В будущем вы должны ожесточить свое сердце и показать вашим подданным, что вас невозможно запугать, так как ваша снисходительность едва не стоила вам трона.

В любое другое время подобное заявление возмутило бы Марию, но советники, все как один, продемонстрировали свою лояльность, и она понимала, что они отстаивают ее интересы.

– Милорды, я воспользуюсь вашим советом, – ответила она. – Я решила не проявлять милосердия к предателям. И впредь буду неустанно требовать исполнения закона, вселяющего ужас в сердца тех, кто замыслил дурное. Кроме того, я больше не потерплю в своем королевстве ереси, ибо мы видим, что она приводит к злоумышленным заговорам против меня.

Мария, естественно, согласилась, что вожаки мятежников должны быть преданы смерти в назидание другим потенциальным бунтовщикам.

После совещания она вызвала Ренара и рассказала ему о своем решении.

– Они совершенно правы. Сейчас не время проявлять милосердие. Отныне вы, ваше величество, должны неумолимо расправляться с любыми еретиками. И подобная страшная месть с вашей стороны будет уместна, – заявил он и, помолчав, добавил: – Призываю вас избавиться от тех лиц, которые могут спровоцировать восстание. Я имею в виду леди Джейн и ее мужа.

Мария собралась было сказать твердое «нет», поскольку обещала пощадить их, но внезапно вспомнила, что поклялась впредь безжалостно расправляться с предателями.

Ренар увидел ее колебания:

– Мадам, а вам известно, что отец Джейн агитировал за нее во время восстания?

– Да, – ответила Мария. – Но в том не было ее вины. Она находилась за много миль от него и не участвовала в заговоре.

Однако Ренар оставался неумолим:

– Мадам, пока Джейн жива, она будет раскачивать под вами трон. Ваши советники придерживаются такого же мнения. Я разговаривал со многими из них. И должен вам сообщить, что император не позволит принцу Филиппу приехать в Англию, пока мы кардинально не решим данный вопрос.

Новость эта стала для Марии настоящим ударом. И она, задыхаясь, сказала:

– Похоже, у меня нет выбора. Ничто не должно разрушать альянс между нашими странами.

Ренар мрачно улыбнулся:

– Мадам, вы приняли очень мудрое решение, продемонстрировав недюжинный государственный ум. Его императорское величество наверняка будет весьма впечатлен.

* * *

Спустя два дня Мария, безжалостно подавив голос совести, приказала посадить Джейн и Гилфорда за решетку, после чего скрепя сердце подписала обоим смертный приговор. Осужденным велели готовиться к казни. Мария старалась не думать о том, каково это узнать, находясь на заре своей жизни, что ты завтра умрешь. Она королева и должна ожесточить свое сердце.

Однако в ту ночь Мария не сомкнула глаз. Она не могла послать юную девушку на смерть, просто не могла! И тут, прямо перед рассветом, внезапно пришло решение. Если удастся уговорить Джейн принять истинную веру, она не только спасет свою душу, но и перестанет быть символом для протестантских диссидентов.

Утром Мария первым делом послала в Тауэр Ричарда Фекенхэма, аббата Вестминстерского аббатства и ученого мужа, предложить Джейн помилование в обмен на обращение в католическую веру. Аббат был добрым стариком, если кто-то и мог уговорить Джейн, то только он.

Находясь в состоянии ажитации, не в силах сконцентрироваться на государственных документах, скопившихся за время восстания, Мария просто сидела за столом. Аббат вернулся лишь в полдень.

– Мадам, – начал он, умоляюще глядя на Марию, – полагаю, я добился кое-каких успехов с леди Джейн. Если вы согласитесь отложить казнь на три дня, я наверняка сумею изменить ее взгляды.

Марию переполняли чувства облегчения и благодарности. Еще одна душа спасена для Иисуса Христа! Она уже представляла, как будет объяснять Ренару и советникам, что обращение Джейн – это знаковое событие и единственно верным шагом будет спасти ее от топора палача.

– Если ваша святая миссия увенчается успехом, я сохраню ей жизнь, – обещала Мария аббату, который тотчас же поспешил обратно в Тауэр.

Уже после ухода святого отца она узнала, что нашли Саффолка, отца Джейн. Он прятался в дупле дерева в своем охотничьем парке в Уорикшире, и сейчас его доставили в Лондон. Итак, все предводители восстания были схвачены. Мария долго читала донесения своих людей и признания заговорщиков, а когда в комнате стало прохладно и сгустились февральские сумерки, встала из-за стола, чтобы подбросить дров в камин. В этот самый момент вернулся аббат Фекенхэм. Судя по его опечаленному лицу, он не мог порадовать свою королеву хорошими новостями.

– Боюсь, леди Джейн слишком тверда в своих убеждениях, чтобы обратиться в другую веру, – устало произнес аббат. – Она обращалась со мной так, будто сам Сатана пришел ее искушать. Увы, мадам, тут я бессилен.

– Вы сделали все, что могли, – заверила старика Мария. – Мы оба пытались спасти Джейн, но она сама решила свою участь. Нам больше ничего не остается, как молиться за нее.

– Лейтенант Тауэра сообщил мне, что в отличие от Джейн лорд Гилфорд Дадли находится в полуобморочном состоянии, непрерывно рыдает и сетует на судьбу. Он умолял дать ему возможность попрощаться с женой, и я обещал передать его просьбу.

– Разрешаю, – сказала Мария. – Я отправлю приказ лейтенанту Тауэра. Казни должны состояться утром двенадцатого февраля. Гилфорд будет казнен публично на Тауэр-хилле. Джейн, учитывая ее королевское происхождение, умрет на Тауэр-грин.

– Я предложил леди Джейн сопровождать ее на эшафот, – сказал Фекенхэм. – Она согласилась. Кажется, я сумел завоевать симпатию этой грешницы. Но она ясно дала понять, что мне не стоит ждать ее обращения перед лицом смерти.

– И все же ваше присутствие будет для нее большим утешением, – проронила Мария, с трудом сдерживая слезы.

* * *

Когда забрезжило утро казни, Мария поднялась с постели после бессонной ночи. Надев халат, она встала на колени перед аналоем, чтобы помолиться за душу Джейн, и, орошая носовой платок слезами, молилась до тех пор, пока не миновал роковой час.

Однако, когда появился Фекенхэм, Мария уже успела одеться и взять себя в руки.

– Леди Джейн встретила смерть очень мужественно, – сообщил он. – Все закончилось в мгновение ока. Уверен, она ничего не почувствовала.

Мария осенила себя крестным знамением:

– Да упокой Господь ее грешную душу! И благодарю вас, святой отец, за вашу доброту.

В то утро Мария не стала откладывать совещание со своими советниками, поскольку накопилось много государственных дел, но так и не смогла сосредоточиться и, лишь когда Гардинер упомянул леди Анну Клевскую, внимательно прислушалась к разговору.

– Мадам, – сказал Гардинер, – мы получили информацию, согласно которой леди Анна была посвящена в планы бунтовщиков и вместе со своим братом герцогом Клевским, а также королем Франции плела интриги с целью посадить на престол леди Елизавету.

Мария не могла поверить, что тихая, милая, благожелательная Анна способна на подобные вещи, но советники показали письма, свидетельствующие об ее участии в заговоре.

– Мы просим разрешения вашего величества нанести визит этой даме и устроить ей допрос, – произнес Гардинер.

– Очень хорошо, – согласилась Мария, – хотя я не верю, что она на такое способна.

Советники смотрели на королеву чуть ли не с жалостью, словно она совершала ужасную глупость, игнорируя возможность предательства, отчего у нее сразу возник соблазн напомнить им об их собственной измене, когда они поддержали леди Джейн.

– Леди Анна очень близка с леди Елизаветой. Разве нет? – поинтересовался Паджет.

– Она и со мной очень близка, – возразила Мария. – Впрочем, идите и допросите ее, чтобы снять все сомнения.

– Благодарю вас, мадам. Мы так и сделаем, – заявил Гардинер. – Увы, есть более неотложный вопрос, связанный с вашей сестрой. И его нужно непременно решить.

– Ваша правда, – ответила Мария. – Она по-прежнему в Эшридже и по-прежнему жалуется на нездоровье.

– Предлагаю навестить леди Елизавету и взять с собой двух врачей вашего величества, чтобы определить, действительно ли она так серьезно больна.

– Очень мудрый шаг, – кивнула Мария, – ибо я уверена, что она замешана в мятеже Уайетта.

Лорды, все как один, что-то одобрительно пробормотали.

– Велите докторам взять мои личные носилки и доставить ее ко двору, если с их профессиональной точки зрения здоровье позволяет ей переезды.

– А еще необходимо решить вопрос с Куртене, – подал голос Арундел. – Он виновен в преступной небрежности, поскольку не оказал нам содействия, когда армия Уайетта собиралась войти в Лондон. Он должен быть за решеткой.

С готовностью подписав протянутый ей советниками ордер на арест, Мария заявила:

– Пусть его посадят в Тауэр. И отлучите леди Эксетер от двора.

Мария не могла позволить себе иметь дело с матерью изменника.

В тот же день две депутации отправились в путь. Мария, стоя на галерее, проводила их взглядом, после чего обратилась к Ренару.

– А вы верите, что Елизавета замешана в заговоре? – спросила она.

– Лично я верю, – уверенно произнес он. – Что касается ее недуга, на который она постоянно ссылается… может, она ждет ребенка от Куртене?

Мария в шоке уставилась на Ренара:

– Я сомневаюсь…

– По крайней мере, так говорят люди. Если ваше величество считает, что это притянуто за уши, то спешу поставить вас в известность, что мессир де Ноай разносит слухи, будто она болеет из-за того, что вы пытались ее отравить.

– Прошу прощения? Как он смеет возводить на меня напраслину?! Я потребую, чтобы его отозвали.

Ренар покачал головой:

– Мадам, в таком случае вы придадите его бредням достоверность, которой они не заслуживают.

* * *

Когда лорды вернулись после визита к леди Анне и попросили встречи с королевой, она не прочла на их лицах особого облегчения. Вид у них был скорее недовольный.

– Мы ничего из нее не вытянули, – доложил Гардинер. – По ее словам, она не знала об их интригах, с леди Елизаветой не контактировала со времени коронации, да и вообще не сделала бы ничего, что могло бы изменить благосклонное отношение к ней вашего величества. Она утверждает, что является вашей лояльной подданной и таковой и останется.

– Возможно, она говорит правду. Как ни крути, у вас нет твердых доказательств обратного.

– Тем не менее мы не можем снять с нее подозрения, – заявил Гардинер. – Поэтому будет разумнее, если ваше величество откажет леди Анне в своей милости, пока мы будем держать ее под наблюдением.

Мария вздохнула. Ее снова загнали в угол. Она отнюдь не желала демонстрировать Анне свою холодность, но, пожалуй, так будет лучше для всех. К тому же сейчас нужно думать о более серьезной проблеме.

Из Эшриджа сообщили, что врачи обнаружили дурные жидкости в моче Елизаветы, но, по их мнению, она была в состоянии прибыть ко двору. Со своей стороны, Елизавета уверяла, что не выдержит путешествия и оно окончательно подорвет ей здоровье. Однако ей пришлось уступить требованиям лордов, и прямо сейчас она направлялась в сторону Лондона, непрерывно жалуясь на плохое самочувствие. Мария не завидовала сопровождающим Елизаветы, поскольку лучше других знала ее невыносимый характер.

Мария понимала, что советники и мессир Ренар хотели бы, чтобы она разобралась с сестрой так же решительно, как и с леди Джейн.

– Мадам, боюсь, император и принц Филипп не смогут обрести душевный покой, пока с плеч не упадут еще две головы – головы тех двоих, что способны погрузить королевство в пучину несчастий, – обеспокоенно заявил Ренар. – Вам известно, кого я имею в виду. Лишь устранив этих предателей, ваше величество сможет не волноваться за свою корону.

Гардинер также настойчиво требовал привлечь Елизавету к суду.

– Мадам, избавившись от леди Елизаветы, вы окажете неоценимую услугу всему нашему государству. – Слова Гардинера испугали Марию, однако он загнал ее в угол, когда, не выбирая выражений, заявил: – Но это же глупо! Я гарантирую, что, если устроить Уайетту допрос с пристрастием, он наверняка признается в участии леди Елизаветы в заговоре.

– Да будет так! – пробормотала Мария, уязвленная его гневом. – А что слышно о Куртене?

– Он ничего не признал, даже во время очной ставки с Уайеттом. Куртене утверждает, что слуга отправился во Францию без его ведома. Очень похоже на правду, мадам.

Мария склонялась к тому, чтобы согласиться с Гардинером.

– Допросите его еще раз, – приказала она.

Глава 32

1554 год

Елизавета прибыла в Уайтхолл. Мария тут же уволила бо́льшую часть слуг сестры и отказала ей в аудиенции, объяснив это тем, что сперва Совет должен рассмотреть ее недавнее поведение. Ну а пока Елизавете следовало оставаться в изоляции в своих апартаментах под усиленной охраной.

– Не желаю ее видеть, – заявила Мария своей дорогой кузине Маргарет Леннокс.

Маргарет часто навещала Марию, став для нее утешением в эти мрачные дни. Мария внезапно поняла, что кузина могла бы стать превосходной королевой и достойной наследницей трона – Маргарет была ревностной католичкой с безупречной родословной и имела двоих здоровых сыновей, – и уже начала прокручивать в голове идею отстранения Елизаветы от престолонаследия.

– Вы поместили сестру в комнаты, которые расположены под моими. – Глаза Маргарет лукаво блеснули. – Пусть почувствует те же неудобства, что некогда причинила вам!

В течение следующих нескольких дней она переоборудовала одну из своих комнат в кухню с тем, чтобы Елизавету донимали вездесущие запахи готовящейся еды и назойливый грохот кастрюль и сковородок. Маргарет была упорной… и злорадной. Вероятно почуяв шанс получить корону, она начала хвататься за любую возможность опорочить Елизавету в глазах Марии и докладывать той обрывки всех сплетен, способных подтвердить вину ее младшей сестры.

* * *

В назидание потенциальным предателям Мария распорядилась повесить более сотни простых мятежников, а их трупы оставить болтаться на виселицах, установленных на всех углах лондонских улиц.

– Это какой-то ужас, – сообщила Сьюзен, ходившая к своему ювелиру на Чипсайд. – Везде, куда ни взглянешь, гниющие трупы и вонь ужасающая!

– Но это было необходимо, моя дорогая. А в некоторых случаях я даже проявляла милосердие, – ответила Мария, сердце которой осталось глухо к словам Сьюзен.

Жены четырехсот солдат армии повстанцев явились Уайтхолл, умоляя простить их мужей. Терпеливо выслушав их, Мария решила сделать широкий жест. Она распорядилась, чтобы осужденных с петлей на шее доставили во двор перед дворцом, а затем великодушно всех простила, навсегда запомнив обращенное к ней море радостных лиц.

– Я помиловала куда больше мужчин, чем осудила, – напомнила она Сьюзен. – И я освободила леди Уайетт, но о том, чтобы проявить милосердие к ее мужу, не может быть и речи.

Мария написала императору и сообщила, что восстание успешно подавлено.

Поэтому я верю, что теперь моя власть зиждется на более твердой основе, чем когда бы то ни было, и альянс с милордом принцем может быть заключен.

Англия, писала она, совершенно безопасна для испанцев.

Затем Ренар сообщил ей, что Филипп начал готовить флот в Ла-Корунье и собирать свой двор. Свадьба состоится сразу после Пасхи!

В ближайшее время следовало разобраться с предателями… и с Елизаветой.

Саффолк был пойман и обезглавлен. Пембрук, не откладывая дело в долгий ящик, аннулировал брак своего наследника с леди Катериной Грей. Проявив сочувствие – Катерине было всего четырнадцать, – Мария пригласила девушку ко двору и осыпала милостями, так же как и ее горбатую сестру, в свое время названную в честь Марии. Что было весьма кстати, поскольку меньше чем через месяц после казни супруга герцогиня Саффолк снова вышла замуж. Избранником герцогини стал ее вышедший из низов шталмейстер Эдриан Стоукс. Он не только являлся неподходящей парой для принцессы крови, но и был вдвое моложе ее: ему минул всего лишь двадцать один год. И в довершение скандала выяснилось, что столь скоропалительный брак объяснялся беременностью невесты. Мария приняла новобрачных, хотя и не разрешила дочерям Фрэнсис вернуться под крыло матери и отослала их в Ханворт, под опеку своей суровой подруги – вдовствующей герцогини Сомерсет.

* * *

В начале марта Мария обручилась с Филиппом в Королевской часовне в Уайтхолле. Граф Эгмонт, представлявший жениха, опустился вместе с Марией на колени перед епископом Гардинером, который проводил церемонию.

Стоя на коленях перед Святыми Дарами, Мария торжественно произнесла:

– Я призываю Господа в свидетели, что выхожу замуж за принца Филиппа не в силу плотской любви или желания, но ради славы и процветания королевства. Я призываю всех присутствующих здесь молиться, чтобы Господь дал мне благодать заключить сей брак и чтобы Он благосклонно взирал на этот союз.

Мария встала с колен, и граф надел ей на палец кольцо, присланное императором, что вызвало у нее бурю эмоций. Затем она повернулась и показала кольцо присутствующим на церемонии советникам.

Итак, свершилось. Обручение связало как ее, так и Филиппа. Однако Марию беспокоило, что, кроме подписанного им соглашения на брак, она не получила от него никаких вестей. Ни слова любви или предвкушения. Хотя, возможно, сейчас, когда они помолвлены, он сочтет нужным ей написать.

* * *

Совет предпринимал колоссальные усилия, чтобы найти улики против Елизаветы. Допрос Уайетта и Крофтса ничего не дал: они не захотели или не смогли дать на нее показания.

Гардинер кипел от негодования:

– Уайетт заявил мне, что, даже прибегнув к пыткам, я не заставлю его признаться в сношениях с леди Елизаветой.

– Судя по всему, ему есть в чем признаваться, – лаконично резюмировала Мария.

– И в самом деле, мадам. Впрочем, под пытками он все же признался, что дважды контактировал с леди Елизаветой. В первый раз – чтобы посоветовать ей ради собственной безопасности покинуть Лондон, а во второй – чтобы сообщить, что он прибыл в Саутуарк.

– А она ответила ему? – резким тоном спросила Мария.

– В первом случае, по словам Уайетта, она отправила к нему своего человека, Уильяма Сент-Лоу, поблагодарить его и передать, что леди Елизавета поступит так, как сочтет нужным. Но когда мы допросили Сент-Лоу, он решительно все отрицал, заявив, что он праведный человек и честен перед Господом и своим господином. Лорд Рассел признался, что доставлял Елизавете письма о Уайетта, однако мы не обнаружили каких-либо следов этого или свидетельств того, что она отвечала. И у нас нет никаких доказательств, что она послала или вручила мессиру де Ноаю письмо, обнаруженное в его дипломатической почте.

– Похоже, мы в тупике, – вздохнула Мария.

* * *

И как всегда, Марии требовался совет Ренара, для чего она встретилась с ним в своем частном саду в первый теплый мартовский день.

– Без доказательств соучастия моей сестры не может быть никакого дела против нее, – сказала Мария. – И тем не менее я уверена, что она связана с заговорщиками.

Ренар удивленно поднял на королеву свои прекрасные глаза:

– Ваше величество, я не понимаю, почему вы и ваш Совет так стараетесь найти прямые улики. Уайетт обвинил леди Елизавету в прямых сношениях с ним, ее имя упомянуто в посланиях французского посла, она находится под подозрением у советников, и не приходится сомневаться, что все предприятие было затеяно в ее интересах. Если вы сейчас не воспользуетесь этой возможностью, чтобы наказать вашу сестру и Куртене, то никогда не будете в безопасности.

Опустившись на заросшую лишайником каменную скамью, Мария растерянно развела руками:

– Наши законы не позволяют приговаривать к смерти тех, кто не совершил государственной измены. У нас нет уверенности в вине Елизаветы.

– Не сомневаюсь, что ее можно будет разоблачить, если прижать посильнее, – раздраженно произнес Ренар.

– Гардинер, подобно вам, настаивает на устранении Елизаветы, хотя и признает, что против нее до сих пор нет веских улик. – Заметив раздражение Ренара, Мария пригласила его сесть рядом с собой на скамью, невольно задавшись вопросом, было бы ей так же приятно, если бы сейчас на месте посла сидел Филипп. – Я всегда боялась, что у моей сестры будет именно такой характер. И хотя я стою за то, чтобы предъявить Елизавете обвинение в государственной измене, на данном этапе было бы нецелесообразно возбуждать против нее уголовное дело, поскольку это может спровоцировать еще одно восстание. Я должна действовать крайне осторожно. Надеюсь, и вы, и император меня поймете.

Ренар кивнул, но Мария явственно ощущала его недовольство.

* * *

Она долго и яростно спорила с советниками по поводу того, как лучше поступить с Елизаветой. Мария, подобно всем остальным, не сомневалась в виновности сестры и понимала, что должна предотвратить любые ее попытки сотворить зло. Среди прочего предлагалось даже посадить Елизавету под домашний арест, где-нибудь в сельской местности.

– Ну и кто из вас согласен быть ее тюремщиком? – поинтересовалась Мария.

Ответом ей было лишь продолжительное молчание.

– Сдается мне, что никто не хочет иметь столь опасную персону под своей крышей, – заметил Гардинер.

Идея была отвергнута, и вскоре стало ясно, что мнения лордов кардинально разошлись и единогласия достичь невозможно.

– Мы должны принять решение, – настаивала Мария. – Я собираюсь в скором времени отбыть в Оксфорд, а потому крайне важно, чтобы Елизавета находилась под охраной в таком месте, где она не сможет нам навредить.

– А чем плох Тауэр? – спросил Гардинер. – Пока она будет там, мы сможем устроить ей еще один допрос по поводу ее подрывной деятельности.

Кое-кто из советников яростно набросился на него, и возникшая пауза позволила Марии собраться с мыслями. Она поняла, что советники смотрят в будущее: если она, Мария, паче чаяния умрет – быть может, упаси Господи, в родах, – Елизавета станет их королевой, а тогда что она сделает с теми, кто настаивал на лишении ее свободы?

Однако Гардинер был непреклонен и исключительно благодаря силе духа победил в этом споре. Мария отдала приказ арестовать Елизавету и отправить ее в Тауэр с условием, что с ней обойдутся по справедливости.

Ренар выразил глубокое удовлетворение; еще больше его обрадовало известие, что, прежде чем Елизавета покинет Уайтхолл, ее допросят лорд-канцлер и девятнадцать лордов Совета. Мария уполномочила Гардинера предупредить сестру, что она понесет суровое наказание, если не признает вину и не отдастся на милость королевы.

– Но, мадам, – уже после докладывал Гардинер, – она твердо отрицает, что совершила хоть что-то предосудительное, и говорит, что не может просить милосердия за вину, которой за собой не чувствует. Она умоляет об аудиенции у вашего величества, утверждая, что, лишь представ перед вами, сможет убедить вас в своей невиновности.

– Нет! – отрезала Мария. – Передайте ей, что я собираюсь покинуть Лондон и хочу, чтобы ее отправили в Тауэр до дальнейшего решения ее дела.

* * *

– Она была в ужасе, – сообщил Гардинер Марии, после того как передал новости Елизавете. – Мне кажется, она опасается, что ее тюремное заключение предвещает ей судьбу матери и леди Джейн Грей. Она по-прежнему отрицает какие-либо связи с Уайеттом и надеется, что вы, ваше величество, будете к ней милостивы и не отправите ее в такое печально известное и скорбное место, как Тауэр. На этом наш разговор закончился.

Мария скрепя сердце старалась хранить твердость. «Забудь льнущую к тебе маленькую сиротку, – уговаривала она себя, – забудь существовавшую между вами любовь!»

В ту ночь она наблюдала из своего окна, как сотня солдат вставала на стражу в садах Уайтхолла, чтобы приготовиться к утренней отправке Елизаветы в Тауэр.

На следующий день советники сообщили Марии, что, когда они пришли за Елизаветой, та была сильно расстроена и отчаянно старалась тянуть время. Она умоляла их дождаться следующего прилива, а получив отказ, попросила разрешения написать письмо королеве, и это заняло столько времени, что они в результате все-таки пропустили прилив.

Пембрук вручил Марии письмо. Послание Елизаветы в основном состояло из заявлений о ее невиновности и эмоциональных всплесков, но там не было ничего, что могло бы заставить Марию передумать. В ее душе нарастал гнев.

– И вы позволили себе попасться на ее удочку?! – возмущалась она. – Во времена моего отца не дозволялось писать подобных писем суверену. Ах, как бы мне хотелось, чтобы он вернулся хотя бы на месяц и устроил моим советникам хорошую взбучку, которой они давно заслуживают! Проследите, чтобы утром ее без задержек отправили в Тауэр!

* * *

Марию отнюдь не удивило сообщение, что Елизавета отказалась входить в Тауэр: она села на сырые холодные каменные плиты над затвором шлюза, рыдая и заявляя о своей невиновности, и отказалась двигаться. Она наверняка считала, что не выйдет из крепости живой.

– В конце концов нам удалось уговорить ее отправиться с лейтенантом в Дом королевы, – без особого облегчения в голосе сказал Полет, граф Винчестер.

– Это будет для нее достаточным наказанием. Там содержали ее мать, – пробормотала Мария, мысленно задавая себе вопрос: «Интересно, какие призраки посещают эти покои?» – Передайте лейтенанту, что она может ходить вдоль стен, но не дальше башни Бошан и в сопровождении пятерых охранников.

Однако начальник лейтенанта, констебль Тауэра, без обиняков высказал свою озабоченность по поводу предоставленной пленнице свободы, и Мария, передумав, лишила сестру всех привилегий. Елизавете запрещалось иметь перо и бумагу, а также с кем бы то ни было общаться. Когда Елизавета пожаловалась, что сидение взаперти отрицательно сказывается на ее здоровье, констебль позволил ей дышать свежим воздухом в окруженном стеной саду лейтенанта, но только в сопровождении вооруженного тюремного надзирателя. Констебль сообщил, что она страшно беспокоится о том, что с ней будет дальше, и живет в смертельном страхе казни.

Чтобы допросить Елизавету, в Тауэр отправилась депутация из десяти советников во главе с Гардинером. Советники доложили Марии, что не смогли вытянуть из Елизаветы ничего инкриминирующего, и, судя по их поведению, им было явно неловко держать ее в заключении.

Тем не менее Ренар продолжал оказывать на Марию давление, требуя предать Елизавету и Куртене смерти.

– Пока леди Елизавета жива, принц не будет чувствовать себя здесь спокойно, – говорил он, сидя напротив Марии за письменным столом в ее кабинете. – Я не могу рекомендовать его высочеству приезжать в Англию, пока не будут предприняты все необходимые шаги для обеспечения его безопасности.

Мария залилась слезами, ее ужасала перспектива потерять Филиппа.

– Лучше бы мне никогда не родиться, чем позволить, чтобы его высочеству был нанесен какой-нибудь вред! – рыдала она.

– В таком случае, мадам, делайте то, что должно! – Ренар был неумолим.

– Очень хорошо! Елизавета и Куртене предстанут перед судом еще до приезда принца. Обещаю. В качестве меры предосторожности он должен привести с собой собственных поваров и врачей.

Не успел посол уйти, как Мария тотчас же пожалела о своем опрометчивом обещании. У нее не было ни единого доказательства для вынесения обвинительного приговора, а советники никогда не согласятся на проведение подобного суда, тем более при их нынешнем настрое.

* * *

Март подходил к концу, и Паджет начал собирать английский двор для Филиппа. Однако Ренар настоял на том, чтобы принять участие в обсуждении, и в результате разгорелись жаркие споры, поскольку советники считали, что это их сфера ответственности, а отнюдь не его. В конечном счете Ренар, крайне недовольный, сдался.

От Филиппа по-прежнему не было никаких вестей.

Совет продолжал обсуждать, как быть с Елизаветой.

– Ее следует казнить ради безопасности вашего величества! – рявкнул Гардинер, но на него тут же зашикали другие советники.

– У нас нет никаких доказательств ее вины!

– Я согласна с моим лорд-канцлером, – сказала Мария. – Впрочем, я посоветуюсь с верховными судьями.

Однако судьи также объяснили Марии, что для обвинительного приговора у них недостаточно доказательств.

Созвав заседание Совета, Гардинер стал настаивать на том, чтобы Елизавету по крайней мере лишили права на престол.

– Нет! – при поддержке кое-кого из лордов заявил Паджет. – Давайте выдадим ее за границу за дружественного нам принца-католика. И нужно освободить Куртене. Его друзья оказывают на нас давление, требуя освободить его и принести извинения, ибо он не совершил никакой очевидной измены.

* * *

– Я вижу, ваше величество не предпринимает никаких действий ни против леди Елизаветы, ни против милорда Девона. – Ренар буквально излучал неодобрение. – И что вы собираетесь с ними делать?

– Мессир, я еще не решила. – Мария нервно переминалась с ноги на ногу в лучах изменчивого апрельского солнца, легкий ветерок игриво шевелил выбившуюся из-под чепца прядь волос.

Она не могла освободить сестру, поскольку до сих пор пребывала в твердом убеждении, что та имела какие-то связи с мятежниками. Восторженные крики толпы, когда Уайетт, стоя на эшафоте, реабилитировал Елизавету, явно свидетельствовали о ее популярности у народа. И популярность эта могла быть опасна.

Мария с Ренаром молча шли по берегу реки в сторону фруктового сада; придворные расступались и кланялись королеве. Но Мария шла перед, никого не замечая.

– Ваше величество, мне кажется, вы чем-то озабочены, – сказал Ренар.

– Да, я опечалена тем, что парламент препятствует моим попыткам вернуть старые законы, направленные против ереси. Лордов беспокоит вопрос о церковных землях. Они боятся, что возрождение католицизма поставит под угрозу права собственности тех, кому была пожалована церковная собственность после того, как мой отец распустил монастыри. И Паджет, кажется, задался целью подорвать мой план. Он знает, что я ратую за воссоединение с Римом, однако умышленно настраивает парламент против моих планов.

– Тогда вашему величеству следует его арестовать!

– За что? За то, что высказывает свою точку зрения во время дебатов? Нет, это невозможно. Однако я дала ему понять, что не хочу видеть его при дворе, и он уехал домой. – Мария замолчала, устремив взор на Ламбетский дворец на том берегу реки. – Меня должен утешать тот факт, что тысяча зрителей освистали Кранмера, Латимера и Ридли, когда их доставили из тюрьмы, чтобы принять участие в дебатах с группой католических теологов, которым я наказала обратить в истинную веру этих отступников. Богословы трудились три дня, но ничего не добились, а потому объявили этих троих еретиками, отлучив от церкви. Благодаря парламенту у нас нет закона, согласно которому еретики могут быть приговорены к смерти, и их отправили обратно в тюрьму.

– Ваше величество, со временем ваше мнение наверняка восторжествует.

– Да, но сейчас мне постоянно твердят, что я должна действовать осторожно.

* * *

Между тем советники разделились на два оппозиционных лагеря по поводу того, как быть с Елизаветой. Если один что-то предлагал, то другой это решительно отвергал. Лорды не находили никаких правовых оснований держать Елизавету в Тауэре, однако Мария, наотрез отказавшаяся принимать сестру при королевском дворе, поскольку это недостойно, небезопасно и неразумно, продолжала настаивать на своем:

– Для нас оптимальный вариант – посадить Елизавету под домашний арест в надежном месте в сельской местности и держать ее там под наблюдением.

Но, как и раньше, никто не захотел брать на себя обязанности тюремщика Елизаветы. Затянувшееся молчание нарушил сэр Генри Бедингфилд.

– Мой отец был тюремщиком матушки вашего величества, а потому я готов отдать долг, взяв под надзор леди Елизавету, – заявил он, хотя и без особого энтузиазма.

Лорды облегченно вздохнули, поспешно одобрив его кандидатуру. По мнению Марии, сэр Генри идеально подходил для выполнения этой миссии. Он был совестливым, высоконравственным человеком с развитым чувством долга и бедным воображением. Следовательно, на него едва ли подействуют причуды кокетливой молодой женщины.

– Пожалуй, леди Елизавету стоит отправить на север, где большинство населения католики, – предложил Гардинер. – Замок Понтефракт – надежная цитадель.

Однако часть лордов с ходу отвергла эту идею, и в результате сошлись на том, чтобы отправить Елизавету в старинное королевское поместье в Вудстоке, Оксфордшир. Впрочем, и тут имелась одна небольшая загвоздка: невозможно было достаточно быстро доставить Елизавету в Вудсток, а Марии не терпелось убрать сестру с глаз долой до приезда Филиппа. И дело было не столько в соображениях безопасности, сколько в том, что Мария боялась конкуренции с юной, кокетливой Елизаветой, с ее яркой внешностью, на фоне которой она могла показаться Филиппу старой и увядшей. Она также опасалась, что Елизавета обратится к принцу за защитой и тем самым, возможно, разбудит в нем рыцарские чувства.

* * *

В начале мая Бедингфилд прискакал в Тауэр во главе ста вооруженных солдат, чтобы взять Елизавету под надзор. Мария смотрела им вслед, чувствуя невероятное облегчение. Слава Всевышнему, проблема с сестрой в конце концов разрешилась! Час спустя со стороны левого берега Темзы раздался грохот артиллерийской канонады. Что случилось?! Не могло же появление конвоируемой солдатами Елизаветы вызвать народное восстание?

Крайне встревоженная, Мария отправила стражников выяснить, в чем дело, после чего, казалось, целую вечность ждала их возвращения. Нет, это было не восстание, успокоил ее капитан стражников, а всего лишь салют, устроенный немецкими артиллеристами Ганзейского союза в Стальном дворе, когда леди Елизавета проплывала мимо на барке. Мария оцепенела от возмущения. Как они смеют?!

Прибыл Гардинер. Его ястребиное лицо стало багровым от гнева.

– Она превратила свою отправку в ссылку в триумфальное шествие! – прошипел он. – Народ бежит к реке, чтобы посмотреть на леди Елизавету. Лондонцы приветствуют ее радостными криками и машут.

Мария похолодела, задохнувшись от ревности. Будь у Елизаветы такое желание, все эти люди ели бы у нее с руки!

Шли дни, и Мария, кипя от возмущения, читала донесения. Елизавета максимально использовала свою популярность. На протяжении всего пути до Вудстока повторялась одна и та же история. Сельские жители стекались толпами, благословляя ее и осыпая незамысловатыми дарами: пирогами, вафлями, пучками трав и букетами цветов. Они пихали их в носилки или прямо в руки конвоиров принцессы, которым было не унести многочисленные подношения. В честь освобождения Елизаветы из Тауэра звонили церковные колокола, и сэру Генри даже пришлось посадить в колодки самых злостных нарушителей порядка. Судя по его письмам, он был сильно разочарован и раздражен вниманием к своей подопечной, поскольку все попытки отогнать почитателей Елизаветы закончились провалом. При всей своей власти он не мог наказать каждого, кто при встрече с Елизаветой выкрикивал: «Боже храни вашу милость!» – хотя с большим удовольствием сделал бы это.

У Марии словно камень с души упал, когда она узнала, что сестру благополучно изолировали в Вудстоке. Сэр Генри тоже вздохнул с облегчением. Она отправила ему инструкции с требованием неусыпно следить за Елизаветой, но обращаться с ней подобающим образом и сопровождать во время прогулок по саду. Миссис Эшли была уволена, а все остальные слуги должны были пройти тщательный отбор и при этом оставаться под наблюдением на случай попытки передать Елизавете сообщение с воли. Во время обеда принцессе следовало сидеть в кресле без балдахина, а кроме того, ей не дозволялось писать или получать письма. Ее белье нужно было обыскивать на предмет спрятанных сообщений, а неподобающие книги – запретить. А если у Елизаветы имелись просьбы, их надлежало передавать на одобрение Совета. Мария знала, что может положиться на сэра Генри, который будет беспрекословно выполнять приказы королевы.

* * *

Вина Куртене не была доказана, однако Мария по-прежнему видела в нем угрозу своей безопасности, и по предложению Гардинера его поместили под домашний арест в замок Фотерингей.

Теперь, когда Елизавету и Куртене благополучно убрали с дороги, а воспоминания о восстании Уайетта потихоньку растаяли и в стране воцарилось относительное спокойствие, Мария с нетерпением ждала новостей о приезде Филиппа. На дворе был май, а значит, ждать осталось недолго. Ничто не могло помешать их союзу, и Мария пребывала в возбужденном нетерпении перед встречей с принцем. Она была напряженной и взвинченной, ее раздражала даже погода.

Приготовления к приезду жениха шли полным ходом. Двор Филиппа был сформирован; для принца приготовили регалии ордена Подвязки; группа знатных мужчин уже была на пути в Испанию, чтобы приветствовать его; флот, готовый сопровождать испанские корабли в Саутгемптон, патрулировал Английский канал.

Однако после подписания брачного договора Мария не получила от жениха ни одной весточки, кроме короткой записки, и Ренар был явно смущен столь непростительной неучтивостью. Возможно, он все-таки кое-что подсказал Филиппу, так как в середине мая Мария получила от него письмо, сформулированное в обескураживающе корректных выражениях. Впрочем, к письму были приложены три дорогостоящих подарка: прекрасный плоскогранный алмаз в оправе в виде розовых лепестков, принадлежавший матери принца; колье с восемнадцатью безупречными бриллиантами в филигранной оправе; огромный бриллиант в паре с уникальной жемчужиной «Перегрина», которые висели на длинных золотых цепочках. Бриллиант Марии понравился больше всего. Она повесила его на шею и посмотрела в зеркало, любуясь его блеском. Все будет хорошо. Такие подарки свидетельствовали об открытой, щедрой душе, обещая грядущее счастье и супружеское блаженство.

В начале июня двор испанского принца, погрузившись на борт ста двадцати пяти судов, отплыл в сторону Саутгемптона. Получив эти новости, Мария покинула Уайтхолл и отправилась в Винчестер, где должно было проходить венчание. Встретившись с величественным управляющим двором принца, маркизом де Лас-Навасом, она выразила ему свое восхищение подарками Филиппа и письмом от него.

– Его высочество будет здесь, рядом с вашим величеством, через две недели, – сообщил де Лас-Навас.

От этих слов сердце Марии воспарило к небесам и сладко затрепетало.

Что подумает о ней Филипп? Понравится ли она ему? И насколько пугающей является тайна, которая окружает все, что связано с супружеским ложем?

На следующий день она отправилась во Фарнхэм, где в ожидании вызова в Винчестер для встречи с женихом остановилась в замке, принадлежащем епископам Винчестерским. Она была настолько счастлива, что оттаяла по отношению к Елизавете и снова повесила в галерее ее портрет, но вовремя опомнилась и отказалась от идеи освободить сестру. Впрочем, она разрешила Елизавете написать письмо на имя королевы, о чем впоследствии пожалела. Письмо было наглым и надменным, составленным в крайне непочтительных выражениях. Елизавета отказалась использовать почтительную форму «ваше величество» и обращалась к сестре по-простому на «вы», возражала против условий содержания и утверждала, что не заслужила подобного обращения.

Когда Мария немного успокоилась, то наказала сэру Генри категорически запретить Елизавете писать письма на имя королевы. Елизавета умоляла сестру о свидании, но Мария не соизволила ей ответить. Пусть помучается!

* * *

Девятого июля прошло ровно три недели с тех пор, как Мария поселилась во Фарнхэме, однако Филипп так и не приехал. Содержание должностных лиц, назначенных ему в услужение, обходилось крайне дорого, и у его нового двора начала заканчиваться еда, не говоря уже о терпении. Сложившаяся ситуация чрезвычайно беспокоила Марию. Задержка в пути рождала в ее воображении различные бедствия и напасти, обрушившиеся на жениха. Не в состоянии сидеть на одном месте, она переехала в роскошный дом графа Уилтшира в Бишопс-Уолтхэме, в двух милях от Саутгемптона, и осталась ждать, пребывая в сильном волнении.

Наконец – хвала Богу! – она узнала, что Филипп после тяжелейшего морского путешествия высадился в Саутгемптоне.

Марии не терпелось поскорее увидеть будущего супруга. Она жадно слушала доклады гонцов о том, что принц ступил на английскую землю, его приветствовали оружейным салютом, менестрели королевы исполнили ему серенаду, он получил в подарок белую лошадь в богатой попоне из малинового бархата и золотой парчи, которую прислала невеста.

– Ему понравился подарок? – нетерпеливо спросила Мария.

– Его высочество был в восторге, – ответили ей.

Она узнала, что Филиппа официально приветствовали в Англии лорд-канцлер Гардинер и сэр Энтони Браун, которых сопровождали буквально все пэры королевства. Чтобы посмотреть на принца, собрались толпы народу, кое-кого даже немного потоптали, но никто не был серьезно ранен.

– Принц старался быть любезным и обходительным, – тем же вечером сообщил лорд-канцлер Марии, которая с замиранием сердца ждала его возвращения. – После того как в церкви Святого Креста он возблагодарил Господа за свое благополучное прибытие, мы проводили принца в предназначенные ему апартаменты. На пиру, устроенном в его честь, он произнес речь, в которой сказал, что покинул родину не для приумножения своей власти, а так как Господь призвал его стать супругом вашего величества и он не мог противиться Божественной воле. До тех пор пока мы будем верными подданными, он останется для нас хорошим сувереном. Гости громко хлопали ему и зааплодировали еще громче, когда он принял бокал доброго английского пива, которое, похоже, ему понравилось. Затем, повернувшись к испанским вельможам, он велел им забыть их старые обычаи, ибо начиная с сего дня они должны жить как англичане.

Мария жадно ловила каждое слово Гардинера. Филипп определенно очень хорошо начал. Но едва ли она могла спросить Гардинера – священника, соблюдавшего целибат, – о вещах, которые интересуют женщин. Действительно ли принц так же красив, как на портрете? Тепло ли он отзывался о ней? Взволнован ли предстоящей женитьбой? Что ж, все это она и сама скоро выяснит.

– Возьмите это кольцо, – сняв с пальца бриллиант, сказала она. – Умоляю, отдайте завтра принцу перстень в качестве подарка от меня. Скажите ему, что я с нетерпением жду с ним встречи в Винчестере.

Глава 33

1554 год

Гардинер предоставил в распоряжение Марии дворец Вулвси, свою временную резиденцию возле собора, и проследил за тем, чтобы все было готово к ее приезду. Мария поймала себя на том, что ей было не до обустройства на новом месте, поскольку она сгорала от нетерпения в ожидании прибытия жениха. Время, казалось, тянулось бесконечно. Но в один прекрасный вечер, уже ближе к ночи, когда она, потеряв всякую надежду на его приезд в этот день, собиралась лечь спать, Ренар принес сообщение, что принц уже в пути.

– Живо! – подозвав к себе придворных дам и служанок, воскликнула Мария.

Она кинулась в спальню, где женщины облачили свою госпожу в черное бархатное платье с высоким воротником и подъюбником из серебряной парчи, а затем помогли ей надеть драгоценности. Мария несколько недель кряду продумывала наряд для этого торжественного момента. Она еще никогда не выглядела, да и не будет выглядеть так хорошо.

Мария заставила себя степенно прошествовать по длинной галерее, где в окружении поспешно созванных фрейлин, советников и придворных осталась ждать жениха. Когда на лестнице послышались тяжелые мужские шаги, у Марии замерло сердце, она почти побежала к двери и внезапно оказалась лицом к лицу с будущим супругом.

В костюме из белой лайки с сюрко, расшитым золотом и серебром, в шляпе с длинным плюмажем, Филипп казался сказочным принцем, даже красивее, чем на портрете. Благородные черты лица – широкий лоб, серые глаза, прямой нос, – мужественная осанка и пропорциональное телосложение. Он был чуть ниже ростом, чем представляла Мария, что, впрочем, вообще не имело значения. Она не могла скрыть своего восторга при виде этого мужчины.

– Добро пожаловать, ваше высочество! – радостно произнесла она по-латыни, поскольку знала латынь лучше испанского, а Филипп не говорил по-английски.

– Ваше величество! – поклонился он.

Зардевшись, она целомудренно поцеловала собственную ладонь, прежде чем протянуть руку жениху. Он улыбнулся и на английский манер поцеловал Марию в губы, отчего у нее голова пошла кругом. Потом он взял ее за руку и повел через зал для приемов; они сели на троны под балдахином, придворные остались стоять на почтительном расстоянии.

– Надеюсь, вы уже оправились после вашего путешествия? – не в силах оторвать от него глаз, спросила Мария.

– Да, ваше величество. Оказанный мне теплый прием заставил забыть о телесной слабости.

– А ваш отец, император… он в добром здравии?

– Был здоров, когда я уезжал. Благодарю.

– Надеюсь, предоставленная вам резиденция вас удовлетворила.

– Более чем, ваше величество.

Некоторое время они продолжали обмен любезностями, пока Мария внезапно не поняла, что беседу в основном ведет она. Нервозность заставляла ее болтать не переставая, хотя она отлично понимала, что как королева должна задавать темп разговора. К сожалению, она не могла перевести разговор на более личные темы, поскольку не знала, как это сделать. Им предстояло связать себя брачными узами, но они об этом пока молчали. А ей так много хотелось ему сказать!

Вскоре у Марии начал иссякать запас любезностей, и она вздохнула с облегчением, когда вперед выступил лорд Уильям Говард.

– Ваше высочество, мы с нетерпением ждали вашего приезда сюда, – обращаясь к Филиппу, произнес он также по-латыни и, ухмыльнувшись, добавил: – День, о котором вы мечтали, скоро наступит. Это будет венчание и постельная церемония, каких мы уже много лет не видели.

– Действительно, – улыбнулся в ответ Филипп, однако Мария заметила некую скованность в его манерах.

Ну конечно, испанцы всегда придерживались строгих взглядов. Филипп мог и не оценить грубого солдатского юмора.

Однако лорд Уильям, вовсю разошедшись, продолжал гнуть свою линию:

– Сэр, у вас пригожая невеста. Спорим, вы неплохо разогреете ей постель!

Мария почувствовала, что краснеет. Она не смела поднять на Филиппа глаза.

Впрочем, тот, казалось, пропустил мимо ушей сальную шутку.

– Ваше величество, позвольте мне представить вам своих кавалеров, – произнес он, подзывая сопровождавших его мужчин.

Удостоив каждого из них вниманием, она в свою очередь провела Филиппа в соседнюю комнату, где уже собрались придворные дамы, горевшие желанием познакомиться с принцем. Они присели перед ним в реверансе, но он по очереди поднял каждую из них и каждую поцеловал в губы. После чего повернулся к Марии:

– У меня хорошие новости для вашего величества. Сегодня я узнал, что мой отец уступил мне два королевства: Неаполитанское и Иерусалимское. Он сделал это для того, чтобы я пошел к венцу как полноправный монарх, на равных условиях с вашим величеством.

Присутствующие в зале лорды встретили слова Филиппа вежливыми аплодисментами. Мария улыбнулась жениху:

– Могу я первой принести вам свои поздравления… ваше величество!

Филипп ответил сияющей, на сей раз теплой улыбкой.

Но затем, слишком скоро, пришла пора расставаться, поскольку час был уже поздний. Однако Мария, желая еще немного задержать Филиппа, поинтересовалась, отвезет ли он жену посмотреть его новые королевства. Она с удовольствием посетила бы святые места в Иерусалиме, если, конечно, сможет надолго оторваться от государственных дел. Оказалось, что Филипп еще и сам не видел своих новых владений.

– Быть может, ваше величество научит меня, как попрощаться по-английски с вашими лордами, – попросил он Марию, и та, чрезвычайно растроганная, прошептала ему на ухо нужные слова, после чего он встал и, поклонившись ей, произнес: – Доброй ночи, все милорды.

Она не сомневалась, что Филипп произвел хорошее впечатление.

* * *

В ту ночь Мария не могла уснуть, вспоминая о встрече с Филиппом. В ее душе царило смятение, мысли путались. Понравилась ли она ему так же, как он ей? Филиппа нельзя было обвинить в недостатке любезности, тем не менее Мария чувствовала некую отчужденность. Ни ощущения близости, ни упоминаний о свадьбе, ни попыток ухаживания. Но что она могла знать о любовных отношениях? Быть может, у испанцев не принято говорить о подобных вещах перед венчанием. Как только они поженятся – как только он отведет ее к супружескому ложу, – все изменится.

На следующее утро – накануне их бракосочетания – Мария послала в подарок Филиппу два великолепных костюма для церемонии. Один из них был действительно роскошным: с восемнадцатью пуговицами из плоскогранных алмазов и с сюрко из золотой парчи с эмблемами Англии и Испании – розой Тюдоров и плодом граната, вышитыми золотыми бусинами и мелким жемчугом. Мария надеялась, что он выберет именно этот костюм.

В тот день, когда Филипп снова прибыл во дворец Вулвси, Мария усадила его в Восточном зале. Она расспрашивала жениха об Испании, а он интересовался английскими обычаями, которые ему следовало узнать. Они говорили о покойной матери Марии и о его покойной матери, и Филипп впервые за все время немного расслабился, поскольку потери эти были чем-то таким, что их объединяло. Мария чувствовала себя уже свободнее в обществе жениха, а Филипп казался более оживленным и много улыбался.

Все будет хорошо.

* * *

На улице собрались огромные толпы, разразившиеся восторженными криками, когда Мария появилась у западного входа в Винчестерский собор. Ее жесткое платье из пурпурной парчи элегантно развевалось во время ходьбы, драгоценности переливались в лучах июльского солнца. За Марией шли Маргарет Дуглас, несшая шлейф невесты, и маркиза Винчестер, которая возглавляла внушительную процессию, состоящую из членов Тайного совета, пэров и придворных дам. Украшенные гобеленами прохладные хоры были заполнены людьми, изо всех сил тянувшими шею, чтобы увидеть королеву. В средокрестии возвели круглый деревянный помост, задрапированный пурпурной тканью. Здесь к Марии присоединился Филипп, ждавший ее в боковом приделе. Он выбрал не тот из двух подаренных Марией костюмов, что ей особенно понравился, а другой, который ему чрезвычайно шел: длинное парчовое одеяние, отделанное малиновым атласом и подбитое малиновым бархатом, с перламутровыми пуговицами. Филипп улыбался невесте.

Новобрачные, шедшие в сопровождении маркиза Винчестера, графов Пембрука, Дерби и Бедфорда, поднялись по лестнице и опустились на колени, чтобы исповедоваться епископу Гардинеру. Затем Винчестер, как старший пэр, взял Марию за руку и от имени народа передал Гардинеру, который вложил ее руку в протянутую ладонь Филиппа и продолжил обряд бракосочетания по-латыни и по-английски. Филипп надел на палец невесты простое золотое кольцо, выбранное ею лично, поскольку именно таким в старые добрые времена венчались непорочные девы. Она была на седьмом небе от счастья, когда Гардинер объявил их с Филиппом мужем и женой, а собравшиеся в церкви встретили завершение обряда одобрительными криками.

– Дай Бог вам счастья! – кричали люди.

Гардинер объявил, что император уступил королевства Неаполитанское и Иерусалимское своему сыну Филиппу, который на основании своего брака теперь является королем Англии. На что присутствующие снова ответили дружными аплодисментами.

Вслед за Дерби и Пембруком, державшими церемониальные мечи, Мария и Филипп рука об руку прошли под балдахином, который несли четыре рыцаря, по хорам к алтарю. Гардинер и пять других епископов отслужили торжественную мессу под звуки органа, ангельское пение хора детей из Королевской часовни и кафедрального хора. Мария не могла оторвать глаз от Святых Даров, ее сердце переполняла благодарность Господу, который провел ее через тяжкие испытания к этому знаменательному дню.

Когда месса закончилась, зазвучали фанфары, и герольдмейстер ордена Подвязки торжественно объявил новые титулы суверенов. После чего король с королевой, по-прежнему держась за руки, покинули собор и пошли под балдахином во дворец Вулвси, где в Восточном зале, стены которого были задрапированы золотой парчой и шелками, новобрачных ждал свадебный пир.

Мария, слегка оглушенная происходящим, сидела вместе с молодым мужем и епископом Гардинером за столом на возвышении. Внезапно она заметила, что ей подают еду на золотых блюдах, а Филиппу – на серебряных, поскольку кухонные работники еще не знали о его новых титулах. Оставалось надеяться, что ни он, ни сидевшие за столами испанцы не оскорбились. Мария улыбнулась Филиппу, он улыбнулся в ответ, не выказывая ни малейших признаков неудовольствия. Успокоившись, Мария заставила себя отведать изысканных кушаний. В зале звучала музыка в исполнении менестрелей, королевские герольды раздавали подателям милостыни деньги для бедняков.

А затем начались танцы, и Филипп вывел молодую жену на середину зала танцевать аллеманду. Слишком скованный и сдержанный, он едва ли мог считаться хорошим танцором, однако Мария, с детства обожавшая танцы, была счастлива.

Часы пролетели незаметно, и в девять вечера наступило время ужина. Мария с Филиппом ужинали в своих личных покоях, и если у Марии и раньше не было аппетита, то сейчас он вообще пропал. Неуклонно приближался момент, когда ей откроются тайны супружества, и она была охвачена сладостным трепетом. Будет ли это действительно так больно, как намекали некоторые дамы? Или так неприлично? Впрочем, для Филиппа брачное ложе не являлось чем-то таинственным или новым: он уже был женат и знал, чего ожидать. Оставалось лишь надеяться, что она не попадет в глупое положение. При мысли о предстоящей публичной постельной церемонии Марии становилось дурно, и она настояла на присутствии лишь немногочисленных избранных придворных. Природная стыдливость не позволяла ей показываться людям в неглиже и в постели с мужем.

Ужин закончился, пора было пройти в спальню, приготовленную для новобрачных. Мария дрожала так, словно ее вели на казнь. По-прежнему в подвенечном платье, она вышла из своих покоев в сопровождении придворных дам и избранных гостей. По приказу Гардинера на дверь спальни прикрепили памятную табличку с латинскими стихами: «Тот есть счастливый дом, благословенный Богом, и благословенный снова, что примет сиих благородных гостей под столь чудесным кровом».

Филипп уже находился в спальне. Он ждал невесту возле огромной кровати. Покрывала были откинуты и сложены, подушки усыпаны розовыми лепестками. В спальне слепило глаза от зажженных свечей, через распахнутое решетчатое окно в комнату проникал ласковый летний ветер. Мария, стоя рядом с Филиппом, смотрела, как Гардинер благословлял супружеское ложе и молился о плодовитости новобрачных. Затем епископ и гости незаметно удалились, оставив Марию с мужчиной, которого она практически не знала.

Сейчас она даже жалела, что рядом нет придворных дам, которые помогли бы ей раздеться и надеть ночную рубашку. Мария еще ни разу в жизни самостоятельно не раздевалась, ей было не справиться со сложным процессом расшнуровывания и расстегивания. Однако Филипп, приблизившись к жене, уже начал деловито развязывать шнурки на рукавах ее платья.

– Мария, позвольте мне быть вашей камеристкой, – прошептал он, впервые обратившись к ней по имени.

Он явно делал это раньше. Ну конечно делал, ведь он уже был женат! Интересно, а каким он был с Марией Португальской? Любящим? Немного отстраненным, как сейчас? Однако руки его были нежными, а голос – вкрадчивым.

– Вам нечего бояться, – продолжил он. – Супружеская близость может быть очень приятной.

У Марии пылало лицо. Сняв рукава с платья новобрачной, Филипп аккуратно положил их на комод. После чего расшнуровал ей корсаж, его дыхание грело обнаженную шею. Ради всего святого, он ведь не собирался раздеть ее догола?! Она умрет со стыда!

Когда Филипп снял с нее платье и позволил юбкам упасть на пол, оставив Марию в одной рубашке, она стрелой подлетела к кровати и легла, натянув простыни до подбородка. Хмыкнув, Филипп лег рядом с женой.

– Ну давайте! – притянув Марию к себе, сказал он. – Нам нужно подарить Англии наследника!

* * *

Все оказалось не так страшно, как она боялась. На следующее утро она с удивлением обнаружила, что быстро уснула, когда все кончилось, хотя в этом не было ничего удивительного после столь долгого, тяжелого, насыщенного эмоциями дня. Филипп был с ней терпелив и не торопился. Поначалу она возмутилась, с ужасом осознав, что именно он собирается с ней делать, однако попыталась расслабиться, напомнив себе, что Филипп – ее супруг, которому она обязана повиноваться. Было немножко больно, она вскрикнула, но Филипп поцеловал и успокоил ее, прежде чем двигаться дальше. Она была взволнована неистовым импульсом происходящего, а затем и шокирована неопрятностью процесса. Когда Филипп поцеловал ее снова и тут же провалился в сон, она испытала триумфальное чувство. Теперь она стала женой, полноценной замужней женщиной, посвященной в таинства любви; сегодня ночью она выросла в собственных глазах.

Часы пробили шесть раз. За окном пели птицы, а рядом лежал Филипп и смотрел на нее.

– Доброе утро, Мария, – снова обняв ее, произнес он. – Мы не должны полагаться на волю случая. Нам стоит максимально воспользоваться своими возможностями.

На сей раз было не так больно, но, когда все закончилось, она поняла, что за целую ночь он не сказал ни слова любви. Пока она раздумывала, действительно ли такова участь всех жен, Филипп встал с кровати и протянул руку за халатом. Мария стыдливо отвела глаза от его наготы.

– У меня много работы, – сказал он. – Мария, увидимся позже. А пока я с вами прощаюсь.

* * *

Когда придворные дамы явились одеть Марию, они удивились, застав ее одну.

– У короля много неотложных дел. – Мария пыталась скрыть свое разочарование внезапным уходом мужа: как можно оставаться столь равнодушным после разделенных друг с другом интимных моментов?

Сегодня она не собиралась появляться на публике, а потому решила полежать в кровати подольше и почитать. Но внезапно в дверь постучали. Вошедший церемониймейстер сообщил, что испанские гранды из свиты Филиппа явились засвидетельствовать свое почтение королеве. Дамы пришли в ужас, и Сьюзен поспешно покинула спальню.

– Милорды, это неприлично посещать невесту после первой брачной ночи, – услышала Мария слова своей наперсницы. – Согласно английской традиции, королева остается в уединении вплоть до второго дня после бракосочетания.

– Сеньора, – произнес кто-то из грандов, – в нашей стране принято приветствовать наших монархов в постели на следующее утро после королевской свадьбы.

Сьюзен, явно не понимавшая, о чем идет речь, в результате просто выставила их, как непослушных детей, и заперла дверь.

Мария улыбнулась. Если она и нуждалась в доказательстве мужней заботы, то она его получила. Филипп не мог не знать об испанском обычае, тем не менее решил пощадить скромность жены и следовать английской традиции. Вот потому-то он так рано и покинул спальню!

Слишком взволнованная для того, чтобы оставаться в постели, она встала и, позволив своим дамам себя одеть, села писать письмо своему свекру-императору.

Благодарю Вас за то, что соединили меня с принцем, добродетели которого пойдут на благо величию и спокойствию моего королевства. Это замужество сделало меня счастливейшей из женщин, ибо я обнаружила в короле, своем супруге, столько добродетелей и достоинств, что теперь молю Господа осенить меня благодатью, дабы всячески угождать своему супругу и вести себя так, как подобает той, кто навеки с ним связан.

Филипп пришел к ней и на следующую ночь и был таким же предупредительным, как и накануне, и на сей раз она начала ощущать где-то в глубине своего естества некий намек на ответную реакцию, заставившую ее испуганно отпрянуть из страха того, что может произойти, если она позволит этому ощущению укрепиться. Она могла упасть в обморок или даже умереть! Однако Филипп продолжал беспечно идти напролом, и момент в любом случае был упущен. А что, если она уже забеременела?

* * *

На следующий день она вышла из добровольного заточения: ее ждала неделя триумфов, званых ужинов, пения, представлений и танцев. Они с Филиппом обедали в Восточном зале под новым балдахином с гербами обоих государств и танцевали в зале для приемов. Когда Филипп не занимался делами и не изучал работу английского правительства, лорды показывали ему местные достопримечательности, и он не жалел себя, стремясь увидеть как можно больше. Они с Марией постоянно говорили о важной задаче примирения Церкви Англии с Римом. А ночью становились любовниками.

Их супружество начиналось восхитительно, думала она. Впервые за двадцать восемь лет, прошедших после того, как отец обратил свой благосклонный взор на Анну Болейн, Мария была по-настоящему счастлива. В один прекрасный день она набралась храбрости и призналась Филиппу в любви, невольно затрепетав, когда он с улыбкой поцеловал ей руку. А Марии так хотелось услышать в ответ слова нежности!

Она знала, что Филиппу, должно быть, трудно найти место для жены в суете государственных дел. Он, вероятно, догадывался, что получит ровно столько полномочий, сколько она ему даст. Любому нормальному мужчине это наверняка должно было показаться нестерпимым и унизительным. Поэтому Мария шла на уступки супругу во многих вопросах, постоянно советовалась с ним и вскоре поняла, что он занял место Ренара, сделавшись ее главным советчиком. После борьбы в одиночку с упрямыми, вздорными советниками для Марии стало огромным облегчением иметь рядом с собой равного по статусу друга и советчика. Впрочем, случались и неловкие ситуации, когда она, не желая идти на поводу у Филиппа, отстаивала свою точку зрения и поступала по своему усмотрению, ведь как-никак она была королевой. Она понимала, что для жены подобное поведение является неподобающим. Жена должна беспрекословно повиноваться мужу. Но как быть королеве, которая правит страной? Едва ли можно было ожидать, что она, учитывая занимаемое ею положение, станет уступчивой, подобно другим женщинам.

Она написала кардиналу Поулу, спрашивая его совета, поскольку не хотела, чтобы между ней и Филиппом пробежала тень непонимания. Однако ответ кардинала был однозначным:

Мадам, я призываю Вас молиться за короля, ибо он мужчина, который в своих деяниях больше, чем кто бы то ни было, является подобием Божиим.

О нет! Если она рассчитывала найти здесь поддержку, то явно ошиблась. Впрочем, другой мужчина наверняка скажет ей то же самое. Что касается ее придворных дам и даже самоуверенной Маргарет Леннокс, все они ясно дали понять, что не желают вмешиваться в супружеские отношения.

С каждым днем становилось все более очевидным, что Филипп предпочитает пользоваться услугами своего испанского двора, и это вызвало крайнее недовольство придворных. Однако советники не желали вмешиваться, поскольку многие из них надеялись, что Филипп наградит и повысит их за поддержку императора или поможет свести старые счеты друг с другом. Перед лицом их общего равнодушия Мария оказалась бессильна.

Медовый месяц закончился раньше, чем хотелось бы, так как Марии надлежало возвращаться к своим обязанностям королевы, что практически не оставляло времени для супружеской жизни. Теперь они виделись лишь во время общих обедов или иногда по вечерам, когда она играла ему на лютне или на вёрджинеле, а еще по ночам. Марии не хватало дня для всех государственных дел. Постоянное напряжение снова стало причиной головной боли и учащенного сердцебиения.

– Похоже, вам трудно контролировать ваших советников, – как-то вечером заметил Филипп.

У Марии пульсировало в висках. У нее выдался тяжелый день: ей пришлось утихомиривать советников, споривших из-за иностранной политики. В надежде, что муж ее успокоит, она излила ему душу.

– Вы хотите сказать, что я не гожусь для государственной деятельности? – огрызнулась она.

Филипп пожал плечами:

– Я лишь хочу сказать, что вы должны быть с ними построже. В Испании мы не потерпели бы подобных пререканий.

– Но у нас тут не Испания! – парировала Мария; она чувствовала себя несчастной, ведь они впервые поссорились.

– Вы королева, и я обязан вам повиноваться, – невозмутимо произнес Филипп. – Но они загнали вас в угол. Мне интересно, имеется ли у вас хотя бы малейшее представление, в каком жалком состоянии находятся финансы этого королевства?

– Естественно, имеется! – вспыхнула Мария.

– Королевство на грани банкротства. Ну и что предпринимают по этому поводу ваши советники? Насколько я вижу, ничего полезного. Но не волнуйтесь. Я немедленно распоряжусь насчет получения надежных испанских займов, чтобы пополнить вашу казну.

Мария едва не разрыдалась. Она обидела мужа, а ведь он всего лишь собирался ей помочь.

– Простите, – произнесла она. – Я не хотела быть недоброй.

Филипп, потянувшись через стол, взял жену за руку:

– Все. Забудем об этом.

Глава 34

1554 год

Сэр Генри Бедингфилд отправил в Совет письмо, так как Елизавета вымотала ему все нервы. Она умоляла пересмотреть ее дело и позволить ей смиренно попросить милосердия у ее величества.

– Ее милость умоляет, чтобы ей либо вынесли приговор, либо позволили предстать перед вашим величеством, – сообщил Марии Гардинер. – Чего, по ее словам, она никогда не стала бы делать, если бы не знала, что чиста перед Господом.

Впрочем, сейчас Марии было не до Елизаветы. Был конец июля, и двор собирался переехать из Винчестера на восток, в Виндзор. Мария рассчитывала, что у нее будет возможность несколько дней поохотиться вместе с Филиппом, но оба серьезно простудились и вынуждены были сидеть дома. Как только им стало немного лучше, она возвела мужа в суверены ордена Подвязки. В ознаменование этого события Мария, желая доставить мужу удовольствие, подарила ему кинжал, украшенный драгоценными камнями. Похоже, сейчас Филипп выглядел гораздо счастливее, чем при первой встрече. И все благодаря их супружеству, решила она.

* * *

В середине августа, когда Мария и Филипп ехали по Лондонскому мосту в Сити, у ворот их встретили залпы артиллерийских орудий. Гражданские власти не жалели расходов на новый ритуал въезда королей в столицу. Вдоль всех улиц были организованы пышные зрелища – иногда там, где еще недавно стояли виселицы, по трубам текло бесплатное вино. Люди толпами высыпали наружу – испанцы там или не испанцы, горожане всегда любили праздники, и Мария радовалась, слушая, как они громко приветствуют ее супруга. Филипп, судя по всему, остался доволен оказанным ему приемом, а народ был не менее впечатлен дарами, которые он щедро им раздавал.

Ближе к вечеру молодожены прибыли в Уайтхолл, где их уже ждали многочисленные свадебные подарки. Они ходили вдоль столов, установленных в большом зале, восхищаясь дорогими подарками, особенно присланными императором гобеленами, расшитыми золотыми и серебряными нитями, и инкрустированным золотом, серебром и драгоценными камнями переносным органом от королевы Польши.

Первым шагом, сделанным Филиппом в качестве короля, стало сокращение его непомерно раздутого двора.

– Они все просто болтаются без дела, не зная, чем заняться, – пожаловался он. – Не нужно было привозить сюда столь пышный кортеж. Я понятия не имел, что ваш Совет обеспечит меня такой грандиозной свитой. Ренару следовало лучше меня проинформировать. Я собираюсь попросить отца его отозвать.

Еще несколько недель назад Мария пришла бы от этого в ужас, но сейчас она начала понимать, что Ренар и Филипп соперничают за влияние на нее, и решила не вставать между ними. Конечно, Марии не хотелось терять Ренара, служившего ей опорой и поддержкой, однако Филипп был важнее.

К немалому удивлению Марии, император не пожелал отказываться от услуг посла, отлично разбиравшегося в английских делах. Таким образом, Ренар остался, и королеве пришлось примириться с участью посредника между двумя мужчинами.

Филипп попытался решить проблему двора, отдав полномочия по бытовым делам своим испанским придворным, а по официальным делам – английским. Что вызвало ревность как тех, так и других, спровоцировав горькие жалобы и соперничество. Мария старалась этого не замечать, поскольку у нее и без того было много забот.

А потом Филипп спросил, когда его коронуют.

– Надеюсь, – произнес он, склонившись над обеденным столом, – что коронация состоится как можно раньше, дабы подчеркнуть мой королевский статус.

Мария расстроилась, что супруг поставил ее в столь неловкое положение. Его просьба была вполне резонна, но она знала – впрочем, так же как и он, – что условиями брачного договора коронация не предусмотрена.

– Я поговорю с Советом, – обещала она.

Однако лорды встретили запрос королевы без энтузиазма.

– Ваше величество является сувереном, а он – только консорт, – ответил Гардинер. – Король Генрих не короновал всех своих консортов.

Мария передала содержание разговора Филиппу, и он не стал скрывать своего неудовольствия. Ей было жаль мужа. Он делал все возможное, чтобы завоевать любовь и уважение ее подданных: опирался на законы Англии, не скупился на подарки и награды тем, кто хорошо ему служил. Благодаря этому он нашел подход к английским вельможам, многие из которых были о нем весьма высокого мнения. Марии явно и неявно давали понять, что большинство мужчин при дворе видели именно его в роли правителя страны.

И хотя у Филиппа не было официальной власти, Мария не жалела сил, чтобы привлечь мужа к решению государственных дел, что соответствовало его амбициям и рангу. Однако ей не хотелось играть подчиненную роль, и это Филиппу, похоже, не слишком нравилось. Впрочем, ему не следовало забывать, что она как-никак была королевой.

Тем не менее Мария не могла не замечать, что замужество идет ей на пользу. Она пополнела и теперь выглядела гораздо привлекательнее, у нее даже чуть-чуть порозовели щеки. Жизнь при дворе стала оживленнее, поскольку она постоянно устраивала различные увеселения. Она обожала танцевать с Филиппом, обедать à deux или смотреть вместе с ним представления. И тратила на развлечения целое состояние.

К сожалению, вскоре стало понятно, что, хотя Филипп завоевал некоторую популярность у знати, большинство подданных Марии его ненавидели, впрочем, как и вообще всех испанцев. Некоторые заявляли, что чувствуют себя чужими на собственной земле и что их королева совсем о них не заботится. При дворе практически ежедневно доставали ножи, поскольку обе стороны жаждали свести личные счеты. При дворе Филиппа царило яростное соперничество. Испанцы постоянно жаловались, что им подсовывают самое плохое жилье, обсчитывают в лавках и тавернах, оскорбляют и толкают на улице. Им не нравилось здесь абсолютно все: погода, еда и даже женщины.

– Знаю-знаю, – развел руками Филипп, когда Мария рассказала ему о возникших проблемах. – Я делаю все возможное, чтобы утихомирить буквально каждого испанца, который оскорбляет ваших подданных. Однако мои люди отнюдь не всегда являются источником неприятностей. В Лондоне их грабят и избивают. Монахи из моей свиты боятся выходить из дому, так как чернь пыталась содрать с них распятия и облачение.

– Я глубоко сожалею об этом. – К своему ужасу, Мария понимала, что в данном случае агрессорами определенно были англичане.

Она издала приказ, что каждый, кто ограбит или убьет испанца, будет повешен, но это не остановило разгула преступности. А между тем Марии меньше всего хотелось, чтобы Филиппа и его соотечественников вынудили покинуть Англию. Со слезами на глазах она повернулась к мужу:

– Меня ужасно печалит каждый случай, когда кто-либо из моих подданных третирует испанца. Если кто-то из вашей свиты не чувствует себя в безопасности, он может оставаться во дворце, где его будут охранять.

Она обсудила вопрос со своими придворными дамами, о чем сразу же пожалела, так как Сьюзен сказала:

– Многие испанцы молятся о том, чтобы ваше величество поскорее забеременели, ведь тогда король сможет отплыть в Нидерланды сражаться с французами.

У Марии перехватило дыхание. Неужели Филипп собирается за границу?

– Он никогда этого не сделает, – заявила она. – Его место здесь, рядом со мной. Перед нами стоит великая задача.

Это было правдой. Теперь, после вступления в брак, она была готова уделить внимание миссии, возложенной на нее Господом. Миссия эта – примирение с Римом – должна была стать трудом всей жизни Марии, алмазным венцом ее правления.

Мария сидела за письменным столом в своем кабинете и составляла директиву для Совета, где приказывала вызвать из Рима кардинала Поула для инспекции Церкви Англии. Заметив, что Филипп заглядывает ей через плечо, она сказала:

– Я собираюсь приказать искоренить ересь и восстановить старые законы против еретиков. Все они будут сожжены на костре, чтобы спасти души остальных.

Она подняла глаза на мужа, рассчитывая получить горячее одобрение столь решительных мер. Но он выглядел крайне встревоженным.

– Мария, я заклинаю вас двигаться постепенно и проявлять сдержанность, – заметил он. – Если у людей возникнет страх преследования, они будут обвинять в этом меня, а сложившаяся ситуация и без того хуже некуда.

Мария уставилась на мужа:

– Мой дражайший супруг, на мне лежит священная миссия. И я не сойду с этого пути.

Филипп обошел вокруг письменного стола и, встав лицом к жене, впился в нее глазами:

– Мария, умоляю вас хорошенько подумать. Не позволяйте кардиналу Поулу приезжать в Англию, пока он однозначно не заявит, что не потребует обратно церковную собственность.

Мария вздохнула, это был здравый совет: вопрос с церковной собственностью следовало решить. Поулу придется подождать. Хотелось верить, что недолго.

* * *

Она собралась с духом, чтобы ответить на просьбы Елизаветы об аудиенции. О том, чтобы исполнить желание сестры, не могло быть и речи, однако Мария заверила Елизавету, что, хотя подобные жалобы и кажутся странными, она не должна думать, что про нее забыли. «Мы не оставляем без внимания Ваше дело», – написала Мария сестре. И на время закрыла вопрос, поскольку произошли важные события.

Консультации с врачами вгоняли Марию в краску, однако она покинула их окрыленной.

– Срочно позовите короля! – приказала Мария своим придворным дамам, чувствуя, как от новости, которую она бережно хранила, ее переполняет бурная радость, и, когда появился Филипп, она воскликнула: – Я ношу под сердцем ребенка! У нас будет наследник! Господь благословил наш брак! – Она была счастлива видеть его триумфальную улыбку.

Мария не могла поверить своему счастью, так как в глубине души опасалась, что слишком стара для деторождения. Но у нее прекратилась менструация, грудь и живот налились, иногда по утрам наблюдались приступы тошноты. Это было кульминацией самых смелых надежд.

– Очень важно, что это произошло накануне неизбежного примирения с Римом, – прошептала Мария, когда Филипп сжал ее в объятиях и поцеловал.

– Мы устроим бал, чтобы отпраздновать радостное событие! – объявил Филипп. – Я должен написать отцу и сообщить ему счастливую весть. Моя дорогая, вам не следует перетруждаться. Вы должны отдыхать и думать о ребенке. Я здесь, чтобы взять на себя ваше бремя забот о государстве.

Он сдержал слово. У Филиппа стало больше власти, что вполне удовлетворило испанцев из его свиты. И они, и английские придворные были едины в своем ликовании по поводу будущего наследника.

* * *

Мария отправила Ренара, чтобы встретить кардинала Поула в Брюсселе и отдать ему письмо, в котором Мария писала, что сейчас в общих интересах лучше оставить идею о восстановлении церковной собственности, поскольку это поставит под угрозу примирение Англии с Римом. Кардинал согласился, после чего Филипп одобрил его приезд в Англию.

В ноябре Мария выпустила постановление, в котором требовала от всех своих подданных подчиниться власти легата, но испугалась, когда это вызвало антипапистские выступления и новую волну пропагандистских протестантских трактатов.

– Мы должны вырезать эту язву, пока она не заразила наших людей, – потребовала Мария от своих советников.

К счастью, когда в том месяце собрался парламент, среди его членов преобладали ревностные католики, жаждавшие протолкнуть религиозные реформы королевы. Облачившись в подходящие случаю отороченные горностаем темно-красные одеяния, Мария и Филипп отправились при полном параде в Вестминстер на церемонию открытия сессии парламента. Они ехали по запруженным народом улицам в открытых носилках, и толпа радостно приветствовала их, что для Марии было как бальзам на душу. Она уже три месяца носила в своем чреве ребенка. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше и уже начала потихоньку расшнуровывать корсаж. Особенно радовал ее неприкрытый восторг Филиппа по поводу беременности жены. Куда только девались его привычные чопорность и сдержанность? Теперь он был нежен с супругой и уверен в своих новых полномочиях.

Сразу после начала сессии парламента Гардинер еще раз попытался протащить билль о лишении леди Елизаветы права на престол, однако Паджет заблокировал законопроект на том основании, что рождение королевой наследника в любом случае нейтрализует притязания принцессы на трон, а лишение ее права на престол может вызвать народные волнения. Мария, которая должна была разрешиться от бремени в середине мая, опасалась нежелательного развития событий, ибо процесс деторождения чреват опасностями, особенно для старородящей. В данном случае единственно разумным решением было заставить парламент принять Акт о регентстве, согласно которому в случае, если королева умрет, оставив трон малолетнему наследнику, управление королевством возлагается на короля Филиппа.

Впрочем, теперь пошли разговоры о том, чтобы выдать Елизавету за какого-нибудь надежного испанского гранда, быть может даже за дона Карлоса, девятилетнего сына Филиппа.

– Нет! – категорично заявила Мария.

Послать Елизавету, с ее вероятными еретическими взглядами, в Испанию означало поместить сестру в фокус внимания беспощадной испанской инквизиции.

– А как насчет того, чтобы выдать ее замуж за герцога Савойского? – предложил Филипп. – Он один из лучших генералов моего отца.

– Мне нравится ваша идея, – улыбнулась Мария, которая отдыхала в кресле, положив на скамеечку ноги.

Точку зрения герцога своевременно прощупали, и он, не откладывая дело в долгий ящик, тут же явился незваным.

– У него тощий карман, – пробормотал Филипп, глядя, как гость во дворе спрыгивает с лошади. – Вот потому-то он так хочет получить в невесты богатую английскую принцессу.

– Мог бы дождаться приглашения! – рассмеялась Мария, в последнее время она много смеялась. – Мы должны сообщить ему, что она под домашним арестом.

Мария с Филиппом как можно деликатнее объяснили ситуацию герцогу, когда тот явился с представлением ко двору. Однако герцог, откровенно разочарованный, дал понять, что не хочет иметь ничего общего с особой, которая могла запятнать себя государственной изменой. После чего он вернулся домой, оставив венценосную чету самостоятельно решать проблему Елизаветы.

* * *

Двадцатого ноября кардинал Поул впервые за двадцать три года ступил на родную землю – первый папский легат, прибывший в Англию, после того как двадцать пять лет назад кардинал Кампеджо приезжал судить Великое дело короля. Мария отправила депутацию советников для торжественной встречи кардинала, и он, пересев на барку, проплыл по Темзе до Лондона.

Мария едва сдерживалась, ее переполняли восторг и победное чувство. Она отправилась вместе с Филиппом в парламент, чтобы лично одобрить законопроект по отмене действия Билля об опале, принятого во времена правления ее отца против кардинала. Законопроект этот должен был стать законом к тому времени, как кардинал прибудет в столицу. На следующий день Мария, к своей величайшей радости, почувствовала, что ребенок впервые толкнулся в животе.

Кардинал Поул приехал в Уайтхолл, несмотря на ненастную погоду. На дворе похолодало, небо затянуло облаками. Папского легата приветствовал Филипп, затем его провели к королеве. Она нетерпеливо ждала гостя в длинной галерее. При виде старого друга Марию захлестнули эмоции, ибо, когда она посмотрела на распятие, ребенок заворочался в ее чреве, совсем как Иоанн Креститель в чреве его матери Елизаветы, когда та приветствовала в своем доме Пресвятую Деву.

– Возрадуйся Мария, полная благодати, Господь с тобой! – Кардинал осенил Марию крестным знамением, и она присела в реверансе из уважения к Церкви, которую он представлял. Затем кардинал опустился перед Марией на колени, но они с Филиппом поспешили его поднять. Он встал со словами: – На то была воля Господа, что я так долго не возвращался. Он ждал, когда придет время.

– При появлении вашего преосвященства мое дитя перевернулось у меня под сердцем, – сказала Мария.

– «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего!»[4] – просиял кардинал.

Сравнение с Царицей Небесной заставило Марию покраснеть.

Супруги провели кардинала в личные покои, куда было подано вино, и какое-то время они беседовали о своих планах по отношению к Церкви. Поул постарел. Мария помнила его двадцатилетним юношей. Тогда он был молодым и красивым, а она надеялась в один прекрасный день выйти за него замуж. Но судьба распорядилась иначе. Сейчас перед ней стоял худой мужчина средних лет с изможденным лицом и длинной седой бородой. Впрочем, с первого взгляда становилось ясно, что в его жилах течет кровь королей Англии. Мария невольно подумала о его матери, дорогой леди Солсбери. Он был на нее очень похож, и она сейчас наверняка гордилась бы сыном.

Мария распорядилась приготовить для кардинала резиденцию архиепископов Кентерберийских, Ламбетский дворец, пустовавший со времени ареста Кранмера. Поскольку папа римский лишил Кранмера престола, Мария намеревалась сделать Поула своим следующим архиепископом.

Чтобы возблагодарить Всевышнего за счастливое прибытие легата в Англию, во всех лондонских церквях по распоряжению королевы пели «Te Deum». В конце ноября в соборе Святого Павла провели еще одну благодарственную службу. Люди возносили хвалу Господу за начало шевеления наследника в утробе матери. Теперь до его появления на свет следовало молиться во время всех месс, чтобы Господь ниспослал королеве сына.

В день благодарственной службы в соборе Святого Павла королевская чета отправилась в Вестминстер, чтобы послушать обращение легата к обеим палатам парламента. Сидя на одинаковых тронах под балдахином, Мария и Филипп смотрели, как Гардинер представляет кардинала Поула лордам и членам палаты общин.

– Он прибыл от имени Святого престола в Риме по поводу самого тяжелого дела, когда-либо случавшегося в нашем королевстве, – заявил Гардинер.

Поднявшись со стула, кардинал начал говорить твердым, властным голосом:

– Мы должны возрадоваться существующей в Англии старой традиции приверженности католической вере и чудесной победе королевы над врагами, ибо ее хранил Господь. Мы должны также возблагодарить Господа за христианскую репутацию короля Филиппа и за мой мандат от его святейшества папы римского. – Кардинал обвел глазами переполненный зал. – Я приехал не для того, чтобы разрушать, а для того, чтобы созидать. Я приехал для примирения, а не для осуждения. Я приехал не для того, чтобы принуждать, а для того, чтобы вновь призывать. Все дела минувших дней следует швырнуть, как ненужную вещь, в море забвения.

У Марии было радостно и светло на душе. Она вглядывалась в лица людей и видела, что они становятся более умиротворенными.

В тот вечер в честь легата при дворе было устроено пышное представление масок с изображением подвигов Геракла. После этого состоялось рыцарское сражение на палках, а не на копьях. Турнир организовывал Филипп, который сам принял в нем участие и выглядел великолепно в серебре и пурпуре. Мария с сияющей улыбкой вручала призы.

Следующий день был для всех особым, поскольку именно в этот день парламент отменил принятый королем Генрихом VIII Акт о супрематии. Итак, была подготовлена почва для публичного акта примирения, который должен был вернуть Англию в лоно Римско-католической церкви.

В День святого Андрея королевская чета восседала на тронах в зале для приемов в Уайтхолле. Зал освещали многочисленные факелы, разгонявшие осенний мрак. Гардинер подвел членов обеих палат парламента к возвышению и вручил Марии и Филиппу петицию с просьбой к ним, как к людям, не запятнанным ересью и схизмой, походатайствовать перед кардиналом о том, чтобы королевству даровали прощение за неповиновение и возможность воссоединиться с Римом.

– Мы сожалеем и раскаиваемся в схизме и неповиновении Ватикану, имевшим место в нашем королевстве, – произнес Гардинер. – Мы нижайше просим принять нас в лоно Церкви Христа.

Кардинал Поул встал, и все присутствующие, кроме Марии и Филиппа, упали перед ним на колени. Его голос позвучал громко и ясно:

– От имени папы римского я приветствую возвращение в стадо заблудших овец и гарантирую прощение всему королевству, которое возвращаю обратно в лоно материнской Церкви.

Мария не могла сдержать слез радости, когда лорды и члены палаты общин прошептали:

– Аминь! Аминь!

Люди плакали и обнимались.

– Отныне и навсегда, – объявил кардинал, – сегодняшний день будет отмечаться как новая святая дата – Праздник примирения.

Триумфальный момент в жизни Марии, доказательство того, что она не напрасно страдала. Теперь ее совесть могла успокоиться. Она сделала то, что призывал ее сделать Господь, и исполнила свое предначертание. И конечно, она не забыла о Филиппе. Он провел огромную закулисную работу, приближая счастливый день, и способствовал тому, чтобы парламент реализовал заветное желание королевы. Мария была у него в неоплатном долгу.

На следующий день Филипп пошел к торжественной мессе в соборе Святого Павла, а по возвращении чрезвычайно обрадовал жену, рассказав ей, что в церкви яблоку негде было упасть.

– Епископ Гардинер читал проповедь у Креста святого Павла в церковном дворе собора. Темой проповеди было «Теперь мы должны пробудиться от сна», – докладывал Филипп, и при этих словах Марию бросило в дрожь. – Легат делегировал Гардинеру право отпущения грехов. Вы были бы потрясены при виде сотен людей, стоящих на холоде на коленях в ожидании, когда им отпустят грехи. Это было грандиозное зрелище, никто даже не кашлянул.

* * *

Мария радовалась, глядя на то, как Поул, засучив рукава, принялся за очищение Церкви Англии, и всем, чем могла, поддерживала кардинала. Они, как и раньше, хорошо ладили, и она стала во всем полагаться на его советы. Поул был вторым человеком после Филиппа, которому она могла доверять. Жаль только, что кардинал постоянно говорил, что женщины не годятся для управления страной! А еще ему явно не нравилось, что церковная собственность оставалась в руках светских владельцев.

Тем не менее вскоре стало понятно, что часы отнюдь не всегда можно перевести назад. Люди перестали отмечать дни святых и совершать паломничества. Впрочем, в любом случае это было невозможно, так как монастыри, часовни и усыпальницы уже давным-давно оказались стерты с лица земли. К сожалению, осталось слишком мало мощей святых, чтобы возместить утраты после разграбления монастырей. Хотя все эти вещи не имели первостепенного значения, Мария поставила перед собой цель восстановить духовные ценности истинной Церкви и создать подходящий моральный климат для их процветания.

Она намеревалась каленым железом выжечь ересь в своем королевстве, и наконец-то парламент, воспламенившись идеей примирения, продемонстрировал свою готовность это сделать.

– Мы должны показательно покарать еретиков, чтобы отвратить остальных от их тлетворного вероучения, – однажды во время ужина заявил Гардинер.

– Лично я ненавижу ересь в любой форме, – сказал Филипп. – В Испании я отстаивал введение инквизиции и председательствовал во время проведения аутодафе – приведения в исполнение приговора еретикам.

– Весьма похвально, сэр, – заметил Поул. – Если ересь будет искоренена, моя задача по реформированию Церкви станет гораздо легче.

– Подобная трансформация едва ли произойдет слишком быстро, – сокрушенно произнесла Мария.

– Да. Но для достижения великих целей поначалу нужно действовать осторожно, – предупредил Филипп. – Реформы требуют времени. Вы согласны, милорд кардинал?

– Весьма здравая мысль, ваше величество, – задумчиво протянул Поул.

Мария неодобрительно покосилась на мужчин. Сейчас не время соблюдать осторожность, по крайней мере не в ходе миссии по восстановлению истинной веры. Нужно быть воином Христовым, смелым и решительным. Впрочем, она не сомневалась, что, когда дойдет до дела, Филипп и Поул будут полны рвения.

* * *

За неделю до Рождества парламент принял закон, согласно которому епископы наделялись правом расследовать случаи предполагаемой ереси и предавать лиц, признанных виновными, светским властям для сожжения на костре. Каждая казнь должна была быть санкционирована королевой. Собственность осужденного еретика автоматически становилась собственностью короны.

На королеву ложилась огромная ответственность, и Филипп с Гардинером уговаривали ее действовать с величайшей осторожностью.

– Ну конечно, все так и будет, – ответила она. – Ведь мне несвойственна жестокость. Каждый еретик получит шанс обратиться. Один-единственный шанс. Однако мой христианский долг, как суверена, – заставить закоренелых еретиков получить представление об адском пламени прямо сейчас, в этом мире, чтобы они в результате раскаялись и тем самым спаслись. Если я не смогу выполнить свой священный долг, то наверняка навлеку на себя гнев Господа. И думаю, вы со мной согласитесь, лорд-канцлер, сожжение на костре окажет очищающее воздействие на остальных. Пусть закон применяется с должной суровостью, особенно в Лондоне, где протестантизм укоренился глубже, чем где либо еще. Усердно ищите и пресекайте ересь.

– Непременно, мадам, – заверил ее Гардинер.

– Я знаю, что поступаю правильно, – уже позже сказала она Филиппу, когда они, оставшись вдвоем в ее покоях, пили перед камином подогретый эль со специями. – Несмотря на свое милосердие, я не стану проявлять его по отношению к тем, кто виновен в преступлениях против Господа. Да и другим не разрешу демонстрировать снисходительность.

Филипп кивнул. Он был обеспокоен новым законом, так как хорошо понимал, что народное недовольство может рикошетом ударить по супругу королевы.

– Я восхищаюсь вашей решимостью, – наконец произнес он. – Уверен, вы не станете уклоняться от стоящей перед вами задачи. И тем не менее, Мария, заклинаю вас проявлять осторожность.

* * *

Это Рождество стало самым счастливым в жизни Марии. При дворе устраивали пышные празднования, кульминацией которых стала волнующая служба в Королевской часовне. Певчие короля присоединились к певчим королевы. Их ангельские голоса произвели на Марию настолько глубокое впечатление, что ей показалось, будто она в раю. Ее сердце воспарило к небесам, когда она услышала мессу под названием «Ибо младенец родился нам»[5], которую сочинил специально для нее в честь будущего наследника престола Томас Таллис, талантливый член Королевской часовни.

Ждать осталось меньше пяти месяцев.

Глава 35

1555 год

Однако душевный подъем, который Мария ощущала на Рождество, бесследно исчез уже к январю, когда она серьезно заболела. Врачи заверили королеву, что с ребенком в ее чреве все в порядке. Тем не менее она чувствовала себя настолько плохо, что смогла написать лишь короткую записку в ответ на одно из озабоченных писем императора. И в довершение всего Филипп становился все более беспокойным. Мария начала опасаться, что, выполнив свой долг в Англии и сделав ей ребенка, он собирается ее покинуть. Ему не терпелось отбыть в Нидерланды, чтобы сражаться с французами, чего он и не скрывал от жены. Это стало бы его первой военной кампанией, первой возможностью повысить свой престиж в глазах всего мира.

Мысль о том, что супруг может уехать до рождения ребенка, приводила Марию в отчаяние, ей становилось еще хуже. По мере приближения родов страхи все больше усиливались. В свои тридцать девять она была старовата для рождения первенца. А если роды будут опасными и тяжелыми, она хотела бы, чтобы муж находился рядом.

– Вы ведь сейчас не уедете на войну? – Она сидела на постели, кутаясь в меха и чувствуя себя совершенно несчастной. – Вы нужны мне здесь!

Филипп, присев на край постели, взял жену за руку:

– Сейчас я, возможно, буду нужнее своему отцу.

Мария разрыдалась. Нездоровье сделало королеву эмоциональной. И каждый разговор об отъезде супруга кончался истерикой и бранью. Она ничего не могла с собой поделать, прекрасно понимая, что испытывает терпение мужа, которое и так находилось на пределе. Если она продолжит в том же духе, это наверняка подтолкнет Филиппа к отъезду, что еще больше подорвет ее слабое здоровье именно тогда, когда ей понадобятся все силы. Однако именно Филипп и был силой Марии, нужно только объяснить ему, что…

Ренар, как-то утром явившийся на аудиенцию, застал королеву в слезах после очередного спора с мужем, который осторожно удалился, задаваясь вопросом, что произошло с женщиной, продемонстрировавшей небывалую решительность в церковных вопросах.

– Ваше величество! В чем причина вашей меланхолии? – поинтересовался Ренар и, когда Мария сквозь всхлипывания поведала ему о своих страхах, заявил: – Этого нельзя допустить! Сейчас особенно важно холить и лелеять ваше величество. Я поговорю с королем!

– Нет, не стоит, – вяло запротестовала Мария, но Ренар, не став слушать возражений, поспешил откланяться.

Если он возьмет на себя задачу образумить Филиппа, то лишь испортит дело, поскольку король в любом случае не любил посла и был недоволен его влиянием на Марию.

Мария ждала, что на нее вот-вот обрушатся небеса, однако Филипп промолчал. Он даже стал добрее к жене и больше не заводил разговоров об отъезде.

* * *

Первым сожженным еретиком стал Джон Роджерс, женатый священник собора Святого Павла. Он публиковал памфлеты с призывом свергнуть королеву и всех папистов, а затем перед лицом членов Совета нагло отрицал реальное присутствие Иисуса Христа в Святых Дарах. Роджерс отправился на костер в начале февраля. Как рассказывал Марии Гардинер, толпа в Смитфилде была крайне недовольна тем, что Роджерсу запретили перед смертью попрощаться с женой и одиннадцатью детьми, которые, глядя на его чудовищные мучения, выкрикивали слова утешения.

Мария старалась не поддаваться жалости и не думать о том, каково это – заживо сгореть на костре.

– Ему предлагали прощение в случае покаяния уже перед тем, как он взошел на костер, однако он предпочел упорствовать в своей ереси, – оправдывалась она. – Он выбрал смерть.

Санкционировав смертный приговор Джону Хуперу, епископу Глостерскому, Мария запретила ему обращаться с речами к зрителям или выставлять себя мучеником.

– Его смерть была ужасной, – докладывал Гардинер. – Огонь пожирал его тело три четверти часа. Но я, пожалуй, избавлю ваше величество от деталей.

– Он вполне мог спастись, – содрогнувшись, пробормотала Мария.

В марте пятеро протестантов отправились на костер в Лондоне и еще один – в Колчестере. И все они стоически приняли смерть.

Мария, уже находившаяся на сносях, была уверена, что вид еретиков, корчившихся в агонии на костре, станет грозным предостережением для всех остальных, не позволит им свернуть с праведного пути. Она явно не ожидала, что народ будет протестовать.

– Мадам, протесты настолько бурные, что я опасаюсь нового мятежа, – с озабоченным видом обратился к Марии Ренар. – Сожжение на костре отнюдь не способствует обращению еретиков. Наоборот, это укрепляет их решимость и поселяет в их сердцах ненависть к вашему величеству. Ересь тех, кто умер на костре, воодушевила многих других, и они теперь называют казненных мучениками. Смелость этих людей порождает крамольные мысли о том, что за их веру не жалко отдать жизнь.

Донесения, получаемые Советом, подтверждали правоту слов Ренара. Число людей, готовых выступить против сожжения на костре, множилось.

– Нам приходится приговаривать беспрецедентное число негодяев к стоянию у позорного столба, – сообщил Марии Паджет. – Многие из них распространяют ложь и крамолу о вашем величестве и Тайном совете.

– Тогда заткните им рот! – приказала Мария.

Она удалилась в спальню для дневного сна, однако там ее ждал Филипп, пребывавший в крайне взвинченном состоянии из-за реакции общества на казни еретиков.

– Их возмущение рано или поздно перейдет на меня, – предупредил он жену. – Я должен дистанцироваться от происходящего.

– Но мне очень нужна ваша поддержка! – воскликнула Мария.

– Лучше иметь мужа, находящегося под боком, чем изгнанного из страны! – огрызнулся Филипп и вышел из спальни.

На следующий день Сьюзен рассказала Марии, что исповедник короля произнес в Королевской часовне проповедь, осуждавшую сожжения на костре. Мария пришла в ярость.

– Вы могли бы проявить ко мне хоть немного лояльности! – бушевала она, когда Филипп присоединился к ней за обедом.

– А как насчет вашей лояльности мужу? – вспыхнул Филипп. – Я предупреждал вас о возможных последствиях. Теперь ваш народ думает, будто это я и мои люди вынудили вас принять столь суровый закон, тогда как я всячески призывал вас к сдержанности!

– Филипп, мы делаем богоугодное дело! Никто не обещал, что будет легко.

– По-моему, вы не ведаете, что творите! – бросил Филипп и выскочил из-за стола.

Не успела Мария осушить слезы, как явился Гардинер и попросил у нее аудиенции.

– Я только что разговаривал с королем, – заявил он.

– И вы туда же. Только не начинайте, – устало проронила Мария; она знала, что Гардинер, ратовавший за возвращение законов против ереси, теперь придерживался противоположного мнения.

– Мадам, людей воротит от этих сожжений, – упорствовал Гардинер. – Подобные экзекуции производят обратный эффект, отличный от того, на который мы рассчитывали. Могу я осмелиться уговорить вас прибегнуть к другим способам наказания? Жесткость не служит полезным целям.

– Некоторые могут сказать, что мы должны быть жестокими, дабы творить добро, и так мы в конечном счете приведем к спасению гораздо больше душ. Но я посоветуюсь с кардиналом и членами Совета.

Однако кардинал и советники высказали мнение, что Филипп и Гардинер слишком терпимы к людям, виновным в злодеяниях по отношению к Господу. Более того, некоторые советники искренне ратовали за продолжение сожжений.

– И я должна сказать, что, по-моему, они правы, – заявила Мария признавшему свое поражение Гардинеру. – Мы должны оставаться сильными, лорд-канцлер. Постарайтесь сделать так, чтобы епископы без промедления передавали еретиков в руки правосудия и не проявляли снисходительности к тем, кто слишком поздно отрекся от своих заблуждений. Не далее как сегодня утром мне пришлось сделать выговор шерифу Гэмпшира за то, что он освободил еретика, который раскаялся лишь тогда, когда почувствовал жар костра.

Нет, она не дрогнет и останется непоколебимой в своей решимости. Она ясно видела свой долг, несмотря на предупреждения Филиппа, что, пришедшая к власти на волне популярности, она постепенно теряет любовь своих подданных. К сожалению, слова Филиппа подтверждали донесения правительственных агентов. Люди хулили и поносили свою королеву, и не только ревностные протестанты.

Настроение Марии еще больше омрачилось, когда был раскрыт очередной заговор с целью выдать Елизавету замуж за Куртене и сделать их королем с королевой, на сей раз инспирированный братом мессира де Ноая. О нет, только не снова! Ренар абсолютно прав. В Англии не будет спокойствия, пока Елизавета и Куртене живы. Ситуация эта приводила Марию в бешенство, хотя вины Елизаветы в данном случае вообще не было, поскольку ее слишком хорошо охраняли.

И помимо всего прочего, теперь, когда до разрешения от бремени осталось два месяца и все было готово к родам, у Марии появились другие срочные проблемы.

– Я останусь в Англии до тех пор, пока не родится ребенок. – Слова Филиппа звучали так, будто он делал жене огромное одолжение.

Расстроенный крушением своих планов снискать воинскую славу за границей, он занялся организацией при дворе рыцарских турниров. Мария отказывалась их посещать. Она не могла видеть, как муж рискует жизнью, совершая подвиги на ристалищах.

Как-то раз Филипп, вернувшись после рыцарского турнира, застал жену в расстроенных чувствах после разговора с Ренаром, который требовал от нее более решительных действий по отношению к сестре.

– Вам не стоит беспокоиться из-за Елизаветы, – сказал жене Филипп. – Почему бы вам не отослать ее и Куртене за границу, в такое место, где за ними можно было бы установить строгое наблюдение? Она могла бы поехать в Брюссель, а он – в Рим.

Мария сразу повеселела. Однако, когда она предложила план Филиппа членам Совета, они предупредили ее, что отправить Елизавету в ссылку прямо сейчас, в столь неспокойное время, чревато риском очередного восстания. В результате Марии пришлось отказаться от этой идеи.

– Я призываю ваше величество лишить леди Елизавету права наследования, – настаивал Гардинер, однако Филипп был категорически против.

– Мария, если – упаси Господи! – вы умрете в родах и ваше дитя вместе с вами, король Франции станет требовать английский трон для своей невестки, королевы Шотландии, чего мы с отцом хотим меньше всего. Если Мария Стюарт добьется желаемого, Англия станет французским доминионом, а мы потеряем стратегические преимущества, полученные от нашего альянса.

Мария прекрасно понимала позицию мужа. Но вот почему он так бесстрастно рассуждает о возможной кончине жены?! Мария холодела при мысли о том, что Филипп не исключает подобной возможности. Ведь именно этого она и сама страшилась больше всего. Если она умрет, Елизавета унаследует трон и королевство снова погрязнет в ереси, а все предыдущие свершения пойдут прахом.

Филипп осушил свой бокал и устремил глаза на супругу:

– Замужем за иностранным принцем, Елизавета больше не будет представлять для нас угрозы. Но давайте отложим решение вопроса до ваших родов. Пригласите сестру ко двору, чтобы она была у нас на глазах.

Внутренний голос призывал Марию решительно отвергнуть предложение мужа. Однако Филипп в очередной раз дал хороший совет, и ей не хотелось снова сражаться с ним в попытке доказать, кто здесь главный. Филипп, вероятно, собирался установить хорошие рабочие отношения с Елизаветой, учитывая вероятность ее восшествия на престол, что вполне можно было понять. Если Елизавета будет видеть в нем своего спасителя, он, заручившись ее поддержкой, сохранит англо-испанский альянс. И тем не менее Марию бросало в дрожь при мысли, что Филипп планировал свое будущее, в котором ее уже не было.

– Сэр Генри Бедингфилд утверждает, что леди Елизавета стала доброй католичкой. Остается надеяться, что ее обращение вполне искреннее, – продолжил Филипп.

– Я постоянно за это молюсь, – ответила Мария. – Мое королевство должен унаследовать хороший католик. Ладно, я приглашу ее ко двору.

– Было бы также неплохо простить Куртене. Его можно отправить с дипломатической миссией в Брюссель, где он будет под надзором моего отца. Таким образом, мы убьем сразу двух зайцев.

Мария согласилась и на это тоже, ведь Филипп буквально за секунду решил проблему, отравлявшую ей жизнь с первых дней восшествия на трон.

* * *

Во время Пасхальной недели Мария с Филиппом в ожидании родов переехали в Хэмптон-корт. Мария находилась уже на восьмом месяце и должна была разрешиться от бремени примерно 9 мая. Препровожденная с почестями в личные покои, она попрощалась со своими придворными и уединилась в своих апартаментах, рассчитывая пробыть там оставшиеся до родов сорок дней. Ни один мужчина, кроме ее мужа, капеллана и врачей, не имел туда доступа, и фрейлины взяли на себя те обязанности, которые ранее выполняла челядь мужского пола.

Все было готово к появлению ребенка. В спальне королевы стояла роскошная деревянная колыбель под вышитым покрывалом, с вырезанными на ней стихами на латинском и на английском языках: «Спаси и сохрани во здравии дитя, что Ты, о Всемогущий, на радость Англии, Марии ниспослал!»

В сундуке лежали свивальники и пеленки, а для Марии были приготовлены четыре отделанные шелком рубашки из тончайшего голландского полотна с серебряной тесьмой по вороту и на манжетах, утягивающие повязки для груди и дополнительные одеяла. Мария вместе с придворными дамами вышили прекрасное покрывало и накидки в тон для изголовья кровати, на которой ей предстояло рожать. Приглашенные повитухи, врачи, няньки и прочие уже находились во дворце. Прибыли также знатные дамы королевства, исполненные готовности сидеть рядом со своей госпожой, а когда пробьет ее час, стать крестными младенца.

В родильных покоях повитухи уже разложили нужные им инструменты; там же стояли приготовленные для них столы, скамьи, миски и бутылки с ароматическими водами для освежения воздуха во время родов.

У Марии возникла повышенная тревожность. Страхи еще больше подогревались новостями об очередных протестах против сожжения еретиков в Лондоне. Чтобы успокоить жену, Филипп вызвал дополнительных людей для охраны дворца и распорядился усилить городскую стражу для постоянного патрулирования улиц по ночам.

Однако самое тяжкое испытание – испытание родами – ждало Марию впереди. Придворные врачи лишь качали головой, сокрушаясь по поводу отсутствия у нее аппетита:

– Мадам, вы так мало едите, что не можете обеспечить ни себя, ни младенца нормальным питанием.

Тем не менее Мария, заставлявшая себя есть через силу, не могла выкинуть из головы тот факт, что ее мать потеряла пятерых из восьми детей, и опасалась, что подобная участь ждет и ее тоже. Ох, только бы благополучно разродиться! Она мечтала взять ребенка на руки. Он будет обласкан и любим так, как ни одно другое дитя в мире. Ее груди сочились молоком, а живот раздулся до невероятных размеров. Младенец по-прежнему толкался, хотя и не так активно, как раньше. Ну ничего, совсем скоро он увидит свет.

* * *

Елизавета прибыла в Хэмптон-корт. Филипп сообщил об этом жене, когда та лежала в постели.

– Я попросил сэра Генри провести ее через заднюю дверь. Елизавету поселили рядом с моими апартаментами и теми, что занимает кардинал Поул. Сэр Генри на радостях, что мы освободили его от обязанностей тюремщика, уже отбыл в свою сельскую усадьбу.

Мария сухо улыбнулась мужу:

– Сторожить мою сестру – задача не из легких. Елизавета при желании может быть чрезвычайно вздорной. Лично я пока не собираюсь ее принимать. Сперва я должна быть уверена, что она не замешана в восстании Уайетта. Отправьте к ней Гардинера и кое-кого из советников. Путь передадут Елизавете, что, даже если она признается в своем участии в заговоре, я буду к ней милосердна.

Однако Елизавета страстно отстаивала свою невиновность. Второй визит советников также оказался безрезультатным, и Гардинер информировал Марию, что они не рассчитывают вытянуть из Елизаветы какие-либо новые сведения.

– Не понимаю, почему она столь решительно настаивает на своей невиновности! – воскликнула Мария так громко, что Джейн Дормер, опрыскивавшая постельное белье розовой водой, вздрогнула. Было жарко, и в спальне, где все окна, кроме одного, были зашторены, становилось невыносимо душно. Немного понизив голос, Мария добавила: – Я не отпущу ее на свободу, пока она не скажет мне правды.

В результате Мария распорядилась, чтобы Елизавете запретили покидать ее комнаты, но разрешили принимать посетителей.

– Я намерен нанести ей визит, – заявил Филипп.

Мария пришла в ужас. Ну вот и все. Она сидит тут, похожая на выброшенного на сушу огромного кита, и выглядит на все свои тридцать девять лет, а муж собирается встретиться с ее сестрой, которой всего двадцать один год и которая отлично знает, как действуют на мужчин ее уловки. Нет, это просто невыносимо!

Однако Филипп настаивал, и Мария скрепя сердце сдалась. Она отправила сестре лаконичное сообщение, приказав ей надеть лучшие наряды и приготовиться принять короля.

Встреча проходила с глазу на глаз, и, пока она продолжалась, Мария не находила себе места, не в силах обуздать ревность. Она не переживет, если Филипп попадет в любовные сети Елизаветы! Марии вовсе не стало легче, когда, вернувшись, Филипп стал взахлеб рассказывать, какой сговорчивой оказалась Елизавета, как сильно она расстроена ужасными подозрениями сестры и как непоколебимо стоит на том, что не совершала ничего дурного.

– И вы ей поверили? – спросила Мария.

– Да, – ответил Филипп. – Она не может в чем-то признаться, если ей не в чем признаваться. Она совсем не похожа на вас, моя дорогая. Она не видит все лишь в черном или белом цвете. Она очень тонкий человек.

Мария пришла в ярость. Как он посмел сравнивать ее с сестрой?! Намекать на то, что ей, Марии, не хватает тонкости!

Не сдержавшись, она набросилась на мужа:

– Могу поспорить, что вы нашли ее чистой, как свежевыпавший снег, да к тому же красивой!

Филипп изумленно уставился на жену. Предательская краснота, медленно заливавшая его лицо, сказала ей все, что она хотела знать. Случилось то, чего она и боялась. Елизавета кокетничала с ним и пыталась снискать его расположение… и он не устоял перед ее чарами. Мария едва не завыла в голос.

Супруг сел рядом с ней и взял ее руки в свои – слишком поздно.

– Вы устраиваете много шума из ничего, дав волю своей фантазии, – заявил он. – Вам известно, почему я считаю нужным способствовать хорошим отношениям с вашей сестрой. Вот и все.

Марии хотелось ему верить. Хотелось убрать Елизавету с глаз долой и больше не видеть ее при дворе.

Она позволила мужу себя поцеловать. «Господь Всемогущий, – молилась она, – позволь мне родить здорового сына!» Ведь от этого зависело будущее королевства. Если добрый Господь милостиво обеспечит ей удачные роды, Филипп снова вернется к ней, и у них все будет хорошо.

* * *

Королевские клерки уже подготовили письма с объявлением о рождении наследника. Послы Марии получили инструкции сразу после рождения ребенка сообщить радостную весть иностранным дворам. Чтобы подбодрить свою госпожу и скрасить ей томительное ожидание, Сьюзен распорядилась доставить во дворец трех прелестных младенцев. Одна из матерей родила всего несколько дней назад. То была женщина низкого происхождения и, подобно Марии, уже в возрасте, тем не менее она заявила, что ей ничего не угрожало, сейчас она чувствует себя хорошо и полна сил. Рассказ этот подействовал на Марию весьма воодушевляюще.

На рассвете 30 апреля ее разбудил звон церковных колоколов. Спустя какое-то время звон прекратился. Позднее она узнала от своих фрейлин, что в Лондоне прежде времени прошел слух, что королева родила принца, и горожане, всегда искавшие повод для празднования, объявили этот день выходным, заперли свои лавки, разожгли костры, вынесли на улицу столы с различными яствами; городские власти выставили бесплатное вино, а священнослужители в знак благодарности Господу устроили крестный ход вокруг города.

– Но ребенок должен родиться только через девять дней! – вскричала Мария. – Известите об этом всех! Народ должен прекратить празднования!

Она боялась искушать судьбу.

* * *

Девятый день мая наступил и прошел без каких-либо признаков, что ребенок вот-вот появится на свет.

– Тут нет причин для беспокойства, – успокоила Марию повитуха, заметив ее нервозность. – Младенцы не всегда появляются на свет тогда, когда их ждут, и часто запаздывают.

– В запаздывании на неделю тоже нет ничего необычного, – сказала повитуха неделю спустя, а еще через несколько дней заявила: – Дети, бывает, рождаются и через месяц после срока. Думаю, вы, ваше величество, просто неправильно подсчитали даты.

К этому времени Мария уже сходила с ума от волнения. Она перехаживала двенадцать дней, хотя не сомневалась, что все правильно подсчитала. В последнее время она начала замечать тревожные симптомы. Ее живот уже не выглядел таким раздутым. Врачи объясняли это тем, что ребенок, готовясь к появлению на свет, переместился вниз, в родовой канал.

– Теперь уже недолго осталось, – успокаивали ее врачи. – Роды должны начаться со дня на день.

Мария не могла стряхнуть с себя уныние. Неужели Господь наказывал ее за недостаточно рьяное искоренение ереси? Только не это! В панике она разослала письма епископам с призывом удвоить усилия по поиску и наказанию нарушителей.

Она пыталась справиться с ажитацией с помощью прогулок по своему личному саду. По словам повитухи, ходьба может стимулировать схватки. Марию встревожило, что она уже не тащилась по дорожке, едва волоча ноги, а шла бодрой походкой, почти как в прежние времена. Тем не менее доктора твердо заверяли ее, что все идет хорошо.

Но лицо Филиппа говорило ей совсем другое.

– Ну что, по-прежнему никаких признаков начала родов? – нахмурившись, спрашивал он.

– Нет. Я наверняка перепутала даты, – отвечала она. – Теперь врачи говорят, что роды начнутся в течение двух дней.

Однако Филипп продолжал сомневаться. Да и, положа руку на сердце, она тоже. Теперь встревожилась и повитуха, хотя попыталась напустить на себя жизнерадостный вид. Когда в конце мая Мария спросила, действительно ли она носит под сердцем дитя, та как-то слишком эмоционально сказала «да».

Мария была вне себя. Она часами задумчиво сидела на подушках на полу своей комнаты, уставившись в стенку и поджав колени к подбородку, – в позе, принять которую еще две недели назад было невозможно. А что, если ребенок умер и теперь сохнет в утробе? Мысль эта ужасала Марию, ибо она не понимала, как теперь разродится. Ей было невыносимо общество людей, даже Филиппа. Бог его знает, что они о ней думают… и что говорит весь мир. Она сгорала со стыда. А что, если она не была беременна? А в таком случае что с ней не так? Как теперь пережить крушение надежд, не говоря уже о позоре?

Она не рискнула поделиться своими опасениями с Филиппом из страха, что он сбежит в Нидерланды. Она понимала, что ему не терпится уехать на войну с французами и он отправится туда, как только жена благополучно разрешится от бремени. Судя по его поведению, каждый час задержки казался ему вечностью. Когда в Англию пришло известие о смерти его бабушки и тетки Марии – королевы Хуаны, которую по причине безумия на многие десятилетия заперли в монастыре, Мария запаниковала, что муж вернется в Испанию. Он практически не знал Хуану, однако приказал придворным надеть траур, и все как один облачились в черное. Затем он удалился в свои апартаменты и просидел там затворником до тех пор, пока Хуану не похоронили.

– Я перестану скорбеть, когда смогу возрадоваться рождению сына, – заявил он Марии, перед тем как исчезнуть.

А затем – слава Всевышнему! – произошло чудо. В последний день мая у Марии начались первые схватки. В родильной палате засуетились повитухи и служанки, подготавливая все необходимое для принятия родов. Расхаживая взад-вперед в ожидании очередной схватки, Мария чувствовала, как все затаили дыхание. Однако уже днем схватки стали реже и к ужину окончательно прекратились.

Мария еще никогда не чувствовала себя такой подавленной. Врачи пытались ее успокоить:

– Не нервничайте, мадам. Просто вы слегка просчитались. Девять месяцев истекут лишь через неделю.

Виданное ли дело, чтобы ребенок так медлил с появлением на свет?!

Филипп мало-помалу терял терпение. Марию тревожило, что он начал давить на нее, требуя принять Елизавету. Неужели он решил, что жена скоро умрет?

– Нет! – отрезала она, однако Филипп продолжал настаивать:

– Примирение с вашей наследницей будет политически целесообразным и пойдет на благо всего королевства.

– Мой наследник тут! – надавив на живот, вскричала Мария.

– А Елизавета станет его наследником, – напомнил жене Филипп.

– Бог даст, он вырастет и у него будут собственные дети! – с жаром возразила Мария.

Но в конце концов ей пришлось сдаться.

В тот вечер она послала Сьюзен за Елизаветой и осталась ждать. Сердце ее отчаянно билось. А может, это младенец, чувствуя ее нервозность, толкался в утробе? Она страшилась предстоящей встречи. Слишком сильна была горечь взаимных обид, чтобы они с сестрой могли достичь примирения. Филипп находился неподалеку, притаившись за гобеленом. Что придавало Марии сил.

Открылась дверь со стороны черной лестницы, и в комнату с факелом в руках вошла Сьюзен.

– Леди Елизавета, мадам, – объявила она и сразу исчезла.

И там ни жива ни мертва стояла Елизавета, вся в белом, как воплощение чистоты. Одним изящным движением она упала на колени и залилась слезами:

– Боже, храни ваше величество! Я, как и все остальные, ваша верная подданная, что бы ни сообщали обо мне в донесениях. И вы, ваше величество, в этом сами убедитесь.

Мария устремила взгляд куда-то мимо сестры, не желая встречаться с ней глазами.

– Если вы отказываетесь признаваться в преступных деяниях и настаиваете на своей невиновности, мне остается молиться Богу, чтобы это оказалось правдой.

– А в противном случае я не желаю ни вашей благосклонности, ни вашего прощения! – страстно произнесла Елизавета.

Что было не совсем тем заверением в своей невиновности, которого ждала Мария.

– Ну что ж, – холодным тоном проронила она, – вы по-прежнему упорствуете в своем отрицании. И наверняка считаете себя несправедливо наказанной.

– Я не смею говорить так вашему величеству, – смиренно потупилась Елизавета.

– Однако наверняка готовы сказать всем остальным?

– Нет. – У Елизаветы задрожала нижняя губа. – Я давно несу это бремя и согласна нести его дальше, но униженно прошу ваше величество не думать обо мне дурно и, пока я жива, считать меня своей верной подданной.

– Всю правду знает только Господь Бог, – помолчав, пробормотала Мария, затем встала и посмотрела сверху вниз на Елизавету. – Хорошо. Мне придется вам поверить. Ступайте с миром. Вы свободны. Можете занять свое законное место при дворе.

Мария знала, что Филипп ждал от нее именно этих слов.

Лицо Елизаветы мгновенно просияло.

– Ваше величество не пожалеет об оказанной мне милости! – страстно произнесла она. – Я прошу лишь о том, чтобы служить вам.

Мария кивнула и, протянув Елизавете руку для поцелуя, отпустила сестру.

Филипп тотчас же вышел из укрытия.

– Мария, вы сегодня хорошо потрудились, – улыбнулся он.

– Хотелось бы, чтобы все было именно так, – ответила Мария. – Я больше никогда не смогу ей доверять.

– Думаю, вы еще будете приятно удивлены, – возразил Филипп. – А теперь, полагаю, вы должны лечь в постель. Вам нужно отдохнуть.

* * *

Когда вскоре после этого три служанки Елизаветы и доктор Джон Ди, астролог, с которым они консультировались, были арестованы за участие в заговоре с целью составить гороскопы короля, королевы и самой Елизаветы, Мария пожалела, что дала свободу сестре. Хотела ли Елизавета узнать, что ждет старшую сестру в будущем? Девчонка наверняка была в курсе, что предсказывать смерть суверена – преступление, приравненное к измене. Однако еще до того, как успели допросить обвиняемых, донесший на них слуга скоропостижно скончался, а остальных внезапно поразила слепота. От этого известия мороз пробежал у Марии по коже. Неужели свидетелей устранили с помощью колдовства? И где при этом была Елизавета?

Сидела в своих покоях. Почти не появлялась при дворе. Ходила к мессе как примерная католичка. Ох, она однозначно была слишком умна!

Глава 36

1555 год

Лето выдалось не по сезону холодным и дождливым. В затопленных полях не зрела пшеница, что предвещало плохой урожай и вероятность голода грядущей зимой. Многие срочные государственные дела были отложены, пока Мария, неспособная заниматься никакой работой, кроме той, что была связана со служением Господу, в ожидании благополучного разрешения от бремени проводила дни в Хэмптон-корте. Доклады о появлении в Лондоне множества клеветнических, непристойных плакатов, а также о постоянных протестах во время тошнотворных зрелищ в Смитфилде казались Марии чем-то из другой жизни.

Гардинер отправил королеве докладную записку, в которой предупреждал о диких слухах, циркулировавших по городу: люди болтали, что она умерла, что она не беременна, а психически нездорова, что король Эдуард жив и скоро выйдет из заточения, чтобы снова занять трон.

Но более всего беспокоит то, что многие с большой любовью говорят о леди Елизавете и в народе ходит напечатанная молитва о ее восшествии на престол.

Филипп отложил записку и нахмурился:

– Мне не нравится настроение людей.

– Совет отправляет небольшой вооруженный отряд во главе с Пембруком навести порядок в Лондоне, – сказала Мария.

Она боялась, что Филипп оставит ее и уедет за границу, подальше от взрывоопасной ситуации… и от королевского двора, который становился все более неприятным местом. Во дворце находилось столько людей, что отхожие места стали омерзительными. Воздух был зловонным, а настроение людей – отвратительным. Напряжение между английскими и испанскими придворными достигло точки кипения, драки и перепалки возникали по малейшему поводу. Некоторые стычки кончались кровопролитием, за что отец Марии в свое время сурово карал, но у нее не хватало на это ни сил, ни желания.

В начале июня Марию разбудили сердитые крики и скандирование. Она встала с постели, надела халат и уже собралась было попросить фрейлин выяснить у охраны, в чем дело, когда в спальню бесцеремонно ворвался Филипп:

– Ваше величество, миледи, вы должны оставаться внутри и запереть наружную дверь. К дворцу приближается мятежная толпа из сотен молодых англичан, вооруженных мечами. Они уже у главных ворот и готовы зарубить любого испанца, дерзнувшего выйти вперед. Я приказал стражникам отогнать бунтарей прочь, но те сопротивляются. Ради собственной безопасности не покидайте своих покоев!

Филипп ушел, оставив Марию и ее фрейлин сидеть в тревожном ожидании в спальне. Не будь Мария на сносях, она бы ослушалась мужа и вышла навстречу толпе, поскольку еще не забыла, как усмирила лондонцев во время восстания Уайетта. Но сейчас у нее были связаны руки. Единственное, что она могла сделать, – это успокоить своих дам.

Спустя час Филипп вернулся:

– Негодяев отогнали. Произошло тяжелое столкновение, и я с сожалением сообщаю, что примерно дюжина наших людей убиты. Я обратился к злодеям с суровой речью, приказав им расходиться по домам и не буянить. Учитывая обстановку в стране, я не рискнул сурово покарать негодяев.

Мария вздохнула с облегчением. Опасный инцидент исчерпан, однако возникали опасения, что горячие головы могут счесть Филиппа слабаком. А что, если они отступили лишь для того, чтобы затем предпринять более масштабную атаку на Хэмптон-корт? Однако Совет, опередив смутьянов, послал им вслед своих солдат, которые, выяснив, что толпа действительно собиралась вернуться, арестовали зачинщиков.

* * *

Когда 6 июня врачи снова не обнаружили никаких признаков родовой деятельности, они посовещались, подробно расспросили Марию, после чего объявили, что она должна родить примерно 24 июня. Она едва не разрыдалась. Неужели она и так недостаточно долго ждала? По ее расчетам, беременность длилась уже почти десять месяцев.

– Врачи наверняка ошибаются, – жаловалась Мария повитухе. – Иногда мне кажется, они не понимают, о чем говорят.

– Все протекает нормально, – успокаивала ее повитуха. – Ваше величество напрасно беспокоится.

– А вы не находите, что я слишком стара, чтобы выносить ребенка? – озабоченно спросила Мария.

– Вовсе нет! Множество женщин и постарше вас родили здоровых детей. Мне говорили, королева Изабелла, родная бабушка вашего величества, родила в пятьдесят два года.

И хотя у Марии оставались сомнения, она согласилась с повитухой, что перепутала даты. Учитывая, что у нее всегда были нерегулярные месячные, это было не лишено смысла. Тем не менее Мария на всякий случай попросила священнослужителей каждый день совершать крестный ход по Лондону с молитвами о ее благополучном разрешении от бремени и каждое утро просить Божественного заступничества во дворце. Она смотрела из окна своей спальни, как советники и придворные шли крестным ходом вокруг двора с песнопениями, почтительно снимая головные уборы при виде королевы. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше и уже не так сильно тревожилась.

В середине июня случилась очередная ложная тревога, и Мария заметила скепсис на лицах придворных дам, когда повитуха заверила ее, что это предвестник близких родов. Посмотрев на себя в зеркало, Мария с беспокойством заметила, что больше не выглядит беременной, и у нее снова возник вопрос: действительно ли она беременна? Лица окружающих Марию людей были безмятежны, однако создавалось впечатление, что они все носят маски. Когда она спрашивала, не кажется ли им, будто что-то неладно, они поспешно начинали все отрицать.

Когда 24 июня роды так и не начались, врачи признались, что на два месяца ошиблись в расчетах и что в ближайшие восемь-десять дней ребенок едва ли увидит свет. Только не очередное томительное ожидание! Мария готова была лезть на стенку от разочарования. Она находилась в изоляции так долго, что ее покои начали напоминать тюрьму – душную, вонючую тюрьму.

Наступил июль. Ничего не изменилось, однако Мария не теряла надежды. В дворце стало невыносимо жарко, зловонно и грязно, все страшились вспышки чумы. Врачи и повитухи по-прежнему твердили Марии, что она перепутала даты, хотя теперь их голоса звучали не слишком уверенно. Время родов перенесли на август-сентябрь, но она уже не могла заставить себя в это поверить, тем более что фигура ее снова пришла в норму. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, Мария занялась государственными делами и возобновила прогулки по саду. Повитухи убрали подальше вещи, приготовленные для родовспоможения, объяснив, что они пока не понадобятся.

«Но ведь я жду ребенка, я действительно жду ребенка», – твердила себе Мария, разослав английским послам за границей циркуляр с требованием опровергать все сообщения о том, что она не беременна. Все наверняка только об этом и говорили, и она боялась, что Филипп тоже так думает.

Стоял конец июля. Беременность уже продолжалась одиннадцать с половиной месяцев. Марии оставалось только молиться, чтобы произошло чудо и Господь ей улыбнулся. Она часами стояла на коленях, молитвенник был открыт на закапанной слезами странице с молитвами за беременных женщин.

Когда в августе у Марии снова начались месячные, ей пришлось признать горькую правду. Чуда не случилось. Тогда она заперлась в спальне, легла на кровать и проплакала несколько долгих часов. Затем она встала, достала из сундука любовно сшитые детские вещи и прижала их к щеке, думая о младенце, которому, увы, это теперь не понадобится. Ближе к вечеру Мария, бледная и измученная, вышла из спальни и сразу велела Сьюзен отпустить повитух и нянек, а затем послать за Филиппом.

– Я не беременна, – сообщила она мужу дрогнувшим голосом.

– Мне очень жаль, – ответил Филипп; его лицо оставалось бесстрастным, однако Мария кожей чувствовала его разочарование, ибо он страстно желал сына и наследника. – Вы не должны расстраиваться! У вас что, произошел выкидыш?

– Не знаю! – простонала Мария. – Мой живот просто начал сдуваться. Молоко исчезло, я больше не чувствую никаких толчков внутри. Я теперь вообще ничего не понимаю.

Ей хотелось обвить Филиппа руками, прильнуть к нему, забыться в его объятиях. Она надеялась, что муж хотя бы приласкает ее, однако он сразу отправился беседовать с докторами. Вернувшись, он уже с большим сочувствием произнес:

– Иногда женщины так сильно хотят ребенка, что начинают верить в свою беременность.

– Но все симптомы, которые у меня появились, – они ведь были реальными!

– Мария, никто не может этого объяснить. Впрочем, есть и хорошие новости. Нет никаких причин, способных помешать вам родить здорового ребенка.

«Только не в том случае, если вы уедете на войну», – в отчаянии подумала Мария, и тут Филипп, улыбнувшись своей привычной мрачной улыбкой, которую она уже успела полюбить, сказал:

– Когда у вас пройдут ваши женские дела, мы должны попытаться снова. Мне хотелось бы оставить вас в интересном положении, когда я отправлюсь воевать с французами.

– А я буду счастлива понести, – ответила Мария, обмирая при мысли, что он может уехать.

* * *

Она не стала делать публичных заявлений. Покинув свои комнаты, она решительно проигнорировала обращенные на нее вопросительные взгляды и вместе с Филиппом уехала из Хэмптон-корта в королевский охотничий домик в Отлендсе. Елизавета, получившая полную свободу действий, поселилась в доме неподалеку. Без сомнения, теперь все будут относиться к ней с особым почтением, поскольку теперь ее потенциальное право на престол становилось все более реальным. И тем не менее, уверяла себя Мария, еще не все потеряно. Она непременно родит сына! Господь не оставит свою верную слугу и наверняка окажет ей эту милость.

В Отлендсе Мария вернулась к прежним порядкам, давая аудиенции и делая хорошую мину при плохой игре, дабы скрыть свое горькое разочарование и унижение. Она никогда не упоминала о катастрофическом провале с рождением ребенка, а когда де Ноай ехидно на это намекнул, резко оборвала его.

Не пробыв в Отлендсе и недели, Филипп уехал на пару дней поохотиться в Виндзор. Многие из его придворных уже покинули Англию, отправившись в Нидерланды, и Мария знала, что Филиппу не терпится к ним присоединиться. Впрочем, она получила от него сообщение, что он собирается приехать к ней в Хэмптон-корт. В письме ничего не говорилось о намерении пойти на войну.

Марии не хотелось возвращаться во дворец, ставший местом действия ее трагедии и разбитых надежд. Но Филипп намеревался туда приехать, и ради мужа она должна была сохранить лицо, сделав вид, будто все в порядке. Мужчины не любят унылых, приставучих женщин.

Однако, когда Филипп приехал и они остались наедине в ее спальне, Мария заметила, что муж непривычно напряжен. Она налила ему вина и села рядом с ним на сиденье возле окна.

– Мария, – проглотив ком в горле, начал он, – надеюсь, вы поймете меня. Мой долг перед отцом призывает меня покинуть Англию и, не откладывая, отбыть прямо сейчас в Нидерланды.

Она ничего не могла с собой поделать. Все чувства, которые она так долго подавляла, нахлынули на нее приливной волной. Громко разрыдавшись, она вскочила с места и схватила мужа за руки:

– Нет! Нет! Не покидайте меня! Я не смогу без вас жить! О Филипп, мой дорогой, не уезжайте! Я вас умоляю!

Ей казалось, потеряв надежду родить ребенка, она испила до дна горькую чашу отчаяния, но судьбе явно показалось, что этого недостаточно. То, что произошло сейчас, было еще страшнее.

– Мария, не плачьте! Успокойтесь, пожалуйста! – Филипп обнял ее и осторожно потряс за плечи, а затем в отчаянии застонал. – О Боже, помоги мне! – Он попытался поднять жену, однако она так горько рыдала, что не могла сдвинуться с места, и он опустился на пол рядом с ней. – Мария, послушайте! Я уеду самое большее на шесть недель. Сезон военной кампании скоро закончится. – Он ладонью вытер слезы с ее лица.

Она резко повернулась к мужу:

– Ваше место здесь, рядом со мной, а не на войне вашего отца против Франции!

– Мария, этот вопрос мы уже закрыли…

– Но зачем лгать, будто вы через шесть недель вернетесь?! Это все жалкие отговорки, чтобы меня успокоить.

Филипп моментально отпрянул, снова став несгибаемым принцем из династии Габсбургов:

– Вы хотите сказать, что я лжец?

– Нет! – воскликнула Мария. – Но я должна быть у вас на первом месте!

– Мария, как правящая королева, вы наверняка знаете, что монархи обязаны ставить политические обязательства выше частных интересов, – сказал Филипп с таким видом, словно говорил с неразумным ребенком. – Выходя за меня замуж, вы хорошо понимали, что мне время от времени придется посещать доминионы моего отца. Отец нездоров, и теперь ему часто требуется мое присутствие. Однажды я стану королем Испании и понадоблюсь там. Вам придется с этим смириться.

С трудом поднявшись, Мария бросила на мужа гневный взгляд. Она ненавидела его за то, что он заставил ее унижаться.

– Я не настолько глупа. И отлично все понимаю. Но я только что прошла все круги ада. Народ моего королевства расколот. Мне нужен наследник. Сейчас ваше место здесь.

Филипп в отчаянии развел руками:

– Я ведь вам уже говорил…

– Ну а как насчет любви?! – воскликнула она. – Если бы ваша любовь была бы такой же сильной, как моя, вы никогда не оставили бы меня!

– Мои чувства здесь ни при чем, – покраснел Филипп.

– Убирайтесь! – приказала она. – Делайте что хотите. Садитесь на свой корабль и отчаливайте! Мы скучать не будем!

Филипп наградил жену нехорошим взглядом и ушел, хлопнув дверью.

– Сьюзен! – истерично закричала Мария.

Сьюзен поспешно прибежала на зов:

– Да, мадам?

– Снимите со стены портрет короля и спрячьте в шкаф.

Сьюзен явно пребывала в замешательстве, хотя наверняка слышала, как ссорились супруги. Ни слова не говоря, она сняла портрет с крюка и унесла с глаз долой. И как только она ушла, Мария повалилась на кровать и разрыдалась.

* * *

Два часа спустя, когда она все еще ворочалась в постели без сна, в дверях появился Филипп. Он буквально одним прыжком пересек комнату и заключил Марию в объятия:

– Я не могу оставить вас в таком состоянии. Послушайте, моя дорогая, как доказательство того, что я вернусь через шесть недель, здесь останется бо́льшая часть моих придворных. Мне действительно очень не хочется уезжать, но мое место там, на войне с французами.

Мария почувствовала, как к глазам вновь подступают слезы. Впрочем, сейчас ей было довольно и того, что она лежала в объятиях мужа. Он оказался в трудной ситуации, что было понятно, но если бы он сразу приласкал жену, то никакой ссоры наверняка не произошло бы.

– Прошу прощения за столь бурную реакцию, – прошептала Мария, уткнувшись в плечо мужа. – Я должна быть благодарна, что вы так долго оставались со мной. Вы знаете, для меня нет ничего дороже вашего присутствия. И я действительно верю вашему обещанию скоро вернуться. Простите меня, пожалуйста.

– Мне не за что вас прощать, – произнес Филипп, целуя жену.

А потом, после того как он спустя много месяцев воздержания исполнил свой супружеский долг, заставив Марию сладко мечтать, чтобы так было всегда, они молча лежали рядом.

– Мария, – внезапно сказал Филипп, – пообещайте мне, что, когда я уеду, вы проследите за тем, чтобы с Елизаветой обращались как с потенциальной наследницей престола, и что вы тоже будете ласковы с ней. Вам сейчас не нужны новые конфликты, особенно с сестрой.

Ну почему, почему нужно было портить столь бесценный момент?! Понятно, что Филипп хотел заручиться благосклонностью Елизаветы на тот случай, если она станет королевой. И Мария, которую душила ревность, скрепя сердце обещала выполнить просьбу мужу. Как-никак он был совершенно прав: в этом были свои политические резоны.

Филипп уезжал, оставляя дела в стране, насколько возможно, в порядке. Пока Мария находилась в добровольном заточении в ожидании родов, он реорганизовал Совет, сделав его более эффективным, и сгладил глубокие разногласия, мешавшие нормальной работе лордов, так что они теперь в основном проявляли редкое единодушие.

– И я проинструктировал кардинала Поула позаботиться о вашем благополучии и благополучии вашего королевства, – сказал Филипп жене, складывая стопкой книги для дальнейшей упаковки. – Он будет консультировать вас и ваш Совет по всем основным вопросам.

Мария была благодарна мужу за заботу, хотя ее не покидало ощущение, что она оказалась низведена до роли номинальной главы королевства. Филипп, как и советники, похоже, придерживался мнения, что она, будучи женщиной, не разбиралась в управлении государством. Но она это исправит!

* * *

В конце августа Мария и Филипп, покинув Хэмптон-корт, поехали через Лондон в сторону Гринвича. Это было ее первое появление на людях после добровольного заточения. Пока Марию с Филиппом везли в открытых носилках по улицам – кардинал Поул ехал верхом рядом, – люди громко приветствовали свою королеву. Это растрогало ее до слез, поскольку она опасалась, что утратила свою популярность. Некоторые с радостными криками бежали за носилками, однако были и те, кто не только демонстративно отказывался снимать головные уборы перед королевской четой и церемониальным распятием, которое несли впереди, но и бросали на королеву враждебные взгляды. Мария вздохнула с облегчением, когда они наконец достигли причала Тауэра, где их ждала барка.

Елизавета тоже направлялась в Гринвич, правда на маленькой лодке и не с такой пышной свитой. Но если бы Елизавета ехала по дороге, то население демонстрировало бы ей свою искреннюю любовь, что было бы невыносимо.

В конце августа весь двор собрался, чтобы посмотреть на отъезд Филиппа. В то утро Мария уговаривала мужа разрешить ей сопровождать его до Дартфорда или даже до Дувра, однако он, возможно предвидя очередную душераздирающую сцену, сумел ее разубедить.

– Я вернусь в октябре, прямо к открытию парламента, – сказал Филипп. – Давайте попрощаемся наедине. Мария, да хранит вас Господь до моего возвращения! – Он наклонился и легко поцеловал жену в губы.

Мария с трудом проглотила разочарование. Она надеялась, что муж сожмет ее в страстных объятиях. Отчаянно желая услышать хотя бы одно слово любви, она взяла его за руку:

– До свидания, мой дражайший супруг. Я буду каждый день молиться за вас и с нетерпением ждать вашего возвращения.

Они покинули дворец рука об руку. На верхней ступеньке парадной лестницы Мария официально попрощалась с Филиппом и осталась смотреть, как он, пробравшись сквозь толпу придворных, спустился к дебаркадеру, где уже стоял на якоре корабль, который должен был доставить его в Грейвзенд. Мария продолжала улыбаться, поскольку не могла прилюдно демонстрировать эмоции, не подобающие королеве. Но сердце ее было разбито.

Чувствуя себя совершенно несчастной, Мария смотрела, как Филипп поднимается на борт корабля, не сводя с него глаз, пока он стоял на палубе. И только когда последний из его грандов, поцеловав ей руку, проследовал за ним, Мария поспешно вернулась во дворец и, подойдя к окну галереи, проводила глазами отчаливший корабль. Теперь она позволила себе горько заплакать, не обращая внимания, что ее могут увидеть. Но потом – о радость! – Филипп повернулся, увидел ее в окне и, помахав шляпой, послал супруге воздушный поцелуй. Она помахала ему в ответ и осталась сидеть, рыдая навзрыд, пока корабль не скрылся из виду. После чего поспешила к себе в кабинет и написала мужу письмо, где, как могла, излила свою любовь и боль утраты.

* * *

После отъезда Филиппа дворец стал весьма мрачным местом, унылым и печальным, словно пришло время скорбеть, что вполне соответствовало действительности. Без супруга Мария чувствовала себя опустошенной. Если она не молилась на коленях о его благополучном возвращении, то часами рыдала у себя в спальне. Утешение она находила лишь по вечерам, когда писала ему длинные письма, рассказывая последние новости и умоляя сообщить, что он находится в добром здравии. Чтобы хоть как-то заглушить боль разлуки, она с головой ушла в дела королевства и занималась ими настолько ревностно, что кардинал Поул порекомендовал ей поберечь здоровье. Но она никого не слушала. Впереди было слишком много работы. Совет стал более эффективным, спасибо Филиппу, однако королевство оказалось расколото, и приходилось подавлять протесты против законов о ереси. Мария не позволяла своим лордам сидеть сложа руки, она и сама усердно работала на благо государства, при этом считая дни до возвращения Филиппа.

Хотя Реджинальд Поул не являлся членом Совета, он постоянно находился рядом с Марией, поддерживая и успокаивая ее. Она ценила мнение кардинала и не принимала решений, не узнав его точки зрения. Она выделила ему апартаменты рядом со своими, чтобы он мог составить ей компанию долгими, одинокими вечерами. Поул наверняка стал бы идеальным мужем, если бы Господь не рассудил иначе, думала Мария. Впрочем, она никогда не смогла бы любить его так, как любила Филиппа.

Елизавета оставалась при дворе. Мария была от этого далеко не в восторге, но терпела присутствие сестры ради мужа. Письма от Филиппа приходили довольно часто, в них он постоянно напоминал о необходимости наладить отношения с сестрой. Мария принимала Елизавету по возможности любезно и обходительно, тщательно скрывая при этом свою неприязнь и даже ревность. При личных встречах сестры говорили лишь о приятных вещах и старательно избегали любых щекотливых вопросов.

Елизавета вела себя крайне осмотрительно и каждый день сопровождала Марию к мессе. Тем не менее, когда Елизавета ради отпущения грехов, обещанного лично папой римским, начала трехдневный пост, Ренар предупредил Марию, что сестра делает это исключительно из прагматических соображений, о чем Мария и сама подозревала. Придворные, похоже, угадывали настроение королевы, многие из них дальновидно избегали общества Елизаветы.

Итак, Филипп благополучно прибыл в Брюссель, хотя новости были не слишком радостными. Императора, здоровье которого пошатнулось под бременем управления огромной империей, мучили самые разные недуги, и он, готовясь к отречению от престола, начал постепенно передавать власть сыну. Филипп стал к тому же и регентом Нидерландов, поскольку его тетка Мария сложила с себя полномочия. Мария рыдала от отчаяния, прекрасно понимая, что после отречения Карла Филипп станет правителем Испании, Нидерландов и Бургундии, а значит, у него практически не будет времени посещать Англию. Эти мысли приводили королеву в содрогание, и она старалась прогнать их прочь.

А теперь еще и Ренар обратился к ней с просьбой об аудиенции, чтобы сообщить о своем намерении возвратиться в Испанию, на что император и Филипп уже дали свое согласие.

Марию это не слишком удивило. Филипп, недовольный влиянием Ренара на Марию, откровенно не любил его. В результате она отдалилась от посла, и у того хватило ума сделать нужные выводы.

– Мадам, вместо меня никто не приедет, – заявил он. – Его величество во всем полагается на своих друзей в Тайном совете. Он считает, они вполне смогут передавать ему информацию о положении дел в Англии и успешно представлять его интересы.

По выражению лица Ренара Мария поняла, как он к этому относится, причем совершенно справедливо, так как после отъезда Филиппа советники проявили своеволие, перестав проводить одобренный им политический курс. Мария, решившая не комментировать намеки посла, протянула ему руку для поцелуя и преподнесла в дар золотое блюдо:

– Примите это в знак благодарности за хорошую службу мне и вашему господину. Да пребудет с вами Господь!

Ренар поклонился, и Мария с грустью проводила его глазами. Она понимала, что ей будет не хватать мудрых советов посла.

* * *

В конце сентября Англия пережила самые сильные дожди и наводнения за всю историю страны. Люди и животные тонули, дома заливало водой, урожай погибал. Мария всей душой сочувствовала своим подданным, но ничем не могла им помочь. Она знала, о чем болтают люди: дескать, это Божья кара за сожженных на кострах людей, число которых уже достигло восьмидесяти. Что было явно несправедливо, поскольку все это делалось во имя Господа.

Кроме того, придворные Филиппа донимали королеву просьбами разрешить им присоединиться к нему в Нидерландах. К ужасу Марии, испанские гранды каждый день покидали Англию, и это наводило на мысль, что Филипп оставил жену навсегда. Ее страхи еще больше усилились, когда она узнала, что испанцы увезли с собой некоторые личные вещи Филиппа, и достигли кульминации, когда она выяснила, что супруг расплатился со всеми английскими кредиторами и распустил команду корабля, который должен был доставить его обратно в Англию.

Но самым страшным было то, что он стал все реже отвечать на ее письма, а когда отвечал, то вместо утешающих слов любви отделывался общими фразами, что не оставляет надежды на скорую встречу. Марии становилось все труднее в это верить. Ее дни были наполнены волнениями, а ночи – мучительными терзаниями.

– Я уже неделю не получала писем от короля! – горько рыдая, призналась она Сьюзен, которая в ответ лишь крепко обнимала свою госпожу.

Однако ни Сьюзен, ни кто-либо другой не мог дать Марии столь необходимые ей заверения, что Филипп любит жену и непременно вернется.

И вот наконец пришло долгожданное письмо. Взволнованная, Мария унесла письмо к себе в кабинет, закрыла окно, чтобы заглушить завывание штормового ветра, и сломала печать. А затем ошеломленно уставилась на послание мужа, слова прыгали перед глазами. Филипп требовал, чтобы его короновали.

Ах, если бы она могла выполнить требование супруга! Но ведь он должен знать, что она не может одобрить его коронацию без санкции Совета или парламента, а поскольку советники были явно не в восторге от этой идеи, ей придется ждать до очередной сессии парламента. В течение следующих нескольких недель Филипп забрасывал жену письмами. Он обвинял ее в том, что она плохо радеет о его благе, и ясно давал понять, что не вернется в Англию до тех пор, пока его требование не будет удовлетворено и ему не отведут более почетную роль в управлении королевством, хотя условия их брачного договора этого не предусматривали. В середине октября он прислал письмо членам Совета, в котором выражал сожаление по поводу того, что не успеет вернуться к открытию парламента. Вскоре после этого он попросил жену отправить в его распоряжение как можно больше испанских придворных. Расстроенная, она сделала так, как он просил.

В довершение ко всем своим невзгодам, она узнала от своих послов при дворе императора, что Филипп вовсю наслаждается жизнью в Нидерландах. Он принимал участие в охоте, посещал званые обеды и свадьбы, танцевал до рассвета с известными красавицами, время от времени выполняя более заманчивые обязанности. Мария изо всех сил пыталась скрыть свое отчаяние.

В Оксфорде протестантские епископы Латимер и Ридли были приговорены к смертной казни за отрицание реального присутствия Всевышнего в мессе. Архиепископа Кранмера судили по такому же обвинению, хотя в его случае решение было принято после согласования с Римом.

Мария сидела в своем кабинете, перед ней лежали приказы на исполнение приговора. За окном бушевал шторм. Казалось, дождь никогда не кончится. Мария тяжело вздохнула. Она не забыла, что в свое время Ридли был добр к ней, но не могла простить опасного еретика. Призвав на помощь всю свою решимость, она взяла перо и подписала приказ на сожжение на костре, после чего написала письмо шерифу Оксфорда с требованием установить наблюдение за Кранмером в надежде, что он отречется от своих еретических верований.

– Если удастся убедить его покаяться, – советовал Марии кардинал Поул, – Церковь получит немалую выгоду от спасения одной-единственной души, ибо его примеру последуют многие.

После сожжения Латимера и Ридли советники Марии выразили свою озабоченность.

– Епископы приняли смерть мужественно, – доложили они Марии, их лица были мрачнее тучи. – Когда их приковали цепями к столбу, Латимер пожелал Ридли утешиться, ибо, по его словам, они зажгут в Англии такую свечу, которая никогда не потухнет. Латимер умер быстро, а вот Ридли мучился три четверти часа.

Мария содрогнулась, представив его мучения, на которые его обрекли по королевскому приказу. Но она не должна дрогнуть; человеческая слабость не заставит ее отказаться от своей святой миссии.

– Ридли был не единственным, кто претерпел столь адские муки, – с обеспокоенным видом произнес Гардинер. – Сырая погода продлила мучения еще нескольких еретиков. Боюсь, мужество Латимера и Ридли взбудоражило общественное мнение.

– Протесты против сожжений на костре усилились, – добавил Паджет. – Произошло множество опасных выступлений.

Мария выпрямилась в кресле:

– Мы не должны позволить себя запугать. Сожжения на кострах должны продолжаться до тех пор, пока в нашем королевстве не останется ни одного еретика.

– Но, мадам, – сказал Гардинер, – в некоторых случаях ваши чиновники и приходские священники проявляют излишнюю ретивость. Они посылают на костер невежественных бедняков, которые не могут прочесть «Отче наш» или не знают, что такое таинства. В Гернси произошел совершенно ужасный случай. Женщина родила прямо на костре, и палач бросил ребенка обратно в пламя.

Сидевшие за столом советники ахнули.

– Он явно превысил свои полномочия, – невозмутимо ответила Мария.

– Многие казни проводятся крайне неумелыми палачами, – заметил Петре. – Мы получили несколько сообщений о сыром хворосте, продлевавшем мучения осужденного. Неудивительно, что народ протестует.

– Обеспечьте усиленную охрану, чтобы помешать зевакам подбадривать или восхвалять еретиков, – распорядилась Мария. – И прикажите шерифам проследить, чтобы в костер клали сухой хворост.

– Мадам, этого будет явно недостаточно! – рявкнул Гардинер. – В умах ваших подданных дело католицизма все чаще отождествляется с жестоким преследованием. Находятся и такие, кто смотрит на вашу сестру как на спасительницу. Очень многие хотят, чтобы вы остановили сожжения на костре и отослали испанцев домой. Люди считают, законы против ереси появились под испанским влиянием.

– Мне грустно слышать подобные вещи. – Марию потрясли сделанные советниками разоблачения, однако она не желала, чтобы это заставило ее свернуть с истинного пути и отказаться от выполнения священной миссии. – Я твердо убеждена, что ересь ожесточила сердца моих подданных и необходимы новые примеры расплаты за еретические убеждения, чтобы их вразумить. Протестанты – враги государства и должны быть безжалостно искоренены. Именно они и являются зачинщиками мятежей.

Гардинер нахмурился:

– Мы услышали вас, ваше величество, но, пока общественные настроения накалены до предела, настоятельно рекомендуем казнить еретиков без свидетелей.

– Нет! – стукнув кулаком по столу, отрезала Мария. – Публичные сожжения на костре действуют устрашающе.

Недовольная скептическим выражением лиц советников, она встала и стремительно покинула зал для заседаний, тем самым оставив за собой последнее слово.

* * *

Когда Елизавета попросила дозволения отбыть в свой дом в Хатфилде, Мария великодушно дала разрешение. Она сердечно попрощалась с сестрой и щедро одарила ее. Но вскоре пожалела о своей доброте, так как узнала, что по дороге в Хатфилд Елизавету приветствовали толпы местных жителей, а по прибытии туда – торжественный звон церковных колоколов. Мария почувствовала, как к горлу, точно желчь, подступает ревность…

Она предусмотрительно внедрила шпионов в дом Елизаветы, чтобы быть в курсе всего, что там происходит, поскольку совершенно не доверяла сестре. Однако, согласно всем донесениям, Елизавета регулярно ходила на исповедь и к мессе, а также посвящала много времени учебе. О, она была очень умна!

* * *

Мария открыла сессию парламента в гордом одиночестве, тщетно мечтая, чтобы Филипп сейчас занимал пустой трон рядом с ней. К ее ужасу, Гардинер внезапно заболел и остался во дворце Уайтхолл, поскольку был слишком слаб, чтобы его могли доставить по Темзе в Винчестер-хаус. Парламент и раньше проявлял строптивость, а теперь без сильной поддержки лорд-канцлера Мария чувствовала себя беззащитной и не осмелилась поднять вопрос коронации Филиппа, ибо в парламенте воцарился мятежный дух. В результате она написала супругу, что собирается отложить вопрос до роспуска парламента, а затем с помощью лояльных пэров добиться положительного решения.

В парламенте царило настолько опасное настроение, что, когда в ноябре некоторые парламентарии предложили осуществлять экстрадицию тех протестантов, которые без разрешения покинули Англию и скрылись в безопасных убежищах за границей, в палате общин поднялся страшный шум. Мария, всей душой ратовавшая за это предложение, поспешно распустила парламент, распорядившись поместить в Тауэр противников законопроекта.

Дела шли все хуже и хуже. Совет раскрыл ряд таинственных заговоров – в Англии и за границей, – имевших целью убить Марию и посадить на ее место Елизавету. Мария пришла в ужас, так же как, очевидно, и Елизавета, которая принялась забрасывать сестру письмами, в которых заверяла ее в своей лояльности и страстно отрицала какую-либо связь со злоумышленниками. Мария не верила словам. Она словно находилась в кольце врагов. И это она, которая всегда желала стране только добра!

Мария была глубоко опечалена, когда в ноябре умер Гардинер.

– Он был незаменимым слугой королевства, – облачившись в глубокий траур, заявила она советникам.

Филипп написал жене письмо с предложением сделать лорд-канцлером Паджета, но Мария выбрала на место покойного Гардинера Николаса Хита, архиепископа Йоркского. К сожалению, она быстро поняла, что Хит не обладает достоинствами своего предшественника. В результате она невольно сделала своим главным советчиком кардинала Поула, тем самым вызвав явное неудовольствие Совета. Тем временем в Совете возродилось прежнее разделение на группировки, поскольку там не нашлось сильного человека, способного держать лордов в узде. Боже мой, как она мечтала, чтобы Филипп сейчас был рядом с ней и контролировал их!

Мария отчаянно хотела, чтобы Филипп вернулся домой. В лихорадке безумной тревоги, она написала ему письмо, в котором сообщала: учитывая настроение людей и лордов, маловероятно, что его коронуют в ближайшем будущем. Чтобы подсластить горькую пилюлю, она отправила вместе с письмом мясные пироги, специально приготовленные для Филиппа ее поварами. Когда пришел ответ от мужа, Мария затаила дыхание, не решаясь прочесть письмо. И действительно, оно оказалось именно таким обескураживающим, как она и боялась. Несмотря на то что его величайшим желанием было доставить Марии удовольствие, писал Филипп, чувство чести не позволяет ему вернуться в Англию, пока он не получит возможности возглавлять страну наравне с женой. Прямо сейчас он является абсолютным правителем Нидерландов, и более низкий статус в Англии не приличествует его достоинству.

Мария знала, что ничего не может с этим поделать. И, проглотив слезы печали, принялась в одиночку сражаться с накопившимися проблемами. Однако в атмосфере, заряженной страхом заговоров и тайных интриг, она не знала, кому доверять. Оглядевшись вокруг и тщательно оценив окружающих ее людей, она не нашла практически никого, кто не нанес бы ей обиды или при удобном случае не сделал бы это снова.

В декабре она получила известие, что папа Павел IV отлучил Кранмера от церкви, официально лишил его должности архиепископа Кентерберийского, признал виновным в ереси и распорядился передать светским властям для наказания. Новым архиепископом папа назначил кардинала Поула. Но затем последовал крайне болезненный укол. Мария с горечью осознала, что его святейшество не испытывает особой любви ни к Габсбургам, ни к королеве, вышедшей замуж за представителя этой династии. Ее агенты за рубежом сообщили, что папа подписал секретный договор с Францией против Испании и Священной Римской империи. Известие снова погрузило Марию в пучину отчаяния. Сейчас ей меньше всего хотелось открытого противостояния с Римом.

Незадолго до Рождества, к величайшему огорчению королевы, Англию покинули последние придворные из свиты Филиппа. Она писала мужу:

Я глубоко сожалею, что не смогла добиться Вашей коронации, но я окружена врагами и знаю, что не могу исполнить Ваше желание.

Когда Филипп ответил жене, она со страхом подумала, что он снова испытывает ее, ибо теперь он попросил поддержки Англии в войне с Францией. Дать подобное обещание означало раскачать под собой трон, поскольку она не могла нарушать условия брачного договора. Вместе с тем она не могла оттолкнуть от себя папу римского. Итак, куда ни кинь – всюду клин. Пришлось посмотреть правде в глаза: Филипп вернется лишь в том случае, если она выполнит все его просьбы, чего она никогда не решится сделать. Возможно, она и являлась его женой, но в первую очередь она была королевой.

Глава 37

1556 год

Безрадостное настроение Марии омрачило рождественские празднества в Гринвиче. И вот теперь не успели придворные встретить Новый год, как пришли ужасные новости. Летне-осенние дожди и последующий неурожай привели к нехватке продовольствия и голоду. Мария организовала вспомоществование беднякам и приняла меры против тех подлых людей, которые запасались зерном.

Стоя на коленях в своей домашней часовне, Мария просила Всевышнего снять с ее подданных невыносимое бремя. Однако она понимала всем своим существом, что Господь наказывал королевство за то, что она недостаточно рьяно искореняла ересь. Вернувшись в свой кабинет, она тщательно обдумала проблему, а затем вызвала к себе кардинала.

– До настоящего времени еретикам всегда предоставлялась возможность раскаяться, – сказала Мария.

– Все верно, мадам. Раскаявшись, они получают помилование, – подтвердил ее слова кардинал.

– Мы были к ним слишком снисходительны, – заявила Мария. – Если человек – еретик, он таковым и останется. А поскольку подобные примеры мало кому идут на пользу, я приняла решение, что в дальнейшем шерифы не должны предоставлять осужденным еретикам такой возможности. Более того, я приказываю арестовывать и тех, кто выражает сочувствие страданиям еретиков.

Точеное лицо кардинала напряглось.

– Мадам, вы знаете, что я всячески поддерживаю вас в вашей великой миссии. Но предложенные меры слишком радикальны и способны еще сильнее спровоцировать людей.

– Я делаю это, не думая о своей популярности, – напомнила она кардиналу. – Мы должны спасать души для Господа!

* * *

Когда в январе император действительно отрекся от престола, Филипп и Мария стали королем и королевой Испании, Нидерландов, части Италии и испанских колоний в Америке. Мария ожидала, что Филипп станет также императором Священной Римской империи, однако немецкие курфюрсты выбрали его дядю, эрцгерцога Фердинанда.

Мария была в отчаянии, понимая, что теперь она едва ли скоро увидит мужа. Казалось, он напрочь утратил энтузиазм по отношению к Англии, хотя при всем при том постоянно отстаивал интересы Елизаветы, что лишь усиливало ревность Марии к сестре. Мария продолжала засыпать мужа письмами, умоляя его вернуться к ней, чтобы их супружество наконец принесло плоды, но в ответ получала ничего не значащие обещания и требования людей для испанской армии.

– Брачный договор однозначно это запрещает, – решительно заявил Паджет, когда Мария проконсультировалась с Советом. – И даже если бы этого пункта не было, Англия не в том финансовом положении, чтобы думать о войне, особенно в интересах иностранной армии.

Мария отчаянно пыталась сдержать слезы. Нет, она не заплачет на глазах у советников. Она не могла признаться им в своих опасениях, что Филипп не вернется к ней, если она не выполнит всех его требований. Да и вообще, она сомневалась, что лордам есть до этого дело.

Душевные страдания Марии еще больше усилились, когда она узнала о смерти Шапюи. Королева давно не получала вестей из Савойи и подозревала, что ее старый друг заболел. У нее даже возникла крамольная мысль, что, выйди она замуж за Шапюи, он стал бы гораздо более любящим мужем, чем Филипп, и никогда не оставил бы жену. Мария оплакивала несбывшуюся мечту и свою невосполнимую утрату. Мир словно опустел без этого человека.

В день своего сорокалетия она посмотрела на себя в зеркало и увидела стареющую женщину, на внешности которой оставили неизгладимый след печаль и разочарование. Ее лицо, по-прежнему бело-розовое, было изборождено морщинами, а худоба приобрела болезненную форму. Разве может Филипп любить такую женщину? К тому же у нее стало резко ухудшаться зрение. Она испортила глаза, когда в предрассветном полумраке писала мужу письма при тусклом свете горящей свечи. Но что она могла сделать? В последнее время она почти не спала – максимум четыре часа за ночь, – и единственным способом усмирить ночные страхи было доверить свои чувства к Филиппу бумаге. А потом, если Марии все-таки удавалось уснуть, ее мучили сладострастные сны, в которых Филипп занимался с ней любовью. После чего пробуждение, когда она обнаруживала, что мужа нет рядом, становилось кошмаром.

Казалось, Мария целыми днями рыдала, вздыхала и гневалась на своих подданных. Она не могла выбраться из глубин меланхолии. Она даже начала подумывать о том, чтобы наложить на себя руки, но поняла, что не сможет этого сделать, ибо самоубийство считалось смертным грехом, и, совершив это, она никогда не встретится с Господом. Тогда она решила по возможности отказаться от участия в светских мероприятиях и вести тихое существование, как делала бо́льшую часть своей жизни до того, как стала королевой. Теперь она будет искать утешения только в религии.

Она стала ходить к мессе девять раз в день. Когда в честь дня рождения к ней привели сорок жертв «королевской напасти», ужасной скрофулы – золотухи, – чтобы они могли получить целительное прикосновение королевы, она в благочестивом экстазе целовала гноящиеся язвы. Для восстановления популярности у народа Марии предложили совершить путешествие по стране. Она отказалась, причем не только потому, что ее пугала сама идея, но и потому, что подобная поездка легла бы тяжким финансовым бременем на плечи подданных. К тому же она не могла отделаться от подспудного страха, что прием, который окажут своей королеве эти подданные, будет не самым теплым. Тем не менее фрейлины всегда превозносили доброту и рассудительность Марии. Они знали, какая она на самом деле, и она хотела – Боже, как она этого хотела! – чтобы народ увидел ее такой же. Ибо, хотя проводимая ею политика и казалась слишком жестокой, все это делалось для блага людей. Она всегда желала им только добра.

Мария собиралась быть милосердной правительницей, но она не могла быть милосердной к еретикам и определенно не собиралась проявлять милосердие по отношению к Кранмеру, преступления которого были настолько ужасны, что ему не могло быть прощения: этот человек аннулировал брак родителей Марии, а ее саму объявил незаконнорожденной. Она охотно подписала архиепископу смертный приговор. Вскоре после этого она узнала, что он отрекся от прежних верований, однако отказалась сохранить ему жизнь, поскольку своей раскольнической политикой и составленной им Книгой общей молитвы он склонил многих к ереси. Кранмеру сообщили, что он должен готовиться к смерти на костре.

Впоследствии Марии сообщили, что на костре Кранмер вновь подтвердил свою приверженность протестантизму. Когда пламя взметнулось вверх, он сунул в огонь правую руку со словами, что эту часть тела следует сжечь в первую очередь, ибо рука, подписавшая отречение, оскорбила Господа.

Услышав об этом, Мария похолодела. Неужели мужество, проявленное перед лицом нечеловеческих страданий, может вдохновить остальных цепляться за подрывные идеи?

На другой день после сожжения Кранмера кардинала Поула посвятили в сан архиепископа Кентерберийского. Мария знала, что может положиться на него в деле безжалостного преследования и наказания еретиков.

Именно Поул в марте сообщил королеве о том, что раскрыт еще один заговор.

– Мадам, и это опять Дадли.

– О нет! – От ужаса у Марии сжало горло, ей стало трудно дышать.

– До сведения членов Совета дошло, что сэр Генри Дадли, кузен покойного герцога Нортумберленда, собирал во Франции силы вторжения с целью высадиться на острове Уайт и оттуда пойти маршем на Лондон. Заговорщики широко раскинули свои сети и зависели от большого числа людей. В авантюре участвовал даже один из ваших должностных лиц. Он сам ко мне пришел и во всем признался. Благодаря этому нам удалось арестовать двадцать человек, которых прямо сейчас допрашивают.

Онемев от ужаса, Мария слушала, как кардинал зачитывает список подозреваемых.

– Многие из них связаны с моей сестрой, – запинаясь, произнесла она. – Джон Брей – сосед Елизаветы в Хатфилде, сэр Питер Киллигрю – ее друг. Тут есть даже ее слуги. Как по-вашему, она в этом замешана?

Кардинал Поул нахмурился:

– На данный момент мы не получили показаний, которые позволили бы обвинить леди Елизавету. Но вот мессир де Ноай увяз в этом деле по уши.

– Что нам теперь делать? Я могу выслать его из страны?

– Вашему величеству не помешало бы проконсультироваться с Советом.

Советники выступили за депортацию французского посла, однако король Генрих их опередил и поспешно отозвал его. Генри Дадли также избежал ареста, поскольку по-прежнему находился во Франции. Однако разветвления преступной организации казались бесконечными, что глубоко тревожило Марию. Создавалось впечатление, будто сама структура управления государством рассыпалась на мелкие кусочки и авторитет королевы ничего не значил. Теперь ей везде мерещилась измена; Мария не могла доверять ни советникам, ни собственным слугам.

«Я больше, чем когда бы то ни было, нуждаюсь в вашем присутствии», – с надрывом писала она мужу, инструктировав своего посла получить от Филиппа откровенный ответ, когда конкретно он намерен вернуться и нужно ли далее держать наготове флот, чтобы доставить его в Англию. Беспокоясь, что скоро выйдет из детородного возраста, она закончила поручение следующими словами: «Уговорите его успокоить меня своим присутствием и напомните ему, что пока нет оснований впадать в отчаяние из-за отсутствия наследников».

Однако Филипп попросил передать, что в настоящее время ему необходимо задержаться в Брюсселе, так как туда планируют прибыть с государственным визитом король и королева Богемии. Узнав об этом, Мария едва не взвыла от отчаяния, но написала, что королевскую чету с удовольствием примут и в Англии. Ответа Мария не получила. Тогда она отправила в Брюссель Паджета, снабдив его письмами и кольцами для Филиппа и его отца. Паджета она выбрала именно потому, что он пользовался любовью короля, умел действовать тонко и его слова могли иметь хоть какой-то вес. Она пребывала в напряженном ожидании письма, и у нее словно камень упал с души, когда Паджет сообщил, что Филипп очень обрадовался его приезду и интересовался, здорова ли Мария. И о чудо! Филипп заверил Паджета, что надеется вернуться в Англию буквально через несколько недель.

Сердце Марии переполняло счастье. Бесконечные одинокие месяцы ожидания в скором времени подойдут к концу. Марию измучило одиночество, вызванное отсутствием любимого супруга. Но осталось совсем немного потерпеть, и Филипп, ее самая большая радость и утешение в этом мире, вернется к ней, и печаль уйдет.

* * *

Между тем никто из обвиняемых в участии в последнем заговоре не упомянул Елизавету. Были допрошены ее слуги, однако все как один утверждали, что понятия не имели о заговоре, а сама Елизавета беззаветно любит королеву и хранит ей верность.

В начале июня Мария отправила в Хатфилд лорда Гастингса и сэра Фрэнсиса Энглфилда под предлогом принесения извинений за то, что Елизавету лишили некоторых слуг. Через своих эмиссаров Мария передала сестре бриллиантовое кольцо, хотя, честно говоря, предпочла бы подвергнуть ее допросу, а еще лучше – заточить в Тауэр, однако без одобрения супруга не решилась ни на то, ни на другое. Мария даже послала специального курьера выяснить мнение Филиппа. Поскольку он возвращался в Англию, она не хотела ничего делать против его воли.

Филипп категорически запретил трогать Елизавету, написав жене следующее:

Заклинаю Вас, пошлите ей любезное письмо. Проявите ласку и милосердие, чтобы показать, что Ваше Величество не испытывает к ней неприязни, а, наоборот, любит и высоко ценит.

Желая угодить мужу, Мария заставила себя забыть обо всех подозрениях и пригласила Елизавету ко двору, вздохнув с облегчением, когда та вежливо отказалась. Марии в голову пришла блестящая идея отправить в Хатфилд взамен прислуги, которую увезли на допрос, своих проверенных слуг. Их присутствие в Хатфилде не только успокоило бы саму Марию, но и помешало бы врагам Елизаветы обвинять ее в подрывных действиях. Филипп наверняка это одобрит! Елизавета определенно одобрила и поблагодарила Марию за любезность.

* * *

Филипп заболел. Мария ежедневно писала ему, интересовалась процессом выздоровления, сокрушалась, что он не сможет присоединиться к ней, как было задумано. Однако, даже поправившись, он не приехал. Она была подавлена и одновременно разгневана. Дрожащей рукой она написала свекру письмо с просьбой вернуть ей мужа.

Июльское солнышко, казалось, издевалось над бедной женщиной и совсем не радовало. Ее вообще ничего не радовало. Она с ужасом чувствовала, что мало-помалу сползает в депрессию, из которой не сможет выбраться, и бо́льшую часть времени сидела, запершись в своих покоях. Сон по-прежнему не шел к ней, под глазами появились черные круги. В бессонные часы она или рыдала, или писала умоляющие письма Филиппу.

Страшась возникновения новых заговоров, Мария наводнила дворец вооруженными охранниками, встречалась только с теми немногими советниками, в лояльности которых не сомневалась, а из всех придворных дам допускала в свои покои и позволяла обслуживать себя лишь Сьюзен, Джейн Дормер и еще трех проверенных фрейлин. Временами Мария впадала в неистовство, гневаясь на своих неблагодарных подданных… и на нового французского посла. К величайшему сожалению, король Генрих прислал вместо мессира де Ноая его зловредного брата, которого она имела все основания подозревать, так как он уже участвовал в заговоре против нее.

Во время первой аудиенции, после того как Мария, стиснув зубы, приветствовала французского посла в Англии, он посмотрел на нее с преувеличенным сочувствием:

– Ах, ваше величество, примите мои соболезнования по поводу того, что происходит в Риме.

Сбитая с толку, Мария удивленно спросила:

– Ну и что такого происходит в Риме?

– А разве ваше величество не в курсе? Тогда прошу меня извинить за то, что мне первому приходится сообщать вам неприятную новость. Король, ваш супруг, подал папе прошение аннулировать ваш брак.

У Марии застучало в висках, она почувствовала, что теряет сознание. Этого не может быть! Она бы узнала обо всем через свои обычные дипломатические каналы. Но что, если Филипп тайно связался с его святейшеством, а кто-то из Римской курии слил эту информацию? О, это было ужасно! Неужели она мало страдала?!

– Досужие сплетни, – взяв себя в руки, презрительно бросила Мария. – И меня поражает, что кто-то придает им значение.

Она с улыбкой отпустила де Ноая, после чего поспешила уединиться в своих покоях.

Кардинал Поул в очередной раз доказал свою незаменимость. Он был хорошим слушателем, и Мария всегда знала, что может облегчить душу, открывшись другу детства. Посетив в том июле Кентербери, она излила кардиналу свои страхи и сомнения по поводу Филиппа.

– Тем не менее я намерена как можно более терпеливо переносить невзгоды, – сказала Мария, когда они прогуливались по саду в тени собора.

– Увы, удел всех женщин – ждать дома, как завещал святой Павел, – заявил кардинал. – Задача мужа – получать, а женщины – сохранять.

– Но мы не сельские жители, – мягко напомнила ему Мария, – а войны Филиппа – это не мои войны. Его место здесь, рядом со мной. Англия нуждается в наследниках. Я уже сбилась со счета, сколько раз я ему об этом напоминала.

– Но он приезжает. Мадам, я уверен, что он приедет. У вас нет причин для беспокойства.

И все же Мария ничего не могла с собой поделать.

К тому моменту, как она вернулась в Лондон, ей удалось довести себя до состояния холодного бешенства по поводу пренебрежительного отношения мужа. Прибыв в Уайтхолл, она первым делом распорядилась снять портрет Филиппа со стены зала для заседаний. Советники изумленно уставились на нее, однако Марии было все равно. Когда портрет прислонили к стене, она злобно пнула картину, после чего вышла из зала, едва не сбив с ног одну из своих придворных дам, и громко воскликнула:

– Почему Господь посылает дурных мужей хорошим женщинам?!

Оставшись одна в своей спальне, она разрыдалась от унижения и стыда, что в присутствии посторонних позволила себе дать выход низменным порывам. Когда она наконец пришла в себя и, сев перед зеркалом, увидела свое отражение, то ужаснулась: она выглядела кошмарно – исхудавшей и осунувшейся. Как может Филипп любить жену, похожую на старую ведьму?

* * *

Август выдался удушающе жарким. Мария, не переносившая жару, в основном оставалась в своих покоях и не посещала заседания Совета. Даже при открытых окнах в комнатах не ощущалось ни дуновения ветерка, и в некоторые дни Мария ходила в одном халате. Она изо всех сил старалась правильно питаться и следить за собой, поскольку Филипп наконец написал, что скоро приедет. Марии хотелось ему верить. Она не видела мужа целый год, и ее уже начало тошнить от бесконечного ожидания. Она едва не завопила от отчаяния, когда посол в Брюсселе сообщил, что Филипп, вместо того чтобы поспешить к жене, покинул город, опасаясь чумы, и уехал в деревню.

Наступил сентябрь, а Филипп по-прежнему оставался за границей. Однако Марии пришло известие о Куртене, чье имя раньше частенько упоминалось в связи с различными заговорами, хотя и без каких-либо доказательств. Ей редко приходилось читать столь скорбную повесть. Куртене отправился из Брюсселя в Венецию, где вел себя вполне прилично. К несчастью, решив покататься на гондоле в лагуне, он попал в шторм, и его, промокшего до нитки, подобрало попутное судно. После этого происшествия у бедняги началась лихорадка, и он собрался отбыть в Падую, которая славилась отличными университетскими врачами, но перед самым отъездом упал с лестницы своей резиденции, в связи с чем путешествие получилось крайне дискомфортным. Посол Марии навестил Куртене в Падуе и, обнаружив, что тот, совершенно больной, мечется в жару, сразу же вызвал двух именитых врачей, однако состояние Куртене продолжало ухудшаться, и вот теперь он умер.

Посол подозревал, что Куртене отравили. Ходили слухи, что кто-то нанял испанских убийц, чтобы разделаться с ним. Мария в это не верила. Конечно, ей было жаль Куртене, но в то же время она чувствовала облегчение, что избавилась от противной занозы в виде одного из Плантагенетов.

– Господь в очередной раз явил высшую справедливость, – сказала она советникам.

Они глубокомысленно кивнули, явно думая о чем-то другом.

– Мадам, мы весьма озабочены тем, что отношения между Испанией и Святым престолом ухудшились, – заявил Паджет.

Первой мыслью Марии было то, что коварное заявление де Ноая, будто Филипп обратился к папе с просьбой аннулировать их брак, возможно, не соответствует действительности.

– Король делал все возможное, чтобы избежать открытой конфронтации, – заявила она.

– Увы, эти времена остались в прошлом. Когда он узнал, что его святейшество оказывает содействие французам в их попытке изгнать испанцев из Италии, его величество приказал герцогу Альбе оккупировать Папскую область, разграбить города и повесить их гарнизоны.

Мария онемела от ужаса.

– Это не наша распря, – наконец выдавила она, – но произошедшее ставит меня в безвыходное положение. Я не хочу портить отношения ни с мужем, ни со Святым престолом.

– Вам и не придется, – успокоил ее Паджет. – Мы призываем ваше величество сохранять нейтралитет.

Но как она могла? Она жена Филиппа и обязана во всем его поддерживать.

Мало-помалу она начала ощущать дующий из Ватикана холодный ветер, поскольку отношения Англии с Римом становились все более напряженными. Кардинал Поул, расстроенный возникшими разногласиями, написал королю письмо с настоятельной просьбой не воевать с Викарием Христа. К отчаянию Марии, Филипп проигнорировал письмо кардинала.

– Полагаю, мне стоит лично обсудить вопрос с королем. – Поул бросил на Марию сочувственный взгляд. – Какая жалость, что короля здесь нет! И в самом деле, столь продолжительное отсутствие начинает вызывать подозрения. Мадам, мне не хотелось бы его критиковать, но я волнуюсь за вас.

– Я ценю вашу доброту. – Марии стало трудно дышать: ах, если бы Филипп точно так же заботился о ее благополучии!

Этот разговор состоялся в Кройдонском дворце, где кардинал держал наготове королевские апартаменты. Расстроенная, она вернулась к себе и сразу увидела, что ее придворные дамы в ужасе смотрят на разбросанные в зале для приемов листовки.

– Мы обнаружили их прямо сейчас, когда вернулись с мессы, – сообщила Сьюзен.

– Какой кошмар! – Джейн Дормер чуть не плакала. – Не смотрите на них, мадам.

Но Мария, естественно, должна была это видеть. Она посмотрела, и ей стало дурно, так как перед ней был самый отвратительный образец подрывной пропаганды. На листовке она была изображена в виде уродливой старой ведьмы с обвисшими грудями, к которым присосались испанцы. Рисунок окружала надпись: «Maria Ruina Angliae»[6]. Увидеть себя, изображенной с такой жестокостью, было ужасно.

Боже милостивый, Филипп должен быть здесь! Она больше не в силах нести это бремя в одиночку.

Возможно, еще одно обращение к его отцу все изменит. Если Филипп к кому-то и прислушается, так это к Карлу. Приказав своим дамам убрать листовки, Мария села за письменный стол, перо буквально летало по бумаге.

Хочу попросить прощения у Вашего Величества за то, что осмелилась писать Вам в такое время, но я умоляю Вас принять во внимание то бедственное положение, в котором оказалась наша страна. Если король не приедет, чтобы исправить положение вещей, не только я сама, но и люди гораздо мудрее меня предвидят неминуемую катастрофу. Сейчас мною движет не личное желание лицезреть короля, хотя я страстно хочу, чтобы он был рядом со мной, а забота о благе моего королевства. Заклинаю Вас, уговорите его вернуться домой!

Впрочем, как вскоре после этого поняла Мария, Карл едва ли вообще получил ее письмо, поскольку он уже покинул Нидерланды и вернулся в Испанию, где удалился в монастырь, чтобы провести отпущенные ему дни в молитвах. Мария чувствовала себя обездоленной. Как жестоко в столь тяжелое время быть лишенной дружбы, защиты и советов Филиппа!

Хотя, возможно, кто-то все-таки видел ее письмо, ибо в октябре она с радостью узнала, что Филипп отправил некоторых своих придворных обратно в Англию. Мария сразу воспрянула духом. Ведь это могло означать лишь одно: что и он сам скоро вернется к жене. Ее оптимизм резко пошел вверх, когда в Лондон начали прибывать первые испанские гранды. Единственное, чего ей хотелось, – это чувствовать себя лучше. Однако душевные страдания, которые она испытала, взяли свое, сказавшись на здоровье. И когда в конце ноября кардинал Поул устроил при дворе грандиозный пир примирения, Мария не смогла присутствовать.

Тем не менее она была счастлива и, пребывая в этом новом для себя приподнятом настроении, даже сумела найти в своем сердце частицу тепла для Елизаветы. Мария решила, что нет необходимости держать сестру под пристальным наблюдением, и сообщила своим агентам в Хатфилде, что их услуги более не требуются. При этом она разрешила собственным слугам Елизаветы вернуться к своей хозяйке.

Филипп написал жене, что снова рассматривает кандидатуру герцога Савойского в качестве мужа для Елизаветы.

Было бы желательно выдать ее замуж за правителя-католика. Родовые владения герцога были захвачены французами, а потому он может оказаться более податливым в вопросе женитьбы. И он никогда не позволит Елизавете выказывать дружеское расположение королю Генриху или попытаться реставрировать в Англии протестантизм.

Мария прочитала письмо со смешанным чувством. Это был идеальный альянс, но почему Филипп так недвусмысленно давал ей понять, что планирует сделать, когда она умрет?

Она вызвала сестру в Лондон, чтобы обсудить предложение Филиппа. Судя по той помпе, с которой прибыла Елизавета, проехавшая верхом через весь город в сопровождении внушительной компании джентльменов в бархатных плащах и золотых цепях, она тоже смотрела в будущее. Очень легко завоевать популярность, будучи наследником, и очень трудно ее сохранить, когда, став монархом, тебе приходится принимать трудные решения.

Мария решила не устраивать официальной встречи, однако приняла Елизавету, как могла, приветливо и ласково. Сестры устроились перед камином в личных покоях королевы, и Мария сразу отметила элегантный покрой черного бархатного платья Елизаветы, подчеркивавшего ее стройную фигуру и выгодно оттенявшего огненно-рыжие волосы. Ох, Мария дорого бы дала, чтобы вернуть себе очарование юности! Рядом с сестрой она чувствовала себя старой, приземистой и слишком разряженной в пурпурном платье и с обилием драгоценностей.

Сразу после обмена новостями, Мария затронула вопрос брака с герцогом Савойским.

– Нет! – залившись слезами, воскликнула Елизавета. – Я вовсе не хочу замуж. Я лучше умру!

Увидев сестру в таком отчаянии, Мария растрогалась, хотя и удивилась подобной горячности, но при всем при том осталась непреклонна в своем намерении выдать Елизавету за правителя Савойи.

– Не могли бы вы хотя бы постараться обдумать предложение герцога?

– Нет, мадам, я не стану этого делать, – заявила Елизавета. – Я не могу!

– Быть может, вам сейчас следует отправиться в Сомерсет-хаус, где я приготовила вам жилье, и немного успокоиться, – предложила Мария. – Мы поговорим об этом позже.

* * *

Когда в начале декабря сестры встретились снова, Елизавета оставалась непреклонной, категорически отказавшись выходить замуж за герцога Савойского. На сей раз терпение Марии лопнуло.

– Замужество принцесс – это не вопрос их личных предпочтений! – рассердилась она. – Вы моя наследница, а потому выйдете замуж на моих условиях. И никаких возражений! Я сыта по горло вашими истериками.

– Вы не можете меня заставить! – вспыхнула Елизавета.

– Я ваша королева! – закричала Мария. – Вы обязаны мне подчиняться. Или вы хотите, чтобы я лишила вас права на престол через парламент?

– Вы не посмеете! – огрызнулась Елизавета; ее глаза под нависшими веками злобно сверкнули.

Что ж, так или иначе она сбросила маску.

– Еще как посмею! – Кровь бросилась Марии в голову. – Из Маргарет Дуглас получится прекрасная королева.

– Только не эта мегера! – фыркнула Елизавета. – Парламент вам не позволит. Наш отец специально исключил ее линию из Акта о престолонаследии и из своего завещания.

– Парламент принял, парламент и отменил, – напомнила сестре Мария. – А если вы продолжите вести себя в том же духе, я отправлю вас в Тауэр, чтобы остудить ваш пыл. Не вынуждайте меня это делать! На самом деле вам, пожалуй, лучше вернуться домой в Хатфилд.

Елизавета расхохоталась прямо ей в лицо:

– Мы обе знаем, сестра, что король не разрешит вам ни того ни другого. Так же, как и парламент.

– Убирайтесь отсюда, пока я не оторвала вам голову, и черт с ним, с Филиппом! – взвизгнула Мария, и Елизавета поспешно удалилась.

Нет, она, Мария, лишит ее права на престол! Непременно лишит, согласен на то Филипп или нет! Мария решительно направилась в библиотеку, где принялась лихорадочно рыться в книгах в поисках прецедентов. Она написала мужу, рассказав ему, что планирует сделать, и сообщив, что хочет получить юридическую консультацию. И Филипп молниеносно прислал ответ. Ничего подобного ей не следует делать, но она должна настоять на том, чтобы Елизавета вышла за герцога Савойского. Не могло быть и речи о лишении Елизаветы права на престол. Наоборот, Мария должна официально признать сестру своей наследницей. Хотя именно эта перспектива и страшила Марию больше всего.

* * *

Она все еще раздумывала, как ей быть, когда к ней вошел кардинал Поул:

– Мадам, я принес вам плохие новости. Я узнал через свои контакты в Риме, что папа Павел отказывается рассматривать какие-либо дела, касающиеся Англии, поскольку считает вас не меньше короля, вашего мужа, виновной в преступлениях простив Святого престола. Папа заявил, что вас обоих следует отлучить от церкви.

Разгневанная и в то же время напуганная, Мария вскочила на ноги:

– Это недопустимо! Я всегда была истинной дочерью Христа. Я объявила настоящий крестовый поход для искоренения ереси в нашем королевстве. И вот как его святейшество меня отблагодарил! Что ж, полагаю, пришло время, чтобы Англия присоединилась к Испании в ведении того, что, по моим соображениям, является войной.

Когда она написала Филиппу о своей обиде на Рим, это было именно то, чего он, собственно, больше всего и ждал от жены. В его письмах появилась непривычная теплота, и вскоре секретные агенты начали ежедневно курсировать между ним и Марией. К Рождеству большинство испанских придворных вернулись в Лондон в ожидании приезда своего господина. В приподнятом настроении, хотя и пытаясь отогнать недостойные мысли, что супруг просто использует ее для победы в войне, Мария переехала вместе со всем двором в Гринвич. И по просьбе Филиппа, наступив на свое самолюбие, пригласила Елизавету, которая должна была оставаться при дворе до его возвращения. Теперь в сердце Марии не было места для ревности, и она даже щедро одарила сестру золотой посудой, так как сейчас могла думать только о предстоящем воссоединении с мужем, а ее сердце пело от радости.

Впрочем, других поводов для радости у Марии практически не осталось. В королевстве зрело недовольство. Мария с горечью осознала, что подданные винят во всех своих бедах королеву, популярность которой неуклонно снижалась. Вспоминая о волне народной любви, вознесшей ее на престол, Мария не могла сдержать слез. Ведь она отнюдь не была виновата в трех неурожайных годах кряду и растущей безработице, вызванной огораживанием сельскохозяйственных земель при ее предшественниках. Марию приводило в ужас, что люди умирали от голода и недоедания, а казна пустела. Между тем она делала все, чтобы помочь своим подданным. Однако все считали обрушившиеся на королевство невзгоды Божьей карой, которая настигла Марию, и уже не скрывали, что видят в Елизавете свою спасительницу. «Господь милосердный, – молилась Мария, – ниспошли мне хотя бы одно дитя, лишь одного наследника для Англии, чтобы было кому продолжить мое великое дело, а люди увидели бы, что Ты действительно улыбаешься мне и все принимаемые мной меры – исключительно для общего блага!»

Тем не менее еретики продолжали упорствовать, а костры продолжали пылать. Мария не могла смириться с тем фактом, что для народа они вовсе не стали средством устрашения.

– Проследите за тем, чтобы мои служащие еще более ревностно наказывали преступников, – приказала она членам Совета, старясь не замечать их растерянных лиц.

Глава 38

1557 год

В январе король Франции Генрих II нарушил заключенное с Филиппом соглашение о перемирии и перешел в наступление на принадлежавший Габсбургам город Дуэ. Узнав об этом, Мария срочно созвала Совет и, выполняя свое обещание мужу, потребовала, чтобы Англия присоединилась к Испании в войне против Франции. Лорды пришли в ужас.

– Мадам, это невозможно! – громыхал Паджет. – Мы не можем позволить себе вести войну. Эта ссора нас не касается. Зачем нам разорять государство в интересах иностранных сил?

– Могу я напомнить вашему величеству, что Англия не связана договором об оказании поддержки королю в ведении его войн, – вмешался в разговор Арундел, заработав бурные аплодисменты.

Интересно, а чего они от нее ожидали? Долг жены – поддерживать своего мужа.

Мария приняла окончательное решение, получив письмо от Филиппа, который прозрачно намекнул, что его приезд в Англию будет зависеть от ее обещания объявить войну Франции. Понимая, что это ультиматум и она сама для мужа почти ничего не значит, Мария обещала уговорить Совет согласиться. Они должны согласиться! Это единственный способ заставить Филиппа вернуться. А кроме того, объявление войны было прерогативой королевы.

Когда она сообщила лордам о своем решении, они посмотрели на нее как на сумасшедшую.

– Ваше величество хочет окончательно разорить свое королевство? – спросил Паджет.

– До этого не дойдет, – сказала она. – Я уверена, что Англия и Испания общими усилиями одержат победу. Я считаю, что великая победа поднимет моральный дух в нашей стране.

Она покинула зал заседаний, не став слушать возражения советников. И сразу же отдала приказ строить новые корабли для укрепления флота, но воздержалась от объявления войны, опасаясь зайти слишком далеко перед лицом столь яростной оппозиции.

А затем наконец пришло известие, которого Мария ждала долгих восемнадцать месяцев. Филипп покинул Брюссель. Он уже был на пути в Англию.

* * *

Двенадцать дней спустя, получив сообщение, что корабль короля бросил якорь в Дувре, Мария, которая ждала мужа в Гринвиче, нетерпеливо мерила шагами галерею. Она приложила титанические усилия, чтобы казаться привлекательной: надела самое роскошное платье и даже позволила Сьюзен нанести на щеки немного румян. И в результате выглядела так хорошо, как никогда в жизни. Оставалось только молиться, чтобы у них с Филиппом все наладилось и он вернулся домой навсегда.

Часы пробили пять раз. Он скоро будет здесь!

Когда раздался грохот орудийного салюта, Мария подбежала к окну, чувствуя, как тревожно бьется сердце. К пристани причаливала королевская барка. Подобрав тяжелые юбки, Мария поспешно покинула галерею, сбежала по лестнице, выскочила во двор и прошла между рядами придворных туда, где стоял Филипп, ослепительный в черных бархатных одеждах с золотым шитьем. На глазах у зевак она бросилась мужу на шею и страстно поцеловала, наслаждаясь ощущением крепкого мужского тела, прижатого к ее сердцу. Окружившие суверенов люди приветствовали их ликующими возгласами и радостными криками: «Боже, храни короля и королеву!»

Когда Мария наконец отпустила мужа, тот бросил на нее изумленный взгляд.

– Ну и ну, мадам, я не ожидал столь теплой встречи! – поцеловав ей руку, воскликнул Филипп.

Если супруг и нашел ее непривлекательной, то не подал виду. Рука об руку они направились в сторону дворца. Но когда они подошли к парадному входу и Мария повернулась, чтобы еще раз насладиться овацией толпы, то сразу похолодела, обнаружив, что вслед за Филиппом с барки сошла лишь небольшая свита. Значит, он вовсе не намеревался надолго задерживаться в Англии.

В тот вечер за ужином Филипп раскрыл карты. Он приехал сюда в основном для того, чтобы обсудить совместную стратегию в войне с Францией и заключение брака Елизаветы с герцогом Савойским. Мария напрасно ждала хотя бы слова любви, ласки или благодарности за поддержку. Восхитительные блюда, которые она заказала, чтобы муж мог насладиться их изысканным вкусом, казались ей опилками. Не в силах проглотить ни кусочка, Мария положила нож и вилку. Филиппа явно не волновало, что советники жены были против участия Англии в войне на стороне Испании, и Мария не рискнула сказать ему, что предпочла бы не заниматься устройством бракосочетания Елизаветы с герцогом Савойским.

На следующий день Мария распорядилась, чтобы в ознаменование возвращения короля звонили все лондонские колокола, а в церквях исполняли «Te Deum». В Ричмонде она устроила в честь Филиппа роскошные торжества, для участия в которых на украшенной цветами королевской барке прибыла Елизавета. Затем король и королева с пышной свитой отправились верхом в Уайтхолл, Елизавета ехала рядом с ними. Прибытие наследницы престола вызвало у лондонцев оглушительный восторг, и Марии стоило больших трудов улыбаться как ни в чем не бывало. Она не могла дождаться, когда Елизавета вернется в Хатфилд.

Не успела Елизавета уехать, как королевская чета уже приветствовала при дворе Маргариту, герцогиню Пармскую, сводную сестру Филиппа, и его кузину Кристину Датскую, герцогиню Лотарингскую. Встретив гостей на лестнице Уайтхолла, Филипп провел их в зал для приемов и представил Марии. Она с интересом посмотрела на Кристину, которую в шестнадцать лет сватали за отца Марии, короля Генриха VIII, и которая удивила всех своим заявлением, что, будь у нее две головы, она с удовольствием предоставила одну из них в распоряжение его милости. Глядя на эту красивую энергичную женщину, Мария легко могла это вообразить.

Целью визита двух дам было забрать Елизавету и эскортировать в Савойю, чтобы выдать замуж за герцога Савойского. Однако Мария уже приняла решение, что этого брака не будет. Храбро встретив неприкрытый гнев Филиппа, она осталась тверда в своем решении, что сестра не прибудет ко двору и не примет герцогинь в Хатфилде. Оказавшись наедине с мужем, Мария сказала ему, что ей нужно время, чтобы уговорить Елизавету настроиться на замужество.

Присутствие при дворе прелестной Кристины напрягало Марию: она не могла не заметить восхищенных взглядов, которые бросал на кузину Филипп. Мария, давно опасавшаяся, что супруг может влюбиться в другую женщину, сгорала от ревности, глядя, как он танцует с герцогиней и каким оживленным становится в ее обществе. Но явных оснований для претензий вроде бы не имелось. Разве это не было обычной любезностью по отношению к прибывшей с визитом королевской особе?

Мария чувствовала недомогание. Она по-прежнему плохо спала, и у нее постоянно болели зубы. Ожидания, что приезд мужа излечит меланхолию, не оправдались: она все еще находилась в подавленном настроении. В тиши своей спальни она дала волю слезам, поскольку радостные надежды на второй медовый месяц рухнули. Она втайне проконсультировалась со своими врачами, и те распорядились пустить ей кровь из ноги, чтобы избавиться от дурных телесных жидкостей, но Марии не стало лучше. На самом деле после всех манипуляций она стала еще более бледной и изможденной.

Впрочем, она не могла обвинить Филиппа в пренебрежении супружескими обязанностями. Он регулярно посещал супружеское ложе, не хуже жены понимая насущную необходимость подарить королевству наследника престола. Однако сам процесс зачатия, отнюдь не похожий на акт любви, был коротким и деловитым, а Марии всегда хотелось большего. И она молила Бога, чтобы Он хотя бы позволил ей зачать ребенка.

Если для Марии, как для женщины, бесплодие было просто личным горем, то для королевы это считалось позором, свидетельством того, что Господь отвернулся от нее, лишив своей милости. Казалось, никто не верил в способность Марии иметь детей, и она видела, как день ото дня падает ее авторитет у придворных и соответственно уважение к ней окружающих. Она постоянно переживала из-за престолонаследия. Для поддержания стабильности в стране было жизненно важным решить этот вопрос, однако она никак не могла заставить себя официально признать Елизавету наследницей престола.

– Мне невыносимо думать, что незаконнорожденный ребенок преступницы, казненной, как обычная шлюха, может унаследовать мой престол, – однажды ночью призналась Мария мужу, когда они лежали в темноте.

– Но парламент признал ее вашей наследницей, – пробормотал Филипп. – У нее сильная позиция.

«И все благодаря вам!» – едва не вырвалось у Марии. Филипп с самого начала защищал Елизавету.

– Она пользуется народной любовью, – безжалостно продолжил Филипп.

– Люди ее не знают! – прошипела Мария. – Она высокомерная гордячка. Она отлично знает, кем была ее мать, но не считает себя ниже меня. Она кичится нашим отцом и, как мне сказали, постоянно твердит, что больше похожа на него, чем я. Это недопустимое оскорбление, особенно учитывая разговоры, что она, возможно, вообще не его дочь!

– Вы ведь в это не верите. Да? – устало спросил Филипп. – Она очень похожа на короля Генриха на его портретах.

Мария резко повернулась к мужу:

– Почему вы вечно ее защищаете?

– По-моему, куда разумнее немного к ней подластиться.

Мария собралась было отпустить саркастическое замечание, но ей не хотелось злить мужа или выглядеть сварливой. Больше всего на свете она боялась, что он снова ее покинет. Она даже боялась думать об очередном расставании.

Повернувшись к мужу, она накрыла его ладонь своей рукой, страстно желая, чтобы он снова сжал ее в объятиях, прошептал слова любви и разделил с ней те неповторимые минуты близости, которой они когда-то наслаждались. Но он уже заснул.

* * *

Не пробыв в Англии и недели, Филипп начал настойчиво требовать от жены, чтобы она объявила войну Франции.

– Вы обещали мне это сделать, – напомнил он.

– Я знаю, – ответила Мария, скрывая испуг; она предвидела, что встретит упорное сопротивление своих советников, решительно настроенных против втягивания Англии в войну. – Но тут необходимо учесть массу вещей.

Филипп смерил жену сердитым взглядом:

– Мария, если вы сейчас меня подведете, я, пожалуй, уеду в Брюссель. Уеду и больше уже не вернусь.

– Нет! – в ужасе воскликнула она. – Я постараюсь настоять на своем. Клянусь!

Мария созвала Совет и в присутствии Филиппа выдвинула аргументы в пользу объявления войны. Лорды с серьезным видом выслушали ее, но попросили время на размышление. Два дня спустя Мария вошла в зал заседаний и по вытянутым лицам советников сразу поняла, что их ответ ей не слишком понравится.

В роли спикера, как всегда, выступил Паджет:

– Мадам, Англия не может и не должна быть втянута во внешний конфликт.

Она привела им все доводы, которые только могли прийти ей в голову, все больше возбуждаясь и постепенно впадая в отчаяние. Без поддержки лордов она едва ли сможет объявить войну. Но они оставались непреклонны.

Мария не осмеливалась поднять глаза на Филиппа. Она боялась его гнева. После заседания он отвел жену в сторону.

– Я действительно сожалею, – пролепетала она. – Мне нужно больше времени, чтобы уговорить их.

Филипп окинул ее скептическим взглядом:

– Вы должны встретиться с каждым из них с глазу на глаз, при закрытых дверях. Объясните им, что Англии необходимо вступить в войну. Припугните их смертью или потерей добра и земель, если они не исполнят нашей воли.

Опасаясь, что супруг покинет ее, если она откажется, Мария сделала все так, как он наказывал. Она не любила сыпать угрозами и боялась оттолкнуть от себя советников, и все же Филипп был у нее на первом месте.

* * *

В апреле она снова уступила его требованиям и вызвала Елизавету ко двору, поскольку Филипп не оставлял намерения выдать ее за герцога Савойского.

– Я могу взять Елизавету с собой в Брюссель, когда поеду туда, – заявил Филипп, вселив страх в сердце жены.

Однако Елизавета в очередной раз наотрез отказалась выходить замуж. Она знала, что Совет никогда не разрешит увезти наследницу престола за границу, даже если у нее или у Марии возникнет такое желание.

– Она подчинится, – сказал жене Филипп. – Я пообещаю Елизавете, что если она согласится выйти за герцога Савойского, то вы подтвердите ее право на престол.

Марию бросало в дрожь от перспективы подобного разговора. Впрочем, ей не стоило волноваться, ибо Елизавета продолжала упорствовать.

– Не сомневаюсь, что герцог будет счастлив приехать сюда и жить с вами в Англии, так как у него нет собственных земель, – начиная терять терпение, увещевал ее Филипп.

Елизавета в отчаянии посмотрела на сестру.

– Не уверена, что герцог – самая подходящая пара для моей сестры, – заметила Мария.

Филипп сердито посмотрел на жену:

– Ну а я уверен. Потворствуя сестре в ее капризах, вы пренебрегаете своей обязанностью повиноваться мне как вашему мужу.

Марии стало трудно дышать.

– Очень хорошо, – пробормотала она и повернулась к Елизавете, которая была похожа на попавшего в ловушку зверька. – Вы слышали, что сказал король.

– Нет, я этого не сделаю! – вскричала Елизавета. – И вы меня не заставите.

– Это правда, – подтвердила Мария. – Никто из нас не может заставить ее выйти замуж против воли.

Однако Филипп оставался непреклонен:

– Вы должны приказать Елизавете сделать то, что ей велено. Вы королева.

Теперь настала очередь Марии в отчаянии смотреть на Елизавету:

– Вы слышали, что говорит его величество. Вы ведь не откажетесь повиноваться ему? Сделайте это, хотя бы ради меня.

– Мне очень жаль, мадам, но я вообще не желаю выходить замуж, – заявила Елизавета. – Даже если мне предложат самого прекрасного принца во всей Европе!

У Марии сразу на душе стало легче, но, опасаясь гнева Филиппа, она отпустила сестру, прежде чем тот успел хоть что-то сказать.

– Она выйдет замуж за герцога Савойского! – рявкнул Филипп, когда Елизавета ушла.

– Позвольте ей свыкнуться с этой мыслью. – Мария понимала, что просто тянет время.

Уже в конце апреля она навестила Елизавету в Хатфилде, где получила королевский прием с разнообразными увеселениями. Сестры вместе посмотрели травлю медведя и пьесу на латинском языке в исполнении мальчиков из школы собора Святого Павла. Затем Елизавета продемонстрировала свое искусство игры на вёрджинеле. Неожиданно Мария поймала себя на том, что получает удовольствие от визита. Сестры, объединенные общей идеей неприятия брака с герцогом Савойским, уже много лет не были так близки.

Вернувшись ко двору, Мария с облегчением попрощалась с герцогинями из дома Габсбургов. Однако Филипп по-прежнему пребывал в мрачном настроении. Затем Марии сообщили, что Анна Клевская смертельно больна. Мария, терзаемая чувством вины из-за того, что отдалилась от Анны после темного дела с восстанием Уайетта, – как можно было подумать, что она хоть как-то замешана в заговоре? – передала в распоряжение мачехи дворец в Челси. Дворец находился в сельской местности неподалеку от Темзы, и Анна имела возможность любоваться из окна чудесным садом, который в это время года казался особенно красивым. Мария с удовольствием навестила бы мачеху, но та была слишком слаба, чтобы принимать посетителей.

* * *

Однажды в конце мая Филипп вихрем ворвался в кабинет Марии.

– Папа отлучил меня от церкви! – возмущенно воскликнул он.

Мария в ужасе уставилась на супруга:

– Нет! Нет!

– И это еще не все. – Он побарабанил пальцами по письменному столу, что было признаком наивысшей точки кипения. – Папа отозвал всех своих легатов, включая кардинала Поула, из всех моих земель и доминионов.

Мария непроизвольно зажала рот рукой. Отлучение от церкви – самое страшное наказание для христианина. Она попыталась собраться с мыслями и представить, чем обернется для Филиппа отлучение от церкви и вечное проклятие. Теперь он не имел права ходить к мессе, исповедоваться и причащаться. Если она, Мария, родит ему наследника, отец не сможет присутствовать на крещении, а если паче чаяния он умрет, его тело останется непогребенным. Он не мог быть коронован. Мария со смятением поняла, что ей придется выбирать между покорностью мужу, согласно данному ею обету, и повиновением наместнику Бога на земле.

И тут до Марии дошло, что Господь подсказал ей способ разрешения жестокой дилеммы. Теперь Англия будет вынуждена занять ту или иную сторону. Не могло быть и речи о сохранении нейтралитета. Решение было тяжелым, но любовь к Филиппу взяла верх.

– Мы объявляем войну! – встав с места, заявила Мария.

Филипп поймал взгляд жены, наконец-то они были заодно.

Мария призвала лордов подчиниться. Они с Филиппом написали папе письмо протеста против несправедливого обращения с кардиналом Поулом, лишенным статуса легата, напомнив его святейшеству обо всех добрых делах кардинала на благо Церкви. Они предупредили папу, что без Поула благополучие Церкви в Англии окажется под угрозой. Совет написал папе в том же ключе, выразив в письме желание предотвратить войну и подчеркнув, что кардинал всегда был сторонником мира. Все рассчитывали, что папа поддастся давлению и оставит Поула легатом. Совет между тем продолжал упорствовать и противиться объявлению войны.

– Король будет финансировать военные действия из собственных средств, – заверила лордов Мария.

Однако Совет решительно отказывался подчиняться. И тут Божественное провидение сыграло Марии на руку: до нее дошло известие, что Томас Стаффорд, один из отпрысков династии Плантагенетов, вторгся в Йоркшир. Незначительный инцидент, который можно было легко разрешить, пока Совет не получил разведданные, что нападение было инспирировано французами. В тот самый день она отправила ко французскому двору герольда бросить перчатку королю Генриху.

Обрадованный Филипп тут же начал готовиться к наступлению, его с энтузиазмом поддержали молодые английские аристократы, жаждущие военной славы, а также помилованные преступники Генри Дадли, сэр Питер Кэрью и сэр Джеймс Крофтс, алчущие получить шанс для реабилитации. Флот, усиленный по приказу Филиппа двумя новыми кораблями «Филипп и Мария» и «Мэри Роуз» – последний был назван в честь затонувшего двенадцать лет назад у берегов Саутгемптона прославленного военного корабля короля Генриха VIII, – был приведен в боевую готовность. Верный своему слову, Филипп послал в Испанию еще за одной флотилией и сундуками с золотом, чтобы компенсировать расходы английской казны. Филипп был здесь, там, везде… и Мария чувствовала, что супруг уже покинул ее, ибо, как только придут испанские корабли, он немедленно уплывет, чтобы принять участие в войне.

Однако она также понимала, что ему необходимо было уехать. Папа римский, оставшись глухим к ее мольбам, отказался восстановить кардинала Поула в должности легата и назначил на его место фра Уильяма Пето. Мария хорошо знала Пето, исповедника королевы Екатерины и ее самой, когда она была ребенком, сосланного за проповеди против Великого дела короля. Пето вернулся в Англию, когда Мария стала королевой, и теперь ушел на покой, удалившись в восстановленный монастырь ордена францисканцев. Она подозревала, что старику хотелось становиться папским легатом не больше, чем ей иметь другого человека на месте кардинала Поула, в советах которого она будет отчаянно нуждаться.

Фра Пето был благочестивым и хорошим человеком, но сейчас, в свои восемьдесят с хвостиком, он уже начал выживать из ума. В ярости от этого назначения, Мария не пустила в Англию папского нунция. По мнению Марии, папа руководствовался исключительно мстительностью и завистью – чувствами, несовместимыми с его ролью наместника Христа на земле.

Мария вызвала к себе кардинала.

– Я не разрешаю вам покинуть Англию, – заявила она. – Вы еще не получили бумаги об отзыве из Англии, а значит, вас нельзя обвинить в неповиновении Святому престолу. А уж я постараюсь сделать так, чтобы эти бумаги до вас не дошли.

Кардинал явно пребывал в сомнениях, поскольку был честным человеком. Тем не менее он согласился остаться. Затем они узнали, что папа назначил Пето кардиналом, но старик отказался от этой чести и вернул в Рим красную шапку.

* * *

Двадцатого июня возвращающаяся испанская флотилия была замечена в Канале, и Мария с тяжелым сердцем смотрела на то, как Филипп уже всерьез готовится к отъезду. Все, пришло время прощаться, и, к сожалению, слишком рано.

Супруги покинули Уайтхолл в начале июля и направились в Дувр. По дороге туда они ночевали в Ситтингборне и Кентербери и каждую ночь делили ложе в надежде зачать наследника. Мария молилась о том, чтобы в оставшееся время услышать хотя бы слово любви. Но, сделав свое дело, Филипп сразу начинал думать о другом:

– Очень важно, чтобы Елизавета вышла замуж за герцога Савойского. Только представьте, что произойдет, если она выберет супруга по своему вкусу. Это потрясет все королевство. Так что не мешкайте и продолжайте действовать в данном направлении.

– Я вас поняла, – прошептала Мария. – И сделаю все, что в моих силах.

Однако она не спешила браться за дело. Прямо сейчас она вообще не понимала, как сможет жить без Филиппа.

Глава 39

1557 год

Ложиться спать не имело смысла. На рассвете Мария с помощью фрейлин надела самое роскошное платье из пурпурного бархата с золотым шитьем. Супруг должен был запомнить ее красивой. Филипп уже поджидал жену, ему не терпелось уехать. Было около трех утра. Они прошли к причалу, где стоял готовый к отплытию испанский флагманский корабль. Филипп посмотрел на жену, словно только сейчас вспомнив, что она здесь, после чего обнял и поцеловал. Она прильнула к мужу, не в силах отпустить, понимая, что, возможно, им больше не суждено увидеться. Марии так много нужно было ему сказать, но язык будто присох к нёбу, да и вообще она боялась, что супруг не ответит ей взаимностью, а этого она хотела меньше всего.

– Да хранит вас Бог! – произнес Филипп, поцеловав жену в губы.

– Пусть Он вернет вас целым и невредимым домой ко мне, – наконец обретя дар речи, прошептала Мария. – Я молюсь, чтобы Он ниспослал вам быструю победу.

Глотая слезы, она смотрела, как Филипп садится на корабль, и осталась стоять на пристани, глядя, как корабль поднимает якорь и гордо уплывает в ночную тьму.

Неделю спустя, когда Мария подписывала приказы на сожжение еще большего числа еретиков, Паджет сообщил ей, что Филипп вызвал к себе всех оставшихся в Англии испанских придворных. У Марии упало сердце: она поняла, что муж не намерен в ближайшее время к ней возвращаться. Хотя, быть может, он считал, что война так скоро не закончится. С этим еще можно было справиться: тут уж ничего не поделаешь. Нет, страшнее всего было подозрение, что Филипп уехал навсегда.

Впрочем, одна вещь все-таки вселяла надежду. Филипп оставил жене своего исповедника, отца Фреснеду, наверное для утешения, – по крайней мере, поначалу она так и думала. Однако когда Мария поняла, что священник получил инструкции следить за тем, чтобы она продолжала выполнять волю Филиппа, то пришла в отчаяние, а затем рассердилась.

– Нет, я не стану признавать леди Елизавету своей наследницей! – отрезала она. – Елизавета не является ни моей сестрой, ни дочерью короля Генриха.

Мария и сама в это не вполне верила, однако успешно отметала все доводы против.

– Но, мадам, по крайней мере проявите к ней свою благосклонность. Ради спокойствия в вашей стране.

– Нет, – повторила Мария. – Она дочь бесчестной женщины, которая грубо нарушила права моей матери-королевы и мои тоже.

Отпустив священника, Мария разразилась слезами отчаяния, ибо сопротивление воле мужа наверняка не поможет его вернуть. Она написала Филиппу письмо, где попыталась объяснить, что с открытой душой выслушивала все его аргументы, при этом понимая, что была права. «Это то, что хранит моя совесть и хранила все двадцать четыре года» – ровно столько, сколько Елизавета жила на этом свете.

Фреснеда настаивал. Велеречивый, образованный, он нередко находил более веские аргументы, чем у Марии, но она твердо стояла на своем. И даже когда Филипп посетовал в письме на упрямство жены, дав ей понять, что чрезвычайно ею недоволен, она сохраняла решимость, рассчитывая на то, что, на ее счастье, Филиппу скоро будет не до проблем Англии.

* * *

В июле Совет получил донесение от английского посла в Ватикане с предупреждением, что папа выдвинул против кардинала Поула обвинение в ереси, а именно в том, что Поул является секретным агентом Филиппа. Теперь кардинал должен быть арестован сразу же по приезде в Рим.

– Посол доложил, что кардинал Мороне, ваш близкий знакомый, в мае был задержан инквизицией по обвинению в ереси, – сообщил Паджет кардиналу Поулу. – И папа дал ясно понять, что считает ваше преосвященство тоже виновным.

– Папа прекрасно знает, что у него нет причин меня отзывать, – сказал Поул. – И надуманное обвинение в ереси дает ему возможность это сделать.

– Однако он велел инквизиции начать расследование вашей деятельности.

– Это абсурдно! – взорвался кардинал. – Я действительно поддерживал проведение реформ внутри Церкви, но моя ортодоксальность никогда не ставилась под сомнение, и я никогда не давал для этого повода.

– Папа, похоже, считает, что вы тайно работаете на короля, который хочет его уничтожить.

– На самом деле я боюсь, что его святейшество лишается рассудка! – воскликнул Поул. – Я попрошу кого-нибудь из клириков изложить свое мнение по моему делу.

Мария лично написала письмо папе Павлу IV, выразив свое негодование и недоумение по поводу того, как он мог предпринять подобные действия против кардинала.

Он не дал Вашему Святейшеству ни малейшего повода для обвинения в преступлении и имеет длинный список выдающихся заслуг в деле служения Церкви Англии. Он не заслуживает того, чтобы его отзывали столь унизительным образом.

В воинственном настроении Мария отправила Пембрука с отрядом семь тысяч человек на помощь Филиппу, который осадил город Сен-Кантен на севере Франции. Вскоре после этого стало известно, что войска Филиппа разгромили французскую армию, посланную королем Генрихом для поддержки осажденного города. Получив радостное известие, Мария поспешила в часовню возблагодарить Господа. Филипп будет победителем. Она чувствовала это всем своим существом.

Радость сменилась печалью, когда она узнала, что скончалась Анна Клевская. Полная раскаяния, Мария распорядилась с большой помпой похоронить Анну в Вестминстерском аббатстве, а затем вызвала в Англию одного из ее соотечественников, поручив ему сделать пышное надгробие.

* * *

Филипп ворвался в Сен-Кантен и захватил его. В Англии Мария снова горячо возблагодарила Господа за чудесную победу и помолилась, чтобы событие это подняло ее популярность у подданных. Однако ничего подобного почему-то не наблюдалось, несмотря на известия о взятии новых городов и крепостей по ту сторону Канала.

О том, что произошло потом, Мария узнавала постепенно, и с каждым поворотом событий ее душа уходила в пятки. Папа, пришедший в ярость от победного шествия Филиппа, отрекся от него, после чего Филипп приказал герцогу Альбе идти маршем на Рим и принудить его святейшество к миру. Действуя по инструкциям короля, герцог упал к ногам папы и попросил прощения за вторжение на его земли, не оставив папе иного выхода, как принять условия Филиппа. В итоге с большим трудом был заключен мир, и Мария приказала, чтобы в Лондоне везде пели «Te Deum». К октябрю доблестные войска Пембрука были уже на пути домой, а армия Филиппа подыскивала место для зимнего расквартирования. Филипп, похоже, не собирался возвращаться в Лондон.

Мария, пребывавшая в глубоком унынии, с ужасом узнала, что папа отказался снять обвинения против кардинала Поула, проигнорировав отправленные королевой слезные письма. Похоже, его святейшество убедил себя, что Поул является тайным лютеранином и многие годы участвовал в предательских заговорах против Церкви. Тем не менее по причинам, ведомым лишь ему одному, папа воздерживался от решительных действий и открыто не выдвигал новых обвинений против кардинала.

– Он, должно быть, понял, что я никогда не позволю вам поехать в Рим, чтобы предстать перед церковным судом, – сказала Мария Поулу.

Поул окинул Марию печальным взглядом:

– Мадам, я бы хотел, чтобы он выдвинул обвинения, потому что теперь надо мной до конца жизни будет нависать угроза обвинения в ереси.

Мария взяла кардинала за руку:

– Мой дорогой друг, пусть это вас не тревожит. Бог правду видит, и я буду вашей защитницей.

* * *

Со времени отъезда Филиппа прошло уже полгода. В это время у Марии начались перебои месячного цикла, а затем месячные вообще прекратились. Когда она наконец призналась своим фрейлинам, они поинтересовались, не беременна ли она.

– Случается, что на ранней стадии женщины немного кровят, – сказала Сьюзен.

Мария постепенно убедила себя, что, возможно, Сьюзен права. Она немного подождала, но крови по-прежнему не было. Пощупав живот, она обнаружила небольшую припухлость. На седьмом небе от счастья, Мария приняла правду. Она наконец понесла! Господь удостоил ее великим даром, и на сей раз Он ее не подведет. Ведь если хоть что-то и может вернуть Филиппа домой, то именно это!

Объявив, что действительно ждет ребенка, Мария уточнила, что сейчас абсолютно уверена в своем положении. Придворные осыпали ее поздравлениями, хотя на некоторых лицах был написан неприкрытый скепсис. Без сомнения, кое-кто полагал, что никакого ребенка нет и в помине и она, как и в прошлый раз, занимается самовнушением. Поэтому она во всеуслышание заявила, что у нее имеются однозначные признаки беременности. По ее расчетам, дитя должно было родиться в марте.

Филипп без задержки ответил жене, выразив свое чрезвычайное удовлетворение.

Невозможно выразить словами, какую радость мне доставила Ваша весть, ибо это то, чего я желал больше всего на свете, и то, что имеет величайшее значение для религии и благополучия государства. И я возношу благодарность Всевышнему за милость, которую Он мне оказал.

Ответ Филиппа не был таким нежным, как хотелось Марии. Возможно, Филиппа тоже мучили тайные сомнения, или, возможно, он решил, будто это уловка, чтобы заставить его вернуться к жене. «Но я жду ребенка, действительно жду», – уговаривала она себя, изучая свое отражение в зеркале. Она по-прежнему выглядела худощавой, однако буквально физически ощущала, как под жесткими юбками зреет плод. И уже считала недели до марта.

1558 год

В ту зиму началась эпидемия инфлюэнцы, которая стремительно распространилась на всю страну, унося множество жизней. Зараза пришла из Европы годом ранее, отправив очень многих на вечный покой. У пораженных тяжелым недугом наблюдалась ломота в суставах, головная боль и лихорадка. Придворные врачи были обеспокоены, поскольку болезнь могла привести к выкидышам, и Мария, вняв их советам, старалась по возможности не покидать свои покои.

Зима также повлекла за собой естественное затишье в боевых действиях за границей. Мария надеялась, что весной произойдет окончательная победа и военные действия закончатся. Но однажды в начале января ее неожиданно разбудила Сьюзен, сообщившая, что советники желают срочно ее видеть. У Марии екнуло сердце, ей показалось, будто ребенок толкнулся в животе, когда заспанные фрейлины стали надевать на нее отделанный мехом халат и расчесывать волосы.

Лорды с мрачными лицами ждали королеву в зале для приемов.

– Ваше величество, мы приносим свои извинения за то, что нарушили ваш покой, но французы только что осуществили внезапное нападение на Кале и взяли его.

Мария едва не потеряла сознание:

– Пресвятая Богородица, только не Кале! Более тяжелого удара Англия еще не переживала.

Кале был последним бастионом империи Плантагенетов во Франции, который принадлежал Англии более двухсот лет.

Сгорая от унижения, Мария тяжело опустилась на трон. То, что при ней Англия потеряла Кале, не укладывалось в голове. Было сложно осознать полученное известие, но еще сложнее – представить себе реакцию подданных. Она знала, что до конца жизни запомнит это событие как самый крупный провал своего правления. И винить ей оставалось только себя: если бы она не пренебрегла советами своих лордов и не позволила втянуть Англию в войну, которую вел ее муж, такого бы не случилось. Именно ей придется нести все бремя позора, и совершенно справедливо.

Мария не осмеливалась посмотреть лордам в глаза, опасаясь прочесть в них упрек или что-нибудь похуже.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила она. – У нас наверняка есть ресурсы, чтобы вернуть город.

– Мадам, мы безотлагательно рассмотрим этот вопрос, – ответил Паджет, однако его слова прозвучали не слишком оптимистично.

И действительно, как и боялась Мария, утром выяснилось, что в казне недостаточно средств, чтобы отвоевать Кале. Теперь весь христианский мир увидит слабость королевы Англии.

Потеря Кале стала катастрофой, что было далеко не единственное бедствие, обрушившееся на страну. Несмотря на первый хороший урожай за много лет, положивший конец голоду, королевство находилось в отчаянном положении.

– Я еще никогда не видел наше государство столь слабым в том, что касается его мощи, денег, людей и природных богатств, – обращаясь к Марии на заседании Совета, обвинительным тоном заявил Паджет. – Я люблю свою родину и своих соотечественников, но мне стыдно как за страну, так и за ее жителей. Мы видим одни лишь преступления, предательство, мятежи, ересь, разорение и болезни, а теперь мы к тому же потеряли нашу зарубежную твердыню. Мадам, ваши подданные удручены и измучены. Правосудие не исполняется. Люди нарушают порядок. Они протестуют против законов о ереси. Все очень дорого. Мы в состоянии войны с Францией, и у нас конфликт с шотландцами. Король Франции угрожает нашему государству. За границей у нас нет надежных союзников.

Ошеломленная этой вспышкой, Мария уставилась на Паджета. Все было правдой. Но как такое могло произойти, если она всегда старалась поступать правильно и желала своим людям только добра?

– Тогда как нам исправить положение? – спросила Мария.

– Положите конец этой безумной войне, – твердо заявил Паджет. – Король даже пальцем не шевельнул, чтобы спасти Кале, тогда почему мы должны сражаться за короля в его войнах?

Мария с удовольствием возразила бы Паджету, так как меньше всего ей хотелось сообщать Филиппу о том, что отзывает свои войска, но она знала, что ступила на зыбкую почву.

Поэтому она вздохнула с облегчением, получив письмо от мужа, сообщавшего, что он фактически сделал все возможное за столь ограниченное время, чтобы предотвратить катастрофу.

Французы атаковали слишком внезапно. У меня нет слов, чтобы выразить свою печаль по поводу потери Кале.

По мере распространения новостей Мария все больше подвергалась поношению. Арундел швырнул на стол в зале заседаний Совета пачку крамольных памфлетов, в которых королева описана как абсолютная губительница своих подданных, любительница иностранцев, женщина, предавшая Господа и свою страну, гонительница святых. У Марии округлились глаза.

– Кто это написал? И кто это опубликовал?

– Увы, мадам, мы не знаем. Подобных листовок очень много.

– Прикажите стражам правопорядка удвоить усилия по выявлению смутьянов. Я не потреплю подобных наветов! – Мария не могла подавить боль, причиненную анонимным пасквилянтом.

Эпидемия по-прежнему бушевала, унося все больше жизней, что давало протестантам основание утверждать, что Господь Бог наслал на страну мор с целью покарать королеву за ее грехи. Грустные размышления Марии прервал приход графа де Ферия, которого Филипп послал в Англию для того, чтобы от его имени официально поздравить королеву с беременностью. Де Ферия, смуглый суетливый коротышка, бесцеремонно уставился на живот Марии, тем самым приведя ее в смущение.

Мария довольно быстро поняла истинную цель визита графа.

– Мой господин просит ваше величество отправить дополнительные военные силы во Францию, – к ужасу Марии, заявил граф.

Быстро опомнившись, Мария ответила:

– Я обсужу этот вопрос с моим Советом. Сейчас для меня самое главное, чтобы его величество вернулся ко мне с победой, и как можно скорее.

Марии, в ее состоянии, постоянно нездоровилось. Все было иначе, чем в прошлый раз. Потому-то она и решила, что сейчас действительно понесла. Ее тошнило в неурочное время, живот пучило. Ребенок вел себя смирно, хотя время от времени ворочался. Она его чувствовала – твердый комок внутри тела. По правде говоря, она была раздавлена своими невзгодами и не выдерживала гнета королевских обязанностей. Двор стал источником раздоров, Совет раскололся из-за разногласий, и Марии приходилось самой всех контролировать, но мешало недомогание.

И уж совсем некстати оказался визит сестры в конце февраля. Однако Мария вполне любезно приняла Елизавету, которая преподнесла ей собственноручно сшитое приданое для новорожденного.

– Это для вашего маленького плутишки, – улыбнулась она. – Я не могла не приехать. Хочу быть здесь, когда он появится на свет.

Мария явно не горела желанием, чтобы сестра находилась рядом, но не решилась ее отослать.

Наступил март, и королева в ожидании родов уединилась в своих покоях. Ей сообщили, что умер фра Пето. Кардинал Поул по-прежнему оставался в Англии, но его здоровье пошатнулось, и он больше не мог помогать королеве советами в тяжком деле управления Англией. И это в самый неподходящий момент!

Филипп регулярно писал, заботливо справляясь о здоровье жены. Он уговорил ее подстраховаться и составить завещание. Это напугало Марию. Неужели он опять, как и тогда, думает, что она может умереть в родах? В конце марта последняя воля королевы была изложена. А вот ребенок так и не появился. И она уже начала волноваться.

Она оставила королевство прямым наследникам, назначив Филиппа регентом в случае, если она умрет до того, как ребенок достигнет совершеннолетия.

Я оставляю своему супругу свою главную драгоценность, любовь моих подданных, в придачу к тем драгоценностям, что он подарил мне на свадьбу.

Филипп и Поул должны были стать ее душеприказчиками. В конце завещания был представлен длинный список щедрых посмертных даров, предназначенных лондонским беднякам, нуждавшимся ученым и узникам.

Пришел апрель, ветреный и холодный, дни тянулись унылой чередой без каких-либо признаков скорых родов. Между тем король Швеции отправил в Англию специальное посольство, предложив своего сына Эрика, герцога Финляндского, в мужья принцессе Елизавете. Мария распорядилась узнать у сестры, что та думает об этом предложении, и получила категоричный ответ: Елизавета вообще не намеревалась выходить замуж, она решила остаться девственницей.

«Неужели столь стойкий отказ от брачных уз объясняется девичьей застенчивостью?» – удивлялась Мария. Трудно было поверить, что сестра не хочет выходить замуж, особенно за столь высокородного жениха.

Узнав о предложении короля Швеции, Филипп написал жене письмо с претензией, что ей надлежало содействовать браку сестры с герцогом Савойским. Елизавете пора, писал Филипп, отказаться от своих возражений. Мария согласилась лишь на то, чтобы представить вопрос на рассмотрение парламента, поскольку понимала, что ни палата лордов, ни палата общин не санкционируют брак по принуждению. Однако ее чрезвычайно расстроил холодный тон мужа. Ведь с его стороны было крайне неделикатно в такой момент волновать жену семейной ссорой. Со слезами на глазах она ответила Филиппу:

Я униженно прошу Вас оставить это дело до Вашего возвращения. Так как в противном случае Вы на меня прогневаетесь, что будет для меня хуже смерти, ибо я, к своей величайшей печали, слишком часто чувствовала на себе Ваш гнев.

Филипп проигнорировал мольбы жены, и Мария, расстроенная и оскорбленная, решила посодействовать принятию предложения шведского принца. На дворе уже стоял май, и, хотя живот Марии по-прежнему оставался раздутым, у нее начались кровотечения, отчего сразу возник резонный вопрос: неужели это выкидыш? Врачи сказали «нет», хотя и не смогли объяснить, что конкретно произошло; как бы то ни было, ребенка не будет.

Марии пришлось собрать все запасы христианского смирения, чтобы справиться с горьким разочарованием, хотя это было сложно, безумно сложно. Она немедленно распорядилась убрать из своей опочивальни пустую колыбель, поскольку была не в силах ее видеть. Она непрерывно рыдала, понимая, что ей так и не суждено родить наследника. А значит, она навсегда потеряла Филиппа.

Несмотря на болезнь, кардинал Поул вызвался лично сообщить Филиппу печальное известие. Мария была искренне удивлена, получив от супруга нежное письмо с извинениями за то, что вопреки ожиданиям он не смог приехать навестить жену, и с выражением неподдельного восхищения ее храбростью. Свое письмо Филипп закончил словами: «Я попросил кардинала Поула утешить Вас в Вашем одиночестве». Выходит, супруг все-таки понимал, как ее печалит его отсутствие.

Однако все нежные слова Филиппа являлись слабым и явно недостаточным утешением. Мария переехала в Ричмонд в надежде, что смена обстановки пойдет ей на пользу, однако тут же погрузилась в депрессию, причем настолько жестокую, что оказалась не в состоянии выйти из комнаты или встать с постели. Марию мучили страшная слабость и при этом бессонница. На сей раз болезнь была серьезнее, нежели ее обычные недуги. По мнению королевских врачей, для женщины, потерявшей надежду родить ребенка, меланхолия – состояние вполне естественное, что едва ли могло успокоить Марию. Ушедшая в свое горе, она стала подозревать, что все вокруг ополчились на нее. Когда она наконец с большим трудом встала с постели, то, опасаясь покушения на свою жизнь, сразу потребовала железный нагрудник.

Теперь даже письма Филиппа не могли поднять ей настроения. Она жила с ощущением полного краха всей своей жизни. После ее смерти престол унаследует Елизавета, которая в глубине души как была, так и осталась еретичкой. Марию терзала мысль, что великое дело очищения страны от еретиков умрет вместе с ней. Вот если бы она могла передать престол Маргарет Леннокс или хотя бы Катерине Грей! Но Мария знала, что ни Совет, ни парламент этого не допустят, да и Филипп, естественно, тоже.

Она не могла пережить потери Кале. Хотя больше всего ее печалило отсутствие мужа. Как он мог оставаться так далеко от жены именно тогда, когда она отчаянно в нем нуждалась?! Она надеялась, что к этому времени Филипп уже вернется домой, однако он постоянно ссылался на то, что его задерживают государственные дела.

Я страстно желал приехать, ибо знаю, что, если бы я смог это сделать, мы оба были бы счастливы.

Эти нежные слова вселяли в сердце Марии надежду, что муж скоро вернется. Она распорядилась держать флот наготове, чтобы сопровождать корабль Филиппа во время перехода через Канал, и приготовить королю апартаменты на пути из Дувра в Лондон.

А затем Мария, к своему крайнему неудовольствию, узнала, что граф де Ферия навещает Елизавету, которая вернулась в Хатфилд. Интересно, какова его цель? И что они там обсуждают? Это тревожило Марию. Впрочем, скорее всего, граф выполнял поручение Филиппа уговорить Елизавету согласиться на предложение герцога Савойского. И хотя поездки в Хатфилд без дозволения королевы можно было расценить как неуважение к ней, Мария не рискнула пожаловаться мужу, чтобы не отталкивать его от себя.

Но сильнее всего Марию подкосило письмо от Филиппа, где тот предлагал взять с Елизаветы обязательство поддерживать католицизм после ее восшествия на престол. Неужели Филипп думает, что его жена умирает? Мария знала, что все это время он старался предугадать, как будут развиваться события в случае ее смерти, и старался заручиться поддержкой Елизаветы. Что было ужасно больно. Мария чувствовала себя лишней и сброшенной со счетов.

Объявить сестру наследницей престола было выше ее сил.

Глава 40

1558 год

В августе Мария, покинув Ричмонд, переехала в Уайтхолл. Вскоре после этого у нее началась перемежающаяся лихорадка, которую она приняла за инфлюэнцу, поскольку холодное, сырое лето способствовало продолжению эпидемии. Кроме того, она выделяла слишком много черной желчи и по-прежнему нащупывала твердый комок у себя в животе – тот самый комок, который приняла за ребенка. И что хуже всего, комок не уменьшался, а, наоборот, становился больше, но она была слишком напугана, чтобы посоветоваться с врачами: она боялась услышать их вердикт.

Она продолжала подписывать приказы на сожжения, которые по-прежнему имели место в Лондоне и других городах. Еретиков следовало уничтожать огнем и мечом, тем не менее ересь процветала.

К Марии пришел епископ Лондонский. Она не любила Эдмунда Боннера. При всей его искренности, в нем чувствовалась некая вульгарность. Впрочем, он проявлял изрядную ретивость в деле преследования и наказания еретиков: ту самую ретивость, за которую отступники прозвали его Кровавым Боннером.

Однако на сей раз он не выглядел слишком ретивым, а, напротив, казался испуганным.

– Ваше величество, должен вам доложить, что беспорядки во время казней усиливаются, что угрожает моей безопасности и безопасности светских чиновников. Прошу вас распорядиться, чтобы казни проводились ранним утром, пока народ еще не собрался.

– Нет, милорд епископ! Тогда казни эти не будут служить устрашением, – категорично заявила Мария, отправив епископа восвояси.

Она устало вернулась за письменный стол и, чувствуя легкую тошноту, посмотрела на обновленный список людей, сожженных на костре. По ее расчетам, за последние три года было сожжено почти триста человек. Ну почему протестанты так отчаянно цеплялись за свои ложные верования? По этой причине она потеряла бо́льшую часть своей популярности… как, впрочем, и Филиппа, поскольку у невежественных людей законы о ереси уже давно ассоциировались с испанцами. Невозможно было отрицать, что многие из тех, кто с энтузиазмом приветствовал восхождение Марии на престол, теперь возненавидели свою королеву. И ей пришлось проглотить это горькое лекарство. Неудивительно, что она никак не может выбраться из липкой трясины депрессии.

Тем не менее Мария была решительно настроена ради Филиппа позаботиться о себе, и к сентябрю ей уже стало лучше. Она переехала в Хэмптон-корт, однако пробыла там недолго, так как вскоре лихорадка вернулась, причем еще сильнее, чем прежде. Врачи заверили Марию, что нет причин для беспокойства, но они не знали об опухоли, прятавшейся у нее в животе.

Итак, она вернулась в Лондон и обосновалась в Сент-Джеймсском дворце, который некогда был построен Генрихом VIII для Анны Болейн и после его смерти так и остался незаконченным. Не успела Мария туда приехать, как ей стало совсем плохо и пришлось лечь в постель.

Мария лежала в постели, чувствуя себя так ужасно, что ее уже мало волновало, что будет дальше. Она смотрела, как врачи один за другим щупали ей пульс, лоб, проверяли мочу, после чего удалялись в аванзал на консилиум. Когда они возвращались, на лицах их было написано отчаяние. Тем не менее они продолжали уверять, что болезнь отнюдь не опасная и даже способна помочь облегчить старые осенние недуги, мучившие Марию всю жизнь.

Вскоре она действительно почувствовала себя лучше, но лихорадка снова вернулась, сопровождаемая сильными конвульсиями. После чего больную накрыло черной пеленой меланхолии. Она утратила волю к выздоровлению. В минуты просветления она равнодушно спрашивала себя: неужели это и есть ее смертный час? Если бы не мысли о королевстве и Филиппе, она бы охотно приняла смерть. Весть о кончине императора стала новым ударом. Мария всегда почитала его за второго отца, и вот теперь он отошел в мир иной.

Когда придворные дамы сообщили, что в Англию вызвали Филиппа, Мария поняла, что неизлечимо больна. Однако проходили недели, а Филипп по-прежнему задерживался, ссылаясь на неотложные государственные дела. Он приедет к жене, как только освободится.

* * *

К постели Марии явились лорды из Тайного совета.

– Мы настоятельно просим, чтобы ваше величество назвали имя своего преемника, – потребовали лорды.

– Нет, – едва слышно проронила она.

По просьбе лордов Мария уже внесла в свое завещание дополнение, согласно которому Филипп отстранялся от управления государством после ее кончины; там же она давала супругу наказ стать отцом, братом и другом следующему суверену, при этом не упоминая о том, кто станет тем сувереном.

Подписав дополнение к завещанию, Мария совсем обессилела, но тут к постели своей госпожи подошла Джейн Дормер – само очарование, с ее золотистыми кудряшками, стыдливым румянцем и сияющими глазами, – которая призналась, что они с графом де Ферия полюбили друг друга.

– Мадам, мы собираемся пожениться и хотим получить ваше благословение, – попросила Джейн.

Ну разве могла Мария ей отказать? Было отрадно видеть Джейн такой счастливой.

– Мне ужасно не хочется вас терять, – взяв девушку за руку, улыбнулась Мария. – Но вы заслужили хорошего мужа, каковым граф, безусловно, станет. Он истинный джентльмен, и я глубоко его уважаю. Я буду с нетерпением ждать вашего бракосочетания. Надеюсь, что смогу лично присутствовать, хотя и попрошу отложить церемонию до возвращения короля.

Джейн охотно согласилась, и Мария в тысячный раз задалась вопросом: вернется ли когда-нибудь Филипп? Ее глубоко печалила мысль, что она, возможно, больше никогда его не увидит. Нет, она непременно должна сделать над собой усилие, чтобы пойти на поправку.

Советники начали проявлять неприкрытое беспокойство по поводу состояния здоровья королевы. В начале ноября они убедили Марию созвать парламент. Она даже сумела обсудить с ними повестку дня, однако сильная слабость и тошнота не позволили ей долго говорить. Именно тогда она поняла, что умирает. На следующий день лорды собрались в королевской опочивальне и потребовали сделать Елизавету преемницей. У Марии не осталось сил спорить, и она сдалась, пробормотав слова, которые так долго отказывалась произносить:

– Очень хорошо. После моей смерти королевой будет Елизавета. Я только хочу, чтобы она сохранила старую религию и заплатила мои долги.

Впрочем, Мария хорошо понимала, что преемница отнюдь не обязана выполнять ее пожелания.

Филипп наверняка одобрит решение супруги, которое теперь предстояло донести до сведения Елизаветы, находившейся в Хатфилде.

Эту миссию Мария возложила на Джейн Дормер. Ей также было поручено взять с Елизаветы клятву хранить старую веру и честно исполнять все условия завещания. Мария истово молилась о том, чтобы сестра согласилась дать клятву, но затем у нее помутилось сознание, и очнулась она уже средь бела дня. Увидев возле постели Сьюзен, Мария решила, что, должно быть, незаметно уснула и всю ночь крепко спала.

Оказалось, что нет.

– Мадам, вы проспали три дня, – ласково прошептала Сьюзен. – Позвольте мне устроить вас поудобнее. Давайте подложим под спину эти подушки. Сейчас я принесу розовой воды и вас оботру.

– Три дня? – ошеломленно прохрипела Мария; болезнь навалилась на нее мертвым грузом. – Что случилось?

– Мадам, ваши врачи просили сообщить им, когда вы проснетесь.

– Отошлите их. Я знаю, они больше ничего не могут для меня сделать. Теперь я в руках Господа.

Сьюзен не стала возражать. И только крепко сжала ладонь своей госпожи.

– Я умираю. Да? – прошептала Мария.

Глаза Сьюзен наполнились слезами.

– Боюсь, что так, мадам.

– Благодарю вас за честность. Остальные уверяют, что мне скоро станет лучше, но я не настолько глупа. Я прожила на этом свете без малого сорок три года и научилась распознавать ложь. Хотя бы и ложь во спасение. Какое облегчение, что можно больше не притворяться!

Какое-то время они просто молча держались за руки, затем Сьюзен сказала:

– Граф де Ферия хочет видеть ваше величество.

– Передайте ему, что я согласна его принять, но сначала приведите меня в приличный вид.

Когда граф вошел, по выражению его лица Мария сразу поняла, что выглядит ужасно.

– Ваше величество, я принес вам письмо от короля.

Де Ферия положил письмо на покрывало, однако у Марии не было сил поднять и прочитать его.

– Что он пишет?

Граф прочитал письмо вслух. Послание было нежным. Филипп писал, что сожалеет о тяжелой болезни жены и мечтает быть рядом с ней. И обещал скоро приехать. Да, с горечью подумала она, но уже будет поздно.

Она вызвала Джейн Дормер и очень растрогалась, заметив, как озарилось лицо графа, когда он увидел свою суженую. Они оба светились от счастья. А ведь на их месте могли быть и они с Филиппом, подумала Мария, если бы не разница в возрасте и эта разлучница-война.

– Мне жаль, что из-за меня вам пришлось отложить свадьбу, но примите мое благословение. – Вдохнув, Мария велела Джейн взять со стола бархатную коробочку и вручить графу. – Прошу вас, предайте это кольцо королю в знак моей вечной любви. – Увидев, что Джейн беззвучно рыдает, она прошептала: – Не плачьте, дитя мое. Я собираюсь встретиться с Богом, и я не боюсь.

Однако на следующий день Марии стало немного лучше. Она даже смогла сесть, откинувшись на подушки, чтобы исполнить свой долг перед Господом и подписать приказ на сожжение двух еретиков. Должно быть, это последние завизированные ею приказы, с грустью подумала она. Ведь когда она отойдет в мир иной, Елизавета наверняка не станет наказывать еретиков. Отчего на душе стало горько.

После этого Мария чувствовала, как сознание то покидает ее, то снова возвращается к ней. Когда, очнувшись, умирающая увидела рыдающих придворных дам, то подняла руку, чтобы привлечь их внимание:

– Не нужно оплакивать меня. Мне снились чудесные сны. Я видела похожих на ангелов маленьких детей, которые играли передо мной и так умилительно пели, что я сразу почувствовала неземной покой. – Она нисколько не сомневалась, что это было предвкушение рая.

* * *

Каждый день в спальне Марии проводили мессу, и это стало величайшей отрадой для ее измученной души. Она надеялась, что кардинал Поул, который лежал при смерти в Ламбетском дворце, всего в миле отсюда, получал такое же утешение. Они успокаивали друг друга нежными сообщениями.

Но имели место и другие моменты, когда она просыпалась в рыданиях и продолжала судорожно рыдать, невосприимчивая к попыткам фрейлин успокоить свою госпожу. Однажды к ней пришли советники и, увидев ее в слезах, спросили:

– Ваше величество, почему вы в печали? Вы плачете, потому что его королевское величество сейчас в дальних краях?

– Это только одна из причин, – прошептала Мария. – Но отнюдь не самая большая рана, терзающая мой угнетенный разум. Когда я умру, вы найдете в моем сердце Кале.

Казалось, лорды были готовы разрыдаться вместе с ней.

Мария предприняла последнее усилие убедить Елизавету сохранить католическую веру, отправив сестре послание, где призывала ее выполнить свою предсмертную волю. Итак, Мария сделала все возможное и невозможное для защиты католической веры, и теперь оставалось лишь молиться Богу, чтобы Он направил Елизавету по правильному пути.

* * *

Когда Мария проснулась, было уже темно. Она чувствовала себя легкой, бестелесной, словно уже начала угасать. Слабым голосом она подозвала к себе фрейлин.

– Уже совсем скоро я встречусь со своим Создателем, – прошептала она так тихо, что дамам пришлось склониться над ней. – Оставайтесь непоколебимы в своей вере. Истинной вере. – (Дамы торжественно поклялись, некоторые, уже не сдерживаясь, плакали.) – Не плачьте. Я отправляюсь в лучшее место, где нет страданий.

Она попросила своих священников отслужить мессу и даже смогла членораздельно ответить на вопросы.

– Я молюсь, – громко сказала она, – чтобы моя слабая плоть преодолела страх смерти. Сделай так, милосердный Отец, чтобы, когда смерть закроет мои глаза, глаза моей души оставались открытыми и лицезрели Тебя.

В тот самый момент, когда подняли гостию, Мария содрогнулась от наплыва эмоций, наклонив голову вперед. Последнее, что она увидела, пока луч света не унес ее, был образ Спасителя и Искупителя на покоящемся на груди распятии. Скоро она узрит Его в Его дивном телесном облике в раю. Сердце Марии подпрыгнуло от радости и навсегда остановилось.

От автора

Мнения историков по поводу личности Марии I существенно расходятся. После публикации в США моей научно-популярной книги «Дети Англии: наследники Генриха VIII» были выполнены новые исследования правления Марии I и опубликованы новые биографии королевы, в которых основное внимание уделялось ее достижениям. В последнее время я стала постепенно обращать внимание на появление других точек зрения и на согласованную попытку реабилитировать репутацию Марии. Некоторые историки теперь придерживаются достаточно страстных взглядов на предмет, и в настоящее время их оценки стали истиной в последней инстанции.

Когда я решила написать этот роман и пересмотрела собственные исследования, то поняла, что не могу полностью поддержать эту новую точку зрения. Да, крайне важно отдать должное достижениям Марии, самым значительным из которых было удачное завоевание престола, принадлежавшего ей по праву. Ее смелость и присутствие духа ни у кого не вызывали сомнений. Несмотря на колоссальные препятствия, она пресекла попытку посадить вместо нее на престол свою кузину леди Джейн Грей и под рев всеобщего одобрения вышла из этой схватки победительницей.

Формально Мария была первой правящей королевой Англии. В 1544 году, согласно Акту о престолонаследии, принятому при ее отце Генрихе VIII, наследниками становились его дети – Эдуард, Мария и Елизавета – и соответственно их наследники. Если они умрут раньше его, «его превосходнейшее королевское величество, вследствие отсутствия наследников, подлежащих наследованию в соответствии с указанным актом, по праву, дарованному ему данным актом, может распоряжаться названной выше имперской короной и другими территориями и передавать их любому лицу или лицам того положения, каковое его высочеству будет угодно ограничить и назначить путем патентных грамот, скрепленных Большой печатью, или рукописного завещания, подписанного его собственной милостивой рукой». Акт не предусматривал передачу аналогичных полномочий Эдуарду VI. Подписанная им на смертном одре «схема» от 1553 года, направленная на обеспечение безопасности протестантизма путем передачи престола Джейн Грей, а следовательно, лишения сестер их законного места в очереди на престолонаследие, не имела законной силы. Даже если бы Эдуард и обладал подобными полномочиями, разработанная им схема отнюдь не заменяла патентных грамот или письменного завещания и не могла иметь большую силу, чем акт парламента. Таким образом, восхождение Джейн на престол было незаконным и она не имела никаких прав на титул королевы. Народ сплотился вокруг Марии, поскольку хотел видеть восстановление прав законной наследницы.

Мария поощряла торговлю. Проведенные королевой финансовые реформы поддерживали торговые предприятия, что, в свою очередь, увеличивало налоговые поступления в казну. Мария укрепила военно-морскую мощь Англии, основала новые больницы и предприняла определенные шаги для повышения уровня образования духовенства. Она оказывала помощь неимущим во время неурожайных 1555–1556 годов, в период эпидемии инфлюэнцы 1556–1558 годов, а также принимала определенные меры против тех, кто делал запасы зерна.

Это были надежные меры, направленные на благо государства, но их существенно перевешивали грандиозные провалы Марии, и, по моему мнению, традиционный взгляд на ее правление гораздо ближе к правде. Потеря Кале стала «самой тяжелой новостью для Англии за всю историю». Впрочем, Мария и сама считала потерю Кале самым большим провалом своего правления. Именно на королеву легла вся тяжесть вины, так как люди говорили, что, если бы она не согласилась втянуть государство в войну, которую вел ее супруг, такого бы никогда не случилось. И в довершение всего, очень скоро стало известно, причем не только внутри страны, но и за границей, что у королевства недостаточно ресурсов даже для того, чтобы попытаться отвоевать Кале. Таким образом, Англия явила всему миру свою слабость, и моральный дух подданных Марии резко упал.

Потеря Кале, при всей ее катастрофичности, стала не единственным несчастьем, обрушившимся на королевство. В 1558 году Армагил Ваад, один из бывших советников Эдуарда VI, писал: «Королева обеднела, страна истощена, знать обеднела и угасает. Народ нарушает порядок. Правосудие не исполняется. Все очень дорого. Страна расколота, мы ведем войну с Францией и Шотландией. Король Франции нависает над Англией. У нас устойчивый стан врагов, но нет прочной коалиции друзей за границей». Королеву очерняли в крамольных памфлетах, называя ее «абсолютной губительницей своих подданных, любительницей иностранцев, бессердечной мачехой как для тех, так и для своей родины Англии». Было сказано, что она предательница Господа и своей страны, покровительница идолопоклонства и губительница святых. (В романе эти слова и те, что будут приведены ниже, вложены в уста Паджета.)

В 1560 году сэр Томас Смит, государственный секретарь при Эдуарде VI, вспоминал: «Я еще никогда не видел наше государство столь слабым в том, что касается его мощи, денег, людей и природных богатств. Я люблю свою родину и своих соотечественников, но мне стыдно как за страну, так и за ее жителей. Мы видим лишь штрафование, обезглавливание, повешение, четвертование и сожжение, обложение, взимание и обнищание, а еще и потерю нашей зарубежной твердыни. Несколько священников устанавливали свои правила для тех, кто хотел всех просветить».

Мария не была опытным политиком, о чем хорошо знали советники и иностранные послы. Они считали ее слабой и нерешительной. Она не контролировала парламент, который время от времени находился в оппозиции. Ее религиозные реформы стали слишком радикальными, она проводила их слишком поспешно, не обращая внимания на озабоченность своих советников. Для Марии важнейшим достижением ее правления являлось примирение Церкви Англии с Римом, хотя это потом вышло ей боком, поскольку в 1555 году был избран папа Павел IV, который люто ненавидел испанцев и был в ссоре с Филиппом Испанским, супругом Марии, что привело к провалу Контрреформации в Англии.

Согласно современным оценкам, Мария в своем рьяном преследовании протестантов действовала как слон в посудной лавке, тем самым заслужив прозвище Кровавая Мэри. По ее приказу, начиная с 1555 года, когда она возродила старые законы о ереси, и кончая 1558 годом, на кострах было сожжено от 284 до 313 человек. Ревизионисты справедливо обращают наше внимание на то, что это не слишком большая цифра по сравнению с числом казненных в Европе еретиков, к тому же и другие монархи из династии Тюдоров отправляли еретиков на костер: Генрих VIII сжег 55 человек и казнил много других преступников (утверждения, что во время своего правления он приговорил к смерти от 52 000 до 70 000 человек, не соответствуют действительности, так как цифры эти сильно преувеличены), в то время как Елизавета I сожгла 9 католиков, повесила, утопила и четвертовала за государственную измену 183 человека. Но при всем при том было доказано, что никто не называл их Кровавым Генри или Кровавой Елизаветой.

Генрих, Мария и Елизавета действовали в интересах учрежденного ими религиозного устройства общества, но почему-то всегда считалось, что Мария делала это под влиянием мужа-иностранца, Филиппа Испанского, чего не могли стерпеть ее подданные с их ксенофобскими взглядами. Брак с испанцем, крайне непопулярный в народе, стал причиной восстания Уайетта. Мария продемонстрировала немалую отвагу и самообладание в деле сплочения лондонцев для отпора мятежникам, но при всем при том проигнорировала растущую волну общественного несогласия с ее замужеством, которое и привело к восстанию, причем несогласие это было подкреплено серьезными опасениями. Мы могли бы похвалить Марию за желание связать свою судьбу с могущественным принцем и родить наследника, но брак с Филиппом принято считать ее самым серьезным провалом. Тот факт, что она постоянно игнорировала незатухающие протесты против брака с испанцем, свидетельствовал о ее недальновидности, ибо у людей имелись вполне оправданные опасения, что подобный союз непременно втянет Англию в иностранные войны, которые вел Филипп. Именно так все и произошло, причем кульминацией этого стала катастрофическая потеря Кале. Исключительно ради сохранения брачного союза с испанцем была обезглавлена леди Джейн Грей. Впрочем, у Марии не было особого выбора, так как она понимала, что Джейн – угроза ее браку. Однако, арестовав и лишив свободы Елизавету, которая не участвовала в восстании Уайетта и против которой не имелось никаких доказательств, Мария позволила ревности и подозрительности затуманить ей разум.

Она выбрала себе в мужья человека, воплощавшего все то, что ненавидел каждый англичанин. Филипп был наследным принцем Испании – страны, взрастившей инквизицию, с ее гонениями на еретиков и публичными аутодафе. Было заявлено, что протестантское устройство общества, учрежденное Эдуардом, еще не успело укорениться и в Англии сожжение на кострах не было так уж непопулярно, как принято считать. Но если бы это действительно было так, тогда почему и Филипп, и лорд-канцлер Гардинер – оба сторонники жестких мер – уговаривали Марию соблюдать осторожность? Почему даже Кровавый Боннер умолял ее проводить сожжения рано утром во избежание эксцессов? Почему, учитывая народные протесты, советники продолжали спорить о необходимости и эффективности сожжений на костре? И почему День восшествия Елизаветы на престол, который ознаменовал освобождение Англии от гонений, праздновали до середины XVIII века? Уже одно это наглядно демонстрирует силу негативных эмоций по отношению к Марии. Примечательно, что впервые этот день стали отмечать, когда папа отлучил Елизавету от церкви и благословил истинных католиков на убийство Елизаветы. Люди не желали возвращения плохих времен при правлении монарха-католика; они не желали иностранного вмешательства в дела Англии.

Мария могла остановить сожжения, но не стала этого делать. Она упрямо продолжала придерживаться выбранного курса. В этом, как и во всем остальном, она действовала целеустремленно и решительно, руководствуясь в основном интуицией и принципами. Она лично подписывала приказы, посылающие людей на ужасную смерть. Мотивы Марии описаны в романе. Мне кажется, она хотела перевести часы назад и вернуться в счастливую определенность своего детства. У нас нет причин сомневаться в ее искренности. Она действительно верила, что избавляет мир от тех, кто угрожает душам других, и таким образом спасает некоторых еретиков, поскольку близость адского пламени может заставить их наконец отречься. Но, как ни парадоксально, со временем она лишила их единственного шанса отречься.

Следует отметить, что за кровавую репутацию Марии несет ответственность исторический труд Джона Фокса «Акты и памятники, или Книга мучеников», опубликованный при Елизавете I и распространенный в церквях. Тем не менее в работе представлены подлинные хроники, во всех ужасных деталях, сожжений, которые еще помнили многие подданные Елизаветы; и в этом труде нашло свое отражение публичное отвращение к подобным казням.

Политика Марии потерпела фиаско. Она не уничтожила ересь, а создала мучеников. Подданные увидели, что протестантизм – это вера, за которую можно принять жуткую смерть. Не вся Англия, как нация, радовалась возвращению католицизма. Нам остается только гадать, что было бы, проживи Мария намного дольше. Сожжения почти наверняка продолжались бы, как еще за неделю до смерти Марии. К концу ее правления страной число людей, отправленных на костер, существенно не уменьшилось.

Когда Мария умерла, лондонцы весело отпраздновали ее кончину и восхождение на престол Елизаветы I, на которую все смотрели как на спасительницу. Мария оставила Англию в состоянии, охарактеризованном ее преемницей как «печальное». Страна была низведена до статуса региональной державы на краю раздираемой религиозными и политическими распрями Европы, ставшей жертвой амбиций двух крупнейших монархий – Испании и Франции. В английской казне не осталось денег, так как бо́льшая часть средств ушла на финансирование иностранных войн Филиппа, страна была лишена оружия и боеприпасов, а ее основные оборонные сооружения и крепости лежали в руинах. Приди на эту землю война, Англия не смогла бы себя защитить.

«Конечно, – писал один испанский наблюдатель в 1558 году, – состояние Англии сейчас крайне огорчительное». Внутри страны царили вражда и недовольство. Многие теряли веру в правительство, на котором висел долг на сумму 266 000 фунтов, – для того времени огромные деньги. Народ Англии, который за четверть века успел пережить Реформацию и Контрреформацию, теперь раскололи религиозные разногласия. Граф де Ферия, посланник Филиппа в Англии, утверждал, что две трети англичан исповедовали католицизм. Вероятно, он преувеличивал, но факт оставался фактом, что Лондон – место, где находились двор и правительство, – был агрессивно протестантским и оказывал сильное влияние на общественные настроения. Куда вел людей Лондон, туда рано или поздно шла вся остальная страна.

* * *

В настоящее время мнения о личности Марии поляризованы. Когда я устроила в «Фейсбуке»[7] конкурс на лучший подзаголовок для своего романа, кто-то считал, что книгу нужно назвать «Мария Кровавая», а кто-то уговаривал меня не использовать это название.

Лично я глубоко сочувствую Марии как дочери разведенных родителей, а позднее как женщине, боровшейся за право исповедовать свою религию. Марии было всего одиннадцать, когда брак родителей начал рушиться; мне тоже было одиннадцать, когда мои родители разошлись. В обоих случаях виной тому стала другая женщина, которую я ненавидела так же сильно, как Мария ненавидела Анну Болейн. В обоих случаях развод был сложным и болезненным. Мой отец не помог мне избавиться от эмоциональных травм, от которых должен был меня защищать, и то же самое можно сказать о том, как Генрих VIII обошелся с Марией. Моя мать любила и всячески поддерживала меня, точно так же как Екатерина Арагонская в свое время поддерживала Марию. Как и Екатерине, моей матери угрожали тюрьмой, если она не уступит бывшему мужу. Я хорошо понимаю нервные реакции Марии и то, почему ей всегда хотелось перевести часы назад; я реагировала аналогичным образом и в результате всю жизнь страдала от повышенной тревожности. Поэтому я часто оглядываюсь назад на безопасный, счастливый мир своего детства, которое в ретроспективе кажется мне золотым веком.

Таким образом, мой собственный опыт нашел отражение в этой книге. Я могу понять, как Великое дело короля отразилось на Марии. Сейчас я не стала бы называть себя жертвой, хотя я определенно была жертвой… да и Мария, конечно, тоже.

И со временем мы обе, как мне кажется, это преодолели.

Но когда Мария взошла на престол, я сразу перестала ее жалеть. Как писательнице, мне было трудно влезть в шкуру королевы, трудно было вызвать у людей сочувствие к ней. И если Мария иногда производит прямо противоположное впечатление и выглядит жалкой, это объясняется тем, что именно такой я и вижу свою героиню. Я попыталась посмотреть на вещи ее глазами, но не смогла пойти против того, что говорят исторические свидетельства, ведь моя книга основана исключительно на исторических фактах. Мои характеристики исторических личностей и их взаимодействия подкрепляются обширными современными данными об этом периоде.

* * *

Причина смерти Марии всегда вызывала много споров. Было выдвинуто предположение, что она стала жертвой эпидемии инфлюэнцы или умерла от рака яичников либо матки. Но у нас слишком мало свидетельств, чтобы прийти к определенному выводу. Но когда я попала на открытие Галереи Бриллиантового юбилея королевы в трифории Вестминстерского аббатства, то с удивлением увидела, что туловище погребальной деревянной фигуры Марии в конце концов снова приделали к голове – единственной части тела, которая здесь экспонировалась. Меня потряс ее огромный живот, совсем как у беременных женщин. Что и подсказало мне сюжетную линию.

* * *

Как всегда, я хотела бы поблагодарить моих чудесных издателей: «Headline» в Соединенном Королевстве, Австралии, Канаде и «Ballantine» в США; моих выпускающих редакторов Мари Эванс и Сюзанну Портер; моего шеф-редактора Фрэнсис Эдвардс и фантастические команды, обеспечившие плавный переход из документа Word в печатное издание на полках книжных магазинов. Я хочу выразить особую благодарность своему неутомимому пресс-агенту Кейтлин Рейнор за ее потрясающую поддержку, а также моему редактору Флоре Рис за исключительно креативный и деликатный подход к улучшению текста.

Мне хотелось бы сказать спасибо всем моим читателям, представителям средств массовой информации, блогерам, библиотекарям, организаторам мероприятий, друзьям в «Фейсбуке», «Твиттере»[8] и «Инстаграме»[9], которые покупают, продвигают, рецензируют мои книги и публикуют чудесные комментарии онлайн, а также моим собратьям-историкам и всем друзьям за полезные, содержательные дискуссии и – в случае Марии – возражения! Я чрезвычайно благодарна вам всем.

И как всегда, огромнейшая благодарность моему агенту Джулиану Александеру, который был для меня надежной опорой и вдохновителем в течение последних тридцати пяти лет; моей дочери Кейт, ее мужу Джейсону, моему кузену Крису, моим дяде Джону и тете Джоанне, а также всей моей особенной семье за доброту и поддержку. И наконец, я хочу вспомнить своего незабвенного супруга Ранкина, скончавшегося, когда книга была на финальной стадии производства. Я глубоко признательна ему за неизменную поддержку и те силы, которые он давал мне на протяжении пятидесяти двух лет. Покойся с миром, дорогой, и знай, что ты оставил здесь свою единственную любовь.

Действующие лица

В порядке появления или первого упоминания. Курсивом выделены имена вымышленных персонажей.

Принцесса Мария, единственный выживший ребенок Генриха VIII и Екатерины Арагонской; впоследствии Мария I, королева Англии.

Генрих VIII, король Англии, отец Марии.

Екатерина Арагонская, королева Англии, мать Марии.

Франциск, дофин Франции, старший сын короля Франциска I.

Карл V, император Священной Римской империи, кузен Марии.

Маргарет Поул, графиня Солсбери, воспитательница Марии.

Артур, принц Уэльский, покойный дядя Марии, старший брат Генриха VIII и первый муж Екатерины Арагонской.

Фердинанд и Изабелла, совместные правители Испании, дедушка и бабушка Марии со стороны матери.

Изабелла, Хуана (впоследствии королева Кастилии) и Мария, сестры Екатерины Арагонской.

Реджинальд Поул, впоследствии кардинал, сын Маргарет Поул, графини Солсбери.

Христофор Колумб, итальянский исследователь и мореплаватель.

Филипп Красивый, король Кастилии, муж Хуаны, королевы Кастилии.

Изабелла Португальская, мать Изабеллы, жена Фердинанда.

Отец Ричард Фетерстон, наставник Марии.

Кардинал Томас Уолси, крестный отец Марии и лорд-канцлер Генриха VIII.

Амата Болейн, леди Калторп, первая воспитательница Марии.

Маргарет, леди Брайан, вторая воспитательница Марии.

Доктор Томас Линакр, первый наставник Марии.

Хуан Луис Вивес, испанский просветитель.

Сэр Томас Мор, ученый-гуманист, впоследствии лорд-канцлер.

Король Артур, мифический британский монарх.

Франциск I, король Франции.

Герольдмейстер ордена Подвязки.

Томас Меннерс, лорд Рус, впоследствии 1-й граф Ратленд.

Сэр Томас Болейн, придворный и посол, впоследствии 1-й граф Уилтшир.

Генри Фицрой, 1-й герцог Ричмонд и Сомерсет, внебрачный сын короля Генриха VIII.

Маргарита Австрийская, регент Нидерландов.

Эдуард IV, король Англии, прадедушка Марии.

Генри Поул, лорд Монтегю; Джеффри Поул; Артур Поул, сыновья Маргарет Поул, леди Солсбери.

Изабелла Португальская, императрица Священной Римской империи, жена императора Карла V.

Сэр Томас Аквинат (Фома Аквинский), философ и теолог XIII века.

Генрих, герцог Орлеанский, второй сын короля Франциска I, впоследствии Генрих II, король Франции.

Элеонора Австрийская, королева Франции, жена короля Франциска I и сестра императора Карла V.

Папа Климент VII.

Анна Болейн, фрейлина Екатерины Арагонской, впоследствии маркиза Пембрук в собственном праве; впоследствии королева Англии; вторая жена короля Генриха VIII.

Папа Юлий II.

Кардинал Лоренцо Кампеджо, папский легат.

Гертруда Блаунт, маркиза Эксетер, подруга Екатерины Арагонской.

Мартин Лютер, религиозный реформатор, основатель протестантизма.

Юстас Шапюи, императорский посол при дворе короля Генриха VIII.

Генрих, принц Уэльский, а также шесть других детей, все умерли; братья и сестра Марии.

Генри Перси, граф Нортумберленд.

Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский.

Джон Фишер, епископ Рочестерский.

Джейн Сеймур, фрейлина Екатерины Арагонской и Анны Болейн; впоследствии королева Англии; третья жена короля Генриха VIII.

Уильям Блаунт, лорд Маунтжой.

Томас Кромвель, первый советник короля Генриха VIII; впоследствии лорд – хранитель малой печати, лорд Кромвель и 1-й граф Эссекс.

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский.

Мастер Хейворд, посланец леди Солсбери.

Чарльз Брэндон, 1-й герцог Саффолк, муж сестры короля Генриха VIII, Марии.

Томас Говард, 3-й герцог Норфолк.

Джон Лонгленд, епископ Линкольнский.

Принцесса Елизавета, дочь короля Генриха VIII и Анны Болейн.

Екатерина Медичи, жена Генриха, герцога Орлеанского; впоследствии королева Франции.

Герцог Урбино.

Николас Уэст, епископ Или.

Анна Болейн, леди Шелтон, воспитательница Марии.

Сэр Джон Шелтон, ее муж, управляющий двором принцессы Елизаветы.

Элис, леди Клер, тетя Анны Болейн.

Сэр Фрэнсис Брайан, придворный, сын Маргарет, леди Брайан.

Доктор Уильям Баттс, врач короля Генриха VIII.

Доктор де ла Саа, врач Екатерины Арагонской.

Джордж Болейн, лорд Рочфорд, брат Анны Болейн.

Мертворожденный сын короля Генриха VIII и Анны Болейн.

Джейн Паркер, леди Рочфорд, жена лорда Рочфорда.

Генри Паркер, лорд Морли, ее отец.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, прабабушка Марии со стороны отца.

Сэр Генри Норрис, сэр Фрэнсис Уэстон, Уильям Бреретон и Марк Смитон, предполагаемые любовники Анны Болейн.

Сэр Эдвард Сеймур, старший брат Джейн Сеймур; впоследствии лорд Бошан, 1-й граф Хартфорд, 1-й герцог Сомерсет и лорд-протектор Англии.

Мэри, леди Кингстон, жена сэра Уильяма Кингстона, констебля Тауэра.

Сэр Томас Ризли, позднее государственный секретарь и лорд-канцлер.

Дженни, шутиха Марии.

Сэр Уильям Сэндис, лорд-камергер.

Кейт Чепернаун, впоследствии миссис Эшли, воспитательница леди Елизаветы.

Сьюзен Кларенсье, придворная дама Марии.

Томас Тондж, герольдмейстер Кларенсье, муж Сьюзен.

Эдуард, принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VI; сын короля Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Святой Эдуард Исповедник, король Англии.

Уильям Фицалан, 11-й граф Арундел.

Доктор Джон Чамбер, придворный врач Генриха VIII.

Роберт Олдрич, епископ Карлайла.

Катберт Танстолл, епископ Даремский.

Ланкастер, герольд.

Сэр Томас Сеймур, впоследствии лорд Садли, брат Джейн Сеймур.

Бланш Герберт, леди Трой, воспитательница леди Елизаветы.

Кристина Датская, герцогиня Миланская, впоследствии герцогиня Лотарингская.

Мария де Гиз, впоследствии жена Якова V, короля Шотландии, а затем королева-регент Шотландии.

Ганс Гольбейн, придворный художник.

Отец Джон Форест, бывший капеллан Екатерины Арагонской.

Матушка Джек, кормилица принца Эдуарда.

Вильгельм I, герцог Клевский.

Иоганн III, герцог Клевский.

Анна Клевская, королева Англии, четвертая жена короля Генриха VIII.

Амелия Клевская, ее сестра.

Миссис Сибил Пенн, няня принца Эдуарда.

Генри Куртене, 1-й маркиз Эксетер, кузен Генриха VIII.

Генри Поул, его сын.

Эдвард Куртене, его сын, впоследствии 1-й граф Девон.

Филипп Баварский, герцог Пфальц-Нойбург.

Мария Говард, вдова Генри Фицроя, герцога Ричмонда и Сомерсета.

Леди Маргарет Дуглас, кузина Марии, впоследствии графиня Леннокс.

Маргарита Тюдор, королева Шотландии, ее мать и сестра короля Генриха VIII.

Екатерина Говард, фрейлина Анны Клевской; впоследствии королева Англии; пятая жена короля Генриха VIII.

Агнес Тилни, вдовствующая герцогиня Норфолк, ее бабушка.

Кэтрин Уиллоуби, герцогиня Саффолк, вторая жена Чарльза Брэндона, герцога Саффолка.

Мария де Салинас и Уильям, лорд Уиллоуби де Эрзби, ее родители.

Екатерина Парр, леди Латимер, впоследствии королева Англии; шестая жена Генриха VIII.

Сэр Николас Кэрью, придворный.

Стивен Гардинер, епископ Винчестерский.

Доктор Ричард Кокс, наставник принца Эдуарда.

Хуан Эстебан, герцог Нахера, испанский посол.

Уильям Парр, 1-й граф Эссекс, брат Екатерины Парр.

Эразм Роттердамский, голландский ученый, гуманист и писатель.

Франсуа ван дер Делфт, посол императора при дворе Генриха VIII.

Николас Ридли, епископ Лондонский.

Генри Говард, граф Суррей, сын и наследник герцога Норфолка.

Леди Джейн Грей, внучатая племянница Генриха VIII.

Леди Катерина и леди Мария Грей, ее сестры.

Энн, или Нан, Стэнхоуп, жена Эдварда Сеймура, герцога Сомерсета.

Джон Дадли, 1-й граф Уорик, впоследствии лорд-президент Совета и 1-й герцог Нортумберленд.

Сэр Уильям Паджет, член Тайного совета.

Отец Мэтью Паркер, капеллан Екатерины Парр.

Сэр Роберт Рочестер, гофмейстер Марии, впоследствии член Тайного совета.

Сэр Фрэнсис Энглфилд, камергер Марии.

Сэр Эдвард Уолдгрейв, управляющий Марии.

Джейн Дормер, фрейлина Марии.

Эдмунд Боннер, епископ Лондонский.

Сэр Энтони Денни, придворный.

Джоан Чепернаун, его жена, сестра Кейт Эшли.

Мария Сеймур, дочь Кэтрин Парр и Томаса, лорда Сеймура.

Темперанс, дочь Джона Дадли, впоследствии герцога Нортумберленда.

Джон Рочестер, священник.

Сэр Ричард Рич, лорд-канцлер.

Сэр Уильям Петре, член Тайного совета и государственный секретарь.

Доктор Хоптон, старший капеллан Марии.

Роберт Кет, бунтовщик.

Джон Нокс, религиозный реформатор.

Джон Хупер, епископ Глостерский.

Хью Латимер, епископ Уорчестерский.

Дом Луиш Португальский, герцог Бежа.

Альбрехт II, маркграф Бранденбурга.

Мария Венгерская, регентша Нидерландов.

Лорд-лейтенант Эссекса.

Жан Шейфве, посол императора при дворе короля Эдуарда VI.

Жан Дюбуа, секретарь Франсуа ван дер Делфта, посла императора при дворе Эдуарда VI.

Генри, конюший Марии.

Мастер Маршан, зять Жана Дюбуа.

Адмирал флота и вице-адмирал.

Мастер Шурц, приятель сэра Роберта Рочестера.

Принц Филипп Испанский, сын и наследник императора Карла V; король Неаполя и Иерусалима; впоследствии муж королевы Марии I и король Англии; король Филипп II Испании.

Доктор Маллет, капеллан Марии.

Доктор Барклай, капеллан Марии.

Фрэнсис Брэндон, маркиза Дорсет, впоследствии герцогиня Саффолк, кузина Марии и мать Джейн, Катерины и Марии Грей.

Генри Грей, 3-й маркиз Дорсет, позднее 1-й герцог Саффолк, ее муж.

Джон де Вер, 16-й граф Оксфорд.

Энн Рэдклифф, придворная дама Марии.

Сэр Энтони Браун, заведующий королевскими конюшнями.

Сэр Энтони Уингфилд, член Тайного совета.

Уильям Сесил, государственный секретарь.

Безымянный капеллан леди Марии, которого в романе зовут доктор Холл.

Лорд Гилфорд Дадли, сын Джона Дадли, герцога Нортумберленда, и муж леди Джейн Грей.

Уильям, лорд Герберт, муж леди Катерины Грей.

Уильям Герберт, 1-й граф Пембрук, его отец.

Сэр Николас Трокмортон, придворный.

Сэр Джон Хаддлстон, видный католик.

Бриджит Коттон, леди Хаддлстон, его жена.

Элис, леди Бург, подруга Марии.

Мастер Рейнс, ювелир Марии.

Лорд Роберт Дадли, сын Джона Дадли, герцога Нортумберленда.

Сэр Генри Бедингфилд из Оксбург-холла.

Сэр Эдмунд Бедингфилд, его отец.

Сэр Ричард Саутвелл.

Джон Буршье, 2-й граф Бат.

Генри Рэдклифф, 2-й граф Сассекс.

Сэр Эдмунд Пекхэм, казначей Эдуарда VI.

Томас, лорд Вентворт.

Уильям Фицалан, 12-й граф Арундел.

Джентльмен, тюремный надзиратель Тауэра.

Джейн Гилфорд, герцогиня Нортумберленд.

Аптекарь герцога Нортумберленда.

Знахарка.

Симон Ренар, посол императора при дворе Марии I.

Элизабет Стаффорд, герцогиня Норфолк.

Антуан де Ноай, посол Франции при дворе Марии I.

Анна Бассет, фрейлина Марии.

Кэтрин Бриджес, леди Дадли, придворная.

Мария Португальская, первая жена принца Филиппа Испанского.

Дон Карлос, сын и наследник принца Филиппа Испанского.

Эдвард Стэнли, 3-й граф Дерби.

Сэр Эдвард Даймок, защитник ее величества.

Мэтью Стюарт, 4-й граф Леннокс, муж леди Маргарет Дуглас.

Сэр Томас Уайетт, бунтовщик.

Сэр Питер Кэрью, бунтовщик.

Сэр Джеймс Крофтс, бунтовщик.

Сэр Эдвард Гастингс, впоследствии лорд Гастингс, военачальник.

Сэр Хамфри Клинтон, военный капитан.

Ричард Фекенхэм, аббат Вестминстерского аббатства.

Сэр Джон Бриджес, лейтенант Тауэра.

Эдриан Стоукс, шталмейстер Фрэнсис Брэндон, герцогини Саффолк, ее второй муж.

Ламораль, граф Эгмонт, представитель принца Филиппа Испанского на обручении.

Уильям Сент-Лоу, доверенный человек леди Елизаветы.

Фрэнсис, лорд Рассел.

Уильям Полет, граф Уилтшир и 1-й маркиз Винчестер.

Сэр Джон Гейдж, констебль Тауэра.

Маркиз де Лас-Навас, управляющий двором принца Филиппа.

Лорд Уильям Говард, сводный брат герцога Норфолка.

Элизабет Сеймур, маркиза Винчестер, сестра Джейн Сеймур.

Екатерина Австрийская, королева Польши.

Эммануил Филиберт, герцог Савойский.

Томас Таллис, композитор Королевской часовни.

Джон Роджерс, еретик.

Отец Фреснеда, исповедник короля Филиппа.

Шериф Гэмпшира.

Франциск де Ноай, брат Антуана, впоследствии французский посол при дворе королевы Марии I.

Повитуха Марии.

Доктор Джон Ди, астролог.

Перотин Мэсси, еретичка из Гернси.

Николас Хит, архиепископ Йоркский и лорд-канцлер.

Папа Павел IV.

Фердинанд Габсбург, император Священной Римской империи, брат Карла V.

Сэр Генри Дадли, бунтовщик.

Джон Брей из Хатфилда, сосед леди Елизаветы.

Сэр Питер Киллигрю, друг леди Елизаветы.

Анна Богемская, императрица Священной Римской империи, жена императора Фердинанда I.

Фернандо Альварес де Толедо, 3-й герцог Альба.

Маргарита, герцогиня Пармская, сводная сестра короля Филиппа II.

Томас Стаффорд, бунтовщик.

Фра Уильям Пето, бывший исповедник Марии.

Бернардо де Фреснеда.

Кардинал Мороне, друг кардинала Поула.

Гомес Суарес де Фигероа-и-Кордова, испанский посол, граф де Ферия, испанский посол.

Густав I Ваза, король Швеции.

Эрик, герцог Финляндский, его сын, впоследствии Эрик XIV, король Швеции.

Различные знатные особы, члены Тайного совета, джентльмены личных покоев короля, эсквайры тела, придворные, рыцари, члены парламента, управляющие, должностные лица двора, герольды, королевские слуги, священнослужители, монахи, клерки, йомены гвардии, джентльмены-пенсионеры, лорды – смотрители Пяти портов, послы, посланники, констебли Тауэра, юристы, врачи, организаторы празднеств, музыканты, дети и хористы Королевской часовни, Князь беспорядка, художники, конюхи, церемониймейстеры, гонцы, придворные дамы, фрейлины, повитухи, адмиралы, солдаты, матросы, мэры, гражданские служащие, горожане, купцы, простолюдины, подмастерья, лодочники, шлюхи.

Хронология событий

1516 год – Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1517 год – Мартин Лютер публикует в Германии девяносто пять тезисов и становится вдохновителем Реформации.

1518 год – Мария обручается с дофином Франции.

1522 год – Мария обручается с императором Карлом V.

1525 год – Генри Фицрой становится герцогом Ричмондом и Сомерсетом.

Марию на два года отправляют в замок Ладлоу.

1526 год – Карл V разрывает свою помолвку с Марией; женится на Изабелле Португальской.

1527 год – Генрих VIII оспаривает законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу римского аннулировать брак.

1528 год – Кардинал Кампеджо, папский легат, приезжает в Англию рассмотреть дело короля.

1529 год – Папский суд заседает в монастыре Блэкфрайарс в Лондоне; Екатерина Арагонская апеллирует к Генриху VIII с требованием справедливости; дело возвращают в Рим.

Кардинал Уолси впадает в немилость.

Сэр Томас Мор назначен лорд-канцлером.

Юстас Шапюи назначен послом Карла V в Англии.

Генрих VIII изучает мнение университетов относительно его дела.

Заседает парламент Реформации (1529–1536 гг.).

1530 год – Смерть кардинала Уолси.

1531 год – Екатерину Арагонскую удаляют от королевского двора.

Томас Кромвель становится главным министром Генриха VIII.

1532 год – Сэр Томас Мор оставляет пост лорд-канцлера.

Смерть Уильяма Уорхэма, архиепископа Кентерберийского, открывает путь к назначению на его место радикала Томаса Кранмера.

Анна Болейн получает титул маркизы Пембрук в собственном праве.

1533 год – Генрих VIII тайно женится на Анне Болейн.

Анна Болейн появляется при дворе как королева Англии.

Кранмер объявляет брак короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и незаконным и подтверждает законность брака Генриха VIII и Анны Болейн.

Коронация Анны Болейн.

Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн.

1534 год – Папа объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской действительным.

Парламент принимает Акт о престолонаследии, объявляющий Марию незаконнорожденной и утверждающий принцессу Елизавету наследницей престола.

Парламент принимает Акт о супрематии, согласно которому Генрих VIII становится верховным главой Церкви Англии.

Всех высокопоставленных подданных короля обязывают приносить Клятву превосходства.

Сэра Томаса Мора и Джона Фишера, епископа Рочестерского, отправляют в тюрьму за отказ принести Клятву превосходства.

У Анны Болейн рождается мертвый ребенок.

1535 год – Казнь Джона Фишера, епископа Рочестерского, сэра Томаса Мора и нескольких монахов-картезианцев.

Генрих VIII начинает ухаживать за Джейн Сеймур.

1536 год – Смерть Екатерины Арагонской.

У Анны Болейн раньше срока рождается мертвый сын.

Анна Болейн арестована и посажена в Тауэр.

Анна Болейн осуждена и приговорена к смерти за государственную измену.

Брак Анны Болейн с Генрихом VIII расторгнут.

Анна Болейн обезглавлена в Тауэре.

Помолвка Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Бракосочетание Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Джейн Сеймур провозглашена королевой Англии.

Новый Акт о престолонаследии утверждает наследниками детей Джейн Сеймур от короля и объявляет Елизавету незаконнорожденной.

Леди Мария подписывает документ о подчинении, признавая брак своей матери кровосмесительным и незаконным.

Генрих VIII и Мария примиряются.

Благодатное паломничество (1536–1537 гг.).

Начало уничтожения монастырей (1536–1540 гг.).

1537 год – Рождение принца Эдуарда, сына Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Смерть Джейн Сеймур.

1538 год – Генрих VIII отлучен папой от церкви.

1539 год – Генрих VIII начинает переговоры о браке с Анной Клевской.

Генрих VIII подписывает брачный договор (4 октября).

Анна отплывает в Англию.

1540 год – Бракосочетание Генриха VIII и Анны Клевской.

Генрих VIII начинает ухаживать за Кэтрин Говард.

Парламент объявил Кромвеля предателем и приговорил к смерти.

Брак Генриха VIII и Анны Клевской официально аннулирован актом парламента.

Казнь Томаса Кромвеля.

Бракосочетание Генриха VIII и Кэтрин Говард.

1541 год – Генрих VIII предпринимает большую поездку на север страны.

Падение Кэтрин Говард.

1542 год – Казнь Кэтрин Говард.

1543 год – Бракосочетание Генриха VIII и Екатерины Парр.

1543–1544 годы Новый Акт о престолонаследии передает корону Эдуарду, Марии и Елизавете.

1544 год – Генрих VIII вторгается во Францию и успешно осаждает Булонь.

Войска Генриха VIII вторгаются в Шотландию; «Грубое сватовство».

1547 год – Смерть Генриха VIII; восхождение на престол Эдуарда VI.

1553 год – Эдуард VI разрабатывает «схему» престолонаследия, лишающую прав на корону сестер и передающую трон леди Джейн Грей.

Смерть Эдуарда VI.

Леди Джейн Грей провозглашается королевой.

Страна сплачивается вокруг Марии; Джейн свергнута.

Провозглашается восшествие Марии I на престол.

Коронация Марии I.

Парламент принимает решение восстановить в Англии католическую религию.

1554 год – Марии I предлагают в мужья Филиппа Испанского.

Восстание сэра Томаса Уайетта подавлено.

Казнь леди Джейн Грей и ее мужа Гилфорда Дадли.

Леди Елизавета помещена под домашний арест.

Бракосочетание Марии I и Филиппа Испанского.

Англия примиряется с Римом.

Восстановлены законы о ереси.

1555 год – Начинаются религиозные гонения.

Елизавета освобождена из-под домашнего ареста.

Мария переносит ложную беременность.

1556 год – Архиепископ Кранмер сожжен на костре.

Кардинал Реджинальд Поул назначен архиепископом Кентерберийским.

Император Карл V отрекается от престола, и Филипп становится королем Испании.

1557 год – Филипп возвращается в Англию и уговаривает Марию объявить войну Франции.

Филипп снова покидает Англию.

Мария опять переносит ложную беременность.

Испанские и английские войска одерживают победу при Сен-Кантене.

1558 год – Кале захвачен французами.

Смерть Марии I.

Примечания

1

Имеется в виду пророчество, появившееся на стене в разгар пира Валтасара в ту ночь, когда его убили (Дан. 5: 26–28; 30).

2

Yard (англ.) переводится как двор, но в вульгарном смысле означает пенис.

3

Мф. 22: 21.

4

Лк. 1: 42.

5

Ис. 9: 6.

6

«Мария – разрушительница Англии» (лат.). Это каламбур, поскольку слово «regina» (королева) заменено на созвучное ему слово «ruina» (здесь по контексту – разрушительница).

7

Социальная сеть Facebook («Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram – запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

8

Социальная сеть Twitter («Твиттер»). Заблокирована на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

9

Социальная сеть Instagram («Инстаграм»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram – запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Content

Элисон Уэйр
Мария I. Королева печали

Испанский и английский королевские дома 1525–1527

Часть первая. Дочь короля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая. Сестра короля

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть третья. Королева Мария

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

От автора

Действующие лица

Хронология событий

Примечания