ВЕЛИКИЙ ГЭСЭР

ДУХОВНОЕ НАСЛЕДИЕ НАРОДОВ СИБИРИ

АКАДЕМИЯ ПОЭЗИИ

Книга издается по инициативе и при деятельном участии депутата Государственной Думы РФ Сергея Семеновича Босхолова — земляка великого бурятского сказителя Пёохона Петрова

БУРЯТСКОЕ СКАЗАНИЕ

Вариант улигершина Пёохона Петрова

Поэтический перевод Анатолия Преловского

Москва

Академия поэзии

«Московский писатель»

1999

Вариант народного сказителя Пёохона Петрова (1866–1943 гг.)

Сказание записал Илья Мадасон ил Ангаре в 1940-41 гг.

Подстрочный перевод к первой научной публикации сказания в 1960 г. доктора филологических наук Алексея Уланова

Составление, художественный перевод лауреата Государственной премии СССР Анатолия Прсловского

Рецензенты: доктор исторических наук В. Н. Баснлов, доктор исторических наук H.Л. Жуковская

Научный консультант перевода: кандидат филологических наук Е. Н. Кузьмина

Комментарии: А.И. Уланова, Е.Н. Кузьминой и А.В. Преловского

Иллюстрации, художественное оформление Николая Протасова

ISBN 5-88067-045-7

© Преловский А.В. Составление, художественный перевод, вступительная статья. 1999.

© Протасов Н.Г. Иллюстрации. Художественное оформление. 1999. © Академия поэзии. Состав. Оформление. 1999.

Любая перепечатка без разрешения издательства и составителя считается незаконной

Возвращение к истокам

Дорогой читатель, книга, которую ты держишь в руках, необычна. Она пришла к тебе из глубины веков, заботливо передаваемая из уст в уста, сохраненная талантом и памятью бурятского народа.

Возраст сказания о Гэсэре — рыцаре справедливости и победителе мирового зла — наверное, больше, чем тысяча лет. Больше ста лет прошло, как записаны у бурят первые полные варианты этого великого эпоса.

Но только сейчас — впервые в нашей истории! — появляется художественный поэтический перевод именно сказительской версии “Гэсэра” (прежде переводились сводные). Бытовала она на Ангаре. Из уст замечательного улигершина Пёохона Петрова не раз ее слышали жители Балаганского, Нукутского, Аларского районов Иркутской области. Но было это давно, еще до Великой Отечественной войны.

Записал это сказание поэт и фольклорист Илья Мадасон, осинец по рождению. А перевел сказание иркутянин, известный русский поэт Анатолий Преловский, много потрудившийся для того, чтобы фольклор народов Сибири стал в чтении доступен всем. Но при том он, в отличие от С. Липкина, В. Солоухина, стремился передать такие особенности бурятского стихосложения, как начальные рифмы.

Эта книга плод коллективных усилий и бескорыстного участия наших земляков — краеведов, фольклористов, лингвистов, художников, этнографов. Наше время особое: в нем ярко проявилось стремление общества к исторической правде, к неискаженным биографиям героев, к точным знаниям о прошлом, без которого нет настоящего.

Издание эпоса "Великий Гэсэр" из сказительского наследия Пёохона Петрова — сугубо современное явление. Читателю представлено древнее сказание без приукрашивания и предвзятого редактирования — такими, каким передавалось от поколения к поколению еще с незапамятных времен.

Я считаю своим долгом помогать изданию подобных книг — ведь они приобщают нас к нашим великим ценностям: к народной поэзии и памяти — фольклору. А это наши вечные источники веры, силы, чувства родины и родства.

Да не замутится они больше никогда!

СЕРГЕИ БОСХОЛОВ, заслуженный юрист России, доктор юридических наук

От переводчика

Эпос — это поэзия и память тысячелетий.

Сказание о Гэсэре — вершинное произведение тюрко-монгольского эпоса Сибири. Вот уже более двух столетий известно оно российскому читателю: сказание движется к нам из тьмы веков — сначала в отрывочных записях российских и иностранных путешественников по Сибири, Китаю, Тибету и Монголии, затем в научных публикациях сказительских вариантов, и только после этого, уже в наше время, стало являться в художественных переводах сводных литературных версий.

Первую самоценную публикацию сказания о Гэсэре мир получил благодаря стараниям великого бурятского фольклориста и этнографа Матвея Хангалова. С конца прошлого века, со времени фольклористских открытий М. Н. Хангалова, уже добрый десяток сказительских вариантов сказания о Гэсэре собраны и хранятся в рукописном фонде Бурятского отделения РАН. Два из них появлялись в научных публикациях или только на бурятском языке, или в двуязычных изданиях с подстрочным русским переводом. Варианту М. Имегенова в записи великого бурятского фольклориста Ц. Жамцарано (1906 г.) небывало повезло: издавался четырежды; вариант П. Петрова — лишь однажды. Трудам собирателей, толкователей и исследователей бурятской “Гэсэриады”, кажется, вообще нет числа, а среди известных мне наиболее существенны работы Н. О. Шаракшиновой, М.И. Тулохонова, Д. А. Бурчиной. О сказителе П. Петрове полнее всех написал Р.А. Шерхунаев в своей биографической книге.

Дважды на протяжении сравнительно небольшого отрезка времени в художественных стихотворных переводах была, например, представлена сводная версия сказания о Гэсэре Намжила Балдано (С. Липкин — 1973 и Вл. Солоухин — 1986). Недавно было осуществлено еще одно издание — поэтическое переложение на русском языке, по сути, авторский вариант Сергея Чагдурова, — это уже третья по счету публикация сводной стихотворной версии сказания. Все они в своей составной основе базировались на сказительском варианте Пёохона Петрова, дополняясь отдельными сюжетами и эпизодами из записей от других сказителей. Таким образом, более четверти века несколько поколений читателей общались нс с подлинниками, а с авторскими версиями — литературными монтажами сказания.

А вот собственно сказительский вариант уникального эпоса о Гэсэре еще ни разу не удостоился поэтического перевода. Объяснений этому не имеется. Можно лишь предположить, что горделивая тяга заказчиков и публикаторов переводов — от давешних обкомов до нынешних администраций — к монументальным произведениям литературы и фольклора (киргизский “Мамае”, алтайский “Маадай-Кара”, кара-кал паке кий “Сорок девушек”, калмыцкий “Джангар”, якутский “Ньургун Боотур Стремительный” и, наконец, бурятские сводные тексты “Гэсэра”) — эта гигантомания, уже как некая традиция, по инерции продлилась от 1940-х годов аж до 1990-х.

Сказание по-бурятски: “ульгэр” (от общетюркского “ульгэр” — пословица, изречение), сказитель — “ульгэршин”. В русской огласовке они чаще звучат, как “улигер” и “улигершин”. Пёохон Петров был выдающимся улигершином, память о котором сохранилась в Приангарье до наших дней. Жаль, что его обширный исполнительский репертуар не был вовремя записан во всей полноте. Но и одного сказания “Абай Гэсэр”, самого представительного из всех текстов бурятской “Гэсэриады”, записанных от улигершинов, достаточно, чтобы память о П. Петрове была славной, а слово его нетленным в вечности.

Настоящая публикация, как первый стихотворный художественный перевод полной записи сказительской версии, в данном случае сказания “Абай Гэсэр” П. Петрова, появляется тоже впервые за сто с лишним лет, если считать от обнародования своего пересказа бурятской версии “Гэсэра” неутомимым исследователем духовной культуры народов Сибири Г.Н. Потаниным в 1881–1883 гг.

Впервые мне довелось прочесть великое сказание о Гэсэре в раннем детстве, еще до войны, в Иркутске. Это была благословенная пора первочтения. Потому хорошо помню даже самодельный переплет “Балаганского сборника” М. Хангалова из дедовской краеведческой библиотеки. Прозаический текст был тяжел для чтения, но содержание волшебно и грандиозно. С тех пор, наверное, и живет во мне это чудо удивления от соприкосновения с бурятской народной поэзией и ее эпическим богатырским мироощущением.

Однако взяться за перевод меня побудило несколько причин. Основное — это немеркнущее первоудивленне, испытанное мной еще ребенком при знакомстве со сказанием. Собственный опыт переводов малых произведений тюрко-монгольского эпоса и некоторое практическое несогласие с принципами перевода моих старших товарищей по перу. И, наконец, огорчающее удивление: что на протяжении более чем полувека на моей памяти так и не появилось ни одного стихотворного художественного перевода сказнтельского варианта эпоса о Гэсэрс. А это значит, что не владеющий бурятским языком читатель все еще — более 100 лет! — отлучен от истинного, самородного “Гэсэра”, как подлинно народного сюжетно-поэтического осмысления жизни, которое дает толь ко сказительская версия. Вот все это вместе, плюс личная ответственность земляка перед национальным сибирским фольклором и его популяризацией, побудило меня на свой страх и риск выполнить данную работу.

Унгинские степи… Унгинское сказание. Унгинская эпическая традиция в бурятском фольклоре. Ее главным произведением как раз и является ульгэр П. Петрова “Абай Гэсэр”. Сказания унгинских бурят ученые-фольклористы относят к проявлению наиболее древних сюжетов эпоса, которые в архаике могут соотноситься разве что лишь с эхирит-булагатскими, бытовавшими и записанными на противоположных, восточных берегах Ангары.

И действительно, здесь дышит еще доламанстская древность, а о православии и вообще нет ни слова. Зато широко и подробно представлены такие древние верования, как тэнгрианство, бурханизм и, наконец, шаманизм с их великолепно разработанным пантеоном больших и малых богов, повелителей лесов, вод и гор, хозяев местностей и угодий. Тэнгрианству в ульгэре отдается явное предпочтение: Небо — здесь и верховное божество, и место обитания бурханов и небожителей, кстати, и место битв добрых и злых заоблачных владык. Небесным является происхождение и самого Гэсэра, посланца Неба на землю для искоренения земного зла — многоликих последышей зла мирового. Чтение сказания приобщает к эпической поэзии небывалой образности и мощи, а также к познанию тонкостей древних верований, к небесной иерархии божеств, уводит к истокам небесного и земного матриархата, выраженного во взаимоотношениях героев с праматерью небожителей — бабушкой Манзан Гурмэ, с девой-воительницей Алма Мэргэн. Да и не только. Сказание о Гэсэрс — это, как справедливо отмечали многие предыдущие исследователи, есть бездонная энциклопедия быта, обычаев, права, межнациональных и межродовых отношений бурят, с незапамятных времен включенных в непростые, иногда кровавые, иногда идиллические условия существования тюрко-монгольского мира древности. Кстати, унгинские степи — это добурятские места обитания и общежительста тюркоязычных племен и, видимо, монголоязычных курыкан, так что древний подтекст нет-нет да и проступит и ульгэре П. Петрова, как неясная тень великого прошлого.

Унгинскнс степи… Память о них жива и плодотворна. Юношей, поздней весной 1955 года, мне пришлось по романтическому случаю пожить и Балаганске и в его степных окрестностях. Счастьем было — купаться в медленной, текущей в желтых, мельчайшего песка, берегах Унги, ночевать у костра в табунной степи, скакать но гулкой земле, исковерканной карстовыми воронками, испещренной березовыми колками от Ангары до присаянской тайги, что темнела вдали под вечно синеющими гольцами. Это была действительно Страна Жаворонков, потому что их песнями начинался и заканчивался день.

Когда шел перевод, воспоминания юности, объединяясь с реалиями ульгэра, рисовали унгинскую степную благодать — как Средний мир людей; Саяны — как Верхний мир или обжитое бурханамн высокогорное поднебесье; карстовый провал под Балаганском — как вход в Нижний мир злых духов; Байкал с его Шаманским камнем на истоке Ангары — как обиталище Повелителя вод Лосона, в этой роли выступало и монгольское озеро Хубсугул (Косогол) под Мунку-Сардыком, где я когда-то гонял скот из Монголии в Тун- киискую долину, — оно тоже в моем представлении гэсэровой вселенной хотело называться Мунхэ далай, то есть вечным морем под вечной горой; Падунские пороги ниже по Ангаре ощущались, как граница Срединного мира, за которой начиналась Страна Смерти, обиталище мраков… Да мало ли что можно представить себе, когда походил, поездил и поработал на земле бурят и вокруг Байкала, и в Сапаге, и в Братске, и в Тунке, и в Кяхте, и в Мус, и в Усть-Орде, и в Улан-Удэ столько, что остается лишь благодарить судьбу за щедрость? А сколько было переведено стихов бурятских лириков — тогда еще, когда основой для перевода стихов наших сверстников были дружба и общежительство, а не отхожий промысел? Видимо, затем еще все это случилось со мной, чтобы облегчить работу над переводом, а до того долгие годы — подспудно готовить, подталкивать к нему.

Сказание о Гэсэре известно под разными названиями. Наше “Великий Гэсэр” взято из комментариев А. И. Уланова к своему научному переводу варианта П. Петрова. Вот что пишет ученый: “Гэрээ шэнээн…” — “величиной с дом” должно определять не только его (Гэсэра — А. П.) размер, но и вызывать гордость, удивление, ибо так он определяется для выделения из среды обыкновенных людей. Вот почему здесь “великий” ближе к смыслу оригинала, чем “величиной с дом”. Абай Гэсэр (“Абай” здесь, как обращение к старшему, ближе всего по значению к “почтенный”, а также “великий”, “старший”, “наибольший”) — это эпическое, богатырское имя. “Гэсэр” в бурятском языке прямого перевода не имеет. Предпринималось много попыток выяснить этимологию имени Гэсэр (от германского “Кайзер” до тюркского Хээс-эр — муж карающий), но до сих пор не найдено толкования, удовлетворяющего всех ученых.

Если говорить о принципах художественного стихотворного перевода, осуществленных здесь, то основной из них заявлен самим А. И. Улановым применительно к его подстрочному: “Перевод стихотворного текста с архаизмами, диалектизмами, с инверсией, зависящей от аллитерации и поэтического синтаксиса, от многочисленных параллелизмов, очень труден. Прежде всего мы старались точно передать полное содержание бурятского текста, поэтому при переводе в качестве главного принципа выбрали принцип смыслового перевода”.

Этому правилу следовал и я. И в том, как сохранить в структуре русского переводного текста образные или сюжетные особенности ульгэра, задачи мои и трудности были сходными с задачами и трудностями моих предшественников.

Но прежде, чем обосновать стихотворно-ритмические установки своего перевода, приведу несколько примеров, взятых произвольно из переводов бурятского “Гэсэра” прежних времен, нисколько не желая умалить заслуги переводчиков или усомниться в необходимости их труда.

Было радостным возвращенье.

Но, забыв о своем приглашенье.

За собою не зная вины.

На десятые сутки луны

Тестя вздумал Хурмас навестить —

И отправился погостить.

(Перевод Семена Липкина)

Хан Хурмас теперь разъяряется,

Атай Улаан ему покоряется.

Хан Хурмас из него веревки вьет,

Поднимает вверх и о землю бьет.

Направо брякнет —

Западные небеса сотрясаются,

Налево брякнет —

Восточные небеса содрогаются.

(Перевод Владимира Солоухина)

Коня из коры смастерил.

Взнуздал, оседлал и вскочил

В седло из кусом коп корицы

И, взмыв, словно по небу птица,

Но нитям-кружкам паутинок,

По следу червей дождевых

Отправился к сонму альбинов —

Злых бесов-чертей-домовых.

(Переложение Сергея Чагдурова)

При трех различных метрических рисунках стиха, три перевода разных авторов объединяют три принципиальных сходства, они же, на мой взгляд, и недостатки. Одно: отказ от начальной (анафоричной) рифмы, а ведь она — основное средство организации тюрко-монгольского эпического стиха. Второе: при переносе рифмы с начала стихотворной строки на ее конец изо всех видов рифмовки преобладает дистишие. Перенос рифмовки сам по себе, кстати, выглядит как насильственная русификация оригинала в переводе. Кроме того, засилье дистиший придает переводу ничем не мотивированное сходство с персидской эпической традицией, где регулярный бейт — двустишие — главная форма строфы. А ведь тюрко-монгольский эпический стих сам по себе достаточно нерегулярен, я бы сказал, своеволен, не терпит системы: все время нарушает свои же собственные каноны, потому и живуч. Мне показалось важным — сохранить начальную рифмовку системно: хотя бы на начале каждой строфемы. Строфема — это строфоподобное членение эпического стихотворного текста, заключающего в себе законченный эпизод или синтаксический период. В русском хореическом регулярном стихе делать это можно, так как первый ударный слог строки, как правило, сказитель выделяет выдохом и голосом. Возможно также утраивать или учетверять не только начальную, но и конечную рифму в строфеме, сохраняя общин столбец безрифменным с нерегулярными включениями повторов и разных видов созвучий, как, впрочем, и в подлиннике, где стих как бы прозванивается рифмоидами всюду, где угодно или удобно сказителю.

Кстати, среди переводчиков до последнего времени существовало предубеждение, что, начальную рифму не стоит воссоздавать в переводе, так как она, мол, все равно русскому уху не слышится и, следовательно, не читается. Но хочется возразить, что в переводе, предназначенном для чтения, и конечная, и любая рифма воспринимается глазом с листа, как и весь текст, — то есть именно читается. А станем читать вслух — она и зазвучит оттуда, куда поставлена рукой переводчика. Поданная системно, рифмовка, в данном случае начальная, входит регулярным элементом в процесс чтения, и, я убежден, вводит читателя в сферу поэтики оригинала.

Поскольку смысловой принцип перевода адресован читателю, а не слушателю. то основное повествование мною передано и общем белым стихом в пятистопных хореях — размером, близким к тюрко-монгольскому эпическому стиху. Он характерен женскими окончаниями строк, пронизанных внутренними рифмами, редифами. зачинами, повторами и конечными мужскими и женскими рифмами. Если даже здесь и проявляется двустишие, то играет роль всего лишь закрепляющего строфему созвучия. Дактилические рифмы, на мой взгляд, переводу тюрко-монгольского эпического стиха противопоказаны, а в соединении с былинным дольником безнадежно русифицируют текст.

В подтверждение приведу лишь одни пример из своего перевода, где, кстати, выявлена и внутристрочная аллитерация, так свойственная сказительской манере звукового оформления стиха:

Не успел Шодорой ни одеться,

ни вскочить в седло, ни оглянуться,

ни взбодрить коня, как на подворье,

ненароком вроде, остановлен

был отрядом баторов Гэсэра…

(Глава 40)

Впервые строфемная система передачи в русском переводе поэтики и начальной рифмовки тюрко-монгольского стиха была осуществлена мною в переводе бурятского сказания “Алтай Шагай” (Иркутск, 1982 г.). Как переводческий принцип, еще тогда она была одобрена моими научными консультантами Е. Н. Кузьминой и Р. А. Шерхунаевым. После этого в различных модификациях ритмического рисунка и рифмовки она применялась мною при переводе многих малых произведений тюрко-монгольского эпоса и расценивалась моими консультантами-тюркологамн, как принципиальное приближение перевода к оригиналу.

Впрочем, я не думаю, что нельзя пойти и дальше: можно этот метод значительно усовершенствовать, распространив начальную рифмовку на весь стихотворный столбец текста, как мне удалось лишь в случае перевода хакасского сказания “Алып Соян” и монгольского “Хан-великан”. Делать это нелегко, так как есть соблазн впасть в подрифмовку пли множить натужные синтаксические построения. Но думаю, что для будущих мастеров перевода тюрко-монгольского эпоса сплошная начальная рифмовка станет обычным делом.

Однако, вернемся к “Гэсэру”. Следующим, третьим, принципиальным упущением вышеупомянутых переводчиков, на мой взгляд, был отказ от ритмического выделения личных песен-монологов главных героев, гак свойственного для тюрко-монгольского эпоса вообще.

В моем переводе личные песни и монологи персонажей, действующих на протяжении всего сказания, персонифицированы — ритмически закреплены за каждым: тирады Гэсэра, Хан Хирмаса, Манзан Гурмэ, Адма Мэргэн переданы в только им присущей манере. Ритмический рисунок личных песен Атай Улана после его гибели закономерно наследуют его последыши: мангадхаи, злые духи, Гал Дулмэ и т. д. Запев, пролог и эпилог, которые можно отнести к личным песням сказителя, даны также в одном и том же стихотворном размере.

Из остальных принципиальных установок данного перевода стоит упомянуть две. Первая — это разбивка ульгэра на главки, иногда не совпадающие с разбивкой И. Н. Мадасона. Но сама разбивка текста — не что иное, как осуществление его же принципа подачи эпического материала читателю: в удобном для усвоения членении на самостоятельные эпизоды. Многие главки сохранили свои первоначальные названия, данные сказителем или фольклористом. Вторая — это перевод не на усредненный русский литературный язык, а скорее на старожильческий сибирский говор, характерный для Приангарья и Забайкалья, где бытовали бурятские сказания, столетиями соседствуя со старым русским выговором и лексикой. Именно старосибирская лексика и фразеология, на мои взгляд уроженца Иркутска и, наверное, одного из последних носителей того самого старожильческого говора, могут придать переводу свои неповторимые черты сибирского произведения, все-таки отдаленного от нас во времени.

Смысловой перевод не предполагает передачи текста строка в строку, поэтому я пошел на некоторые сокращения. Например, описания сборов героя в дорогу или предстоящих испытаний у сказителя повторяются трижды или четырежды в пересказах персонажей друг другу. Мне показалось, что здесь можно обойтись подробным переводом только в первом случае. А в остальных, чтобы не испытывать терпение читателя, многочисленные повторы описаний дать конспективно, вместо сокращения применяя стяжки текста. Впрочем, и это правило не без исключений.

Приложения к сказанию о Гэсэре, мне кажется, расширят представления читателя о бурятской мифологии, верованиях и шаманских обрядах, явленных не только в ульгэре П. Петрова, а и вообще в бурятской и монгольской “Гэсэриадс”, в малых сказаниях, в других, более мелких жанрах фольклора.

Публикация их здесь, вместе со сказанием о Гэсэре, имеет цель показать космическую целокупность и поэтическую взаимосвязанность всех жанров фольклора — их единокровное сосуществование с божественным эпосом, изначально неразрывное. Все остальные сведения — в подстрочных примечаниях, сносках и комментариях.

Отдельно хочется сказать об иллюстрациях. Два художника, чьи прекрасные изобразительные сюиты даны в трех предыдущих изданиях сводной версии “Гэсэра" — А. Сахаровская и Ч. Шепхоров — создали каждый свою художественную “Гэсэриаду”. Но, будучи соединенной с текстом сказания, ни та, ни другая все-таки полностью не совпадает с событийным рядом улигера.

Известный российский график Н. Протасов, закончивший в свое время Иркутское художественное училище, кстати, тоже бурят в каком-то поколении, пошел по пути иллюстрирования каждой главки текста. Таким образом, задачу “проиллюстрировать Гэсэр" он воплотил в полной мере. Причем в рисунках, как мне кажется, он выявил и саму демократическую суть унгинской версии сказания: простонародные одежды героев, некоторая ироничность линии, легкость и четкость композиции и та неповторимая “сибиринка”, которые чувствуются в органичности его манеры, говорят сами за себя.

Способность эпоса меняться удивительна. Даже будучи записанным, научно обработанным и, что уж вовсе необъяснимо, изданным, он все дополняется, все уточняется, все проясняется и, подобно русскому “Слову о полку Игореве”, обрастает трактовками темных мест и понятий. К примеру, сказительская версия “Гэсэра" М. Имегенова в вариантах научной ее обработки за неполные сто лет все гуще обставала обработчиками и публикаторами, но, тем не менее, раз от разу неизменно улучшалась. Жаль, что в художественном переводе эта версия до сих пор нс появилась, хотя она, мне кажется, не менее чем сказительская версия П. Петрова, того заслуживает.

Так вот, первым научным публикатором и толкователем сказительской версии П. Петрова был великолепный бурятский фольклорист Алексей Ильич Уланов. Мы с ним, к сожалению, последний раз виделись в Улан-Удэ давно и мельком. Но разговор был плодотворным: мы толковали о необходимости переводов (да-да, именно множественных переводов) сказительских версий “Гэсэриады”, ибо только в таком собрании, а не в сводном тексте поэпизодных добавок к общему сюжету, может быть выявлена уникальная мощь народного замысла и воплощения его народом же — сказителями разных диалектных форм бурятского этноса. Тогда мне такая работа — из-за моего многолетнего погружения в собственный сибирский эпос “Вековая дорога" — казалась неподъемной. Теперь, когда посоветоваться можно только с учениками Алексея Ильича, отрадно все-таки сознавать, что дело популяризации сибирского эпоса, блистательно явленное крупнейшим бурятским фольклористом Ц. Ж. Жамцарано, загубленным сталинским режимом в 1938-м году, продолжается и в наше время. Не говоря уж о титаническом труде Ильи Мадасона, записавшего от руки сам ульгэр, это касается и прекрасного подстрочного перевода сказительского варианта “Гэсэра” П. Петрова, и расширенных, поистине поэтических комментариев к нему. Именно этот труд Алексея Уланова лежит в основе примечаний, именно его надо считать первоавтором всего аппарата комментариев к данному художественному переводу.

В заключение хочу выразить сердечную благодарность за помощь сыну Л И. Уланова — Э. А. Уланову: он вовремя передал мне некоторые пожелания своего отца и толкования бурятской лексики и ударений в эпических именах, чем облегчил работу над переводом. А ужо Е.Н. Кузьминой и говорить нечего: без ее поддержки и участия, невзирая на занятость и расстояния, публикация перевода затянулась бы на годы. Кстати, это с Евгенией I Николаевной в пору ее аспирантства мы подготовили к изданию первый художественный перевод вышеупомянутого сказания “Алгган Шагай" (1982), затем были: эхирит-булагатское сказание “Айдурай Мэргэн" и сказание хори-бурят “Хэедэр-сын Хэрмзжэна”. Ульгэром “Великий Гэсэр”, похоже, завершается наше творческое содружество и работа над публикациями эпоса в художественных переводах — собрание бурятских сказаний вошло значительной частью в трехтомный свод общесибирского эпоса “Сказания народов Сибири в записях VIII–XX веков”, составленный трудами многих фольклористов, этнографов, краеведов и национальных поэтов и, естественно, моим переводческим. К сожалению, для этого издания у государства нашего нет ни денег, ни, кажется, даже и нужды в самом фольклоре.

Не могу не отметить также и заинтересованное отношение к ульгэру П. Петрова журналиста В. Бараева, докторов исторических наук Н. Л. Жуковской и В. Н. Басилова. И уж совсем нельзя обойти светлую память члена-корреспондента РАН В. Ц. Найдакова, моего старшего товарища и однокашника по Иркутскому университету, с кем наши перевод и публикация планировались, как общее дело, да его безвременная кончина разрушила благие намерения.

Без доброго участия и советов бескорыстных энтузиастов возрождения духовной культуры народов Сибири данная работа была бы совершен! со невозможна. Поэтому хочу выразить благодарность О. С. Ихеновой, М. С. Крутеру, С. И. Молчану. Н. В. Савиной, С. А. Смирновой — за конкретную помощь в организации этого издания.

Унгинские степи… Они сейчас опесчанились еще больше. Ангара, сжатая Иркутским и Братским нскуственными морями проволакивает свои воды мимо Страны Жаворонков. Земля требует все больше заботы и ухода. Пастбищ все меньше, дымов и потравы все больше. Но и на оставшихся ангарских островах, и по самой Унте до Восточных Саян живут и собираются жить дальше потомки Гэсэра, которые помнят еще о великом сказителе Пёохоне Петрове, чье вдохновенное слово через полвека после его последнего сказывания слушателям теперь, в русском переводе, приходит и к читателю.

Помолчим. Прислушаемся. Потеснимся. Дадим ульгэру время вступить в вековечный хор жаворонков — поэтических голосов изначальной земли и занять в Среднем замби людей свое достойное место.

АНАТОЛИЙ ПРЕЛОВСКИЙ

Великий Гэсэр

Запев

Он тех, кто войны заводил, карал,

он тех, кто заносился, укрощал

он тех, кто скалил зубы, устрашал,

он тех, кто шел как хищник, избивал, —

Абай Гэсэр, величием могуч

Абай Гэсэр, могуществом велик,

и в восемьдесят, говорят, локтей

был богатырский рост земной его,

и в восемь поколений, говорят,

была длиной земная жизнь его.

Пролог

Давнее чем давно, еще давней,

давнее чем еще давней, — тогда,

когда земля прекрасною была,

когда был пестрым первозданный мир,

когда была безбедной жизнь людей,

когда покойно было на земле,

когда богато жили и светло, —

тогда на счастье всех живых рожден

был наш Абай Гэсэр и свыше он

подвижником добра был утвержден.

На западной небесной стороне

насельниками были тэнгри[1] — их

возглавил Хан Хирмас[2], он старшим был

над всеми остальными и родил

трех сыновей — небесных силачей.

Был старший сын его Заса Мэргэн[3],

живущий на горе Саган Бургэ[4],

он ездил на особенном коне,

что в беге соколу подобен был;

сын средний Бэлигтэ[5], что заслужил

прозвания “Бухэ”; и младший сын

по имени Хахар[6], что тихо жил.

У братьев этих было три сестры,

которые то помогали им,

то вызволяли братьев из беды.

А прародитель Эсэгэ Малан[7]

имел потомство, пышное весьма:

Эрэ Юрэн[8] —любимый старший сын

и девять младших тэнгри, что могли,

шаманствуя, творить земным добро;

а также и помладше сыновья:

Сутэ Баян и Сурэгтэ Баян,

и с ними вместе — Бударгы Саган[9].

От Эсэгэ Малана рождена

и бабушка Манзан Гурмэ[10], она

как повитуха многих приняла

и многих воспитала — не один

бурхан[11] своей обязан жизнью ей.

От Эсэгэ Малана рождены

и добрый миротворец Шутэгтэ[12],

и теплотворный Наран Дулаан[13].

А всех бы тэнгри западных у нас

насчитывалось пятьдесят и пять,

когда примкнул бы к ним Сэгэн Сэбдэг[14],

что посреди вселенной проживал

на облачной вершине Сахидаг[15]

вдали от войн, раздоров, ссор и драк.

На стороне восточной в небесах

насельники их, тэнгри, были злы.

Тех тэнгри возглавлял Атай Улан[16],

старейшина, родоначальник их,

а с ним — Шуса Улан, Ухэр Баян[17]

и бабушка Хара Манзан[18], она

немало бед живущим принесла.

Атай Улан трех сыновей родил:

Саган Хасар был старшим, ездил он

на светло-сером быстром скакуне;

Шара Хасар был средним, ездил он

на длинногривом сером скакуне;

Хара Хасар[19] был младшим, ездил он

на боевом игреневом коне.

А всех восточных тэнгри бы у нас

сорок четыре набралось, когда

к ним примыкал бы и Сэгэн Сэбдэг,

что в центре мирозданья проживал

на облачной вершине Сахндаг

вдали от вони, раздоров, ссор и драк.

1. Чудесное исцеление Наран Гохон

Наран Дулаан, лучистый тэнгри,

нарожал детей — и Наран Гохон[20],

названная так во славу солнца,

дочерью была его любимой.

Но Атай Улан своею властью

начал зло творить — и так заставил

кашлять и хворать девицу эту,

и она три года проболела,

мучалась и сохла год от году.

Если в вечность отойдет девица,

то все тэнгрн западного Неба

перейдут к восточным в подчиненье.

Но как стала сохнуть Наран Гохон,

то тогда Манзан Гурмэ раскрыла

Книгу Судеб[21], чтобы в тайном знанье

снадобье целебное найти

иль хотя бы способ, как спасти

от несчастий на се пути.

Вычитав что нужно в Книге Судеб,

вызнала Манзан Гурмэ, что надо

сделать для спасенья Наран Гохон,

и велела, чтобы отыскали

Бэлигтэ, но сына Хан Хирмаса

долго нс могли найти посланцы.

Тот, придя, спросил: “Зачем я нужен?”

И тогда Манзан Гурмэ сказала:

“Я жажду исцеленья Паран Гохои…

Вот ночь пройдет и разгорится утро —

и на краю подсолнечного неба

увидишь ты, как жаворонок белый[22]

поднимется и петь самозабвенно

возьмется, и на грудке заблистают

серебряные письмена, на спинке

у птицы — золотые засверкают.

Ты должен гак стрелой его коснуться,

чтоб не убить, а захватить живого

отверстьем наконечника — и мягко,

не повредив ни перышка, на землю

доставить из-под неба эту птицу.

Тогда из наконечника я выну

целительного жаворонка, чтобы

к спине больной девицы птицу спинкой

прижать и подержать, как в Книге Судеб

написано властителями мира.

И если исцелится Паран Гохон,

то мы, все тэнгри западного неба,

пребудем там отныне и навеки.

Но если не спасем мы Паран Гохон,

то всем нам, тэнгри западного неба,

придется в подчинение к восточным

идти, а это вроде неудобно,

и вроде поруганию подобно”.

Бэлигтэ Манзан Гурмэ ответил:

“Белого где жаворонка мне

отыскать, коль нс слыхал о нем?

Белого как жаворонка мне

отловить, коль не видал его?”

Бабушка Манзан Гурмэ сказала:

“Ты расспроси об этом Хан Хирмаса

он видел эту птицу — он-то знает,

как доставать ее из поднебесья”.

Бэлигтэ поехал к Хан Хирмасу,

и тогда отец поведал сыну:

“Когда я сильным был и молодым,

частенько эту птицу я видал,

да уж давненько что-то не встречал.

На западе, на северном краю

святого неба, ты еще найдешь

крылато-вдохновенного певца.

Едва наступит солнечный рассвет,

тот жаворонок начинает петь

и в поднебесье, возле облаков,

висит на песне собственной своей,

читая золотые письмена,

что у него на грудке, и свистит,

в серебряные письмена смотря,

что у него на спинке, —

вот когда взять эту птицу

сможешь без труда”.

На коня отцовского гнедого

наложив седло и приторочив

саадак[23], наш Бэлигтэ взобрался

на коня, взмахнул ремённой плеткой —

и помчался в дальний край за птицей.

Вот рассвет от ночи отделился,

и над лугом Бэлигтэ увидел

жаворонка — поднимаясь к небу,

тот сперва, как гнида, чуть виднелся,

а потом, как вошка, чуть чернелся.

Желтый лук-манзан[24] из саадака

Бэлигтэ достал и над стрелою

прошептал, как надо, заклинанья

так, что с острия огнем пахнуло

и дохнуло паром с оперенья.

И стрела ушла бесследно в небо

и вернулась, не оставив следа.

Бэлигтэ поймал стрелу и вытряс

пыль из наконечника — и вынул

жаворонка целым и здоровым.

Он домой живой доставил птицу,

и Манзан Гурмэ, по Книге Судеб,

приложила жаворонка — грудкой

к жаркой груди немощной девицы,

а к спине ее — прижала спинкой.

Жаворонок поделился силой

с Наран Гохон: полежал смиренно

и привстал, расправив крылья вольно —

и у хворой прекратился кашель,

и болезнь ушла из Наран Гохон.

И Манзан Гурмэ святую птицу

пенкою молочной[25] угостила,

благопожеланьем ободрила

и обратно в небо отпустила.

2. Первое посольство к Сэгэн Сэбдэгу

Наран Гохон стала поправляться,

набираться сил и, хорошея,

наливалась теплотворным светом —

становилась той же солнцеликой,

как была до тягостной болезни.

И когда происходило это,

сам Атай Улан, глава восточных

вредоносных тэнгри, двух посланцев —

двух восточных баторов[26] —отправил

на вершину Сахидаг, в жилище

незлобивого Сэгэн Сэбдэга.

“Сэгэн Сэбдэгу вы скажите,

что жить не надо на отшибе —

к нам переехать позовите,

в мои владенья пригласите!” —

так Атай Улан сказал посланцам.

Но путем прозренья, данным свыше,

Бэлигтэ раскрыл его коварство

и теперь уже своих посланцев —

западных двух баторов — отправил

на вершину, что белей, чем снег,

где живет одни Сэгэн Сэбдэг.

Два посланца быстрых от Хирмаса,

два посланца от Атай Улана

встретились в одно и то же время

у вершины Сахидаг и стали

говорить, ища друг с другом ссоры.

“Вы зачем пришли?” — одни спросили.

“Чтоб Сэгэн Сэбдэга урезонить

с нами жить”, — ответили другие.

“Нет, он к нам пойдет!” — одни сказали.

“Нет уж, к нам!” — другие возопили.

И пошли все вчетвером в жилище,

чтоб у самого Сэгэн Сэбдэга

выяснить, куда он откочует.

Но Сэгэн Сэбдэг вскричал: “Отсюда

никуда я не уеду, вы же

убирайтесь!” — и прогнал посланцев.

И тогда-то баторы взъярились —

спор они продлили кулаками.

Захотел Сэгэн Сэбдэг вмешаться,

развести дерущихся, по тщетно:

то один лупил двоих, то двое

одного усердно убеждали —

ни уговорить,  ни согласить их

не сумел Сэгэн Сэбдэг и плюнул.

“Поступайте, дурни, как хотите!” —

так сказал он и ушел и жилище.

И тогда посланцы Хан Хнрмаса

над посланцами Атай Улана

всё же верх в кулачном споре взяли —

тумаков восточным надавали,

их прогнав, победно ликовали.

3. Второе посольство к Сэгэн Сэбдэгу

Трое сыновей Атай Улана

тронулись в нелегкую дорогу —

снова уговаривать решились

мирного Сэгэн Сэбдэга, чтобы

тот откочевал к восточным тэнгрн.

Но путем прозренья, данным свыше,

Бэлигтэ в их замыслы проникнул

и вскочил на скакуна гнедого,

на отцовского коня — и вскоре

повстречал он этих трех Хасаров

около горы Сэгэн Сэбдэга.

Вчетвером они вошли в жилище,

и к Сээгэн Сэбдэгу обратился

Бэлигтэ с призывом Хан Хирмаса —

поселиться с западными тэнгри.

“Ни к кому из вас не перееду,

никуда нс двинусь я отсюда!” —

так Сэгэн Сэбдэг послам сказал

и ни с чем обратно отослал.

Выгнаны хозяином строптивым,

вышли вчетвером они из дома.

Выйдя, призадумались, как быть им,

и решили, что сойдутся в схватке.

Бэлигтэ сказал тогда Хасарам:

“Трое вас, а я хочу один

биться с вами: если па меня

выступите вы по одному,

то тогда сражаться я готов.

Если вы на одного втроем

выйдете, тогда придется мне

старшего, что надо мной стоит,

младшего, что подо мной стоит,

братьев на подмогу привести…

Как, скажите, нынче биться рам?”

Три Хасара Бэлигтэ сказали:

“Мы по одному сражаться будем —

убивать тебя втроем не будем!”

Начал Бэлигтэ с Саган Хасаром

настоящее, всерьез, сраженье —

и копьем хара зорхон[27] волшебным

он проткнул[28] противнику печенку.

А поскольку бились в Верхнем замби[29]

то он в Средний замби, изловчившись,

сбросил нечестивого Хасара.

И гнедой скакун Хирмаса тут же

светло-серому коню Хасара

прокусил загривок[30] и останки

тоже с неба в Средний замби сбросил.

А Саган Хасар упал в долину,

что звалась Шарайд[31], и там очнулся

но — как хан Саган Гэрэл[32], кто правит

подданными, счету нет которым,

словно волоскам в хвосте и в гриве

светло-серого коня Хасара.

Схватка, между тем, не угасала.

Выступив на бой с Шара Хасаром,

выбил Бэлигтэ его оружье:

он вонзил копье врагу в печенку

и столкнул противника туда же —

в Средний замби, в желтую долину,

что звалась Шарайд, и где очнулся

тот — как хан Шара Гэрэл, кто правит

подданными, счету нет которым,

словно волоскам в хвосте и в гриве

серого коня его большого.

Хан Хнрмаса конь гнедой не медлил —

серому коню Шара Хасара

прокусил загривок и отправил

в Средний мир, куда упал хозяин.

Так же Бэлигтэ с Хара Хасаром

поступил и так же был повержен

самый младший сын Атай Улана —

был пронзен копьем он справедливым

и, вдогонку братьям, сброшен с неба.

А скакун небесный Хан Хнрмаса

победил коня Хара Хасара.

И упал Хара Хасар в долину,

что звалась Шарайд, и там очнулся,

но — как хан Хара Гэрэл, кто правит

подданными, счету нет которым,

словно волоскам в хвосте и в гриве

у коня игреневого, — схватка

прекратилась, тихо стало в мире.

Так вот сыновья Атан Улана,

ввергнутые в Средний замби, длили

век свои, но — как три земные хана

шараблинские[33] известны стали:

людям воплощеньем зла предстали.

4. Месть Атай Улана

“Всех трех детей моих убили,

всех трех Хасаров  погубили,

двух баторов впридачу

в подножье Сахидаг прибили —

отныне буду с Хан Хирмасом

я враждовать без примиренья,

пока за сыновей любимых

не отомщу, пока войною

я не пройду и не разрушу

пределы западного неба!” —

так Атай Улан кричал, и щеки

тэнгри черным пламенем пылали.

И Aтай Улан, исполнен мести,

повелел своим туманным тэнгри

днем и ночью наводить туманы,

и велел он сумеречным тэнгри

днем и ночью мрак сгущать на небе,

приказал своим морозным тэнгри

днем и ночью нагнетать студеность,

наказал своим ненастным тэнгри

днем и ночью умножать дождливость, —

чтобы знали западные тэнгри,

что Атай Улан идет войною.

Три туманных тэнгри, три морозных,

сумеречных три и три ненастных,

выполнив приказ Атай Улана,

на пределы западного неба

навели ненастье и невзгоды —

ввергли мир в несчастье непогоды.

Против этих бед и наваждении

бросил Бэлигтэ свои стихии —

трех хозяев ветра, трех хозяев

верхних вихрей, с ними трех хозяев

пламенных пожаров — эти тэнгри

на невзгоды, что Атай Уланом

насылались, сами навалились,

чужакам пощады не давая.

Три хозяина святого ветра

стали дуть с такой великой силой,

что согнали с западного неба

трех туманных тэнгри вниз, на землю —

в Среднем замби три туманных тэнгри

поселились на горах и скалах,

чтоб лежать в распадках синей дымкой,

засуху притягивая влагой.

Три хозяина небесных вихрей

стали дуть на сумеречных тэнгри —

их в Срединный мир согнали с неба,

чтобы там, в Шара далай[34], таились

на песчаном дне земного моря,

лишь весной и осенью ненастьем

выходили иногда наружу.

Три хозяина огня и жара

стали пламенем сдувать на землю

трех ненастных тэнгри — и согнали

в Средний замби, чтобы те свернулись

и на дне Шара далай лежали,

лишь весной и осенью в лощинах

инеем холодным объявлялись.

Но Атай Улан, не успокоясь,

надевает на себя доспехи,

набирает разное оружье

на коня чубарого садится —

выезжает, чтоб искать сраженья.

Хан Хирмас тогда на пир уехал

к девяти шаманствующим тэнгри,

но путем прозренья он разведал,

что Атай Улан сражаться едет.

Хан Хирмас Атай Улана встретил

у границы западного неба,

тоже на коне, вооруженный

и в доспехах боевых тяжелых.

Хан Хирмас спросил Атай Улана:

“Почему идешь ко мне с войною?”

И сказал Атай Улан Хирмасу:

“Иду я потому войною,

что ты мне начал строить козни:

моих двух баторов побил ты,

трех сыновей моих сгубил ты,

туманных тэнгри распылил ты,

морозных тэнгри растопил ты,

а сумрачных всех подавил ты!”

Хан Хирмас сказал Атай Улану:

“Зачем о баторах печешься ты?

Ведь батор должен жизнью рисковать,

и кости скакуна — всегда за ним,

а кости самого перед конем.

Зачем тоскуешь ты о сыновьях?

Ведь в Среднем замби все они теперь

в благословенной местности Шарайд,

как ханы шараблинские, живут.

Зачем о младших тэнгри говоришь?

Морозных три и сумеречных три

с туманными и мокрыми тремя

все в Среднем замби нынче собрались:

сошли и место там нашли себе, —

так, видимо, угодно их судьбе”.

“Мне все равно, что ты мне скажешь!

Мне все равно с тобой сражаться!” —

так Атай Улан в сердцах воскликнул

и коня он расседлал, доспехи

снял и приготовился для схватки.

Хаи Хирмас последовал примеру

недруга, — и смертный бой двух тэнгри,

двух великих властелинов неба,

стал, как оказалось, неминуем.

Тут и сыновья Саган Хирмоса[35]

в рукопашную вступили схватку.

Если бы навьючить на верблюда

силу их, то два походных вьюка

были бы тогда равны по весу;

если б на коня навьючить — тоже

были бы равновелики вьюки.

Конь, принадлежащий Хан Хирмасу,

биться стал с конем Атай Улана,

и, как их хозяева, те кони

тоже оказались равносильны.

Так три дня тянулась эта схватка —

никому не вышло перевеса,

отдохнуть противники решились,

разойтись поесть договорились.

За едою Хаи Хирмас надумал

заглянуть в святую Книгу Судеб

чтоб узнать, где укрывает душу

брат его, неодолимый в схватке,

чтоб понять, как можно силой пальцев

победить ему Атай Улана.

Вычитал он вскоре в Книге Судеб,

что душа Атай Улана скрыта

в глубине ступни ее владельца —

под плюсной, вблизи большого пальца.

Бэлигтэ призвав, поведал сыну:

“Пойдешь со мной туда, где бой ведем.

Я подхвачу Атай Улана так,

чтоб от земли ступни он оторвал,

а ты возьмешь копье хара зорхон

и постараешься проткнуть плюсну.

Посмотрим, там ли у него душа?” —

так сказавши, тэнгри возвратился

вновь туда, где прежде с братом бился.

5. Превращения Атай Улана

Снова стали драться братья-тэнгрн:

с новой силой Хан Хирмас принялся

напускаться на Атай Улана.

Конь гнедой с чубарым стали грызться

по примеру собственных хозяев.

Хан Хирмас противника приподнял,

ноги оторвал его от неба,

и тогда-то Бэлигтэ подкрался

и копьем хара зорхон ударил

в правую плюсну Атай Улана —

душу тэнгри так проткнул навылет.

Оттого Атай Улан забился

в судорогах и тотчас же умер.

“Ну, непобедимого осилил!” —

Хан Хирмас вздохнул и желтой саблей

голову срубил Атай Улану

и подальше в Средний замби бросил.

Конь гнедой чубарому загривок

перегрыз и тоже с неба скинул

в Средний мир коня Атай Улана.

Так на небе схватка отклубилась,

но на том вражда не прекратилась.

Покатившись с облаков на землю,

потерявши ум и направленье,

поскакала голова по кочкам —

и в стране Хонин Хото[36] далекой,

где живут в пустыне духи-ветры,

бег остановивши, обернулась

Гал Дулмэ[37], коварным, злобным ханом.

На спине у Гал Дулмэ сто тысяч

глаз — и каждый пламенем пылает.

На груди у хана сорок тысяч

глаз — и каждый пламенем сжигает,

на макушке глаз один, особый —

звездно-белый, чтобы видеть ночью.

Гал-Дулмэ имеет двести разных

способов волшбы и превращений.

Подданных же хан имеет столько,

сколько есть волос в хвосте и в гриве

у коня чубарого, что славен

тем, как он велик и своенравен.

Гал Дулмэ по силе рук сравним мы

с восемью Насарангн[38]на небе,

а но силе мышц груди сравним мы

с восемью Арханами[39], что солнце

и луну сожрать зараз готовы,

а по силе ног его сравним мы

с восемью Лосонами[40] морскими.

И с земли до неба Хан Хирмасу

Гал Дулмэ ответил злобным криком:

“Я позже позднего нагряну',

я новою войною стану

грозить заоблачному стану!”

Рубанув, отсек Хирмас от тела

руку правую Атан Улана

и швырнул ее с небес на землю —

в Среднем замбн, в самом центре мира,

около трех гор Су мэр[41], упала

та рука и тут же обернулась

Орголи Саганом[42], властелином

всех земных лесов и перелесков.

Если Орголн Саган разинет

пасть свою — деревья с края леса

прямо в глотку втягиваться будут:

поначалу втянет верст за сорок,

возмужав, за девяноста втянет,

в ярости и далее достанет.

Рубанув, отсек Хирмас от тела

руку левую и тоже вбросил

в Средний мир и там она очнулась

в стороне, что за страною смерти[43], —

духом злым, кого Ширэм Мината[44]

не без страха называют люди.

Вырубивши грудь Атан Улана,

Хан Хирмас ее с небес закинул

в Средний замбн — и она упала

посреди Хонин Хото, в пустыню,

близ Шара далай, на побережье.

Там, у желтоводья, грудь Улана

обернулась Абарга Сэсэном[45] —

многоглавым злобным мангадхаем[46]

что укрылся в шалаше квадратном:

каждая стена гляделась острой

и в длину — шестндесятнвсрстной.

Но на этом дело не кончалось:

ногу правую Атан Улана

Хан Хирмас забросил в Средний замбн —

старшей Енхобой[47] она там стала.

Ленин нога Атай Улана

в Среднем замбн тоже оказалась —

средней Енхобой она там стала.

Голень левая Атай Улана

младшей Енхобой оборотилась.

Толстый черный зад Атай Улана

тоже был заброшен в Средний замбн.

Там, в стране Хонин Хото пустынной,

толстый черный зад Агай Улана

Лобсогоем[48] черным мангадхаем

обернулся — младшим братом этих

трех зловредных Енхобой, которых

трудно было превзойти в коварстве.

Лобсогой был жаден и завистлив,

ездил он на скакуне особом:

злобном и железно-синей масти…

Вот с Атай Уланом что случилось,

вот что в небесах произошло.

Но на том не прекратилось зло…

6. Сошествие Бэлигтэ в Средний замби

Сколько лет минуло, неизвестно,

сколько зим прошло, неисчислимо.

Но в долине Морэн[49] возле моря,

что звалось Мунхэ далай[50], а также

и в Хатан[51] —долине подле моря,

что звалось Хара далай[52], где было

рядом пастбище степное Найжан[53],

родились три гугэшиискнх[54] хана.

Старшин хан — с большим конем соловым

но наружности слоноподобным,

с головой седой и побуревшей,

с тросточкой серебряной граненой,

в белой шапке и в дэгэле[55]белом,

сшитом из узорчатого шелка,

предназначенный учить и людям

открывать пути в страну преданий,—

назывался он Саргал нойоном[56].

Средний хан — с конем неутомимым

стрело-синей[57] масти, обменённым

на сто двадцать лошадей нагульных —

предназначенный учить и людям

открывать глаза на тайны жизни

хан Хара Сотоном[58] назывался.

Младший хан — счастливый, многодетный,

щедрый, — Сэнгэлэном[59] назывался.

Он-то всех нужнее оказался.

В это время засуха настала —

ветки на деревьях стали вянуть,

вечная трава вся пожелтела,

реки у истоков пересохли.

Стала чашка с чистою водою

стоить больше денег, и болезни

на людей несчастных навалились.

Шарагшахан[60], старая шаманка,

собрала в надтреснутую чашку

слезы и слюну людей окрестных,

из детей взяла невинных самых —

девочку и мальчика — па помощь.

С ними Шарагшахан сотворила

действо прнношенья: усадила

их и то, что собирала в чашке,

поднесла творцам судеб и жизни —

старшему из тэнгри Хан Хнрмасу,

Шутэгтэ бурхану и, конечно

бабушке Манзан Гурмэ, взрастившей

тысячу небесных великанов,

тысячу властительных бурханов.

Подношенье Шарагшахан к небу

поднялось и ко дворцу прилипло

Хан Хирмаса — бело-серебристый

тот дворец главнейшего из тэнгри

наклонился к северо-востоку.

Хан Хирмас Манзан Гурмэ поведал,

что с его жилищем приключилось.

Бабушка Манзан Гурмэ раскрыла

Книгу Судеб — и сказала Книга,

что для ханов тугэшннскнх нынче

страшное настало время: вскоре

может род великий их прерваться,

потому что за день в Среднем замби

лошадей по тысяче сдыхает,

потому что за ночь в Среднем замби

мрет по тысяче простой народ, —

всем конец от засухи грядет

И сказала бабушка Хнрмасу:

“Искренно поведала мне Книга,

что скорее к тугэшннским ханам

надо посылать кого-то с неба,

чтобы род великий их продолжить!”

Хан Хирмас пошел домой и сына

старшего Заса Мэргэна начал

уговаривать сойти на землю.

“Нет, — сказал Заса Мэргэн, — не стану

в Средний замби я сходить, к людишкам:

не хочу быть иссеченным ливнем,

не хочу пронзённым быть стрелою.

Лучше младших братьев посылайте!”

К Бэлиггэ Хирмас пришел и начал

уговаривать сойти на землю,

но и средний сын не внял резонам —

к младшему пойти отца заставил.

Но Хахар ответил, как отрезал:

“Не хочу арбы святой отцовской

прятать[61]— не сыновье это дело!”

К Бэлигтэ тогда Хирмас вернулся —

и когда иссякли уговоры,

и когда окрепли заверенья,

сын к словам отца свой слух направил,

но свои условия поставил.

“Дашь ли ты мне то, что попрошу я?

Дашь ли то, что сам высоко ценишь?

Дашь ли, без чего не обойдешься?..”

“Дам! Проси!”— отец заверил сына.

Бэлигтэ сказал тогда Хирмасу:

“Дашь ли брата мне Заса Мэргэна —

воина небесного, который

скакуном особенным владеет,

в беге лёту сокола подобным?”

“Дам, конечно!” — Хан Хирмас ответил.

“Дашь ли трех моих сестер-заступниц?”

“Дам! Бери!” — отец ответил сыну.

“Дашь ли своего коня гнедого

с притороченным к седлу оружьем?”

“Дам”, — подумав, Хан Хирмас ответил.

“Дашь ли мне ты белую тростинку,

наделенную небесной силой,

чтоб Саган далай[62] смог укротить я?”

“Да возьми!” — Хирмас ответил сыну.

“Дашь ли ты мне желтую тростинку,

“Дашь ли ты мне черную тростинку,

наделенную волшебной властью,

чтоб Шара далай смог усмирить я?”

“Да бери!” — Хирмас ему ответил,

наделенную нездешней силой,

чтоб Хара далай смог приручить я?”

“Дам!” — ответил сыну небожитель.

“Дашь ли ты мне синюю тростинку,

наделенную великой силой,

чтоб Хухэ далай[63] смог покорить и?”

“Дам, вес дам тебе!” — Хирмас ответил.

“Дашь ли ты мне палочку с целебной

силою — прикладывать к затылку?”

“Дам, конечно!” — Хаи Хирмас ответил.

“Дашь ли мне ты красный камень задай[64],

что над тысячью ненастий властен?”

“Дам, конечно дам!” — отец ответил.

“Дашь ли мне девицу Наран Гохон[65]?”

“Д-дам, пожалуй дам…” — Хирмас ответил.

Все заполучивши, в чем нуждался,

в Средний замбн Бэлигтэ собрался.

7. Наран Гохон в Среднем замби

Чуть пониже голубого неба,

чуть повыше облаков нестойких

на вершине Элисте[66], сиявшей

над Страною Жаворонков[67] теплой,

Бэлигтэ заставил Наран Гохон

серо-пестрым жаворонком песни

распевать, а сам с Заса Мэргэном,

взяв сестер-заступниц, опустился

в Средний замби, где родиться должен

для иной — земной и тяжкой жизни.

Трубочкой серебряной волшебной

Бэлигтэ повысосал туманы

из владений тугэшинских ханов,

с помощью той трубочки болезни

сдул он в Мульсэтэ далай[68], а после

вещий сон послал Саргал нойону,

старшему из тугэшинских ханов.

Сон разгадан был, как предсказанье:

чуть пониже облачного неба,

чуть повыше облаков нестойких

серо-пестрый жаворонок песни

распевает на горе — возьмите

эту птицу и с горы спустите,

и в своем жилище поселите.

С жаворонком беды прекратятся,

смех и радость к людям возвратятся.

Встал наутро старший хан пораньше,

взял из барабанов самый громкий —

в золотой свой барабан ударил

и призвал народ идти к вершине.

Вот пришли и видят: распевает

серо-пестрый жаворонок — песни

весь окрестный мир преображают.

Сам Саргал нойон спустить пытался

жаворонка с той горы — не вышло.

Тут Хара Сотой сказал: “Придется

мне упрямой птицею заняться!”

И Саргал нойон с ним согласился.

Взял Хара Сотой стрелу и сунул

под собаку, что с семью щенками

только что рождёнными лежала,

сунул ту стрелу под желтый войлок,

что был скатан женскими руками, —

так он заземлил стрелу, придав ей

темную, особенную силу.

И затем стрелу послал из лука

так, чтоб та над головою птицы

просвистела, — это Наран Гохон

сделало земной и побудило

к людям с горной вышины спуститься.

Люди головами закачали:

неземных красавиц нс встречали.

“Надо замуж бы за Сэнгэлэиа

нам отдать красавицу с вершины.

Надо ей в приданое корову

дать, но замухрышку и хромую.

Надо дать котел с надбитым краем.

Надо травяной шалаш построить,

чтобы молодые там укрылись.

Если ввергнем молодых в изгнанье,

то у ханов тугэшинских снова

род продлится — жизнь счастливой станет.

Но чтоб стало так, еще придется

вывихнуть девице этой руку,

выбить глаз один, а также ногу

поломать, — тогда изгнанье будет

благостным для тугэшинских ханов.

Но свершить такое зло во благо

я, как старший, не имею права”, —

так сказал Capi ал нойон, стесняясь

слов своих и к брату обращаясь.

“Я свершу за брата все, что надо!

Я сдержу свое мужское слово!” —

так сказал Хара Согон и ловко

вывихнул он Наран Гохон руку,

выбил глаз один, а после ногу

поломал — и наскоро, без свадьбы,

выдал замуж бедную калеку

за родного брата Сэнгэлэна

и отвез их в травяной шалашик.

Ночь пришла, и с мужем Паран Гохоп

спать легла, от боли утомившись,

и, забывшись в муках, задремала.

А когда, очнувшись, одеяло

подняла, то ощутила: боли

будто нс бывало, руки, ноги,

глаз, — вес оказалось снова целым.

Вышла из жилища Нарап Гохоп,

видит: снег лежит с сорочью лапку[69],

а от шалаша в тайгу уходит

след неторопливый горностая,

будто за собою приглашая.

Побрела по следу Наран Гохон,

повели следы ее к вершине

Элмстэ — все дальше и все выше.

В чаще след от лапок горностая

следом человеческим продлился:

будто шел тут великан, чья пятка

шириной в аршин, а шаг длиною

в сажень, — так и ко дворцу под небом

подвели следы, и Наран Гохон

заглянула в щелочку над дверью

Видит: там, в серебряном чертоге,

Шутэгтэ бурхан сидит на троне,

рядом Хан Хирмас снимает обувь,

стряхивая снег с себя, бормочет:

“Вот по сырому снегу походил…

Вот набродился, ноги промочил…”

Видя старших тэнгри, Наран Гохон,

позабыла все земные муки —

в радости обратно побежала.

Стала жить в согласье с Сэнгэлэном,

сросшиеся в переломах руки,

сросшиеся в сломах ноги больше

болью никогда нс докучали.

И земную жизнь свою она

стала длить, как добрая жена.

8. Земное рождение Гэсэра

Сколько дней минуло? — неизвестно;

сколько месяцев? — как видно, десять[70].

Как-то раз был Сэнгэлэн в отлучке,

и случилось чудо с Парам Гохон:

голос в чреве у нее раздался.

“Мама, ты на голове, молю,

шапку звездно-белую свою

чуть приподними-ка, говорю!” —

голос был младенческий, но властный.

Правою приподняла рукою

шапку звездно-белую — и тут же

из макушки Наран Гохон вышла

чья-то чистая душа и к небу

поднялась, не оставляя следа.

Правою рукою придержала

шапку — и сейчас же из подмышки

правой тоже выскользнула чья-то

чистая душа и взмыла к небу.

Левою рукою придавила

шапку к голове своей — и тотчас

из подмышки левой вышла чья-то

чистая душа, взвиваясь к небу.

А потом о пупке защекотало —

и оттуда вскоре вышла чья-то

чистая душа и в небо взмыла.

Наран Гохои все в новинку было.

Снова голос в животе раздался,

с повои силой обещался кто-то:

“Вот теперь по мере золотой[71]

я рожусь, чтоб долг исполнить свой!”

Оказалось, что у Наран Гохои

прежде из макушки появился

сын — Заса Мэргэн, а из подмышек

и пупка на свет явились сестры —

три сестры, заступницы за братьев[72].

А еще поздней у Наран Гохои

кости стали ныть, зудиться стали

волосы — и точно в срок родился

бойкий, с громким голосом младенец.

Спеленали, вынесли ребенка

и у северной стены жилища

положили — мальчик всю полянку,

всю траву у шалаша испачкал.

На восточной стороне, на южной

то же безобразье повторилось.

Наран Гохои попросила мужа:

“Отнеси, поставь его на горку!”

Сэнгэлэн отнес на горку сына

и оставил на траве под солнцем.

Мальчик там поерзал и поплакал

так, что детский плач его донесся

до земли хромых недобрых духов[73]

А потом он, всхлипывая, начал

расставлять силки вокруг — и вскоре

семьдесят их, наживив, поставил,

и добычи ожидать оставил.

Услыхала горький плач ребенка,

усмотрела мальчика на горке

черная, с быка-трехлетка ростом,

мышь подземная и так сказала:

“Не простой младенец это хнычет —

с огоньком в глазах[74] ребенок плачет,

надо бы его мне попроведать —

крови из груди его напиться.

И пришла, вынюхивая жертву,

но в силки сама же и попалась.

А ребенок взял свой кнут ременный,

тамарисковый[75], где восемнадцать

острых жил, и начал, иссекая,

черную наказывать злодейку —

всю долину мелкими кусками

тон огромной мыши он заполнил.

И сказал: “Отныне и навечно,

мыши, вы не станете крупнее!”

А еще сказал: “Однако, первый

враг повержен!” — и заснул на горке

в колыбели, золотой от смолки.

Все наутро снова повторилось,

все как прежде было: все пеленки,

всю траву за шалашом испачкал

мальчик — и его опять на юрку

отнесли, и он силки расставил

возле шалаш», и начал плакать.

Желтая оса, величиною

с голову коня, тогда сказала:

“Не простой ребенок это хнычет,

надо малыша мне попроведать —

кропи из груди его напиться…”

Прилетела, к малышу спустилась

и в силки, запутавшись, попалась.

И опять кнутом своим ременным

мальчик начал иссекать злодейку —

всю долину мелкими кусками

желтой кровопийцы той заполнил.

И сказал: “Отныне и навечно,

осы, вы пребудете такими:

никогда не будете крупнее!”

победил врага!” — ив колыбели

мальчик но-младенчески вздохнул

и, забыв о сделанном, уснул.

Все назавтра снова повторилось,

все как прежде стало: от жилища

мальчик отнесен был на поляну,

чтоб в дому не пачкался, не плакал, —

и опять он там силки расставил,

и расплакался с такою силой,

что в земле хромых недобрых духов

плач его перебудил чудовищ.

Там комар величиною с лошадь

гак сказал: “Ребенок бойкий хнычет,

надо бы мне полететь к младенцу —

крови из груди его отведать…”

Прилетел и сам в силки попался —

и малыш кнутом своим ременным

в восемнадцать острых жил принялся

щёлкать великана-кровопийцу.

Искрошил злодея и воскликнул:

“Комары, отныне и вовеки

больше вы не будете крупнее,

чем вот эти крошки!” — и забрался

в колыбель, и спал — не просыпался.

9. Встреча Бэлигтэ со злыми духами

Выспался малыш — и снова шибко

выпачкал пеленки и округу.

Вынес сына Сэнгэлэн на горку,

чтоб его там ветерком обдуло.

Сумерки сгустились, солнце село.

Мальчик тихо встал из колыбели,

черный котелок нашел, наполнил

вшами черными, и на пречерном

лончаке[76] поехал — оказался

у Хара далай, где воды были

самой черной черноты чернее.

Мальчик разложил костер и начал

черных вшей варить в котле широком.

Семеро огромных черных духов

подошли к нему со страшным шумом:

“Тут зачем сидишь и что ты варишь?” —

злые духи мальчика спросили.

Он ответил: “Вы живете плохо,

потому и с неба к вам спустился,

чтобы с вами в мире жить и в дружбе”.

Семеро огромных черных духов

отвечали: “Дружбы быть не может,

потому что у тебя, младенец,

кости и вкусны, и маслянисты,

потому что у тебя, ребенок,

мясо и наваристо, и сочно”.

“Нее равно, — сказал он, — буду с вами

в Среднем замби дружно жить и мирно”.

Семеро огромных черных духов

приказали: “Если дружбы ищешь,

то на черном лончаке попробуй

обскакать Хара далай, пока мы

глазом раз-другой моргнуть сумеем,

а не то мы съесть тебя посмеем”.

Сел малыш на лончака — и глазом

семеро огромных черных духов

не успели поморгать, как мальчик,

обскакав Хара далай, вернулся.

“Ты подходишь нам!” — ему сказали

семеро огромных черных духов

и присели к котелку, чтоб вдосталь

варевом тем черным насладиться.

А когда пошли они все вместе,

то малыш сказал: “Вы, как земные,

впереди меня идите к морю”.

И тогда он взял свой кнут ременный,

тамарисковый, где восемнадцать

острых жил, и по морю ударил —

и рассек Хара далай, и в бездну

семеро огромных черных духов

опустились и на дне остались.

Черную волшебную тростинку

вынул мальчик и взмахнул — и море,

страшное Хара далай, со скрипом

в берега свои опять вернулось

и над злыми духами сомкнулось.

Проводивши духов долгим взглядом,

прошептал малыш: ”Отныне вечно

будет вам Хара да лап темницей:

никогда не выйти вам оттуда

и не причинить урона людям!”

Радуясь, что первую опасность,

первого врага огромной силы,

первый год живя в Срединном замби,

победил смекалкой и уменьем,

мальчик сел па лончака у моря

и вернулся снова к колыбели,

и пеленками тепло укрылся,

и до солнца спал — не пробудился.

На рассвете Сэнгэлэн ребенка

на поляне отыскал, доставил

к матери, а к вечеру тот снова

все, что мог, в жилище перепачкал,

уши всем забил несносным плачем.

Вновь малыш был отнесен на горку.

Ночью мальчик встал из колыбели,

желтый котелок нашел, наполнил

вшами желтыми, и на прежелтом

лончаке поехал — оказался

у Шара далай, где воды были

самой желтой желтизны желтее.

Мальчик разложил костер и начал

желтых вшей варить в котле широком.

Семеро огромных желтых духов

подошли к нему со страшным шумом:

“Тут зачем сидишь и что ты варишь?” —

злые духи мальчика спросили.

Он ответил: “Вы живете худо,

потому я к вам спустился с неба,

чтобы с вами в мире жить и в дружбе”.

Семеро огромных желтых духов

отвечали: “Мира быть не может,

потому что у тебя, младенец,

кости и мягки, и маслянисты,

потому что у тебя, ребенок,

мясо и наваристо, и сочно”.

“Все равно, — сказал он, — буду с вами

в Среднем замби дружно жить и мирно”.

Семеро огромных желтых духов

приказали: “Если дружбы ищешь,

то на желтом лончаке попробуй

обскакать Шара далай, пока мы

глазом раз-другой моргнуть сумеем,

а не то мы съесть тебя посмеем”.

Сел малыш на лончака — и глазом

семеро огромных желтых духов

не успели и моргнуть, как мальчик,

обскакав Шара далай, вернулся.

“Ты нам подойдешь!” — ему сказали

семеро огромных желтых духов

и присели к котелку, чтоб вдосталь

варевом тем желтым насладиться.

А когда пошли они все вместе,

то малыш сказал: “Вы, как земные,

к морю впереди меня идите”.

И тогда он взял свой кнут ременный,

тамарисковый, где восемнадцать

острых жил, и по морю ударил —

и рассек Шара далай, и в бездну

семеро огромных желтых духов

опустились и на дне остались.

Желтую волшебную тростнику

вынул мальчик и взмахнул — и море,

страшное Шара далай, со стоном

в берега свои опять вернулось

и над злыми духами сомкнулось.

Проводивши духов долгим взглядом,

прошептал малыш: “Отныне вечно

будет вам Шара далай темницей:

никогда не выйти вам оттуда

и не причинить несчастья людям!”

Радуясь, что он врага второго

на втором году существованья

победил, малыш у моря

сел на лончака и в путь обратный

тронулся, а после в колыбели

с головой пеленками укрылся,

и до солнца спал — не пробудился.

Стал он что ни день приподниматься,

стал ходить учиться, из пеленок

вырос, говорить пытаться начал, —

на глазах мужал и распрямлялся

этот удивительный младенец.

И тогда Саргал нойон приехал

навестить улус родного брата

и узнать, как обжились в изгнанье

Сэнгэлэн с женою Наран Гохон.

Он увидел, что у них чудесный,

солнечный ребенок народился.

И сказал Саргал нойон: “Настало

время счастья — можно возвращаться

вам обоим в ханское жилище.

А ребенка своего отдайте

мне — я выращу его, как надо”.

Сэнгэлэн с женою Наран Го хон

сына старшему в роду отдали,

чтобы воспитал его, как должно[77].

Посадил Саргал нойон ребенка

пред собою на седло — и мальчик

всю полу переднюю дэгэла,

шелкового ханского халата,

где пообмочил, а где загадил.

Посадил Саргал нойон ребенка

позади себя — и снова мальчик

заднюю полу его дэгэла

всю непоправимо перепачкал.

И Саргал нойон, как ни ругался,

но вонючим до дому добрался.

10. Сопляк Нюргай

У старейшины большого рода,

у Саргал нойона было двое

сыновей: Алтай Шагай[78] и младший

сын Мунгэн Шагай[79], а третьим сыном

стал ребенок бойкий Сэнгэлэна:

Сопляком Нюргаем[80] называли

мальчика в дому Саргал нойона.

Всем троим Саргал нойон однажды

поручил телят пасти — их было

семьдесят упрямцев годовалых.

И Сопляк Нюргай двух старших братьев

начал уговаривать: “Давайте

мы забьем хоть одного теленка —

наедимся мяса хоть однажды,

а ведь мерзнем здесь и голодаем…”

Братья отвечали: “Мы боимся:

мать с отцом рассердятся за это…”

Но Сопляк Нюргай их успокоил:

“Это не печаль — набьем травою

шкуру и на чучело прикрикнем,

и увидите, что дальше будет!”

“Ну, тогда давай!” — сказали братья.

В стаде отловил Нюргай теленка,

ухватил за хвост и резко дернул —

так он тушу вытряхнул из шкуры.

Шкуру наш Нюргай слегка расправил

и, набив травой потуже, крикнул:

“Эй, кургузый, тощий, кыш отсюда!*’ —

чучело теленка, встав на ножки,

к остальному стаду ускакало.

Стали братья пировать, и младший

сам обгладывал худые кости,

а хорошие все старшим братьям

отдавал, — и так вот пастушата

понемногу слопали все стадо.

Как-то мать[81], увидевши Нюргая —

как он воду пил сырую жадно,

удивилась: “Сын, откуда жажда?”

Ей Сопляк Нюргай сказал: “Мы утром

с братьями последнего теленка

съели: жирный был — отсюда жажда”.

Женщина в сомненье: “Неужели?

Я коров доила — тот теленок

рядом прыгал, мать сосать пытался…”

Сын сказал: “А мы травою шкуры

набивали — и пускали в стадо

чучела, они там и резвились…”

“Неужели?!” — женщина вскричала,

побежала к стаду и, увидев,

что у всех телят торчит из зада

старая трава, она затычки

повыдергивала — и телята

шкурами пустыми обернулись.

Разозлилась мать — и трем обжорам

закатила яростную взбучку.

Если бы отец не заступился,

то она бы сыновей забила:

так ее их шалость возмутила.

А Саргал нойон сказал: “Три сына

у меня — три батора достойных:

если укрощать пригон придется,

то кого позвать, всегда найдется!”

Поутру Саргал Алтан Шагая

попросил с собой поехать, чтобы

поглядеть китайские посевы[82].

Сел он на быка-четырехлетку

без кольца в носу — на ездового,

шильями, что к сапогам приладил,

ткнул того под брюхо, и дорога

привела их в лес высокостройный.

И спросил отец Алтан Шагая:

“Как ты думаешь, что можно сделать

из деревьев этих гладкоствольных?”

Сын ответил: “Ну, дома, конечно,

городьбу и всякие постройки”.

Выехали в степь, и снова к сыну

подступил отец: “Что можно сделать

с этим вот отменно ровным местом?”

Сын ответил: “Распахав, засеять”.

Из куста вдруг выпорхнула птичка,

бык перепугался и подпрыгнул —

и Саргал нойон с него свалился:

на земле лежит, как будто мертвый.

Сын захныкал: “Поднимись, отец мой!”

и, наплакавшись, домой вернулся.

Встал Саргал нойон и так подумал:

“Видно, этот вряд ли пригодится,

если час придет — война начнется,

если укрощать врагов придется…”

Поутру Саргал Мунгэн Шагая

попросил с отцом поехать, чтобы

поглядеть китайские посевы.

Сел он на быка-четырехлетку

без кольца в носу — на ездового,

шильями, что к сапогам приладил,

ткнул того под брюхо, и дорога

привела их в лес высокостройный.

И спросил отец Мунгэн Шагая:

“Как ты думаешь, что можно сделать

из деревьев этих гладкоствольных?”

Сын ответил: "Ну, дворцы, наверно,

всякие постройки понаставить".

А в степи опять спросил он сына:

"Что бы с этим местом можно сделать?"

Сын ответил: “Чем-нибудь засеять”.

Из куста опять вспорхнула птичка,

бык перепугался, вбок отпрыгнул —

и Саргал нойон с него свалился:

на земле лежит почти как мертвый.

Сын вскричал: “Эй, поднимись, отец мой!” —

и, обняв родителя, заплакал:

приподнять не смог и удалился.

Встал Саргал нойон и так подумал:

“Видимо, и этот не сгодится,

если час придет — война начнется,

если мстить убийцам нам придется…”

Поутру он Сопляка Нюргая

попросил поехать вместе, чтобы

поглядеть китайские посевы.

Сел он на быка-четырехлетку

без кольца в носу — на ездового,

шильями, что к сапогам приладил,

ткнул того под брюхо, и дорога

привела их в лес высокостройный.

И спросил Саргал нойон Нюргая:

“Как ты думаешь, что можно сделать

из деревьев этих гладкоствольных?”

И Нюргай отцу ответил: “Можно

города и крепостные стены

возвести — защиту от набегов”.

А в степи Саргал спросил Нюргая:

“Что бы здесь удобно было сделать?”

Сын сказал: “Здесь хорошо сражаться —

красной кровью заливать округу,

черной кровью наполнять овраги,

чтобы враг сюда ходить боялся”.

Из-под ног быка опять вспорхнула

птичка — снова бык перепугался

и отпрянул, уронив Саргала

наземь, и Саргал нойон, как мертвый,

на траве лежал, не шевелился.

Сын вскричал: “Вставай, отец, скорее!”

Но отец лежал, не поднимался.

Сын воскликнул: “Встань, отец!” — и снова,

в третий раз, отцу сказал, погромче.

Но Саргал нойон все притворялся.

И тогда свой кнут ремённый

тамарисковый, где восемнадцать

острых жил, схватил и с грозным видом

побежал к китайцам, чтобы их

научить, как уважать других.

“Если бы не ваши пашни тут,

не сидела птица бы в кусте!

Если не вспорхнула бы она,

не отпрянул бы пугливый бык!

Если бы нс сбросил он отца,

мой отец не умер бы теперь!

Гак несите моему отцу

погребальный шелковый наряд —

я его собрался хоронить!” —

и Сопляк Нюргай, грозя расправой

и кнутом, так напугал китайцев,

что они одеждою из шелка

одарила мертвого Саргала.

И Нюргай прибрал отца, как должно,

тело уложил его, как надо,—

и возжег огонь под ним последний,

как велит обычай погребальный[83].

Загорелись, затрещали сучья,

пламя обняло Саргал нойона.

“Ой, горю, горю!” — вскричал покойник

и вскочил, забывши притворяться.

“Если станет оживать умерший,

то его потомкам худо будет!” —

так сказав, Нюргай отца обратно

водворил: в костер забросил снова.

И тогда Саргал нойон взмолился:

“Сын, спаси отца! Не буду больше

искушать тебя! Не дай сгореть мне!”

И Сопляк Нюргай Саргал нойона

вынул из костра, с одежды пламя

посбивал, — ив степь они пустились,

там быка пугливого поймали

и домой верхом на нем вернулись,

так что до заката обернулись.

11. Сватовство к Яргалан

Начал собираться в путь неблизкий,

начал к сватовству дары готовить

средний брат Саргала, но с собою

не хотел Хара Сотой Нюргая

брать из-за его крутого нрава.

А невеста — дочь Турушхэй-хана[84]

Яргалан[85] — была стройна, красива:

дом ее желанья не наполнят,

в зеркале краса не уместится,

вечного она достойна счастья.

Триста конных баторов — вот свита

жениха, и в путь Хара Сотона

проводил Саргал, ему желая

с молодой женою возвратиться.

А за этим пышным караваном,

не спросив у дяди разрешенья,

выехал Нюргай — и так, скрываясь,

ехал, на глаза не появляясь.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники перебредают реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путники се одолевают.

Караван вступил в такую местность

где ни леса нет, ни пня сухого.

Свой огонь, что вез тогда с собою[86],

вздул Нюргай — и собирался пишу

на костре, как все в пути, готовить.

Баторов Хара Сотой отправил:

“Поглядите, что там жжет бедняга!”

Посланным же так Нюргай ответил:

“Дальше есть Долина Сёдел — путник

в ней всегда себе седло отыщет”.

Баторы вернулись и сказали,

что седло — растопка у Нюргая,

и что невдали Долина Сёдел.

И Хара Сотой распорядился:

“Я об этом же и сам подумал.

Седла поскорее разрубите

и костры пожарче разожгите!”

Поутру искать Долину Сёдел

поскакали баторы, но тщетно:

ни у голых гор, ни на равнине

сёдел никаких не отыскали.

А Сопляк Нюргай свою лошадку

подседлал и не спеша поехал —

но теперь уж не таясь, не сзади,

а намного впереди всех прочих.

Прочие же на конях без седел

за Нюргаем кое-как трусили.

Снова ночевать настало время —

снова над костром Нюргай хлопочет,

дым по всей округе распуская.

И опять Хара Сотой посыльных

направляет, чтобы разузнали,

где он дров набрал среди пустыни.

Посланным Нюргай признался: “Рядом

есть Долина Луков, и прохожий

там всегда отыщет лук и стрелы”.

Баторы вернулись и сказали,

что Нюргай сжигает лук и стрелы

и что рядом есть Долина Луков.

И Хара Сотой сказал посыльным:

“Я об этом только что подумал.

Луки поскорей со спин снимайте

и костры пожарче разжигайте”.

Поутру искать Долину Луков

поскакали баторы, но тщетно:

ни у дальних гор, ни на равнине

стрел и луков не было в помине.

Так, без луков и без стрел в колчанах,

на конях, оставшихся без сёдел,

доблестный отряд Хара Сотона,

плача и страдая, потащился

дальше — по сплошному бездорожью.

А Нюргай, на скакуне красуясь,

лук и стрелы сохранив для битвы,

а седло — для быстролетной скачки,

ехал впереди того посольства.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники одолевают реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путники к своей приходят цели.

Вот уж и земля Турушхэй-хана

показалась им из-за тумана.

Прискакавши к ханскому жилищу,

привязав копя у коновязи,

приступил Хара Сотой к особой

церемонии — он по-хатанскн,

поздоровался, потом по-хански

поприветствовал Турушхэй-хана.

И Турушхэй-хан Хара Сотона

проводил к почетнейшему месту.

Стол из золота гостям накрыл он —

яства необычные поставил,

стол из серебра гостям накрыл он —

угощенья разные представил.

Вот попили гости и поели,

и Хара Сотой сказал степенно:

"Как жених на свадьбу, к вам приехал —

речь о сватовстве хочу вести я!”

И Турушхэй-хан ему ответил:

“Если поведем о том беседу —

лучшую родню найдем, наверно.

Если ты барана здесь зарежешь

и на всех собравшихся разделишь

во мгновенье ока, то, конечно,

станешь мне тогда желанным зятем!"

Взял Хара Сотой барана — мигом

и зарезал, и раздал все мясо.

У собравшихся спросил хозяин:

“Всем ли, гости, мяса вам хватило?"

И Сопляк Нюргай спросил: “А сколько

у барана ляжек? Сто иль двести?

Мне вот целая одна досталась!"

И Турушхэй-хан сказал: “Дележка

оказалась слишком торопливой:

по лопатке, по стегну делил,

так что многих мясом обделил!.."

“Может быть, кому-нибудь другому

можно разделить еще барана?” —

молодой Нюргай спросил у хана.

“Можно, — тот ответил, — только честно!”

И Нюргай, зарезавши барана,

разделил тою в мгновенье ока

между всеми зваными гостями —

каждому он дал но равной доле.

И Турушхэй-хан приблизил гостя,

посадил его с собою рядом,

с ним повел хорошую беседу —

в лучшее родство вступил с Нюргаем,

зятем стать и сыном приглашая.

Наварил Нюргай наш гору мяса,

море он архи[87] нагнал, — и стали

па устроенной согласно свадьбе

пить и есть, шуметь и веселиться:

так три дня, три ночи пировали.

На четвертый день Нюргай с почтеньем

обратился к тестю: “Всем известно,

что в котле не может уместиться

кость берцовая, что чужеземец

вдалеке от родины тоскует,

и мечтает, как туда добраться, —

мне домой пора уж собираться,

в путь с моей женою отправляться[88]”.

Тысячу коней тут отловили,

тысячу повозок снарядили,

каждая серебряно-зеркальна,

каждая полна подарков разных.

Яргалан, чтоб ехать в земли мужа,

тоже собралась и нарядилась.

Вот Сопляк Нюргай с Турушхэй-ханом

по-хатански, а потом по-хански

попрощался и жену учтиво

проводил и усадил в повозку.

Свадебный, многоколесный поезд

сам Турушхэй-хан, сопровождая,

охранял и только на границе

собственных владений стал прощаться.

А Хара Сотой, не попрощавшись,

с тех торжеств обиженным убрался,

даже и на пир-то не остался.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники перебредают реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путники ее одолевают.

И Нюргай с женой своей приехал

к той реке, где с детства он плескался,

к той земле, где привелось родиться:

у Хатан-реки — на самом устье.

Во владениях Саргал нойона

караван его остановился.

Вышел сам Саргал нойон навстречу,

вывел всех домашних и прислугу.

В золотой он барабан[89] ударил —

с севера людей позвал приехать,

в барабан серебряный ударил —

с юга пригласил гостей на свадьбу.

Мяса наготовив чуть не с гору

и архи нагнавши чуть не с море,

он устроил свадьбу: пир великий,

как и полагалось — в честь женитьбы

сына пировать и состязанья

в силе, в скачках и в стрельбе из лука

проводить, — три дня там гости были:

ели-пили, пели-веселились,

на четвертый по домам пустились.

12. Сватовство к Урмай Гоохон

Начал вновь сбираться в путь неблизкий,

начал к сватовству дары готовить

средний брат Саргала, но с собою

не хотел Хара Сотой Нюргая

брать: ведь батор отобрал невесту —

дочь прекрасную Турушхэй-хана.

Нынче же Хара Сотой собрался

сватать в жены дочь Уланай-хаиа[90] —

светлоликую Урмай Гоохон[91],

что была, как верили в народе,

и стройна, и сказочно красива,

создана тремя Соржо[92] из света,

от луны сошедшего на землю.

Триста конных баторов — вот свита

жениха, и в путь Хара Сотона

проводил Саргал, желая брату

с молодой женою возвратиться.

И опять за этим караваном,

не спросив у дяди разрешенья,

выехал Нюргай — и гак, скрываясь,

ехал, на глаза не появляясь.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники перебредают реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путники ее одолевают

Так же и в дому Улаиай-хана

повторилось всё: рукопожатья,

ритуал приветствии и застолье…

Но на этот раз Хара Сотону

мысль пришла, как извести Нюргая.

Трех Соржо он пригласил и начал

уговаривать, чтоб те напали

на Нюргая ночью и убили

высосавши кровь его до капли.

Ночь настала, и Нюргай усталый

спать залег, но злые козни дяди

без вниманья не оставил он

и силки вокруг расставил он.

Покружились осы, пожужжали

и в силки Нюргая все попались.

Их поймал Нюргай, зажал в ладони

и пришел к окну Уланай-хана,

а те осы бились и жужжали.

Прилетели три Соржо к Нюргаю,

принялись над Сопляком кружиться

в виде трех желтейших ос ужасных,

высосать готовых кровь до капли.

И Уланай-хан сказал ему: “На волю

отпусти желтейших ос, прошу я!"

Но Сопляк сказал: “Ведь эти осы

не простые — то мои убийцы,

отпускать на волю их не стану!”

Тут Уланай начал торговаться:

“Стад и табунов хоть половину,

всех моих богатств хоть половину

забери, лишь ос моих не трогай!”

А Сопляк сказал: “Скот и богатства

принимаю, хоть и половину,

и, пожалуй, ос не задавлю я…

Но отдай ты мне Урмай Гоохон!”

Туз Уланай быстро согласился:

“Табуны, стада, мои богатства —

все твои, но ровно половина!

Отдаю тебе Урмай Гоохон!”

Так вот осы волю получили,

а Нюргаю девушку вручили.

Он вошел, как зять, к Уланай-хану,

он был встречен тестем с уваженьем:

поздоровался Нюргай по-хански,

поприветствовался по-хатански.

Сам Уланай Сопляка Нюргая

проводил к почетнейшему месту.

Стол из золота гостям накрыл он —

там мясные кушанья поставил,

стол из серебра гостям накрыл он —

там вино и сладости представил.

И Уланай-хан, забыв обиду,

с ним повел хорошую беседу —

в лучшее родство вступил с Нюргаем,

зятем объявил его и сыном.

И Нюргай забрал свою невесту,

и домой уехал после пира,

и был встречен он Сагал нойоном

с почестями, — на три дня и ночи

пир на родине его продлился.

А Хара Сотой молчал и злился.

13. Сопляк Нюргай и его жены

Две жены Нюргая ночыо грели,

две жены Нюргая обнимали —

Яргалан прекрасная, а также

несравненная Урман Гоохои

в ласках и любовных играх были

поначалу с мужем неразлучны.

Но его сопливость вскоре стала

им надоедать, потом обрыдла.

“Лучше в бездну броситься с откоса,

чем с неряхой жить”, — решили жены.

На коня буланого уселись

сундулатом[93] и с горы помчались,

чтобы в черной пропасти разбиться.

Но скакун буланый вдруг осекся —

и застыл на месте: как ни били

бедного кнутом, а все без толку.

“Хорошенько бейте!” — вдруг раздался

позади коня веселый возглас.

Жены обернулись, пригляделись —

и увидели, что муж их держит

за ноги коня, у бездны лежа,

и скакун освободить не может

задние копыта и не в силах

сдвинуться, — так спас Нюргай от смерти

жен своих, в решениях поспешных.

Сундулатом жен домой доставил

муж, но без последствий все оставил,

хоть и было это против правил.

Ночью с ними спать Нюргай ложится,

но, проснувшись утром, не находят

жены рядом дорогого мужа.

Эго стало часто повторяться.

Женам не понравилось, что где-то

муж их что ни ночь, то пропадает.

Жены порешили притвориться

спящими и проследить за мужем.

Жены сами спали очень крепко,

потому-то им не удавалось

убедиться, где Нюргай ночует.

Жены взяли хитростью и спряли

шелковую нить[94], клубок которой

был как голова коня, — пришили

нить к дэгэлу мужа, чтобы ночью

размотался тот клубок, как встанет

муж и спящих жен своих покинет.

И, клубок в углу забыв, опять

жены улеглись спокойно спать.

Перед самым утром пробудились —

перед ними был клубок: он тихо

сам разматывался понемногу.

Вдоль по этой нити путеводной

жены побежали — перед ними

свежий след мужских сапог явился

и повел прямехонько к вершине

Элистэ — все дальше и все выше.

Там дворец прекрасный оказался.

Женщин след подвел к дворцу под небом,

те приблизились и с любопытством

заглянули в щелочку над дверью

Видят: там, в серебряном чертоге,

батор краснолицый и могучий

ходит, будто он в дому хозяин.

Если сзади посмотреть, то батор

светлую скалу напоминает,

а лицо — как будто человечье;

если спереди взглянуть, то батор

красную скалу напоминает,

а лицо — как будто человечье.

Женщины у двери притаились,

но па батора вовсю дивились.

Вот прекрасный батор повернулся,

вот через плечо он оглянулся —

и увидели внезапно жены

то, чего они не ожидали:

у красавца-батора под носом

грязь чернела — точно так темнела,

как у Сопляка Нюргая в жизни,

если забывал он утереться.

Яргалан с Урмай Гоохон и страхе,

что их муж увидит и накажет,

поскорей обратно побежали

и от страха, бедные, дрожали.

14. Явление Абай Гэсэра

После этого в Срединном замби

появился, опустившись с неба,

вещий конь гнедой, возил который

в Верхнем замби Бэлигтэ, — спустился

с изукрашенным седлом, с оружьем,

притороченным, как для похода.

И еще скакун спустился с неба —

сивый и крылатый[95], на котором

можно ездить только в Верхнем замби,

был седлом узорчатым заседлан,

в тороках он вез вооруженье.

А за скакунами опустились

с неба тридцать три великих мужа —

баторы, готовые для битвы,

огненным сверкающие взглядом,

дорогим оружьем и нарядом.

Из дворца Абай Гэсэр[96] явился,

изукрашена была одежда

золотом и серебром, оружье

сталыо боевой так и сверкало.

Сел Гэсэр на скакуна гнедого,

вереницу баторов возглавил —

и с вершины Элистэ спустился.

Средний замбн он повдоль проехал

и в Хатан заехал, к устью речки.

Но владениях Саргал нойона,

своего отца, остановился —

людям в виде истинном явился.

Выбежал Саргал нойон навстречу,

вывел и домашних, и прислугу —

ханскую устроил встречу сыну.

В золотой он барабан ударил —

с севера людей позвал приехать,

в барабан серебряный ударил —

с юга пригласил гостей приехать.

К пиру мяса вынес чуть нс с гору,

и архи доставил чуть не с море —

и устроил праздник там великий,

как и полагалось в честь приезда

дорогого сына в дом отцовский.

И три дня там гостевали гости:

ели-пили, веселились там,

а потом пустились по домам.

Сколько дней минуло? — неизвестно;

сколько месяцев? — не подсчитали.

Как-то раз Гэсэр отцу признался:

“Скотское мне мясо надоело —

дичи захотелось мне отведать:

надо на охоту собираться”.

Баторам своим велел коня гнедого

привести и оседлать в дорогу.

Сам Гэсэр, попив-поев, принялся

обряжаться для большой охоты.

В зеркале, что с дверь величиною,

оглядел себя, чтоб ни соринки,

ни пылинки не было, а после

в зеркало, что шириною в локоть,

погляделся, чтобы ни пылинки,

ни соринки не было, — остался

всем доволен: хорошо собрался.

Вышел наш Абай Гэсэр из дома,

выбрал скакуна у коновязи,

вывел на подворье — оседлавши,

сел и повернул коня к предгорьям.

Северными склонами Алтая,

горными полянами Хухэя[97]

проезжал Абай Гэсэр по дебрям —

дни и ночи там искал он зверя.

Долго был охотник на охоте,

но из носа даже малой мыши

наземь ни кровинки не упало:

никого в тайге он не увидел.

И тогда Абай Гэсэр подумал:

“Может, Небо[98] так следит за мной,

может, так Земля за мной следит,

чтоб я даже мыши не встречал,

а не то чтоб лось или марал

мне стрелой себя ударить дал!”

15. Всадник на огнисто-рыжем коне

И когда он ехал по полянам,

и когда издыхал и сокрушался,

вдруг изюбрь из-за куста поднялся

и помчался в глубь тайги, спасаясь.

Поскакал Абай Гэсзр за зверем,

гиком скакуна бодря, а криком

беглеца рогатого пугая.

И когда он гнался, то увидел,

что наперерез ему из чащи

вылетел какой-то смуглый всадник.

Был скакун его огнисто-рыжим,

а седло — аж киноварно-красным.

Сам же всадник выглядел могучим:

зубы как лопаты, темей ликом,

черная коса[99] — по-за плечами,

лук бойцовский желтый — за спиною.

Смуглый всадник выстрелил и зверя

поразил стрелой, с седла рукою

ухватил — и прямо из-под носу

у Гэсэра выхватил добычу,

и одним прыжком пропал из виду,

нанеся великую обиду.

По чащобам и по горным склонам

поскакал Абай Гэсэр за дерзким,

И Гэсэр догнать его не может,

дотянутся до него не может.

закричал вдогон великим криком,

чтобы всадник тот остановился.

Но, глядит, догнать того не может,

дотянуться саблею нс может.

Разжевав волшебный камень задай,

выплюнул он жижу прямо в небо —

и упала наземь непогода

на три дня и на три долгих ночи.

Жуткая жарища наступила,

так что закипел навоз в загонах.

Всадник на коне огнисто-рыжем,

будто стужа сильная настала,

скачет, натянувши волчью шубу,

голову прикрывши лисьей шапкой,

сам весь белым инеем облеплен.

На три дня и на три долгих ночи

напустил Гэсэр ужасный холод,

навалил до нижних сучьев снега.

Бычий рог — тот крошится от стужи

лисий хвост — тот сразу отмерзает

Бычий рог — тот крошится от стужи

лисий хвост — тот сразу отмерзает

По сугробам тем неодолимым,

по тому нещадному морозу

всадник на коне огнисто-рыжем

мчится, будто их и вовсе нету:

летние одежды нараспашку,

голова без шапки, грудь открыта.

Посреди сугробов дерзкий всадник

палочку волшебную к затылку

приложил — и с двух сторон растаял

снеговой навал, и обнажилась

чистая земля для вольной скачки.

Всадника догнать Гэсэр не может,

дотянуться плеткою не может.

Бег не стих, покуда не открылся

берег моря, и покуда к морю,

что звалось Шара дал ай в народе,

всадника с его конем могучим

не прижал Гэсэр к прибрежным скалам.

Всадник на коне огнисто-рыжем

с берега скакнул и с громким плеском

опустился прямо в глубь морскую.

Соскочил с коня Гэсэр, оружье

снял и на луку седла повесил,

а гнедого привязал покрепче

у куста боярышника, чтобы

конь и отдыхал, и дожидался.

Рукава повыше засучивши,

полы у халата подобравши,

взял Абай Гэсэр за край то море,

приподнял, как полог, — и шагнул

в мир, куда тот всадник ускользнул.

Как на суше, там долины были,

как на суше, там вершины были,

как на суше, пастбища там были,

видимо, в долинах люди жили.

Трижды оглядевшись, осмотревшись,

вдалеке Абай Гэсэр увидел

от земли простертый в. поднебесье

к облакам — серебряный, квадратный

ханский дом-дворец с крыльцом высоким.

Около дворца, у коновязи,

Убыл привязан конь огнисто-рыжий —

не расседланный стоял, уставший.

К волшебству тогда Гэсэр прибегнул:

десять чаш пустил он вдоль ладони,

двадцать чаш затем пустил по пальцам —

и обрел магическую силу.

С силой той он одолел дорогу

по долине, с той волшебной силой

до дворца прекрасного добрался —

на крыльцо узорное поднялся

и в покоях ханских оказался.

Заглянул Гэсэр в одну из комнат—

за столом там на почетном месте,

два седые старика сидели:

муж с женою, справа перед ними

тот изюбрь лежал, из-за какого

был Гэсэр обижен и помчался

за лихим охотником в погоню.

А меж стариков на том почетном

месте восседал и сам обидчик —

дерзкий смуглый всадник, за которым

шел Гэсэр погоней, как за вором,

по лесам, степям и косогорам.

Обернулся к старику обидчик —

обратился смуглый всадник с речью:

“Ты, отец, мне говорил,

что на суше нет коня —

лучше моего, резвей,

что и воина там нет —

крепче и быстрей меня!

Но вот повстречался мне

из охотников один…

Если спереди взглянуть —

будто красная гора,

а рассмотришь губы, рот —

вроде это человек;

если сзади посмотреть —

будто светлая гора,

а увидишь губы, рот —

вроде вправду человек.

На своем гнедом коне

он охотился в тайге.

Я, чтоб испытать его,

разгоняю всех зверей —

за три дня охоты он

даже мыши не убил.

Сокрушался этот муж,

мол, не Небо ли с Землей

так следят за ним, что всех

прячут от него зверей?

Но вскочил один изюбрь —

вот, который тут лежит! —

и охотник вслед за ним

с диким криком поскакал.

Я изюбря бью стрелой,

я скачу наперерез,

я хватаю за рога

Этот черный человек

устремляется за мной,

устрашающе крича.

Напускает он жару —

я как в инее скачу,

насылает стужу он —

я как в зное, но лечу,

не даюсь ему догнать.

Оказалось, что мы с ним

силой-ловкостью равны.

Вот лишь черная моя

глянцевитая коса

стала серой, словно степь,

стала колкой, словно ёж”, —

и руками смуглыми принялся

косу гладить и заулыбался.

Старый человек на эти речи

стал ответствовать, как подобает

старшему и знающему много:

“Да, это верно: до сих пор на суше

твой конь был самым резвым и красивым,

а ты — всех удальцов ловчей и крепче.

Но слышал я, что с Неба к нам спустился

сын средний Хан Хирмаса-тэнгэрина.

Я был на празднике Баян Хангая[100],

тогда сам Эсэгэ Малан спустился,

сам Хан Хирмас спустился с ним на землю.

На состязаньях в скачке — Хан Хирмаса

гнедой скаку и был всех иных резвее,

на состязаньях в силе — Хан Хирмаса

сын средний Бэлигтэ стал самым первым.

И Эсэгэ Малан с Баян Хангаем,

и Хан Хирмас со мною обменялись

курительными трубками — так стали

мы сватами: серебряные трубки

залогом стали этого решенья.

“Кто рот удачливый имеет,

тот мясо лучшее есть будет,

кто плечи добрые имеет,

тот и одет получше будет”, —

с таким присловьем обменяли трубки,

с таким условьем, что тебя невестой

мы нарекаем сыну Хан Хирмаса,

разъехались мы от Баян Хангая.

А средний сын небесного владыки,

всех победив в борьбе, был удостоен

прозвания Бухэ[101] и стал известен

на небесах и на земле всем людям.

Затем тот сын небесный Хан Хирмаса

спустился с Неба, чтобы тугэшинским

трем ханам их владенья родовые

вернуть с их подданными и стадами.

Спустился с Неба он, чтоб верховодить

над прочими властителями мира,

чтоб усмирять врагов, богам и людям

несущих зло, потраву и погибель.

Спустился он, чтоб с Гал Дулмэ[102] сразиться,

чтоб с мангадхаем Абарга Сэсэном[103]

схватиться насмерть и, убив, явиться

к нам в облике Абан Гэсэра, — значит,

твой нареченный это: я-то знаю,

кого сегодня гостем принимаю”.

“Ты, отец, меня убил!

Ты, отец, во мне всегда

видеть мальчика хотел —

девочки не замечал!

Лишь сегодня увидал,

лишь сегодня разглядел —

девушку ты увидал

и невесту разглядел!

На скалу я поднимусь

и повешусь на сосне,

выбегу я на обрыв

и веревкой удавлюсь!” —

так она в слезах запричитала:

встала, заметалась, побежала.

Выбежав из ханского жилища,

выскочивши на крыльцо, девица

угодила в крепкие объятья

непреклонного Абай Гэсэра.

Тут Алма Мэргэн[104], со всею силой

от земли толкаясь, вырывалась,

но Гэсэр ловчее оказался —

удержал в руках свою невесту.

Всадница тогда, со всею силой

к небесам стремясь, освобождалась,

но Гэсэр сильнее оказался —

удержать сумел, заставил слушать.

Он сказал Алма Мэргэн спокойно:

“Дан тому, кто шел издалека,

дай тому, кто вдалеке рожден,

хоть воды, чтоб жажду утолить,

хоть кумыса, чтоб его почтить!” —

так, слова и силу применяя,

в дом ее заставил возвратиться

и вручил родителям девицу.

Старым старикам седоголовым

стал Гэсэр выказывать почтенье:

он отвесил им поклон по-хански

и приветствовал их по-хатански.

На почетном месте был усажен

и достойно принят гость могучий.

И Алма Мэргэн, роняя слезы,

стол для гостя золотой накрыла —

принесла изысканные яства,

стол затем серебряный накрыла —

выставила разные напитки:

там была архи, а с нею рядом

тарасун[105] вкуснейший, белопенный

и арзу с хорзой, как полагалось.

Сделала все быстро, ладно, чисто,

но при этом всхлипывала часто.

Обо всем, что перед этим было,

обо всем, что может статься после,

разговор повел Гэсэр искусно

Говорил он так, что появлялась

пенка на воде, исконно чистой;

излагал он так, что прорастала

травка на исконно голом камне.

Так слова красиво запивались,

так звучала речь его прекрасно,

что Алма Мэргэн смягчилась сердцем,

а потом и улыбаться стала.

И тогда Абай Гэсэр признался:

“Все, что вам сегодня я сказал,—

это свата вашего слова;

все, что я сегодня пожелал, —

это зять ваш будущий сказал!”

Звали старика Уга Лосоном[106],

знали все, что он морей властитель,

что по силе равен он бурханам.

Он Абай Гэсэру так ответил:

“Что ты поведал нынче нам — прекрасно,

что пожелал как воин ты — разумно.

Продолжим речи искренне и ясно —

и породнимся, чтобы не напрасно

прошла бы наша встреча в это утро!”

Так они сосватали девицу

и установили время свадьбы.

Зятем стал Гэсэр Уга Лосону,

прожил у него в дому три года[107].

У Алма Мэргэн дитя родилось —

то дитя с косою[108], подрастая,

бегало вокруг, преград не зная.

Где-то лося застрелив в чащобе,

к девочке пришел Гэсэр и дал ей

кость берцовую, что сам сварил он,

и нарочно подучил ребенка:

“К бабушке и дедушке пойди,

отнеси нм сахарную кость,

“К бабушке и дедушке пойди,

отнеси им сахарную кость,

но запнись для вида о порог —

упади, заплачь и так скажи:

“Человеку из иной страны

на чужбине долго жить нельзя,

лоси кость берцовую нельзя

затолкать в походный котелок!”

Девочка все сделала, как надо,

все сказала, но, упав, ушиблась

и заплакала: “Она большая,

эта кость, меня передолила…”

Бабушка тогда сказала внучке:

“Ты не плачь, о родине скучая,

скоро всей семьей домой вернетесь!”

Дедушка сказал: “Пусть уезжают,

а когда — пусть сами и решают!”

Отправляя молодых в дорогу,

отделил Лосон нм половину

собственных богатств и половину

табунов и стад больших и малых.

Провожая, так сказал: “Езжайте —

возвращайтесь на родную землю!”

И Абан Гэсэр домой поехал,

но пред тем, как прежде, засучивши

рукава и полы подоткнувши,

приподнял могучими руками

берег у Шара далай — и вывел

скот и табуны, и все семейство

из-под толщи вод морских на сушу,

где ласкало солнце взор и душу.

Вещий конь гнедой Абай Гэсэра

в это время отощал ужасно:

стоя там, где привязал хозяин,

с голоду земли три слоя выгрыз,

от жары потник пристал к хребтине,

а седло в потник вросло до рёбер.

И, пока стоял скакун, в колчане,

что повешен на луку Гэсэром,

стали птицы разные гнездиться

и птенцов своих там выводили.

Снял Абай Гэсэр седло, от рёбер

отслоил потник — и чисто вымыл

скакуна в воде животворящей,

напоил ею, пустил кормиться

на поляну с сочною травою.

Ожил вещий копь, легко заржал,

залоснился, глазом засверкал —

прежним боевым красавцем стал.

На коня Абай Гэсзр садится —

направляется домой, с собою

табуны, стада ведет, семейство

с караваном скарба перевозит.

Едет он в родительские земли,

где гнездиться жаворонки любят,

где лежит его долина Морэн,

где к Мунхэ далай ведет тропинка —

к водопою у скалы заветной.

Вот туда Гэсэр и прибывает,

и его Саргал нойон с великой

радостью встречает — обнимает

и в жилище сына приглашает.

После встречи сына в барабаны

поспешил Саргал нойон ударить.

В золотой он барабан ударил —

с севера людей позвал на свадьбу,

в барабан серебряный ударил —

с юга пригласил люден на свадьбу.

Мяса наварил немало: с гору,

выгнал он архи немало: с море, —

так решил отпраздновать женитьбу

сына своего Абай Гэсэра

на Алма Мэргэн непобедимой.

И когда Алма Мэргэн в жилище,

исполняя вековой обычай,

бросила в очаг немного жира[109]

то над почерневшими камнями

из-под рук хатан[110] трудолюбивой

выросло развесистое древо,

назревая добрым алым цветом,

одаряя всех теплом и светом

и красой всех радуя при этом.

16. Баторы и жены Гэсэра

Для своих трех жен прекрасноликих,

для своих красавиц круглощекнх

выстроил дворцы Гэсэр — для каждой

свой дворец возвел неповторимой.

На реке Хатан, в ее верховьях

у начала пастбищной долины,

был для Яргалан дворец построен —

верхом совершенства он смотрелся.

Также для Урмай Гоохон мужем

был дворец построен в середине

той долины, где Хатан струилась, —

чудом красоты он возвышался.

Для Алма Мэргэн своей строптивой

на реке Хатан, на самом устье,

белостенный был дворец отстроен —

как сокровище, он весь сиял.

Там Гэсэр частенько гостевал.

Воинство Гэсэра было сильным —

вооружены, непобедимы

воины Гэсэра были, в войске

тридцать три героя состояло,

что спустился с неба

на коне могучем белоснежном

по веленью Бударгы Сагана[111]

для великих битв и дел великих,

был Буйдэ Улан, сын Бомбохнна[112],

облаченный в светлые доспехи.

Следующий батор у Гэсэра,

что посланцем от Суйтэ Баяна[113]

и помощником в делах достойных

был назначен, опустился, сидя

на коне могучем, светло-рыжем,

сам Саган Бург[114] он назывался.

Следующий батор у Гэсэра

был Эржэн Шулма[115], который ездил

на коне кроваво-красной масти

и в седле, сверкавшем жарко-красно,

и который промаха не ведал

ни в стрельбе и ни в копьеметанье.

Следующий батор у Гэсэра

был Эрхэ Манзан[116], который ездил

на коне красно-огнистой масти,

а по возрасту почти что мальчик.

Следующий батор у Гэсэра

был Нэхур Нэмшур[117], что мог болезных

исцелять, а раненым в сраженье

возвращать здоровье, мощь и силы.

Следующий батор у Гэсэра

был особенный: он первым криком

до смерти пугал, вторым же криком

убивал, а третьим он на части

человека разрывал, при этом

сам Эрэ Хонгор[118] был ростом с палец.

Двадцать семь других — мастеровые:

плотники и кузнецы, при этом

все искусны и быстры в работе

так же, как в бою и на охоте.

Два земные дяди у Гэсэра —

два различных человека были.

Старший добрый дядя, обладавший

скакуном соловым и огромным —

по наружности слоноподобным,

был поджарый и седоголовый,

с тросточкой серебряной граненой,

в белой шапке и в дэгэле белом,

сшитом из узорчатого шелка;

предназначен был учить и людям

открывать пути в страну преданий, —

назывался он Саргал нойоном,

ставшим воспитателем Гэсэра.

Младший скакуном владел бегучим

стрело-сивой масти, обменённым

на сто двадцать лошадей нагульных;

предназначенный учить и людям

открывать глаза на все коварства,

дядя был завистливым и злобным

человеком с черною душою, —

он Хара Сотоном назывался.

Вот какой Гэсэру род достался.

Около Манзан далай, что трудно

оком охватить, на побережье,

сделав это море водопоем,

проживал Гэсэр, в долине Морэн

И долина Найжан для Гэсэра

пастбищем его скоту служила,

возродившийся для новой жизни

А Хатан, цветущая долина,

для могучего Абай Гэсэра

обиталищем его служила:

там он три дворца построил женам,

там он сам свое ордо[119] поставил.

Здесь был мир людей, куда спустился

с неба наш Абай Гэсэр великий,

чтобы что назначено — исполнить,

что Судьбой предсказано — изведать.

Но пока он жил и наслаждался

миром, что ему как дар достался.

17. Гэсэр и Орголи Саган

Сколько лет минуло? — неизвестно;

сколько месяцев? — не подсчитали.

Но Гэсэру как-то захотелось

заглянуть в святую Книгу Судеб.

Он открыл ее и с удивленьем

прочитал: “Абай Гэсэр сплетался,

чтобы зло наказывать земное,

чтобы побеждать врагов зловредных.

Но до старости ума, как видно,

вряд ли наберется этот батор:

сам кипит, а все навару нету.

Позабыл он, для чего спускался:

радостями жизни так увлекся,

что беды не слышит и не видит.

А ведь в это время появился

близ трех гор Сумэр Хозяин леса

Орголи Саган[120] — на расстоянье

в сорок верст затягивает в глотку

все, что попадется, и грозится:

“Когда поднаберусь я силы,

тогда-то на людей наброшусь —

в округе верст на девяносто

всё я пожру, всех проглочу я.

Особенно Абай Гэсэра

и воинство его хочу я

сожрать, пока не оперились

и на меня не напустились!”

И покуда Орголи Сагану

сил еще не удалось набраться,

надо выйти на него войной,

а не то все кончится бедой”.

Положив на место Книгу Судеб,

подскочил Гэсэр, засуетился.

И Алма Мэргэн его спросила:

“Что ты, муж мой, как стрела взметнулся?”

Женщине Абай Гэсэр ответил:

“Гору выше всех окрестных гор

не обходит никакой туман,

так же не минует и меня

близкая кровавая война.

В сторону трех гор Сумэр пора

выводить мне воинство свое.

Там, где Орголи Саган живет,

все живое он крушит и жрет —

надо собираться мне в поход:

там меня сраженье нынче ждет!”

Тридцать три воителя собравши,

тридцати трем баторам могучим

объявил Гэсэр свое решенье:

“То, что порвалось, вы подшивайте,

то, что поломалось, вы чините, —

утром, с красно-красным ранним солнцем,

выйдем мы в поход: готовьтесь к бою!”

И отец его Саргал, услышав

слово сына, начал собираться.

И Хара Сотой с душою темной

тоже стал готовиться к сраженью.

Утром, еще солнце не вставало,

а уж все они пришли к Гэсэру.

Им Алма Мэргэн столы накрыла:

золотой — с отменным жирным мясом

и серебряный — с архи вкуснейшей.

Все расселись и, наевшись вволю,

поклонились дружно ликам ханов,

что висели на дворцовых стенах,

также и бурханам честь отдали,

что стояли но углам жилища.

Каждый батор взял свое оружье,

каждый взял кони у коновязи —

и но ходу солнца в путь пустилось

войско достославное Гэсэра.

Баторов, как в мирный день, бывало,

тьма народа шумно провожала —

полстепи за ними пробежала.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники перебредают реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путники ее одолевают, —

к трем горам Сумэр приходит войско.

К южной из трех гор подходят, видят:

там ни трав зеленых, ни деревьев —

пусто, будто выжжена округа.

К западной горе пришли, и то же:

пустота у западных предгорий.

К северной горе подходит, то же:

не видать ни травки, ни кусточка.

А к восточной подошли и видят:

около горы лежит ужасный

Орголи Саган, Хозяин леса.

Пасть открыл он — крайние деревья

друг за другом в глотку потянулись;

прыгнул вверх с разинутою пастью —

вся тайга глубинная, вздымаясь,

в глотку начала перемещаться.

Вот с чего у трех Сумер нс стало

ни кусточка, ни травники малой.

Наблюдая Орголи Сагана,

на него смотря из-под ладони,

баторы дивились: будто солнце

поднималось да и гасло тут же,

будто бы луна по тьме всходила

да и тут же в темпом небе гасла, —

так их заслонял Хозяин леса.

Орголи Саган, тайгу глотая,

поднял смерчи мощные такие,

что под ветром баторы Гэсэра,

чтобы не упасть, втыкали в землю

копья и за древки их держались —

и вкруг них, как тряпки, обвивались.

Лишь Абай Гэсэр не растерялся —

лихо повернул коня направо,

справа он огрел ременной плетью

правый бок коня, и тот помчался

крупной рысью к Орголи Сагану.

Поскакав, Гэсэр победно вскрикнул —

этим он восьмидесяти змеев

воплотил ужасное шипенье

и добавил тысячи драконов

рев, объединив их в грозном крике[121].

Орголи Саган Хозяин леса

испугался и бежать пустился.

А Гэсэр на всем скаку ворвался

в пасть его, но тетивою лука

за развилок зуба зацепился.

В западню попав, не растерялся

там Гэсэр: копьем своим волшебным,

что могло растягиваться в схватке,

кости пробивая не тупиться

и в крови врага нс размягчаться,

он распер у Орголи Сагана

пасть его бездонную — и дальше

внутрь его бездонной жадной глотки

двинулся, вес глубже проникал

и мечом дорогу просекал.

Видя это, баторы гордились,

видя это, дяди восхищались.

Кое-кто из баторов воскликнул:

“Если гибнуть, то с Гэсэром рядом!

Если побеждать, то с ним же вместе!”

И Буйдэ Улан рванулся первым

с желтой саблею в руке, чтоб ловко

разрубить у Орголи Сагана

восемнадцать жилочек в подмышке.

А Саргал нойон вторым рванулся

с тем копьем, что зло карать привыкло,

чтобы сердце Орголи Сагана

насадить на острый наконечник.

За Саргал нойоном устремилось

все почти что баторы Гэсэра.

Но Хара Сотон стал удивляться:

“Если наш Гэсэр уже разжеван,

если наш Гэсэр уже проглочен,

то куда спешить, куда стремиться?

Надо всем домой нам возвратиться!”

Изловчившись крикнуть нападавшим

из нутра, сквозь частокол зубовный

Орголи Сагана, обратился

дерзостный Гэсэр к Бунду Улану:

“Погоди, не режь в подмышке жилки,

а не то ведь и меня подрежешь, —

хитростью его зарезать надо!”

И Саган нойона попросил он:

“Не спеши, не суй копье под сердце,

а не то ведь и меня подколешь, —

хитростью ею повергнуть надо!”

И Буйдэ Улан в сращенье жилок

разобрался — и одну лишь выбрал,

но зато ту самую, в которой

жизнь таилась[122] Орголи Сагана.

Эту жилку батор и разрезал —

Орголи Саган на три долины

растянулся, с жизнью расставаясь.

И Гэсэр из пасти исполинской

выскочил, с прыжком коня гнедого

на пол степи отдалясь от туши

Орголи Сагана, что повержен

посреди им созданной пустыни.

Так повержен был Хозяин леса —

хитростью, но с помощью железа.

18. Как делили Орголи Сагана

Половина баторов Гэсэра,

поддержавших храброго Саргала,

порешили праздновать победу,

и решенье их Гэсэр одобрил.

Двух гонцов они к Хара Сотону

отрядили, чтобы те вернулись.

Но гонцам Хара Сотон не верил:

“Если, — говорил, — Гэсэр проглочен,

если сожран Орголи Саганом,

то как мог Саргал с остатком войска

в прах повергнуть Орголи Сагана?

Умереть хотите — умирайте,

я же возвращаться опасаюсь!”

Два гонца к Гэсэру прискакали

и, что слышали, пересказали.

Не понравился ответ Гэсэру,

не поверил он Хара Сотону.

И тогда он бросил клич вдогонку

скачущему прочь Хара Сотону:

этим он восьмидесяти змеев

воплотил ужасное шипенье

и добавил тысячи драконов

рев, объединив их в грозном крикс.

Половина баторов Гэсэра,

побежавших за Хора Сотоном,

убедилась, что Гэсэр вернулся

что он жив и снова в прежней силе.

Баторы коней поворотили

и назад покорно трусили.

Встали все вокруг огромной туши,

стали свежевать, потом на части

резать шкуру Орголи Сагана.

Кто-то резал, кто-то из обрезков

шил одежды, кто-то разносил их.

Шкура с головы пошла на шапки:

самая большая — для Гэсэра,

а поменьше — баторам Гэсэра.

Шкура с ног на сапоги сгодилась:

самые большие — для Гэсэра,

остальные — баторам Гэсэра.

Шкура с туловища шла на шубы:

самая широкая — Гэсэру,

а помельче — баторам Гэсэра.

После — мясо Орголн Сагана

на коней навьючили, составив

караван длины неисчислимой

и весомости невероятной, —

так и вышло войско в путь обратный.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники приходят к водопою;

хоть долга, извилиста дорога,

путники идут к родному дому,

караван вошел в Хатан и вскоре

у крыльца дворца остановился.

Снял Абай Гэсэр с себя доспехи,

отложил оружие в сторонку

и решил, что наступило время

пировать и праздновать победу.

Наварил он мяса чуть не с гору

и архи нагнал он чуть не с море.

В золотой свой барабан ударив,

северных людей позвал на праздник,

в барабан серебряный ударив,

южных пригласил Гэсэр на праздник, —

так три дня согласно пили-ели,

хорошо повеселились там,

а потом пустились по домам.

19. Гэсэр и Абарга Могой

Приготовив новые известья,

пригласил всех баторов однажды

в свой дворец Гэсэр и объявил им:

“Все, что порвалось, вы почините,

все, что разошлось, соедините.

Нам придется с Абарга Могоем[123]

биться, а ведь он силен ужасно;

двадцать семь голов тот змей имеет,

тридцать три хвоста тот змей имеет.

Любит он лежать, обвив собою

и сдавив серебряную гору, —

так что нам противник будет впору”.

Вооружены, готовы к битвам

воины пришли к Гэсэру утром.

Им столы хозяин приготовил:

золотой — с отменным жирным мясом,

и серебряный — с архи крепчайшей.

Все расселись и, наевшись вволю,

поклонились дружно ликам ханов,

что висели на дворцовых стенах,

также честь отдали и бурханам,

что стояли по углам жилища.

Каждый багор взял свое оружье,

каждый взял коня у коновязи —

и к горе, что серебром сняла,

воинство Гэсэра поскакало.

Если хороша дорога — едут,

если так себе дорога — едут,

если хуже нету — тоже сдут:

реки, горы, лес одолевают —

приближаются к заветной цели.

И действительно: лежит, хвостами

обхватив серебряную гору,

Абарга Могой непобедимый.

С тем копьем, что зло карать привыкло,

со своими баторами в битву

ринулся Гэсэр, с разбегу целясь

в ту из двадцати семи змеиных

яростных голов, что самой главной —

жизненной была, и протыкает

через глаз ту голову навылет.

Тридцать три хвоста все развернувши,

змей ударил храброго Гэсэра —

тот в седле лишь чудом удержался.

Страшно бился змей, но с каждым разом

все слабее становясь, все тише.

И конец пришел — кольцом свернулся:

одеревенев, не шелохнулся.

Нарубив в глуби тайги деревья,

натаскав деревьев от опушки,

развели огонь — и на кострище

туловище Абарга Могоя

все сожгли до маленькой чешуйки.

И осиновой лопатой пепел

подгребли под теплый южный ветер,

а березовой лопатой пепел

подгребли под северный холодный —

и развеяли останки змея,

чтоб не смог он больше возродиться.

Так был побежден непобедимый,

так повергнут был неодолимый.

Отъезжая от горы великой,

от ее серебряных запасов

отобрали для себя герои

горку серебра и разделили,

дав три тысячи пудов Гзсэру,

дав по тысяче пудов двум дядям,

по шестьсот пудов всем прочим дали.

Нагрузив коней тяжелой кладью,

с этим серебром домой пустились

и приехали к дворцу Гэсэра.

Там все баторы разоружились,

отпустили скаку нов на волю

и устроили великий праздник,

где три дня, три ночи пировали,

а потом к Алма Мэргэн всем скопом

воинство поехало, а после

собрались на пир к Урмай Гоохон,

а потом — и к Яргалан, где тоже

праздновали славную победу[124].

После тех пиров Гэсэр со всеми

баторами по Хатан вдоль речки

поскакал — не знал еще тогда

что иная ждет его беда.

20. Хара Сотом и Яргалан

Накачавшийся архи хмельною,

нализавшийся до помраченья,

вечером Хара Сотом свалился,

а проснулся только поздним утром.

Яргалан, о старшем позаботясь,

постелила пьяному помягче,

лучшие подушки подложила,

выдровым прикрыла одеялом,

а собольим утеплила сверху.

На другое утро он поднялся,

чуть умылся, чуть приободрился,

чуть подправил смятую прическу.

Яргалан, решив, что он похмельем

мается, дала Хара Сотому

выпивку, и тот, опохмелившись,

снова опьянел — и, вожделея,

к Яргалан полез он с глупым словом:

“Мне Абан Гэсэр, как мой племянник,

говорил, что нам с тобою надо

в нашу честь, хату и, овцу зарезать[125]

нам с тобой соединиться надо,

ведь я первым свататься приехал

к твоему отцу, — так что жениться

на тебе еще права имею…

Так что брось Гэсэра, стань моею!”

Удивилась Яргалан, подальше

удивленья нс пошла и снова,

посчитав что дядя спьяну бредит,

постелила старшему помягче,

лучшие подушки подложила,

выдровым накрыла одеялом

и собольим утеплила сверху.

А наутро вновь Хара Сотону

та же блажь пришла в башку хмельную.

Яргалан, немало удивившись,

снова позаботилась о дяде.

Но настало утро и, проспавшись,

вновь Хара Сотой пристал к невестке:

“Мне Абай Гэсэр, как мой племянник,

наказал, что надо нам с тобою

в нашу честь одну овцу зарезать:

надо нам с тобой объединиться,

ведь я первым, как жених, приехал

к твоему отцу, — так что жениться

на тебе я все права имею…

Брось Абай Гэсэра, стань моею!

“Я позавчерашние признанья

приняла за пьяный бред случайный,

я вчерашние твои признанья

приняла за глупый бред похмельный,

а сегодняшнее приставанье

принимаю, как твою попытку

поделиться самым сокровенным!” —

так сказавши, Яргалан из дому

выбежала и Буйдэ Улана,

что приставлен был самим Гэсэром

к Яргалан прекрасной для защиты,

призвала, чтоб оградил от блудня.

И Буйдэ Улан на белоснежном

скакуне своем примчался гут же.

Яргалан защитнику сказала:

“Дядя недостойно поступает,

непристойные слова бормочет —

блуда я в дому не потерплю!

Пакостника выдворить велю!”

Багор был решительным и смелым,

баловаться не любил — и, спрыгнув

с белоснежного коня, ворвался

в дом с кнутом своим, где восемнадцать

развевалось жестких ответвлений.

Там Хара Сотон, хмельной и сонный,

на почетном месте, как хозяин,

восседал, икая и рыгая.

Батор без почтения к старшинству

намотал седые[126] волосенки

на руку — и так Хара Сотона

из жилища выволок наружу.

И побил Буйдэ Улан нещадно

нечестивого Хара Сотона

так, что мясо со спины от порки

свесилось на грудь ему, а мясо

с поротой груди сошло на спину.

Как овца Хара Сотой заблеял,

замемекал как больной козленок, —

и отпущен был, когда с душою

приготовился совсем расстаться:

истончилась так она, что стала

тоньше нити шелковой, чуть видной.

Плача от обиды и от боли,

хныча от позора, что случился,

блудодей обратно потащился —

чуть живым домой он воротился.

21. Ненависть Хара Сотона

Дома не спалось Хара Сотону:

долго Яргалан забыть не мог он.

Днем печали мучили, а ночью

черные одолевали думы —

местью ненависть его дышала.

И однажды утром он решился:

черную овцу со зла зарезал,

чтоб желудок и кишку слепую

той козы наполнить черной кровью.

С этими дарами он поехал

к северо-востоку, где, но слухам,

вход располагался в мир подземный —

там-то, в Нижнем замби, обитали

девять злых альбанов[127], что умеют

обращаться с завистью и злостью,

с ревностью и подлостью людскими.

И у входа в темный Нижний замби —

у бездонной пропасти — он начал

разводить костер и жарить мясо

но рожну для каждого альбана.

Он подманивал их жирным дымом

и взывать старался и взвывать —

духов на поверхность вызывать.

Так три дня, три помп он старался,

таинство моленья соблюдая.

Но никто из пропасти нс вышел.

И Хара Сотой подумал: “Видно,

в Нижнем замби все поумирали,

если эти девять злых и желтых

не выходят па мои призывы…”

Но заклокотало в Нижнем замби —

вместе с этим гулом появились

и все девять желтых злых альбанов.

Стал Хара Сотой кормить их мясом —

по рожну дал каждому альбану.

Девять злых и желтых мясо ели,

спрашивали: “Ты с какой обидой

и с какой печалью заявился?”

Отвечал Хара Сотой просяще:

“Если бы жену Абай Гэсэра,

Яргалан — ханжу и недотрогу',

можно было бы сослать навечно

к Абарга Сэсэну мангадхаю[128],

то моя бы месть осуществилась

и моя печаль бы испарилась”.

Девять злых альбанов, как доели

девять пышных подношений мяса,

дали все-таки Хара Сотону

жир подкожный — маленький кусочек.

И такую речь они сказали:

“Сперва подкожным жиром этим

служанку Яргалан накормишь,

потом отдашь ей кровь, что держишь

в слепой кишке, внутри желудка

козы, которую зарезал.

Скажи служанке: темной ночью,

когда заснет жена Гэсэра,

пусть подкрадется и подложит

кровь из кишки в башмак хозяйке,

но только непременно и правый;

a из желудка — пусть подвесит

к ноле хозяйского дэгэла,

но только беспременно к левой.

С кажи, пусть утром рано встанет

и его телят подпустит к маткам.

"Вот сто телят пришли к коровам —

сосут: без молока мы будем!” —

пусть громко завопит служанка

Не встанет Яргалан с постели.

пусть двести, триста подпускает

телят — и все кричит погромче,

пока хозяйка не проснется,

не встанет, не засуетится…

И сам увидишь, что случится”.

Как Хара Сотон домой приехал,

так велел позвать к себе служанку,

что была при Яргалан, и жиром

от подземных девяти альбанов

угостил — и все, что злые духи

самому ему наговорили,

ей пересказал, уча злодейству.

Строго наказав приказ исполнить,

отпустил слугу к ее хозяйке.

Как уснула Яргалан, служанка

к спящей подошла и подложила

кровь, которая была в желудке,

и правый башмачок своей хозяйки,

кровь, которая в кишке хранилась,

прикрепила незаметно клевой

распашной поле ее дэгэла.

Утром рано поднялась служанка,

сто телят к коровам подпустила

и хозяйке спящей закричала:

“Сто телят сосут коров, хозяйка!"

Яргалан не пробудилась даже.

И служанка уж не сто, а двести

сосунков к коровам подпустила

и намного громче прокричала:

“Двести у коров телят, хозяйка!"

Яргалан подумала, проснувшись:

“Двести? Ну и что? Пусть насосутся…”

Триста сосунков тогда служанка

подпустивши к маткам, завопила:

“Триста подошло телят к коровам:

нам надой, боюсь, они убавят —

нас без молока они оставят!”

И хозяйка поднялась с подушек,

и хотела побежать к коровам

босоногой, но остановилась:

“Молока трехсот коров достанет

войско целое хоть раз насытить!

Если утром долго спит мужчина,

то рабочая ветшает утварь;

если женщина лениться станет,

то гниют меха, одежды, шкуры,

и скисает молоко в посуде…” —

с этими словами и обулась,

и оделась Яргалан привычно.

В правом башмаке она ногою

ощутила неудобство — топнув

раз, другой и третий, раздавила

кровь, которая была в желудке

жертвенной козы, для зла убитой.

Яргалан к коровам побежала,

пленка порвалась — из-под дэгэла

кровь, которая в кишке хранилась,

вытекла и разлилась широко.

Залила очаг в дому, с порога

протекла через крыльцо наружу

а потом струей в Хаз ан, к низовьям,

устремилась — вскоре вся долина

желтым переполнилась туманом.

Он растекся дальше, обнимая

землю, всё давя и подминая.

Докатился тот туман зловредный

до земли Алма Мэргэн, где утро

и туман нашли Абай Гэсэра

на крыльце дворца его супруги.

Вредоносная струя тумана

в правую ноздрю Абай Гэсэра

затекла — и стал герой наш кашлять,

стал болеть и на глазах меняться.

И тогда достал он Книгу Судеб,

стал листать — и вот что прочитал он:

“Если Яргалан, свою супругу,

не пошлет Гэсэр без промедленья

к Абарга Сэсэну мангадхаю,

то от гибели спастись не сможет…”

О прочитанном Гэсэром тут же

трое посторонних разузнали,

а от них все семьдесят узнали —

начались волнения в округе.

Но Гэсэр скорей решил погибнуть,

чем себя поступком обесславить —

Яргалан в позорный плен отправить.

22. Выбор Яргалан

“Если мучается так,

если может умереть,

если должен умереть

мой супруг Абай Гэсэр,

Небом данный, с малых лет

мой единственный навек,

то куда бы я ни шла,

буду я всегда ходить

лишь по солнечной земле[129],

по нетронутой траве!” —

так сказала Яргалан, узнавши,

что Гэсэр попал в беду большую.

И, решив отправиться в дорогу

к Абарга Сэсэну мангадхаю,

быстро собралась она и вышла

на крыльцо и видит: перед домом

подданные собрались проститься.

Стар и мал пришли проститься с нею:

при поддержке костылей — хромой,

с помощью поводырей — слепой.

“Подданные и друзья,

подберите, что даю,

каждый спрячьте у себя

и держите при себе —

но кораллу от меня!” —

Яргалан, сказавши эго людям,

снявши дорогое ожерелье,

нитку порвала — и разбросала

красные кораллы, и все люди

наклонились, бусины сбирая

и подальше в глубь одежды пряча.

Яргалан тогда лисицей желтой,

тридцатисаженною но росту,

обернулась — ив мгновенье ока

от дворца и своего народа

оказалась за три долгих взора,

зная, что вернется, но не скоро.

Дальше побрела лисица шагом,

даже останавливаться стала:

так ей не хотелось приближаться

к цели, предназначенной судьбою.

Вспомнила она, что подарила

бабушка Манзан Гурмэ на свадьбу

ей из серебра и перламутра

талисман, припрятанный на шее.

Яргалан и это украшенье

сорвала и так ему велела:

“До Хатан цветущей ты

доберись и проберись

в те тринадцать сундуков,

где приданое храню, —

там на время затаись!”

Полетел тот талисман по небу —

повеленье поспешил исполнить.

После этого, не замечая

ни усталости в пути, ни зноя,

ни мороза, Яргалан пустилась

дальше, ветер при ходьбе глотая,

голод с жаждою перемогая.

От родного края отдаляясь,

от земли родной к чужой стремилась

Яргалан — и вот она вступила

в край, где холод, неуют и сумрак.

Оглянувшись на родные земли,

Яргалан еще раз посмотрела

на Хаган — долина ей предстала

вдалеке извилиной речною,

скот и табуны ее казались

мелкой сыпью на степном раздолье,

а обычный шум работ и жизни

еле слышным гулом доносился.

Поглядев туда, куда шагала,

Яргалан на северо-востоке

берега Шара далай, а рядом

с морем и жилище мангадхая

разглядела; возле желтоводья

дом стоял, как черная громада.

И у Яргалан в груди стесненной

сердце серо-пестрое[130] забилось —

начало стучать и волноваться,

ребра от волненья задрожали —

начали саднить и выгибаться.

С правого прекраснейшего глаза

Яргалан слезу рукой смахнула —

как Байкал, слеза та оказалась,

с левого красивейшего глаза

Яргалан слезу тайком смахнула —

пролилась она, как будто Лена.

Волчьи думы затаив, а сердце

каменным[131] и беспощадным сделан,

Яргалан к жилищу мангадхая

двинулась, Гэсэра вспоминая.

23. Яргалан и Абарга Сэсэн

Шла и шла она с горы на гору

и пришла в какую-то долину,

там пестрым-псстро от белобоких

было от сорок[132], сидящих густо.

Вверх толкнулась Яргалан — нет ходу,

вниз по речке — тоже нет проходу.

Вдруг навстречу — голенастый батор:

на сороке сам верхом, другую

в поводу ведет, как водят лошадь.

Поздоровался он с ней по-хански,

поприветствовался по-хатански

и спросил: “Ты, женщина, откуда

и куда идешь, прошу, ответь мне?”

Яргалан, конечно, притворилась:

“Есть Хатан — долина, где

я жила, но мне узка

стала мужнина земля.

Да и сам мой муж, Гэсэр,

стал постылым для меня.

Я слыхала, есть земля

Абарга Сэсэна, где

степь раздольна для житья,

а владелец той земли

справедлив и мудр, — туда

я иду, чтоб точно знать:

Абарга Сэсэн — кто он?

Шла и шла она с горы на гору

Верно ль добр он и умен?

Вправду ль славен и силен?”

Голенастый батор на сороке

голосом приятным и учтиво

так ответил: “Человек хороший

тянется найти себе подобных.

Ты сама пришла, без принужденья,

значит, сннсхожденья ты достойна”, —

Яргалан он с этими словами

посадил в седельце на сороку,

что была как заводная лошадь,

и, Долиною Сорок проехав,

в безопасное как будто место

странницу успешно переправил

и, простившись, на тропе оставил.

Вновь пошла она с горы на гору,

вновь пришла в какую-то долину,

было там темным-темно от черных

воронов, сидящих плотно, густо.

Вверх толкнулась Яргалан — нет ходу,

вниз по речке — тоже нет проходу.

Вдруг навстречу — голенастый батор:

сам на вороне верхом, другого

в поводу ведет, как водят лошадь.

Поздоровался он с ней по-хански,

поприветствовался по-хатански

и спросил: “Ты, женщина, откуда

и куда идешь? Не заблудилась?”

Притворилась Яргалан, конечно,

и сказала, как бы не лукавя:

“Есть Хатан — долина, где

я жила, но мне узка

стала мужнина земля.

Да и сам мой муж, Гэсэр,

стал постылым для меня…”—

и она вес то же повторила,

как тогда в урочище сорочьем.

Голенастый батор был доволен

искреннею речью и ответил:

“О таких словах мечтал я днями,

а ночами грезил в сновиденьях".

Яргалан он с этими словами

посадил на ворона, который

шел за ним как заводная лошадь,

и, Долину Воронов проехав,

странницу к другой горе подвел,

на тропе оставил и ушел.

Шла опять она с горы на гору

и зашла опять она в долину.

Было там полным-полно клыкастых

голубых волков[133], лежащих плотно.

Вверх толкнулась Яргалан — нет ходу,

вниз по речке — тоже нет проходу.

Вновь навстречу — голенастый батор:

сам на волке он верхом, другого

в поводу ведет, как водят лошадь.

Поздоровался он с ней по-хански,

поприветствовался по-хатански

и спросил: “Ты, женщина, откуда

и куда? Поди, волков боишься?

Как зовут тебя и кто ты родом?"

Притворившись, Яргалан сказала ‘

как бы правду, как бы не лукавя:

“Яргалан зовут меня,

мой супруг — Абай Гэсэр.

Но Хатан чужую я,

где в замужестве была,

узкой посчитала я,

а супруга, с кем жила,

скучным посчитала я —

глупым, вредным, неродным

мужа посчитала я.

Услыхав, что есть земля

Абарга Сэсэна, где

степь раздольна для житья,

а владелец той земли

справедлив и мудр, — туда

я иду, хочу узнать:

правда ли, что он красив,

верно ли, что он умен,

справедлив, учтив, силен?

Абарга Сэсэн — кто он?”

Голенастый батор ей ответил

голосом приятным и достойно:

“Если кто приходит по желанью,

значит, это человек хороший,

а красивая душа и думы

узнаются в облике пришельца!” —

с вежливыми этими словами

посадил он Яргалан на волка,

в поводу который шел как лошадь,

и, Долиною Волков проехав,

женщину на перевал доставил

и на тропку торную поставил.

И пошла она с горы в ущелье,

и сошла с крутого перевала,

и нашла искомое — владенья

Абарга Сэсэна мангадхая.

Голенастый батор был, конечно,

Абарга Сэсэном и навстречу

Яргалан он выезжал, чтоб точно

знать се намеренья и цели[134].

И теперь, уже в своем обличье,

сел он на коня, что был особой —

ярко-белой серебристой масти,

и поехал рысью, чтобы встретить

Яргалан на спуске с перевала.

Поздоровался он с ней по-хански,

поприветствовался по-хатански

и сказал: “По своему желанью

ты пришла — характер показала,

с чистым сердцем, с искреннею думой

ты пришла — приотворила душу!” —

с этими учтивыми словами

Абарга Сэсэн ее под руку

взял и проводил к себе в жилище.

Яргалан прошла за ним покорно,

но была с ним ласкова притворно.

24. Выздоровление Гэсэра

После бегства Яргалан от мужа,

после всяких бед к Абай Гэсэру

постепенно силы возвращались:

поправляться начал он и прежний

принял вид осанистый и грозный.

“Кто мужчиной быть на свет рожден,

тот добычею военной горд;

та, кто женщиною рождена,

обходиться нажитым должна!” —

так сказал Абай Гэсэр и слугам

приказал коня седлать гнедого.

Он перед дорогою в жилище

стол свой золотой уставил шумно

дичью и отменным жирным мясом,

стол серебряный уставил звонко

разными напитками хмельными.

Он напился и наелся вволю,

в ратные доспехи облачился

и, вооружившись как для боя,

поклонился светлым ликам ханов,

что висели на дворцовых стенах,

также честь отдал он и бурханам,

что стояли по углам жилища.

Отвязав коня от коновязи,

сел и поскакал, назад не глядя,

в край, где обретался младший дядя.

Вот приехал он к Хара Сотому,

вот заехал на подворье, крикнув:

“Дома ли ты, дядя, отзовись-ка!”

Но Хара Сотой перепугался

и со страху спрятался под полку

с медною хозяйственной посудой.

А жена Хара Сотона гостю,

грозно вызывающему дядю,

прошептала: “Он в Долину Полки[135]

удалился — там и схоронился”.

Выбрался трусишка из-под полки

под кровать заполз, тряпьем накрылся.

А жена его пробормотала:

“Он Долиною Кровати нынче

проезжает — там, наверно, скрылся”.

Выскочил хитрец из-под кровати,

дал шлепка жене и перебрался

в кожаный мешок и затаился.

А жена его с лежанки встала,

завязала тот мешок потуже

и сказала: “Он переселился —

и Долиною Мешка кочует,

там надолго он обосновался!”

И Гэсэр, конечно, догадался,

где негодный дядя укрывался.

Привязал коня Гэсэр неспешно,

приоткрывши дверь, вошел в жилище —

еле уместился в тесных стенах.

Кожаный мешок, в углу стоящий,

выволок и на него уселся, —

под таким неодолимым грузом

сердце из груди Хара Сотона

чуть ли не ко рту переместилось.

А Гэсэр с женою дяди стали

разговор вести о том, об этом:

бывшее неспешно поминали,

о далеком будущем мечтали.

Наконец, Гэсэр о дяде вспомнил:

“То, что здесь хозяйка насушила,

то, что здесь навялила, однако,

размягчилось…” — и, рванув из ножен

свои булатный нож, по рукоятку

в толстый бок вонзил Хара Сотону:

до костей достал и до желудка.

Дядя, скорчившись в мешке, от боли

завопил, как будто убивают.

Развязав мешок, Хара Сотона

стонущего выпустив на волю,

сам Гэсэр невинно удивлялся:

“Дядя, ты зачем туда забрался?”

А когда наохался бедняга

и когда наплакался, то дяде

так сказал Гэсэр: “Со мной поедешь:

нынче Яргалан в беду попала —

надо выручать ее из плена!”

И Хара Сотой седлать помчался

своего коня в поход неблизкий.

“Одевайся и вооружайся!” —.

приказал Гэсэр, и тот с испугу

снарядился для поездки дальней.

Выехали, к северо-востоку

путь свой устремили, и в дороге

их застали сумерки в долине.

Им попался старый труп сороки —

и Гэсэр его своим уменьем

сделал свежей тушею изюбря

и на дядиной тропе оставил.

“Я добыл изюбря!” — вскоре дядя

прокричал племяннику, ликуя.

“Поделись!” — ему Гэсэр ответил.

Дядя завопил: “Еще ты молод,

чтоб с тобою старики делились!"

Промолчал Гэсэр и усмехнулся,

и нарочно с дядей разминулся.

Сам себе он добыл двух оленей,

сам себе он разложил костерчик

и поджарил мясо, и наелся —

и всю ночь проспал Гэсэр спокойно.

И Хара Сотой перед ночевкой

целых два рожна себе изжарил

палой изюбрятины, а утром

обнаружилось, что ел он мясо

с трупа полувысохшей сороки.

По опавшим ребрам ударяя,

животом пустым урча, подъехал

дядя к месту, где Гэсэр оленей

жарил и свежатиной питался.

Закричал Хара Сотой: “Племянник,

почему в дороге спишь подолгу?”

Но когда Гэсэр чуть отвернулся,

дядя ухватил что ни попалось

в полости убитого оленя

и, давясь, наелся быстро-быстро

требухи: неважно, что сырая.

Промолчал Гэсэр, но ухмыльнулся

и коня в дорогу оседлал.

А Хара Сотой все отставал:

от обжорства животом страдал.

Снова съехали с хребта в долину,

снова ночь в дороге их застала.

Снова взял Гэсэр и труп вороний

обратил в большую тушу лося —

и на дядином пути оставил.

Увидал Хара Сотон находку,

закричал: “Вот здесь и заночуем —

я добыл огромнейшего лося!”

“Поделись!” — сказал ему племянник.

Дядя заорал: “Еще нс вырос,

чтобы старшие с тобой делились!”

Промолчал Гэсэр, но усмехнулся

и в дороге с дядей разминулся.

С нова добыл он себе оленей

и, зажарив, ночевать улегся.

Утром видит дядя: вместо лося

труп вороний обрезал и жарил —

значит, вновь питался пропастиной.

По опавшим ребрам ударяя,

животом пустым урча, подъехал

дядя к месту, где Гэсэр оленей

жарил и свежатиной питался.

Пробурчал Хара Сотон: “Племянник,

почему в дороге спишь подолгу?

Просыпайся, и поедем дальше!”

Но когда Гэсэр чуть отвернулся,

дядя ухватил что ни попалось.

в брюхе и, давясь, наелся вдосталь

требухи: неважно, что сырая.

Не смолчал Гэсэр, не ухмыльнулся,

а сказал: “В дороге дальней, дядя,

быть нельзя обжорливым и жадным!” —

оседлал коня — ив путь пустился,

так что их поход опять продлился.

Но в пути Абай Гэсэр для дяди

новое придумал наказанье:

он величиною с жеребенка

камень, неудобный и шершавый,

сделал наголовным украшеньем

Яргалан — и на дорогу дяди

незаметно для того подбросил.

Дядя закричал: “Э-гей, племянник,

едешь, а не видишь! На дороге —

украшенье Яргалан! Я первым

увидал!” — и кинулся к находке.

“Ну и глаз! Да как же разглядел ты?

Значит, мы один конец веревки

ухватили[136] —так пойдем по следу!

Ты возьми-ка это украшенье

и вези его домой, но, вижу,

в пазухе его ты не удержишь —

дай-ка я к седлу его придвину,

дай-ка привяжу тебе на спину”.

Подсадив в седло Хара Сотона,

по спине коня его похлопав,

пожелал Гэсэр удачи дяде:

“Я желаю победить врага,

отловить желаю лончака,

а еще — желанное догнать,

а еще — любимую обнять!” —

благопожелание сказавши,

он отправил дядю в путь обратный.

А когда чуть-чуть отъехал дядя,

то Гэсэр воскликнул: “Тяжкий камень,

стань величиною с жеребенка —

до спины протри дэгэл, а спину

раздери до мяса нечестивцу!”

Так все и случилось: этот камень

стал величиною с жеребенка,

до спины протер дэгэл, а спину

разодрал до мяса, — и несчастный

дядя ослабел, с коня свалился

и лежал едва живой, с душою,

ставшей тоньше ниточки шелковой.

Отыскали же Хара Corona

пастухи Гэсэра и, признавши

в нем когда-то властного нойона,

сняли камень со спины разбитой,

от рванья одежд освободили,

отпоили чаем, подкормили

и домой беднягу проводили.

25. Сражение с Абарга Сэсэном

Далека дорога у Гэсэра,

даже дальше самой дальней дали,

но быстрее быстрого он ехал.

И заехал вдруг в одну долину,

где лишь белобокие сороки

весь простор степной заполонили, —

проскакал Гэсэр через долину,

вредных птиц давя и попирая.

Так же и воронью он долину

миновал, клювастых не жалея.

А затем и волчью он долину

пересек, клыкастых избивая,

волчьей кровью землю обагряя.

Там остановился и гнедого

скакуна в кремень преобразил он —

и кремень в карман дэгэла спрятал.

Взял волшебный красный камень задай,

разжевал и выплюнул повыше —

и жара такая наступила,

что потек навоз, кипя от зноя.

Сам же обратился в двух мальчишек —

в двух босых бесштанных оборванцев:

луки их из камышовых дудок,

стрелы их из тоненьких лучинок.

И Гэсэр в обличье двух мальчишек

стал играть на берегу близ моря,

что звалось Шара далай, чьи воды

желтыми и пенистыми были.

Мальчики резвились и играли —

стрелы их взвивались и летали.

Выгнанный из дома страшным зноем,

вышел Абарга Сэсэн на берег

и в Шара далай полез купаться,

чтобы хоть немного охладиться.

Выбрался на берег, сел на кочку

и на голову себе пристроил

катышок назьма, а двум мальчишкам

так сказал, покачивая пальцем:

“Бесштанные, учитесь лучше

стрелять и поражать стрелою.

Сюда вот-вот Гэсэр прибудет,

с ним тридцать три непобедимых

великих батора и триста

воителей, а также триста

обычных воинов, — нам с ними

сражаться, видимо, придется…

Пусть кто-нибудь из вас, мэргэны[137],

попробует попасть стрелою

в цель у меня над головою —

вот! я держу ее рукою!”

Мангадхаю, ждавшему ответа,

мальчики почтительно сказали:

“Мало ли что может приключиться:

наши стрелы от игры погнулись,

наши луки от воды скривились.

Если промахнемся и стрелою

в глаз иль в рот ударим вместо цели,

что тогда ты с нами делать будешь?”

Абарга Сэсэн расхохотался:

“Что укол ребячьей стрелки значит?

Он с укусом вошкн не сравнится!”

Дно бесштанных начали считаться,

кто из них стрелять возьмется мерным,

наконец, один-таки решился.

Но стреле ом дал такую силу,

что огнем взыскрился наконечник,

и пахнуло паром с оперенья.

И сказал мэргэн стреле заветной:

“Если выпала судьба убить,

то ударь его ты в правый глаз —

и занозою в зрачке застрянь!

Если час пришел мне умереть,

то минуй врага, заплачь, завой —

и летающею вечно стань!”

Выстрел был неуловим, невидим —

вылетела стрелочка-лучинка

и проткнула Абарга Сэсэну

правый глаз: застряла, как заноза,

и в зрачок почти до дна проникла.

Абарга Стези за глаз схватился,

завопил: “Будь проклят этот лучник!”

и, стеная, к Яргалан помчался.

Яргалан раскрыла мангадхаю

правый глаз — и под набухшим веком

разглядела тыльную зарубку

боевой стрелы, давно знакомой.

То была стрела Абай Гэсэра —

черная, хаигайская[138], что в схватке

выпускают первою из лука.

Яргалан сказала мангадхаю:

“Вот беда, не хватит сил,

чтобы вытащить стрелу.

Может, молотом ее

стопудовым вышибить?

Но когда ударю я,

от удара вздрогнешь ты —

и, задев меня, убьешь,

а убив меня, умрешь.

Может быть, связать тебя,

а не то ведь зашибешь?”

Тысячесаженную веревку

Абарга Сэсэн достал и мирно

подчинился женщине коварной.

Яргалан тем временем проворно

бело-шелковой витой веревкой

руки-ноги Абарга Сэсэну

накрепко стянула и связала —

туже, чем ребенка, спеленала.

После сорокапудовый молот

подняла она и, что есть силы

опустив на тыльную зарубку,

стала бить — вбивать стрелу Гэсэра

в глубь, чтоб раздробить у мангадхая

позвонок с его душой живою.

И хаигайская стрела Гэсэра

через глаз и голову проникла

в глубь — и раздробила мангадхаю

шейный позвонок его последний,

где душа и смерть укрыты были.

Ерзал Абарга Сэсэн и рвался

из шелковых пут, по был не в силах

разорвать волшебную веревку.

Выл и вес слабел он понемногу —

начал с этой житью расставаться.

Так был побежден непобедимый,

так повергнут был неодолимый.

Выбежала Яргалан из дома

и вскричала, обращаясь к мужу:

“Друг мои верный с малых лет,

где ты есть, Абай Гэсэр —

в небе или на земле?

Абарга Сэсэн ослаб,

тысячесаженных он

пут не может разорвать!

Появись, Абай Гэсэр!”

Мальчики, бесштанные мэргэны,

вновь в герое воссоединились —

и в Гэсэра перевоплотились.

И Гэсэр, взбодрив коня гнедого,

подскакал к жене своей отважной,

поздоровался с ней по-хатански,

поприветствовал ее по-хански.

Поразивши насмерть мангадхая,

победивши Абарга Сэсэна,

в радости, что сильного повергли,

в вере, что зловредного убили,

Яргалан с Гэсэром натаскали

с гор деревья — прямо с их корнями,

из долин деревья — с их ветвями.

И Гэсэром был убит буланый

конь, который вывозил на битвы

Абарга Сэсэна мангадхая.

На костре огромном оба тела —

конь и всадник — были в то же время

сожжены, как водится, до пепла.

Яргалан с Гэсэром ликовали

и осиновой лопатой пепел

подгребли под теплый южный ветер,

а березовом лопатой пепел

подгребли под северный холодный —

и развеяли навек останки

Абарга Сэсэна мангадхая,

чтобы ожнветь он не успел,

чтобы он воскреснуть не посмел.

Привязав коня у коновязи,

прежде злобному принадлежавшей,

приторочив меч к седлу, который

прежде мангадхай возил с собою,

в дом вошел Абай Гэсэр, где мужа

Яргалан ждала, готовя яства.

Он был принят ласково, с почетом,

был усажен на почетном месте,

но дурманной пищею кормила

и отравленным питьем поила

Яргалан доверчивого мужа.

Стал Гзсэр дурным и бестолковым,

стал безвольным и, конечно, глупым:

ни на что он больше не годился,

кроме как пасти телят беспечных.

Семьдесят их было, краснобоких

шалунов-телят у мангадхая, —

и Абай Гэсэр, как слабоумный,

их на пастбище гонять принялся:

целый день за шалыми гонялся.

26. Три шараблинских хана

И пока Гэсэр ходил за стадом,

и пока по пастбищам слонялся,

угождая Яргалан, другие

на востоке вызрели событья.

Там три хана шараблинских жили

и долиною Шарайд[139] владели.

Старшим был Саган Гэрэл, имевший

подданных, которым счету нету,

словно волоскам в хвосте и в гриве

светло-серого коня владельца.

Средним был Шара Гэрэл, имевший

подданных, которым нету счету,

словно волоскам в хвосте и в гриве

скакуна его соловой масти.

Младшим был Хара Гэрэл, владевший

подданными, нет которым счета,

словно волоскам в хвосте и в гриве

скакуна игреневого злого.

Много ханы сотворили злого,

и теперь о них мы скажем слово.

Был Эрхэ Тайжа[140] силен, коварен,

был Эрхэ Тайжа любимым сыном

хана старшего Саган Гэрэла.

И пришла пора искать невесту

сыну старшему Саган Гэрэла.

Сотворил Эрхэ Тайжа сороку

и сказал ей: “Вкруг земли цветущей

обернись три раза, приглядись-ка,

чья там дочь прилежна и красива,

и вернись, и мне о том поведай!*’

Эта белобокая сорока

трижды облетела землю — тщетно:

не нашла невесты и спустилась

в ту долину, где Абай Гэсэру

солнечная степь принадлежала.

Там сорока падаль отыскала

и клевать, чтоб сил набраться, стала.

Увидал Саргал нойон сороку,

увидавши, очень удивился

и сказал: “Эй, баторы, смотрите,

у сороки крылья все облезли,

голова аж до кости истерта, —

это ведь подосланная птица.

Подстрелите-ка ее скорее!”

Но сказали баторы: “Не стоит

обращать на всякое вниманье!

Прилетела птица — улетела,

ничего особенного в этом!”

И сорока от греха подальше

убралась скорее из долины,

где была земля Абай Гэсэра,

и к своим хозяевам вернулась.

Сев на городьбу Саган Гэрэла,

стала стрекотать сорока, чтобы

выпросить какую-то награду.

И Эрхэ Тайжа забил барана,

голову его отдал сороке —

та мозгов наелась и сказала:

“Трижды я всю землю облетела

не нашла невесты подходящей.

На земле Гэсэра я присела,

чтобы падали поесть, и слышу,

что Абай Гэсэр, ума лишившись,

скот пасет па землях мангадхая.

От Саргал нойона еле-еле

я спаслась, от баторов Гэсэра

я едва живою улетела.

А на свете никою нет краше,

чем Урмай Гоохон[141] молодая,

что живет, судьбы своей не зная".

Начали услышанному верить,

начали в рассказе сомневаться

шараблинские три грозных хана:

“Мы к Гэсэру любим придираться,

но к кому сейчас не придерешься?

На него замахиваться любим,

ну а на кого не замахнешься?

Как бы нам понять слова сороки —

вникнуть в смысл, потайный и глубокий?"

так в раздумье ханы говорили.

А Эрхэ Тайжа своим уменьем

ворона создал — нс той же целью,

что и белобокую сороку,

землю облететь его отправил.

Как сорока, черный ворон вскоре

прилетел, на городьбу уселся

и прокаркал, что Гэсэр великий

в пастухах у собственной супруги,

что Саргал нойон велел прикончить

ворона-лазутчика, но глупым

и ленивым баторам Гэсэра

делать это вовсе не хотелось,

и что никого нет в мире краше,

чем Урмай Гоохон молодая —

украшенье солнечного края.

Снова стали совещаться ханы,

снова стали сомневаться в правде:

вдруг no то накаркал им посланец?

И тогда три шараблинских хана,

чтоб удостовериться в известье,

сотворили пищу Ганга Зада[142].

Хан Саган Гэрэл слепил той птице

голову, что на орех похожа.

Хан Шара Гэрэл той птице сделал

желтых два крыла огромной силы.

Хан Хара Гзрэл тон птице тело

вылепил, его пречерным сделав.

А Эрхэ Тайжа своею властью

оживил невиданную птицу

и к полету стал ее готовить.

Бычьими кормил ее мозгами —

Ганга Зада ела, не наелась;

конскими кормил се мозгами —

Ганга Зада ела, не наелась;

стал кормить верблюжьими мозгами

Ганга Зада вроде бы наелась.

И по следу ворона с сорокой,

тяжкое вздымая к небу тело,

птица Ганга Зада улетела.

Землю, что округла и цветуща,

облетела трижды Ганга Зада,

землю, что цветуща и округла,

осмотрев четырежды и вызнав

все, что прежде ворон и сорока

о Гэсэре, о земле Гэсэра,

и о женах, и родне Гэсэра

узнавали, полетела дальше.

Вот в Хата и, в долине, опустилась

Ганга Зада с высоты на крышу

дома, где жила Урман Гоохон,

и уселась, прочно оперевшись

на большие маховые перья.

Вновь Саргал нойон беду почуял

и поведал баторам Гэсэра:

“Прилетала к нам одна сорока —

зря ее тогда не подстрелили.

Прилетал к нам ворон чернокрылый —

зря его тогда вы не подбили.

Если бы тех двух вы застрелили,

эта бы сюда не заявилась.

Так скорей в лазутчицу стреляйте —

улететь отсюда ей педанте!”

Испугались баторы Гэсэра

исполинской птицы — затаились,

из колчана стрел не вынимая.

Ганга Зада, все узнав, что нужно,

поднялась и устремилась к небу.

И когда величиною стала —

как обычный коршун, а попозже

стала еще меньше — как ворона,

а потом — с помет овечий стала,

вот тогда Алма Мэргэн из дому

вышла, раскаленная от гнева,

и притихшим баторам сказала:

“Баторы, стрелу мне одолжите —

я-то уж лазутчика достану!”

Половина баторов смолчала,

половина стрелы ей достала.

И Алма Мэргэн стрелу из лука

выпустила по летящей птице

и сказала баторам: “Пойдите,

поглядите — кажется, попала:

в пальце отдалось, когда стреляла!”

Тридцать три мужчины поскакали —

лишь перо большое маховое

исполинской птицы, что отбито

женскою рукою, отыскали,

а саму-то так и не видали.

Семьдесят коней впрягли в упряжку

и, пока перо к дворцу тащили,

чуть всех семьдесят не заморили.

Баторов Саргал созвал в жилище —

баторы пришли, и старый, мудрый

хан Саргал нойон их встретил речью:

“Три хана шараблинские живут

в долине, называемой Шарайд, —

богаты, но коварны все они.

Вы бдительными нынче быть должны,

ведь ханы шараблинские не зря

к нам слали соглядатаев своих.

К тому же нынче вдалеке от нас

защитник добрый наш Абан Гэсэр,

к тому же и сама Алма Мэргэн

не для боев и схваток рождена,

к тому же простоват Эрхэ Манзан —

врагам его нетрудно обмануть,

к тому же и Хара Сотой нойон,

кто обладает черною душой,

недоброе всегда замыслить рад,

к тому же я, Саган Саргал нойон,

кто обладает светлою душой,

от старости плохой помощник вам,—

поэтому дружней вы стать должны,

поэтому быть бдительней должны

на случай нападенья иль войны!"

В это время беды назревали:

в это время птица Ганга Зада,

солнце и луну крылами застя,

пролетела на восток и села

на верху ворот Саган Гэрэла.

Ханский сын Эрхэ Тайжа тотчас же

зарубил быка — и подал птице

голову его, чтобы мозгами

угостилась птица Ганга Зада.

Птица на быка не поглядела.

Голову коня ей предложили —

птица на нее не посмотрела.

Голову верблюда предложили —

птица недовольно отвернулась.

Голову умершего недавно

мальчика отдали хищной птице —

Ганга Зада мозгом напиталась,

только лишь лотом заговорила:

“Я вокруг земли цветущей трижды

облетела — не нашла невесты,

я четырежды мир облетела —

ни одной красавицы не видно.

Но с дворца жены Абай Гэсэра

я услышала, что сам хозяин

нынче скот пасет и стал безумным,

что Саргал нойон посланцев ваших

пристрелить велел, да из-за лени

баторы стрелы нм пожалели.

Побоявшись, что меня подстрелят,

я взлетела, но уже у неба

все-таки стрела меня достала

и пера лишила махового.

А сказать еще могу одно лишь:

никого нет в Среднем замби краше,

чем супруга пастуха вторая,

чем Урман Гоохон молодая —

украшенье солнечного края”.

Ханы шараблинские примолкли:

ханам примерещилась добыча.

Птица же продолжила: “С дороги

я устала, спать хочу — отправлюсь

к Мульсэтэ далай и на ледовом

берегу залягу на три года

отсыпаться”, — и уткнулась клювом

под крыло, где не хватало перьев.

Ханы шараблинские сказали:

“Если Ганга Зада, притомившись,

может так обжорничать, то что же

будет, если птица отоспится?

Всё и вся пожрет, когда проснется!”

И они Эрхз Гайжа велели

шелковою, розового цвета

тысячесаженною веревкой

накрепко связать — и сбросить птицу

в Мульсэтэ далай, под дед извечный.

И Эрхэ Гайжа мака! исполнил —

в Мульсэтэ далай столкнул злодейку,

и над птицею сомкнулась бездна,

Ганга Зада там навек исчезла.

27. Поход шараблинских ханов

Начали три хана шараблинских

набирать внушительное войско —

на владении Абай Гэсрэа

наступленье  начали готовить,

чтобы полонить Урмай Гоохон

и принудить, снова выйти замуж

за Эрхэ Тайжа с душою черной.

Вот собрали войско, вот призвали

хана Бирооту[143], чтоб возглавил

конных всех и пеших, — и походом

вышли на владения Гэсэра.

Впереди идущие шагали

но траве, не тронутой ступнею,

и середине шедшие ступали

но земле, от всех прошедших черной,

позади идущие дышали

пылью, что вилась от предыдущих, —

вот какое это было войско.

Не деревья двинулись, не травы,

а сплошное марево влачилось

по земле туманом непроглядным, —

вот каким то войско оказалось,

вот каким оно к земле Гэсэра

подкатило черною волной

и застыло черною стеной.

Поскакали баторы Гэсэра,

поднялись на горные вершины

и увидели, что вражье войско

нс деревьями и не травою,

а туманом черным, непроглядным

надвигается на них с востока.

Баторы Гэсэра известили

о беде Саргал нойона, стали

тоже войско собирать, и вскоре

все большое воинство Гэсэра

на горе с песчаною вершиной

изготовилось для новой битвы.

И сказал Саргал, как старший воин:

“То, что через кнут я нынче вижу,

надо раскровавить и разбить бы!” —

пригляделся, а чужое войско

шире кнутовища оказалось.

Повторил Саргал, как старший воин:

“То, что через лук я нынче вижу,

надо расшерстить и распылить бы!” —

присмотрелся, а чужое войско

много шире лука оказалось.

И тогда Саргал сказал в раздумье:

“Баторы и воины, пред нами

сила неизведанно-большая:

через кнут и через лук не видно

края войск}' шараблинских ханов.

Баторы, вы бдительными будьте,

очень осмотрительными будьте!”

Воины Гэсэра порешили

войско грозных шараблинских ханов

в лоб не брать и оттянуть сраженье.

“Тридцать три нас, баторов, но нынче

на врага пойдем поодиночке,

чтобы длить военную потеху

дни, недели, а быть может, годы!” —

так сказали баторы, и с ними

остальное войско согласилось.

И Буйдэ Улан, сын Бомбохина,

белого как раковина первым

скакуна на вражье войско двинул —

и одной стрелой своей заветной

тысячу врагов сразив, обратно

тысячу коней привел с собою.

А за ним Саган Бургэ такой же

подвиг совершил, придя с добычей.

А за ним Эржэн Шулма, а после

и Эрхэ Манзан набег устроил,

и Нэхур Нэмшэн ввязался в схватку,

и Эрхэ Хонгор пришел с победой.

А за ними — кузнецы, все девять,

пощипав врага, вернулись в славе.

А потом пошли мастеровые —

и все девять с честью возвратились.

А потом — строители, и тоже

каждый по стреле пустил, врубился

во врага и целым возвратился,

и добычей ратною гордился.

И Саргал нойон не удержался —

и собрался в битву со словами:

“Я еще не постарел настолько,

чтобы от сраженья отказаться!”

На коне своем слоноподобном

поскакал Саргал нойон — и тоже

выпустил одну стрелу из лука.

И две тысячи врагов тот выстрел

уложил и усмирил навеки,

и две тысячи коней обратно

хан Саргал нойон пригнал с собой —

хоть и стар, а выиграл свой бой.

28. Предательство Хара Сотона

Позавидовав Саргал нойону,

попросился выступить набегом

на отряды шараблинекпх ханов

брат его — Хара Сотон, имевший

черную и мстительную душу.

Скакуна он стрело-сивой масти

оседлал и стал вооружаться.

“Баторы! Его не посылайте!” —

воинам сказал Саргал, но мненья

разделились: половина войска

одобряла пыл Хара Сотона,

а другая высмеяла труса.

Но Хара Сотон все красноречье

применил — уговорил, уверил

баторов, и те с ним согласились.

Поскакал Хара Сотон, ликуя,

но когда увидел вражье войско,

что ни на траву, ни на деревья,

а на марево похоже было,

он ужасно как перепугался.

Сердце серое его забилось,

ребра тонкие его прогнулись —

стал он останавливаться чаще,

стал он продвигаться осторожней,

а затем совеем остановился:

превратился в столб, травой укрытый.

А когда настала ночь, он тайно

к шараблинским воинам подкрался,

у обозных лошадей поводья

наскоро обрезал и всю сотню

воровски погнал перед собою, —

и как победитель он кичился,

и собой как удалец гордился.

Предводитель войска шараблинцев

презирал трусливых и коварных.

Баторам сказал хан Бнрооза:

“Так себя ведет отнюдь не воин,

не герой, а мелкий нечестивец.

Догоните и ко мне доставьте!”

И в погоню за Хара Сотоном

два отменных шараблинских мужа

бросились: один был славный лучник,

сразу в шесть сторон пускавший стрелы

Ерголдой Мэргэн[144], другой был сильный

Маньялай Саган[145], — и были оба

баторами, лучшими средь равных.

Стали нагонять они ворюгу,

и Хара Сотом, погоню чуя,

соскочил с коня и в тарбаганью[146]

норку юркнул — и затих в испуге.

Догоняльшики у входа в норку

стали жечь вонючие гнилушки —

и Хара Сотон сперва закашлял,

а потом и нос по-тарбаганьи

высунул из норки и, конечно,

тут же был, как тарбаган, отловлен,

и рыдал, позорным пленом сломлен.

“Вы меня не бейте! — он канючил. —

Вы меня не смейте даже трогать,

ведь и человеку перед смертью

разрешается сказать хоть слово,

ведь перед разделкой при забое

и скоту сначала кровь спускают…”

Баторы спросили нечестивца:

“Что за слово ты сказать имеешь?”

И Хара Сотой разговорился:

“Наш Абай Гэсэр теперь в отлучке —

войско предводителя лишилось.

Баторы его непобедимы:

если уколоть их — крови нету,

если прострелить — души не видно.

Если в битве расстреляют стрелы,

то достанут из большого пальца, —

вот насколько лучники опасны.

Если же в стрельбе сломают луки,

то из плеч достанут в гуще битвы, —

вот насколько баторы всесильны.

Вы меня из плена отпустите,

сто коней мне дайте самых хилых,

самых отощалых и негодных, —

и вернусь я к баторам Гэсэра

якобы с добычей, но при этом

расскажу, что войско шараблинцев

стало много менее, чем было,

их великой силе уступив

и домой в разброде отступив”.

Присмиревшего Хара Сотона

привели в военный стан, и стал он

хану Бироотс все сначала

доносить, что нет Гтсэра в войске,

что бессмертны баторы Гтсэра,

что их мощь и сила беспредельны.

И добавил: “Мне Саргал не верит,

но его, пожалуй, мы обманем.

Я пойду к нему, а вы всем войском

повернитесь спинами, как будто

отступаете домой поспешно.

Ваши луки, стрелы и затылки,

пользуясь своим священным знаньем[147],

разглядит Саргал, а я уверю

брата, что решили шараблинцы

избежать последнего сраженья.

Если баторы Саргал нойоном

нам поверят, то домой вернутся.

спрячут все оружье и доспехи

и подвалы с яствами откроют.

Разольется там архи, как море,

кушанья появятся, как горы.

Станут есть и нить, и напиваться,

а, напившись, дружно отупеют

баторы Гэсэра и все войско, —

вот тогда вы скрытно подойдите,

и, напавши кучей, всех берите:

так непобедимых победите”.

Получил Хара Сотон негодных,

полузагнанных и отощалых

сто несчастных кляч и потащился

с ними к войску баторов Гэсэра.

Там твердил он: “Войско шараблинцев

от испуга стало разбегаться.

Вот коней, что брошены, собрал я,

вот привел и сам пришел с победой!”

Но Саргал нойон не верил брату:

“Ханы шараблинские не трусы,

не должны они бежать от битвы.

Я-то знаю, у Хара Сотона

не слова, а шелуха пустая,

и не танец, а собачья пляска, —

правды от него мы не дождемся.

Доверяться нам ему не надо!”

Но Хара Сотон сказал: “Поверьте,

что я прав! А лучше вы проверьте!

Вы священную раскройте книгу —

все, что говорил я, подтвердится:

шараблинцы, не желая биться,

предпочли позорно удалиться!”

Поглядел Саргал нойон на брата,

полистал потом святую книгу,

посмотрел, что там увидеть можно, —

и, как оказалось, шараблинцы

покидают поле битвы: луки,

стрелы за спиною их мэргэнов

да затылки их Саргал увидел

на страницах заповедной книги.

Значит, шараблинские три хана

двинулись к Шара далай, в долину,

что звалась Шарайд, и не желают

биться с крепким воинством Гэсэра.

Баторы Гэсэра удивились,

но сказали: “Раз они уходят,

то и нам зачем здесь оставаться?

Мы, однако, тоже возвратимся”.

Опытный Саргал предупреждал их:

“Как узнать бы, что там враг задумал?

Может, нам не надо торопиться?”

Но все баторы и все мэргэны

отвернулись от Саргал нойона

и вернулись по домам спокойно.

Возвратились воины и дома,

во дворце своем, их принимала

храбрая Алма Мэргэн, которой

баторы, хвалясь, порассказали,

как щипали войско шараблинцев,

как ушли три шараблинских хана

от последней битвы, как вернулись

все домой — и вот они все дома.

И, решив, что снова мир в округе,

воины оружье поснимали

и убрали от греха подальше,

и попрятали мечи и луки,

так как время схваток миновало.

Их Саргал нойон учить пытался:

"Баторы, не время веселиться!" —

но его уже никто не слушал.

Каждый батор выпил больше бочки

от архи стал пьяного пьянее,

каждый мяса съел почти что гору —

от еды стал сонного сонливей:

им казалось, жизни нет счастливей.

29. Смертные бои

Пили-ели баторы беспечно —

пировали долго и обильно,

Но, как младшего, Эрхэ Манзана

отрядили все же на разведку:

"Погляди, — сказали, — что там нынче?

Присмотри, — велели, — за врагами".

И Эрхэ Манзан коня выводит

и берет с собой колчан будайский[148],

и к подножью Элистэ стремится.

Вот подъехал, выбрался на гребень

и увидел войско шараблинцев

движется по склону к седловине,

чтобы с Элистэ свалиться с тылу

и врасплох — на баторов Гэсэра.

Поскакал Эрхэ Манзан и с ходу

поразил одной своей стрелою

тысячу врагов и, захвативши

тысячу коней, назад вернулся.

Глянул Бирооза, удивился:

"Что он там вихляет, будто пьяный?"_

и послал двух баторов в погоню.

Ерголдой Мэргэн за ним погнался,

Маньялай Саган за ним пустился,

и уж как Эрхэ Манзан ни мчался,

а его два силача достали —

на вершине Элистэ догнали.

Загоняя батора в ловушку,

закричали шараблинцы: “Что ж ты

заришься на наше, всё хватая,

как свое богатство родовое?

Что ж ты суетишься, угоняя

наших лошадей с победным криком?”

Им Эрхэ Манзан ответил тем же:

“Вы зачем явились к нам в долину? —

чтобы добрым словом нас утешить

или отыскать на наших землях

нажитое вашими отцами?”

Маньялай Саган сказал лукаво:

“Если ты и впрямь отменный батор,

то взглянул бы за спину, где вьются

семь крыланах воронов пречерных!”

Лишь Эрзэ Манзан поворотился,

Ерголдой Мэргэн  ему подмышки

прострелил насквозь своей стрелою,

и тот час же ускакали оба.

А Эрхэ Манзан, кривясь от боли,

выдернул стрелу за наконечник

из кровавой раны и ее же

наложил на тетиву и крикнул:

“Догони хозяина и всею

остротой своей вонзись под сердце!”

И стрела хозяина настигла

и пронзила сердце шараблинца,

так что Ерголдой Мэргэн свалился

наземь и в агонии забился.

Взял Эрхэ Манзан одной рукою

камень весом чуть не с жеребенка

взял Эрхэ Манзан другой рукою

камень весом чуть ли не с барана

и заткнул камнями обе раны,

и стянул их шелковой повязкой,

и поехал, но в седле качался

не от хмеля, а уже от боли

и большой потерн сил и крови.

Мимо пролетающей сороке

он сказал: “Лети к моим скорее

и скажи всем баторам и войску,

что большие силы шараблинцев

к нам крадутся, чтоб ударить с тылу.

Передай еще, что у подножья

Элистэ я жду их, погибая.

И поторопи Нэхур Нэмшэна,

чтобы шел спасать Эрхэ Манзана."

Но сорока батору сказала:

“Я хочу снести яйцо и нынче

место для гнездовья подбираю,

и не до тебя мне: улетаю!”

Ворон мимо пролетал, и птицу

воротиться попросил пробитый

вражеской стрелою юный батор

и сказать, чтоб воинство Гэсэра

вышло бы навстречу шараблинцам,

что крадутся и ударят в спину,

чтоб Нэхур Нэмшэн пришел скорее

и от смерти спас Эрхэ Манзана.

И ответил раненому ворон:

“Я хочу птенцов растить и нынче

для гнезда местечко выбираю —

дерево ищу с сухой вершиной,

но твое желание исполню!” —

повернул и полетел обратно.

И Эрхэ Манзан послал вдогонку

мудрой птице благопожеланье:

“За три взгляда с высоты желаю

замечать тебе, чем поживиться;

даже если было бы с лодыжку

это — да не ослабеет зренье!”

И, добравшись до дворца Гэсэра,

ворон сел на городьбу и просьбы

юного Эрхэ Манзана войску

передал: прокаркал, как сумел,

и, свистя крылами, улетел.

Собрались все баторы Гэсэра,

собрались все воины Гэсэра

собрались все лучинки Гэсэра

и пошли в сраженье пешим строем,

крепко взявшись за руки попарно.

И     у Элистэ, на заднем склоне,

встретились они с коварным войском

шараблинских ханов, — и сраженье

вспыхнуло внезапно и жестоко.

В холм обрубков войско искрошили,

кровь противника ручьем пустили,—

так рубились воины Гэсэра.

Кровью шараблинцев вся долина

переполнилась, но и своею

кровью окропили всю долину

доблестные воины Гэсэра.

Всех их от архи томила жажда,

и они в пылу сраженья стали

пить из речки, осквернённой кровью

шараблинцев, — сами осквернились

и в бессилье наземь повалились.

Вот когда три шараблинских хана,

воодушевленные победой,

ворвались в цветущую долину,

где стояли три дворца Гэсэра.

И с крыльца увидела пришельцев

храбрая Алма Мэргэн, но войска

шараблииского не испугалась,

а в Гэсэра перевоплотилась,

облик переняв его и силу.

И стрелу пускала за стрелою —

так что в войске просеку пробила,

и еще, еще она стреляла —

так что сильно войско проредила.

Возроптали ханы: “Нам сказали,

что Гэсэpa нет сейчас на месте!

Но ведь вот он! И еще стреляет!”

И, пока их всех не перебили,

шараблинцы быстро отступили.

Догоняя их, Хара Сотону

докричаться очень уж хотелось

до трех ханов, и с седла вопил он:

“Погодите, это не Гэсэр ведь!

Поглядите, то Алма Мэргэн вас

осыпает стрелами бездумно!

Женщина, колчан опустошивши,

из плеча стрелы достать не сможет!

Не спешите отступать! Вернитесь!”

И вернулось войско шараблинцев,

и Алма Мэргэн кольцом обстало.

Расстреляв всё бывшее в колчане,

всё растратив до последней стрелки,

отошла Алма Мэргэн от битвы

и, чтоб не достаться шараблиицам,

приподняв руками берег моря,

проскользнула под него и скрылась

там, где все прозрачно и бездонно, —

во владениях Уга Лосона[149].

По долине вверх, к дворцам Гэсэра,

поднялись три шараблинскнх хана

и к Урмай Гоохон подступили.

Но жена, достойная героя,

вышла с саблею Абай Гэсэра

на пришельцев — и врагов рубила,

может быть, ничуть не хуже мужа.

Сын Саган Гэрэла ей попался —

и Эрхэ Тайжа, жених бесчестный,

был разрублен на две половины.

Испытавши мощь Урмай Гоохон,

ханы шараблинские сказали:

“Так мы все от рук ее погибнем,

ведь она любого перерубит!” —

и, боясь, чтоб их не перебили,

шараблинцы снова отступили.

Нагоняя их, Хара Сотону

надо было снова выть и хныкать,

и кричать: “Какие же вы дурни,

если отступаетесь так просто!

Если спереди к Урмай Гоохон

подойдете, то она, конечно,

будет острой саблей защищаться,

и тогда никто не уцелеет.

На нее вы сзади нападите!

Спереди идущего разрубит,

а идущий сзади жертву схватит!”

И действительно, ее пленили

те, кто со спины зашли, — и тайно

безутешную Урмай Гоохон

на возке серебряно-зеркальном

ханы увезли в свои владенья,

как добычу после нападенья.

30. Гибель Саргал нойона

Но Хара Сотон не унимался,

новые придумывая козни.

Шарблинским ханам говорил он:

"Вы глупцы, а может быть, безумны,

если посчитали, что побиты,

что убиты баторы Гэсэра.

Если не убеть Саргал нойона,

то погибший вечером воитель

утром оживет и встрянет в битву, —

таковы все баторы Гэсэра.

Надо отыскать Саргал нойона

на заветном озере, где любит

он купаться в камышовых вода.

Надо бы подкрасться незаметно

и убить Саргала, — вот тогда-то

с вами будет некому сражаться:

все признают вас, все подчинятся".

Выслушав злодея, Бирооза

вызвал Маньялай Сагана в ставку

и велел тому найти Саргала

на заветном озере: “Ты должен

взять копье свое особой силы

и проткнуть нм голову Саргала,

а потом ту голову доставить

трем великим шараблинским ханам!"

Маньялай Саган сумел подкрасться

к озеру, застал Саргал нойона

плавающим в камышах — и ловко

острием копья проткнул убийца

голову добрейшего Саргала.

И доставил шараблинским ханам

на копье, и войско шараблинцев

в голову Саргал нойона стали

стрелы выпускать — так соревнуясь

в меткости, погибшего терзали…

Если уваженья к старшим нет,

то неотвратимо время бед.

Увидала казнь Урмай Гоохон,

увидав, душою возмутилась,

но не выдала тоски и гнева,

а сказала шараблинским ханам:

"Прежде это было головою

дяди моего Саргал нойона —

я прошу, вы мне отдайте это!"

Половина с нею соглашалась,

половина шибко возражала.

Покричав, поспорив, шараблинцы

голову Capгала все ж отдали

доброй, но настойчивой девице[150],

чтоб самим, наверно, не возиться.

Горю своему не поддаваясь,

голову Саргал нойона тайно

в свой возок серебряно-зеркальный

принесла и спрятала, оплакав

дядю, бедная Урмай Гоохон.

А потом очистила от крови

и у девяти ручьев омыла

чистой родниковою водою,

и, набрав на девяти вершинах

заповедных трав, богам угодных,

дымом их овила — освятила

голову с закрытыми глазами

добросердного Саргал нойона.

И воскликнула Урман Гоохон:

"Поднимись на западное небо —

к тэнгри-небожнтелям, к бурхану

Шутэгтэ, к Манзан Гурмэ, принявшей

в рудах больше тысячи бурханов,

и на руки бабушки небесной

упади святой и тяжкой ношей!” —

и швырнула, не сдержавши стона,

к небу голову Саргал нойона.

Голубое небо рассекая,

голова Саргал нойона плавно

поднялась к заоблачным пределам —

и закрытые глаза раскрыла,

и громовым смехом рассмеялась

сверху над убийцами своими,

так что шараблинцы содрогнулись.

И три хана шараблинскнх тщетно

стрелы в эту цель пускать пытались

ни одна, не догнала, конечно,

ни одна, конечно, не коснулась,

ни одна, конечно, не попала.

Голова добрейшего Саргала,

залетев на западное небо,

опустилась в золотые руки

бабушки Манзан Гурмэ великой.

И Манзан Гурмэ тогда раскрыла

Книгу Судеб и, ее листая

с помощью большого пальца, стала

узнавать: где, на какой странице

что, когда и почему случится.

31. Преображение Гэсэра

Бабушка Манзан Гурмэ узнала:

баторы  Гэсэра под горою

Элистэ стоят, как изваянья,

потому что  в камни обратились;

ханы шараблинскне забрали

и в плену томят  Урман Гоохон;

сам Абай Гэсэр безумным ставши,

скот пасет на землях мангадхая

Абарга Сэсэна, и повсюду

голод, мор и ветер запустенья.

И Манзан Гурмэ тогда послала

тpex сестер-спасительниц на землю,

чтобы навели они порядок.

Три сестры тотчас преобразились —

стали золотыми соловьями

и к Абай Гэсзру прилетели,

и влекуще, сказочно запели.

Зачарован красотою пенья,

заколдован дивным опереньем

этих птиц, Гэсэр к ним потянулся,

а они чуть дальше отлетели.

Так он шаг за шагом отдалялся

от своих телят, и с каждым шагом

забывал о мангадхайском стаде.

Соловьи то близко подпускали,

то едва не попадали в руки —

отвлекли и увели Гэсэра

за три взгляда от его долины.

Старшая сестра тогда Гэсэра

по щеке ударила по правой —

и он выблевал почти что чашку

съеденной до этого отравы.

Средняя сестра Абай Гэсэра

по щеке ударила по левой —

и он выблевал почти что чашку

съеденного ранее дурмана.

Младшая сестра Гэсэра в сердце

стукнула — и более, чем чашку,

изрыгнул он пищи вредоносной.

И преобразился он чудесно

в прежнего Гэсэра: стал могучим

и прекрасным воином опять,

чтобы беззащитных защищать,

чтобы кровожадных устрашать.

После этого Гэсэру сестры

поспешили рассказать, что ханы

шараблинские украсть сумели

у него жену Урмай Гоохон,

что все баторы его и войско

возле Элистэ окаменели

и стоят там вроде изваяний,

что Саргал нойон убит коварно

и что голова его попала

к бабушке Манзан Гурмэ — на небо.

А еще ему сказали сестры,

прежде чем на небеса вернуться,

чтобы к Яргалан он возвращался,

с мангадханскою землей расстался

и скорее к войску направлялся.

Поспешил Абай Гзсэр к жилищу

побежденного им мангадхая,

где хозяйкой Яргалан осталась.

Видит: конь его у коновязи

отощал до веса жеребенка,

съел земли три слоя с голодухи,

а потник прилип к торчащим ребрам.

Скакуна Гэсзр поил чистейшей

родниковою водой и с кочек

на лугу траву он рвал руками

и кормил, — и вещий конь одыбал:

выправился, стал таким, как прежде.

И сказал Гэсэр, чтоб собиралась

Яргалан в дорогу, в путь обратный:

“Лошадей и скот возьми с собою,

золото и серебро с собою

забери — и поспеши за мною

по моим следам иди и меткам.

Где квадрат я начерчу, увидишь,

там вари еду и делай дневку,

где я круг[151]1 поставлю, там спокойно

останавливайся на ночевку”.

Так сказав, Абай Гэсэр помчался

к дому, где ждала его разруха.

Яргалан же следом с караваном

разного добра и с табунами,

и скотом по следу поспешала:

где квадрат начертан, отдыхала,

а где круг означен, ночевала.

32. Гэсэр и Алма Мэргэн

Прискакал Гэсэр в свою долину,

приоткрылся мир ему, знакомый

и нуждающийся вновь в защите.

Он к дворцу Алма Мэргэн подъехал,

у крыльца, увидел, дочь играет.

“Где Алма Мэргэн, куда девалась?" —

он спросил у своего ребенка.

“Выпуклое мать моя ровняет,

вогнутое шибче прогибает"[152], —

дочь Абай Гэсэру отвечала.

“Ну, и кто кою одолевает?" —

он спросил у мудрого ребенка.

“Иногда за матерью победа,

иногда за выпуклым", — Гэсэру

так учтиво дочка отвечала.

“Матери скажи, что я поднялся

на вершину северного склона", —

так сказал Гэсэр и головенку

повернул[153] ей, чтоб не подсмотрела,

как уехал он, куда подался

да и на который склон поднялся.

Вышла мать, Алма Мэргэн, из дома,

вынесла тяжелый лук и стрелы

и спросила дочь: “Куда девался

твой отец, куда опять поехал?"

Дочь сказала: “Видимо, поднялся

на вершину северного склона”.

Был огнисто-рыжий конь оседлан,

был колчан со стрелами подвязан

к поясу, а также лук тяжелый

взят, — и поскакала за Гэсэром

гневная супруга, направляясь

к северной горе, как дочь сказала.

Там Алма Мэргэн леса и горы

прочесала, но лишь зря старалась:

мужа в тех местах не оказалось.

Вдруг как будто ветка покачнулась:

вдруг за южною горой мелькнула

кисточка на шапке, и тотчас же

срезала Алма Мэргэн стрелою

эту кисточку — чуть не убила

мужа своего Абай Гэсэра.

“Горе мне, уж если я в Гэсэра,

что величиною чуть не с гору,

не попала верною стрелою,

то пусть женщины вовек отныне

не касаются ни стрел, ни лука!” —

так в сердцах Алма Мэргэн вскричала,

разломала в щепки лук и стрелы

и домой вернулась разъяренной.

У крыльца беспечно дочь играла.

Девочку Алма Мэргэн схватила

и разорвала — две половинки

своего дитя швырнула наземь

со словами: “Ты наполовину —

дочь отцовская, наполовину —

материнская!”[154] — и ужаснулась

собственным словам своим и делу.

Дочь сказала матери: “Гэсэру,

моему отцу, отныне буду

помогать, а вот тебе не стану!” —

и взвилась, и в небо отлетела.

Мать вдогонку ей не поглядела.

После в дом вошла жена Гэсэра,

подле очага присевши, стала

золотые шелковые ткани

примерять-кроить, а в это время

сам хозяин в доме объявился.

Но Алма Мэргэн не оставляла

дела своего, не подавала

виду, что заметила Гэсэра.

А Гэсэр, присевши с нею рядом,

стал рассказывать о том, что было,

что случилось, как оно случилось, —

от его искусного рассказа

пенка на воде образовалась,

от почтительного разговора

выросла трава на плоском камне.

У Алма Мэргэн размякли кости,

разогрелась кровь от слов Гэсэра,

и она к нему поближе села.

По обычаю и как хозяйка,

повела жена свои расспросы:

“Где твои все баторы и войско?

Ты скажи, куда они девались?”

И Гэсэр Алма Мэргэн ответил:

“Баторы и войско после битвы

отдыхают, спят. Наверно, завтра

все они сюда на пир приедут”.

После этого жена спросила:

“Где же твой Саргал нойон добрейший?

Почему его нигде не видно?”

И Гэсэр Алма Мэргэн ответил:

“Наш Саргал нойон вчера уехал,

завтра он, я думаю, вернется”.

И тогда Алма Мэргэн спросила:

“Где ж твоя жена Урмай Гоохон?

Почему ее нигде не слышно?”

И Гэсэр супруге так ответил:

“Знаю, что в гостях Урмай Гоохон,

что надолго там не загостится.

Нам-то что с тобою, пусть гостюет…”

Так он говорил жене сердитой,

улещать старался, утешать.

А потом остался ночевать.

33. Оживление воинов Гэсэра

Поутру Гэсэр поднялся рано,

посетил огца и в разговоре

Сэнгэлэна упросил, чтоб вместе

им сходить на место страшной битвы

к Элистэ, где воинство Гэсэра

пребывало в каменной неволе.

И они поели пред дорогой,

и пошли по северному склону

к скорбному скоплению каменьев.

Увидал Гэсэр, что в изваянья

баторы и войско обратились,

и заплакал — и слеза из глаза

правого его Байкалом стала,

а слеза из левого рекою

потекла и Леною продлилась.

Каменная рать не шевелилась.

После этого, скрепивши сердце,

подошел Гэсэр к большому камню,

бывшему воителем при жизни,

и, потрогав камень, осквернился,

и упал бы, если б этот камень

не оборотился бы медведем

и не поддержал Абай Гэсэра.

Сэнгэлэн из бороды надергал

волосков, поджег — и едким дымом

окурил медведем ставший камень.

И медведь опять преобразился —

оживленным батором явился.

Тридцать два воителя Гэсэра,

триста храбрых лучников Гэсэра

и трехтысячное войско вскоре

с помощью волшебных воскурений

были все оживлены и встали

пред Гэсэром, изготовясь к битвам.

Но Абай Гэсэр домой повел

чтобы напитались и окрепли.

Баторы Гэсэра, разобравшись,

кто и для чего их подло предал,

начали искать Хара Сотона,

чтобы покарать его за подлость.

Но Хара Сотой сбежал и долго

прятался по разным закоулкам

и, конечно, избежал погони.

А когда злодея обложили,

он пробрался в дом Абай Гэсэра

и неузнанным забился в щелку —

и таился, словно мышь, в пыли,

и молился, чтобы не нашли.

Баторы к Гэсэру прискакали,

баторы к Гэсэру подступили:

“Где-то здесь Хара Сотой укрылся!

Выдай дядю своего, племянник!"

Баторам Абай Гэсэр ответил:

“Не видал я здесь Хара Сотона!”

Баторы вскричали: “Нет, ты спрятал!"

Им Гэсэр ответил: “Нет, не прятал!”

Рассердились баторы: “Не выдашь

нечестивого Хара Сотона,

самого тебя мы с ним изрубим!”

И тогда Гэсэр сказал: “Я дядю '

не скрывал, не прятал. Сам укрылся

он в моей руке — рубите руку!”

И когда Гэсэр расправил пальцы,

то на кончике его мизинца

разглядели все Хара Сотона:

нечестивый дядя притаился,

словно тень гэсэровского пальца.

Баторы клинками помахали,

но Абай Гэсэру не посмели

отрубить мизинец: поорали,

побранились да и ускакали.

34. Хитрости Хара Сотона

Прокатился слух, что вроде умер

прохиндей Хара Сотон — расстался,

подлый, с черною своей душою.

И Гэсэр пришел к Хара Сотону,

чтобы отнести его до места,

где умерших родичи хоронят.

Увидал Гэсэр, что мертвый дядя

у стены лежит, закрывши правый

глаз, а левым смотрит, не мигая.

“Плохо умер дядя, очень плохо.

Если у покойника бывает

глаз открытым, то грозят несчастья

родственникам и его потомкам.

Надо чем-то глаз прикрыть бедняге…”

так сказал Абай Гэсэр и дяде

вознамерился его открытый

глаз присыпать черною золой —

и пошарил в очаге рукой.

Тут Хара Сотой пошевелился,

тут закрыл открытый глаз, но руку

правую согнул — лежит, не дышит.

“Худо помер дядя, очень худо.

Если у покойника бывает

согнута рука, то станет плохо

родственникам и его потомкам.

Надо жилы на руке подрезать…" —

так сказал Абай Гзсэр и дяде

вознамерился ножом булатным

перерезать согнутую руку.

Тут Хара Сотон зашевелился,

обе руки выпрямил, a ногу

правую согнул — и вновь не дышит.

“Надо жилки на ноге подрезать,

чтоб родню избавить от несчастий!" —

так сказал Гэсэр, и хитрый дядя

выпрямился и лежал как мертвый.

“Наконец-то умер он как должно:

не плохою, а хорошей смертью!" —

так сказав, Гэсэр без промедленья

стал готовить все для погребенья.

Он поймал коня Хара Сотона,

он повез на старой волокуше

онемевшего в притворстве дядю

хоронить подальше от живущих.

В дальнюю тайгу доставил дядю,

на высокий холм завез и тело

на помост вознес, потом дровами

обложил и вздул огонь и пламя

погребального костра взметнулось

мощным красно-языкастым всплеском

с клубом дыма, с искрами и треском.

Жарко стало на холме высоком,

жарче сделалось Хара Сотону.

Стал поджариваться он и с криком:

“Ой-ёй-ёй!" — вдруг соскочил с помоста

и от пламени спастись пытался.

“Ежели покойник оживает,

то его родне придется плохо!” —

так сказал Гэсэр и бросил дядю

снова в разгоревшееся пламя.

“Ой-ой-ой!”— вновь завопил покойник

и скатился с жаркого помоста.

“Ежели покойник не сгорает,

то его родне грозят несчастья!” —

так сказал Абай Гэсэр и снова,

не взирая на мольбы и стоны,

в третий раз карая неуклонно,

зашвырнул в костер Хара Сотона.

Опаленный, чуть ли не сожженный,

обожженный, чуть ли не сгоревший,

обезумевший от боли дядя

выполз из огня, но был отловлен

и поник в руках Абай Гэсэра.

И, как перед смертью, он взмолился:

“Больше никогда не причиню я

бед и зла ни ближним и ни дальним!”

Пожалел Гэсэр Хара Сотона:

“Ну, уж если вправду ты не станешь,

если впрямь вредить не будешь больше,

то придется отпустить на волю!”

Так сказав, Гэсэр его оставил

и от муки огненной[155] избавил,

и домой ожившего отправил.

35. Поездка к шараблинским ханам

После битвы с Абарга Сэсэном

погнала стада домой, а также

повезла всю прочую добычу

Яргалан и вскоре очутилась

на верховьях собственной долины.

Повстречал Абай Гэсэр супругу,

но, встречая, о другой подумал:

“Не пристало взрослому мужчине

хвастаться военною добычей;

не годится женщине прекрасной

пребывать во вражеской неволе!” —

и готовиться к поездке начал,

чтоб освободить Урмай Гоохон.

Сам он в старика преобразился,

а кони горбатым жеребенком

сделал, подложил потник дерюжный,

оседлал седлом его потертым,

обрядился в драные одежды,

кособокий лук, худые стрелы

приторочил — и по-стариковски

зарысил неспешно, топ да топ,

на восток, по тропам и без троп.

В это время ханы не дремали —

в это время, ожидая мести

и ответного набега, стали

возводить заслоны и преграды:

дне горы поставили заслоном,

дне стены поставили преградой.

На пути Гэсэр кони гнедого,

обратив и кремень, и карман запрятал,

сам он в странника преобразился

и пошел пешком, копьем копая

сарану[156] и кое-как питаясь.

Так добрался он до гор, что прежде

ханы шараблинские воздвигли.

Он проткнул им становые жилы —

и осыпались, опали горы,

людям дав проход и караванам.

Так пришел он к шараблинским ханам

в неприглядном виде и незваным.

За водой служанки проходили,

заболтались и перешагнули

через старика, что спал у речки.

А одна из них посторонилась,

обошла лежащего, — вот с ней-то

этот странник и разговорился:

“Для чего воды вам столько надо?”

Девушка ответила: “Мы взяли

в плен и привели жену Гэсэра.

Выдав замуж за Саган Гэрэла,

думали, что с ним Урмай Гоохон

станет мирно жить, но полонянка

невзлюбила мужа, отказалась

от него. Теперь в амбар холодный

бросили ее, чтоб поостыла.

Вот и носим мы для умыванья

воду ей по желобку пускаем:

красоту беречь ей помогаем”.

Незаметно разговор ветвился,

незаметно странник той служанке

подложил в ведро кольцо, что с пальца

снял, и снова у реки улегся.

Как по желобку пустили воду,

так и прокатилось прямо в руки

пленнице кольцо, звеня знакомо.

И Урмай Гоохон в миг признала

то кольцо Гэсэра золотое,

чем он с ней когда-то обручился.

И она душой возликовала:

“Это сам Абай Гэсэр явился,

это он кольцо мне переправил,

это знак дает, что непременно

вызволит жену свою из плена!”

На другое утро хилый странник

на другое место лег у речки.

И прислужницы Шара Гэрэла

также прибежали за водою.

И опять с одной из них случился

разговор, и прежние известья

о пленении Урмай Гоохон

были пересказаны Гэсэру.

А назавтра неказистый странник

перелег подальше, где из речки

брали воду юные служанки

шараблннского Хара Гэрэла.

И опять с одною из девчушек

у реки старик разговорился,

и она поведала, где нынче

держат взаперти Урмай Гоохон.

И тогда пробрался утром странник

под окно дворца Саган Гэрэла

и, младенцем обратившись, начал

плакать, оглашая всю округу.

И Саган Гэрэл на крики вышел

и младенца подобрал — и начал

то кормить, то пеленать ребенка:

так найденыш принят был в семейство

что творило лишь одни злодейства.

36. Явление Олзобоя

Мальчика назвали Олзобоем[157],

маленького сделали приемным

сыном хана, и Саган Гэрэлу

льстило выступать отцом ребенка.

В честь усыновления три хана

шараблинские, затеяв праздник,

стали бить призывно в барабаны:

в золотой ударили — позвали

с севера людей в свою долину,

а в серебряный ударив, с юга

подданных к себе на пир созвали.

Мяса наварили чуть не с гору

и архи нагнали чуть не с море.

Маньялай Саган хвалиться начал

желтым луком боевым и хвастал:

“Вот когда мы за женой Гэсэра,

за Урмай Гоохон в бой ходили,

я одни вот этим желтым луком

перебил всех баторов Гэсэра.

И теперь нет никого, кто смог бы

выстрелить из лука, кто сумел бы

тетиву тугую натянуть

и стрелой хоть в белый свет пульнуть…

Вышел Олзобой из-за старейшин,

вызвался: “Я желтый лук хотел бы

натянуть — попробовать позвольте!"

Кто-то засмеялся: “Что он сможет?"

Кто-то усомнился: “Как поднимет?"

Но решили лук доверить — дали

и смотрели, как справляться будет.

Мальчик, неуверенно стоящий,

неуверенной рукой держащий

лук тяжелый, стал тянуть с натугой

тетиву, и лук сгибаться начал.

“Постарайся!" — кое-кто подначил.

“Ладно, хватит!” — кое-кто поверил.

Олзобой же все тянул — и желтый

боевой тяжелый лук сгибался,

тетива его уже звенела.

“Ну, тяни еще!” — одни кричали.

“Не сломай!" — другие издевались.

Мальчик все тянул, тянул — и тяжкий

лук дрожал в руках, потом согнулся.

“Потяни еще!" — вскричали люди.

Мальчик потянул — и лук сломался:

как соломинка переломился,

на три равных части развалился.

Зашумел народ от удивленья,

заорал в сердцах владелец лука

Маньялай Саган: “Вы поглядите,

лука мальчику нельзя доверить!

Вдруг нагрянут баторы Гэсэра

как я встречу их теперь без лука?"

И схватился батор с Олзобоем

биться — повернул его, чтоб кинуть

через правое бедро на камни.

Олзобой как врос ногами в землю —

устоял, не гнулся, не качался.

“Поборись!” — его подначил кто-то.

“Не сдавайся!” — кто-то подхихикнул.

Олзобой вступил, как равный, в схватку

с исполином Маньялай Саганом —

завертел и закрутил, а после

так всадил соперника он в землю,

что лишь уши у того торчали,

да мизинцы пальцев чуть виднелись.

Люди стали Маньялай Сагана

вынимать, выкапывать: кто палкой,

кто ножом старался, но, не в силах

выковырять, отошли в сторонку.

“Что же вы не выдернете парня?” —

Олзобой сказал и, подцепивши

сапогом, одним движеньем легким

ковырнул — и Маньялай Сагана

выпнул из земли, как будто кочку.

И три хана шараблинских тут же

порешили, что такой воитель

им в боях с Гэсэром пригодится, —

оттого и радостными стали,

оттого решительными стали

и еще три дня пропировали.

37. Наказание шараблинских ханов

Слух прошел, что воинство Гэсэра

с луками и стрелами, верхами

приближается и скоро вступит

во владенья шараблинскнх ханов.

Ханы шараблинские поспешно

баторов собрали, Олзобою

знамя дали общевойсковое

и в передовой отряд послали.

А мальчишка вдруг исчез — он принял

прежний вид Гэсэра и возглавил

собственное воинство, и в битву

с шараблинцами вступил, но схватка

быстрою была: врагов он мигом

разметал и по степи рассеял,

словно пепел по ветру развеял.

Обратившись снова Олзобоем,

обернувшись мальчиком, пробрался

вновь Абай Гэсэр в расположенье

шараблинскнх ханов и сказал им:

“Все войска противника разбиты!”

Ханы шараблинские, ликуя,

стали собирать тридцатилетних

лучников — цвет собственного войска —

и, собрав, отдали под начало

своему любимцу Олзобою.

Выйдя с войском в степь, найденыш принял

облик мстителя — Абай Гэсэра

и врагов мгновенно уничтожил.

Вновь оборотившись Олзобоем,

доложил он шараблинским ханам:

“Все войска противника разбиты!”

Ханы шараблинские собрали

стариков, детей и всех увечных

и опять отдали Олзобою.

Став Абай Гэсэром, он и это

войско истребил, и, в Олзобоя

превратившись, шараблинским ханам

он сказал как должно после битвы:

“Все войска противника разбиты!”

И затем три шараблинских хана,

изумившись, как сметлив найденыш,

с ним послали Маньялай Сагана.

С батором был Олзобой учтивым:

“Ты иди вперед — веди, как старший!”

И когда силач прошел немного,

Олзобой поднял огромный камень,

что величиною с жеребенка,

и врагу обрушил на затылок.

Но и смертью Маньялай Сагана

не восполнил Олзобой утраты

справедливого Саргал нойона.

Вновь преобразился он в Гэсэра

и со всеми баторами, с войском

поскакал к трем шараблинским ханам

словно в гости, словно бы на свадьбу.

Клином войско вторглось во владенья

шараблинцев, как орудье мщенья.

Как вошел герой в жилище ханов,

как предстал не в виде Олзобоя,

а в обличии Абай Гэсэра,

то три хана шараблинских дружно

перед ним упали на колени

и взмолились: “Сохрани нам жизни

хоть на толщину шелковой нити!”

Но Абай Гэсэр их успокоил:

“Для чего мне ханов шараблинских

мучить и над ними издеваться?”

И с широких спин зловредных ханов

для вожжей ремни Гэсэр нарезал,

а с боков коварных жирных ханов

ремешки для тороков нарезал,

а с холеных щёк мордатых ханов

для унтов[158] подошвы он нарезал.

И к тому же каждому уменьшил

силы жизненные чуть не втрое.

И сказал: “Отныне и навечно

распри запрещаю разжигать,

войны запрещаю затевать!”

Взяв такую клятву с шараблннцев,

взял у них он и Урмай Гоохон

и в возке серебряно-зеркальном,

запряженном тройкой иноходцев,

в свой Хатан повез ее с почетом.

Хоть неблизок путь, а сокращают,

хоть глубок поток, а проезжают.

К берегу Машам далай доехав,

до своей дойдя долины Морэн,

к пастбищам долины Найджан выйдя,

прибыли они в Хатан родную.

И Гэсэр к Алма Мэргэн заехал,

и со свитой всей остановился

у жены своей в ее жилище.

Баторы Гэсэра порешили,

что пора хорошая настала,

и сложили стрелы боевые

с боевыми луками в колчаны,

и устроили великий праздник,

где еда напитками сменялась,

где толпа то пела, то смеялась,

где веселье долго не кончалось.

На десятый день Гэсэр очнулся,

наскоро собрал людей в дорогу

и поехал дальше по долине —

посреди Хатан остановился

около дворца Урмай Гоохон.

В золотой он барабан ударил —

северных созвал своих соседей,

в барабан серебряный ударил —

южных пригласил к себе на праздник.

Мяса вынес он едва ль не с гору,

выставил архи едва ль не с море.

Восемь дней тот праздник продолжался,

девять дней народ там веселился.

На десятый день Гэсэр очнулся

от веселья и еды и вместе

с женами и с баторами, с войском

и друзьями двинулся в дорогу.

Он поехал дальше по долине,

где в низовьях был дворец прекрасной

Яргалан, его супруги старшей,

мужа из похода ожидавшей.

Ярко там костры заполыхали.

Яргалан ворота всем открыла,

барабаны вынести велела.

В золотой ударив, пригласила

северных людей к себе на праздник,

в барабан серебряный ударив,

южных позвала, и вскоре мяса

вынесла гостям почти что гору,

нагнала архи почти что море.

И Гэсэр и воинство Гэсэра,

посчитав, что войны миновали,

все с себя оружье поснимали

и убрали, спрятали подальше.

И опять веселый пир продлился,

чтобы новых девять дней заполнить

песнями, едой-питьем, а также

состязаньями в борьбе и скачках.

На десятый день, поотрезвившись,

гости все разъехались, оставив

с женами его Абай Гэсэра,

чтобы с ними пожил он в согласье,

в сотрапезничанье, в соучастье,

в день испытывая по три счастья.

38. Беда Ганга Бурэда

В изначальное, как видно, время,

в дни покоя и как будто мира,

в раннюю счастливейшую пору

в Среднем замби и на середине

этого прекраснейшего мира

был рожден Ганга Бурэд[159] — владетель

тучных стад на пастбищах и склонах

северных отрогов гор, а также

табунов, пасущихся на южных

склонах гор, а подданных у хана

было так неисчислимо много,

что им тесно в тех долинах было.

Но с годами обмелели реки,

позасохли травы и деревья,

а на лошадей и скот напали

мор и прочие болезни: стало

невозможно жить на свете людям.

Шибко поднялась цена на воду,

а на человека низко пала.

В день по тысяче несчастных гибнут,

в ночь по тысяче их умирают,

а скота и лошадей — без счета.

И Ганга Бурэд принялся думать,

почему такое приключилось:

может быть, с небес беда сошла,

может быть, из-под земли взошла,

может, от людей произошла?

В золотой он барабан ударил —

с севера призвал к себе соседей

в барабан серебряный ударил —

с юга пригласил к себе соседей.

И спросил Ганга Бурэд пришедших:

“Что, скажите, с миром происходит?

Не с небес ли к нам беда свалилась

и не от земли ли приключилась?”

Но никто из подданных на это

не ответил: все молчали тяжко.

И тогда протиснулся к владыке

старичок, наверно, с локоть ростом,

но с огромной длинной бородою, —

он бы мог у рослого под ляжкой,

а у низкорослого под мышкой

проскочить туда-сюда свободно.

Старичок сказал: “Вот вы, нойоны,

если пир — то все вперед спешите,

если мор — то вы назад идете!

Все свершилось не по воле неба,

не но умыслу земли, а проще.

Нас настигло то же, что случилось

с Хан Хирмасом, ведь судьбой одною

связаны мы с западными тэнгри:

войны их с восточными на небе

шли, но отзвуки боев коснулись

всех людей, их битвы протянулись

до земли — и мы в беде очнулись…”

Старичок продолжил речь и дальше:

стал рассказывать, как вышла ссора

у восточных с западными тэнгри,

как из головы Атай Улана

в Среднем замби Гал Дулмэ явился,

а из тела, рук и ног предстали

прочие чудовища и людям

принесли несчастья и болезни.

Старичок сказал, что с неба послан

был на землю справедливый мститель,

чтобы зло искоренить и людям

дать хоть как-то насладиться жизнью.

Этот небожитель человеком

на земле людей успел родиться,

взял трех жен себе, построив каждой

по дворцу в прекраснейшей долине.

Тридцать три он батора имеет,

триста метких лучников имеет,

триста тысяч воинов имеет —

с воинством своим непобедимым

он выходит в бой и побеждает.

В Среднем замби тот герой явился

у бездетных тугэшинских ханов,

чтобы род восстановить и чтобы

наказать все подлое и злое.

Он умеет вызнать по ладоням

замыслы властителей, а также

он умеет распознать по пальцам

умыслы врагов и нечестивцев.

И зовут его Абай Гэсэром,

этого героя, в ком надежды

и мечты людей соединились.

Старичок почтенный, с локоть ростом,

но с огромной длинной бородою,

что бы мог у рослого под ляжкой,

а у низкорослого под мышкой

проскочить туда-сюда свободно,

свой рассказ подробный[160] так закончил:

“В Среднем замби, где страдают люди,

не с небес свалились к нам несчастья

и не от земли они явились —

вся беда от Гал Дулмэ исходит!

Лишь Абай Гэсэр спасти нас может,

только он нам выстоять поможет!"

Стал Ганга Бурэд над этим думать —

стал Ганга Бурэд искать спасенья

от беды, что разрастись грозила,

а потом к народу обратился:

“Ну, тогда нам надо в путь сбираться!

Далека дорога, степи долги,

реки глубоки — чей конь дорогу

сможет одолеть, чей сын умелый,

как посол, отправится к Гэсэру?”

Старичок почтенный, с локоть ростом,

но с огромной длинной бородою,

что бы мог у рослого под ляжкой,

а у низкорослого под мышкой

проскочить туда-сюда свободно,

рассердился и сказал: “Послушай,

ты, богач среди иных богатых

и глава огромнейшего рода,

сам найти не можешь человека,

кто бы смог слова твои Гэсэру

донести и высказать достойно?!

Сам коня ты отыскать не можешь,

чтобы он преодолел полсвета

и доставил седока к Гэсэру?!

В табунах хоть тысячу попробуй

отобрать коней, из этих — сотню,

а из сотни — десять, а потом уж

одного из десяти нетрудно

выбрать скакуна, который сможет

всадника примчать к Абай Гэсэру.”

Так и посту пили — отобрали

скакуна чубарого, большого,

но короткохвостого, который

для дороги дальней бы сгодился.

Так же и посланца отбирали:

тысячу собрав, из этих — сотню,

а из сотни — десять, а потом уж

одного из десяти избрали.

Им Шодорой[161] юный оказался,

он посланцем стать не отказался,

даже счастлив выбором казался.

39. Шодорой у Гэсэра

Собирали батора в дорогу —

составляли караван посланцу:

для коня и всадника припасы

на сто двадцать ароб уместились,

и двенадцать возчиков искусных

управлялись с этим караваном.

Далека дорога, степи долги,

реки глубоки — но смелый багор

путь одолевает понемногу.

Как опустошатся десять ароб,

возчика домой он отправляет,

пожелав ему удач в дороге.

На коне своем короткохвостом

до Хатан, долины плодородной,

доскакал Шодорой[162] и в верховье

речки отдыхать расположился.

Расседлал коня, развел костерик,

подстелил потник и, подогнувши

молодые ноги, сел — и начал

от грехов дорожных очищаться

и к богам в молитвах обращаться.

Не спалось Абай Гэсэру ночью,

нехотя он вышел из жилища.

Трижды осмотрел он всю округу

и четырежды окинул глазом

ближние и дальние пределы —

и заметил в сутеми костери к,

что горел в дали, в верховьях речки,

и что был как холм величиною.

У огня он батора чужого

увидал: спокойно, без опаски,

на походном потнике, согнувши

молодые ноги, тот молился.

И Гэсэр призвал Буйдэ Улана —

и не медля батор появился.

“На верховьях, у реки Хатан,

на священном нашем берег>

кто-то из чужих развел костер

и сидит, своим богам молясь.

Если он с враждою к нам пришел,

то пробей стрелой ему башку,

приторочь к седлу и пригони

с этим грузом к нам его коня!

Если по добру он прибыл к нам,

то пришельца обласкай тогда

и с почетом приведи сюда!” —

так Абай Гэсэр распорядился,

и послушный батор удалился.

По долине на ее верховья

поскакал Буйдэ Улан на быстром

белоснежном скакуне, надевши

все свои доспехи боевые

и забрав что надо из оружья.

Подскакал к костру и лук свой желтый

натянул, стрелу свою нацелил

на пришельца и сказал сурово:

“С чем пришел ты? Отвечай скорее!

С миром ты пришел или с враждою?

Если с черным умыслом явился,

то пробью башку тебе стрелою

и к седлу, клянусь, я приторочу!”

Но Шодорой отвечал достойно,

что владения Ганга Бурэда

вдруг подверглись бедствиям и мору,

что повысохли кусты и трапы

до корней, что мощные деревья

до комлей от зноя позасохли,

что вода ужасно вздорожала,

что народ стал вымирать, что кони

и скотина в падеже исходят.

И тогда Ганга Бурэд к народу

обратился, чтоб ему сказали:

не с небес ли уж беда свалилась

и не от земли ли приключилась?

И один лишь старичок ответил

и растолковал Ганга Бурэду,

что беда не с неба к нам явилась

и не от земли она случилась —

это Гал Дулмэ нам насылает

засуху, болезни и несчастья.

И лишь только сыну Хан Хирмаса,

а в земном обличив — Гэсэру,

кто спустился с неба род восставить

трех бездетных тугэшинских ханов,

волею Судьбы дано утишить

Гал Дулмэ — искоренить те беды,

что творитель зла приносит людям.

И сказал Шодорой: “Вот что должен

передать я от Ганга Бурэда

справедливому Абан Гэсэру,—

вот я почему так долго ехал,

вот зачем я вообще приехал!”

“Ты, я вижу, не со злом явился!

Ты, я чую, человек хороший!

Так покуда жизнь добра к живущим

и пока мы молоды и живы,

вести, что принес, мы примем к сердцу!” —

так скатав, Буйдэ Улан посланца

проводил к дворцу Абай Гэсэра.

У серебряной у коновязи

был расседлан, как велит обычай,

и привязан конь короткохвостый,

но Шолорой не вошел к Гэсэру.

Молодой посол Ганга Бурэда

подстелил потник и, подогнувши

молодые ноги, сел — и начал

от грехов дорожных очищаться

и с молитвой к небу обращаться.

Вести, что сюда принес посланец,

верный батор передал Гэсэру.

И Гэсэр, открывши Книгу Судеб,

стал читать, большим листая пальцем

заповедные ее страницы.

Вычитал он, что народ и земли

несчастливого Ганга Бурэда.

находились под присмотром неба —

под опекой тэнгри Хан Хирмаса;

беды же от Гал Дулмэ исходят —

из страны Хонин Хото, где дышит

голая пустыня смертным зноем

и пески где воют волчьим воем.

Вычитав что надо в Книге Судеб,

высказался так Гэсэр в раздумье:

“Люди и земля, что охранял

мой отец, сейчас в большой беде —

Гал Дулмэ на них беду наслал.

Но до схватки с ним, чтоб одолен»,

девять лет еще нам надо ждать.

Я сейчас еще слабей того,

кто как лежень днем и ночью спит,

и с войной на Гал Дулмэ идти —

значит гибель верную найти.

Гал Дулмэ владеет волшебством —

двести превращений у него:

просто так его не победить.

Силу рук его сравнил бы я

с силою восьми Насаранги

силу мускулов его груди

я сравнил бы с силою восьми

злых Арханов, ну а силу ног —

с силою Лосон далая, но

в восемь раз она еще мощней.

Шестьдесят шесть баторов его —

войско, равного какому нет.

Шумар[163] — старший батор у него,

мы по силам вроде бы равны.

Шумар не владеет волшебством,

но зато в бою страшнее льва.

Воинов у Гал Дулмэ шестьсот

и шесть тысяч лучников еще.

В пору высшей слабости моей

будет в полной силе Гал Дулмэ —

станет он на битву вызывать,

станет издеваться надо мной.

В пору нашей слабости, когда

мой гнедой скакун, как стригунок,

изнывая от упадка сил,

голову опустит до земли,

конь чубаро-звездный Гал Дулмэ

будет в полной силе, будет грызть,

злобный, холку моего коня.

Нынче баторы мои слабы,

мечники и лучники мои

не годятся для великих битв.

Надо ждать нам ровно девять лет

лишь тогда мы вправе воевать,

раньше срока я на Гал Дулмэ

выходить с войною не могу!

Пригласи посланца — мы его

накормить должны и напоить,

все, о чем ни спросит, разъяснить

и домой с почетом проводить".

Пригласив Шодороя в жилище,

принесли и подали, как гостю,

чашу с молоком ему — и стали

с батором здороваться по-хански

и вести беседы по-хатанскн.

И посажен был посланец справа

от Гэсэра, на почетном месте.

И Алма Мэргэн тогда накрыла

стол свои золотой, его уставив

дичью и отменным жирным мясом,

стол серебряный она накрыла,

разными напитками уставив.

И когда насытился Шодорой,

то Гэсэр заговорил о деле:

“Сам Ганга Бурэд, его народ

и его земля с давнишних пор

под опекой моего отца.

У Ганга Бурэда, кто живет

посредине мира, нынче мор

и падёж, и прочих бед нс счесть, —

это все идет от Гал Дулмэ.

Но до схватки с ним, чтоб победить,

девять лет еще мне надо жить.

Нынче боевая мощь моя —

вполовину мощи Гал Дулмэ.

Нынче баторы мои и все

мечники и лучники мои —

могут быть приравнены с трудом

к половине поиска Гал Дулмт.

Чтоб идти войной на Гал Дулмэ,

надо ждать назначенного дня.

Потому ты поезжай домой

и скажи Ганга Бурэду все,

что услышал нынче от меня.

Будем ждать назначенного дня!”

И Шодорой с тем же караваном,

что в дороге дальней сохранился,

огорчась, в обратный путь пустился,

но с Гэсэром вежливо простился.

40. Воля баторов Гэсэра

Не успел Шодорой ни одеться,

ни вскочить в седло, ни оглянуться,

ни взбодрить коня, как на подворье,

ненароком вроде, остановлен

был отрядом баторов Гэсэра.

Баторы Шодороя спросили:

“Что тебе Абай Гэсэр ответил?”

И Шодорой баторам подробно

передал свой разговор с Гэсэром:

как Гэсэр судил о высшей мощи

Гал Дулмэ и о неполной силе

и своей, и войска, и что нужно

выждать девять лет для выступленья

против Гал Дулмэ, ведь раньше срока

не удастся Гал Дулмэ осилить…

Баторы вскричали: “Как же можно,

чтоб страдал народ? И почему же

доблестный Гэсэр не может выйти

на врага? Абай Гэсэр все может!

Попроси еще — Гэсэр поможет!"

Вознамерившись просить Гэсэра,

возвратился во дворец Шодорой,

но Гэсэр сказал ему: “Как видно,

баторы тебя подговорили?

Баторов я слушаться не стану —

поезжай домой, к Ганга Бурэду!"

Вышел на крыльцо дворца Шодорой,

баторы к нему пристали снова:

“Что, скажи, Гэсэр уважил просьбу?"

Отвечал Шодорой: “Он сказал мне,

что он слушать баторов не станет!"

Баторы вскричали: “Ну, тогда мы

все пойдем к Гэсэру — всех он должен

выслушать и поступить, как просим!"

Баторов оставив за спиною,

подступил к Гэсэру сам Шодорой:

“Умоляю, помоги народу!

От врага избавь нас, умоляю!"

Но Гэсэр повысил голос: “Разве

не сказал я, чтобы уезжал ты

и Ганга Бурэду передал бы

просьбу ждать назначенного срока?"

Баторы к Гэсэру подступили

и заговорили разом: “Если

ожидать назначенного срока,

го все земли да и все народы,

опекаемые Хан Хирмасом,

Гал Дулмэ спокойно изничтожит!"

Но Гэсэр, не говоря худого

слова, баторов прогнал из дома.

Не угомонились, не утихли,

не смирились баторы — пристали

к языкастому Нэхур Нэмшэну:

“Ты владеешь даром разговора,

ты любого убедить сумеешь —

упроси Абай Гэсэра выйти

против Гал Дулмэ пока не поздно!"

И Нэхур Нэмшэн пошел к Гэсэру,

сел на правой стороне и начал

вспоминать, что было в Среднем замби

от начала сотворснья мира:

вес, что было давнего давней

и что было древнею древней[164].

“Мы спустились воинством небесным,

мы явились в Средний замок с неба,

чтобы стать над старшими и честно

бой вести со злом земным, а ныне

Гал Дулмз народ изничтожает —

мы же девять лет хотим потратить

для того, чтоб выступить достойно.

Ну, а Гал Дулмэ за это время

истребит спокойно все живое!

Что нам скажет Хан Хирмас? — он спросит,

что Гэсэр все это время делал?

Что бурхан нам пятикнижный скажет?

Что нам Шутэгтэ великий скажет?

И Манзан Гурмэ, которой Небо

помогало, чтобы восприяла

и вскормила тысячу бурханов,

что подумает о нас, что скажет?

Все сказать о нас имеют право:

“Струсили и дома отсиделись!”

Что твой старший брат об этом скажет? —

на горе живущий поднебесной,

ездящий на масти соколиной

скакуне Зaca Мэргэн нам скажет:

“Время битв они пропировали!”…—

так Нэхур Нэмшур красноречиво

говорил, что от его рассказа

пенка на воде образовалась,

а от вдумчивого разговора

выросла трава на плоском камне.

У Гэсэра кости размягчились,

в жилах кровь взбурлила, закипел

в сердце пламень: в бой он захотел.

“Чтоб ни горностай о том не слышал,

чтоб ни хорь, ни соболь не узнали,

что на Гал Дулмэ пойдем походом!

Мы три ночи дома отночуем,

соберем все силы, все оружье

и под утро выйдем — с красным солнцем

двинемся на Гал Дулмэ войною!” —

так сказал Гэсзр, и с ликованьем

доблестные баторы все вместе

мудрое восприняли известье.

Стол накрыт был золотой и пышно

яствами различными уставлен,

стол серебряный накрыт был также —

чашами с напитками заставлен.

Баторов Алма Мэргэн кормила

и поила пред большим походом.

Тридцать три воителя Гэсэра

за столами все расселись плотно

и наелись плотно и сильнее,

как единая душа, сплотились,

осушив свои хмельные чаши.

Баторы нашли коня гнедого,

привели и оседлали, чтобы

был готов он послужить Гэсэру.

Сам Гэсэр, попив-поев, принялся

обряжаться для великой битвы.

В зеркало, что с дверь величиною,

оглядел себя, чтоб ни соринки,

ни пылинки не было, а после

в зеркало с потник величиною

погляделся, чтобы ни пылинки,

ни соринки не было, остался

всем доволен: хорошо собрался.

Он надел свой саадак и саблю,

он надел свой панцирь черной стали,

что непромокаем был в походах,

что непробнвасм был в сраженьях.

Всем изображениям бурханов,

что стояли по углам жилища,

всем изображеньям славных ханов,

что висели па дворцовых стенах,

поклонился низко, — так степенно

выходил Абай Гэсэр из дома,

в дальнюю дорогу от порога,

будто в бой вступая раньше срока.

Отвязав копя от коновязи,

отрешился сердцем он от близких

и на северо-восток направил

ход гнедого скакуна по солнцу.

И все баторы скакали дружно

вслед за предводителем Гэсэром.

Шли они, следов не оставляя

за собой, не поднимая шума

пред собой, — чтоб враг не догадался.

Из серебряной из коновязи

мост искусно кузнецы сковали —

этот мост сверкающе-хрустальный

ставили они перед собою,

если нужно переехать реку;

мост они снимали за собою

сразу, как ту реку проезжали.

На четвертый день пути такою

опустилось воинство па землю,

по тайге дорогу проторило

и свое движение продлило.

41. Явление Саргал нойона

В белом и узорчатом дэгэле,

в белой и пухово-теплой шапке

седовласый всадник ехал степью

на коне своем слоноподобном, —

эго был Саргал нойон[165], добрейший

и мудрейший хан, Абай Гэсэра

воспитавший как родного сына.

Он к дворцу Гэсэра перед этим

подъезжал, но никого не встретил

и не услыхал вокруг ни звука.

В доме он Алма Мэргэн увидел

и спросил: “Куда все подевались?

Почему вокруг нигде не слышно

топота коней Абай Гэсэра?

Почему нигде вокруг не видно

баторов и воинства Гэсэра?”

И Алма Мэргэн ему сказала:

“Я их накормила-напоила,

не спросила ни о чем, конечно.

И они мне слова нс сказали:

может, на охоту поспешали,

а не то сражаться ускакали”.

Поглядел Саргал нойон на степи,

посмотрел Саргал нойон на горы —

звяканья удил не смог услышать,

от копыт следов не смог увидеть.

За день обскакал он всю округу —

выездного следа нс заметил.

За два дни он сделал круг пошире —

ничего, что ждал, не заприметил.

За три дня он обскакал округу

и увидел след, идущий с неба:

это из-за облаков спустилось

воинство могучее Гзсэра

и ушло, широкую дорогу

за собою на земле оставив.

Встал Саргал нойон на след Гзсэра

и, коня взбодрив ременной плетыо,

поскакал, вздымая желтой пыли

облако, взвивая бурой пыли

тучу над притихшею землею.

Он найти Гзсэра торопился,

след его со следом войска слился.

“Будто сзади тяжкое дыханье

скакуна солового я слышу,

будто сзади шумное сопенье

самого Саргал нойона слышу.

Баторы, прошу вас, оглянитесь!” —

так сказал Гэсэр с седла, и войско

все остановилось, стало слушать.

Тяжкое дыханье учащалось,

шумное сопенье приближалось —

и облаке взвихренной желтой пыли,

в туче бурой пыли показался

всадник на коне слоноподобном.

Слез с коня Гэсэр и дожидался

дядю своего Саргал нойона.

Тот подъехал, спешился и начал

укорять, еще не отдышавшись:

“И куда же это собрались вы,

и куда вы, баторы, спешите?”

Дяде отвечал Гэсэр достойно:

“Мы стремимся к северо-востоку,

путь наш на Хонин Хото нацелен,

где безлюдно-голая пустыня.

Нынче с Гал Дулмэ сражаться будем,

у кого сто тысяч глаз бессонных

на спине, а также сорок тысяч

на груди, а на макушке главный

звездно-белый глаз, — к нему сегодня

мы всем нашим воинством стремимся,

опоздать к сражению боимся!”

“Почему меня вы нс спросили?

Почему меня с собой не взяли?” —

подступал Саргал нойон к Гэсэру.

“Потому что мы Хара Сотону

побоялись подданных доверить,

потому что только ты и смог бы

сохранить для нас владенья наши!” —

гак сказал Гэсэр Саргал нойону.

Но Саргал нойон не унимался:

“Все равно я буду вместе с вами!”

И тогда Абай Гэсэр сурово

повторил: “Послушайся, отец мой!

Возвратись домой, тогда ты станешь

нашим благодетелем — залогом

наших жизней и победы нашей!”

И стянул Гэсэр с себя рубаху[166],

и отдал ее Саргал нойону

со словами: “Спрячь се подальше.

Если будет нам в боях удача,

то рубаха в целости пребудет;

если враг одолевать нас будет,

то рубаха гнить и рваться станет —

истлевать начнет сама собою!"

Взял Саргал нойон рубаху эту

и надел, чтобы поближе к телу

находился вещий дар Гэсэра.

Прежде чем проститься и отъехать,

он сказал: “Я вам добра желаю,

лончака словить за хвост[167] желаю —

всех домой с победой ожидаю!"

И пока Саргал нойон не умер,

и покуда он в роду старейший,

воинство могучее Гэсэра

будет для врагов неодолимо.

Если баторы в пылу сраженья

расстреляют из колчана стрелы,

то достанут из большого пальца —

и опять разить врага готовы.

Если же в стрельбе сломают луки,

то из плеч достанут в гуще битвы, —

и опять с тетив взовьются стрелы.

Вот насколько был необходимым

хан Саргал своим непобедимым

воинам, судьбой и им хранимым.

Хоть дорога далека, а все же

войско долгий путь одолевает,

хоть потоки глубоки, а все же

войско реки все перебредает —

приближается к заветной цели.

По сухому стрекоту сороки

и по свежевыпавшей пороше

отмечая, что зима настала,

по журчанью жаворонка в небе

и но плеску лягушонка в луже

замечая, что настало лето,

войско покрывало расстоянья,

недоступные обычным людям.

Наконец, Хоннн Хото достигли

и вступили в голую пустыню,

где живого нету никого,

сам Гзсэр, все баторы его

и все войско славное его.

42. В стране Хонин Хото

Перевал Холбо[168] преодолевши,

перебравшись от горы в долину,

золотой там стол Гэсэр поставил.

На серебряном сиденье сидя,

обратился к баторам и войску:

“Вот, вступили мы в страну чужую,

чтоб сразиться с тем, кто проживает

в собственном дому, кто защищаться

будет до смертельного исхода.

Ну, с чего нам начинать сраженье?”

Баторы ответили: “Не знаем!”

И Гэсэр, подумавши, сказал им:

“Пусть один из вас табун угонит

и ни головы не проворонит —

вместе с вожаком пускай пригонит!”

Вызвался Буйдэ Улан, кто ездит

на коне высоком белоснежном,

вызвался Эржэн Шулма[169], кто ездит

на коне кроваво-красной масти.

Ими был большой косяк захвачен

в девятьсот голов, водил который

жеребец чубарый долгогривый.

И едва лишь лошадей погнали,

Гал Дулмэ то воровство заметил

и призвал Иргая и Ширгая[170],

баторов своих, и приказал им:

“Двух воров скорее догоните,

головы обоим прострелите,

к их коням за косы привяжите,

а коней на волю отпустите!"

Повскакали в седла, поскакали,

понеслись, как вихрь, Иргай с Ширгаем,

но Эржэн Шулма с Буйдэ Уланом

их у табуна перехватили —

первыми нм головы пробили

боевыми стрелами своими.

Приторочив их за косы к седлам,

наказали скакунам строжайше:

“Встаньте у хозяйских коновязей!

Выйдет Гал Дулмэ и удивится:

“Что за ловкачи ходить в погоню

и теснить незваных конокрадов!”

Вы ответьте: “Есть кому погнаться

за любым, кто поспешит с погоней!

Есть кому стеснить того, кто станет

утеснять привыкших к вольной жизни!”

Кони — с головами их хозяев

в тороках — обратно поскакали

и у коновязей скорбно стали.

Вышел Гал Дулмэ и удивился,

видя головы своих посланцев

притороченными к их же седлам.

Он спросил коней, что там случилось?

И ему всё кони рассказали,

и наказ двух баторов Гэсэра

точно передали, слово в слово.

Разозлился Гал Дулмэ ужасно:

“Что за баторы, лишь только могут

имя хана своего позорить!” —

и велел Иргая и Ширгая,

a вернее — головы несчастных,

чтоб к телам не приросли, подвергнуть

разрывающей, дробящей казни.

Сам же Гал Дулмэ над Книгой Судеб

начал колдовать — листать страницы,

пальцем перевертывая, чтобы

вычитать хоть что-то о пришельцах.

Гал Дулмэ узнал, что здесь, в предгорьях,

ставкой стал Абай Гэсэр могу чий,

с баторами подойдя и с войском.

Гал Дулмэ узнал, что у Гэсэра

силу рук сравнить сегодня можно

с четырьмя Насаранги на небе,

силу мышц груди сравнить возможно

с четырьмя Арханами земными,

а по силе ног сравним он будет

с четырьмя Лосонами[171] морскими.

Гал Дулмэ узнал, что превращений

семьдесят и три Гэсэр имеет,

тридцать три он батора имеет,

триста метких лучников имеет

и три тысячи бойцов имеет,

а еще ходить в походы смеет.

Вычитал там Гал Дулмэ о силе,

выданной судьбою для сражений

самому ему, и возгордился:

Гал Дулмэ по силе рук был равен

аж восьми Насаранги на небе,

а по силе мышц груди был равен

аж восьми Арханам многозубым,

а по силе ног своих был равен

он восьми Лосонам шумноводным.

Для сражений Гал Дулмэ имеет

шестьдесят шесть баторов могучих

и шестьсот копейщиков искусных,

и шесть тысяч воинства иного.

Гал Дулмэ узнал, что если будет

он в расцвете сил своих и мощи,

то Гэсэр в младенчестве пребудет,

вдвое меньшей силой обладая.

Гал Дулмэ узнал, что в то же время,

как его скакун звездно-чубарый

будет в силе боевой и мощи,

то гнедому скакуну Гзсэра

станет в скачке не хватать силенок,

ведь он глуп, незрел, как жеребенок.

“Девять лет еще у нас до битвы,

дело ждет, пока же погадаю.

Если жребий выпадет счастливо,

то в бою Гэсзра одолею,

если несчастливо, то, как видно,

не смогу я победить Гэсэра!” —

так подумал Гал Дулмэ, из войска

Шумара[172] призвав и для гаданья

золотой свой жребий[173] приготовив.

Бросив жребий, Гал Дулмэ увидел,

что упал тот жребий несчастливо.

“Быть тебе, однако, побежденным”, —

Шумар прошептал, но был упрямым

Гал Дулмэ: он снова жребий бросил —

и опять он выпал вверх изнанкой.

Гал Дулмэ и в третий раз прокинул

жребий золотой — и снова жребий

выпал несчастливо: на изнанку.

“Значит, точно будешь побежденным!” —

Шумар подтвердил, но разъярился

Гал Дулмэ, раздул от гнева щеки.

Шумара за голени схватил он

и давай крутить, о землю стукать —

голову несчастному разбил,

батора прекрасного прибил.

Но, подумав, Гал Дулм решился

на поступок честный и открытый:

взял он лучших жертвенных животных,

прихватил архи, сандал и просо

и устроил у Холбо моленье

в честь прибывшего Абай Гэсэра.

От хороших слов и щедрой жертвы

у Гэсэра кровь разгорячилась.

кости умягчились — он оттаял

и готов был с Гал Дулмэ общаться.

Гал Дулмэ всех баторов и войско

на Холбо провел и на вершине

встречен был почтительно Гэсэром.

Гал Дулмэ, сойдя с коня, с Гэсэром

поприветствовался по-хатански,

чинно поздоровался по-хански.

Стул ему серебряный был подан,

золотой был стол ему поставлен,

и Абай Гэсэр вступил в беседу

с Гал Дулмэ: о том, что было раньше,

что случилось позже, говорили

за едой неспешною два хана.

Кровь и жилы их разгорячились,

а душа и кости умягчились.

“На пичужек беркута не держим,

на червей мы не кладем запрета.

Не затем ли прибыл ты — продолжить

враждовать отцовскою враждою

или материнскою враждою?”[174] —

Гал Дулмэ спросил Абай Гэсэра.

“Нет, — ему Абай Гэсэр ответил. —

За вражду отца и нс враждую

и за мать я враждовать не стану.

Но зачем народ Ганга Бурэда

губишь ты — моришь и истязаешь,

ведь они с тобою не воюют?”

Гал Дулмэ сказал: “Пусть умирают —

возродятся через поколенье.

А вот нам с гобой до нашей битвы

девять лет еще осталось сроку,

так что, может, с миром разойдемся?”

И Абай Гэсэр на то ответил:

“Если нету беркута на пташек,

если на червей запрета нету,

что же, Гал Дулмэ, давай с тобою

мирно мы разведемся, без бою!”

Но иначе баторы решили,

по иначе воинство хотело —

новой битвы ждали те и эти.

Вновь они пошли к Нэхур Нэмшуру

и уговорили, и послали

сладкогласого к великим ханам.

И Нэхур Нэмшур Абай Гэсэру

с Гал Дулмэ сказал: “Вы повстречались,

как два воина равновеликих!

Но один из вас пришел сражаться,

а другой гот овился к сраженью —

есть ли смысл без боя разъезжаться?

Может быть, двух баторов отменных

за себя заставите бороться —

силами померившись, быть может,

не зазорно будет разъезжаться?”

Гал Дулмэ с Гэсэром порешили:

“Сказанное батором — разумно,

а предложенное — очевидно.

Пусть любители единоборства

перед воинством выходят драться —

не обидно будет расставаться,

без большого боя разъезжаться!”

“Приготовьте батора для схватки!” —

приказал Гэсэр своим мэргэнам.

Гал Дулмэ дал прнказанье войску':

“Батора для схватки отрядите!”

Баторы Гэсэра, чуть поспорив,

выбрали борца великой силы —

достославного Буйдэ Улана,

сына Бомбохнна, предложили

от себя для принародной схватки.

А того подговорили, чтобы

голову противника отрезал

и швырнул ее в подол халата

Гал Дулмэ, следящему за схваткой.

Желтый нож свой отложив в сторонку,

так сказал Буйдэ Улан: “Лишь только

руку протяну — ты вон из ножен

и в ладони окажись, как влитый!”

И до пояса борец разделся,

и решительно на схватку вышел,

где его противник поджидал —

силою бойцовских мышц играл.

С расстояния пути дневного,

с расстояния пути с ночевкой

двинулись два батора друг к другу

и сошлись, как две горы, вплотную.

Лишь Буйдэ Улан рукою правой

потянулся к поясу, как тотчас

рукоять ножа его в ладони

оказалась — и, одним движеньем

голову противнику отрезав,

он швырнул ее в подол халата

Гал Дулмэ, как раз промеж коленей.

Охнул, подскочил и отряхнулся

Гал Дулмэ: “Гэсэр, за это надо

баторов наказывать! И строго!” —

закричал он в справедливом гневе.

Но Гэсэр ответил: “На убийство

я не подстрекал борца, а также

не подучивал тебе в колени

головы бросать — за что теперь мне

батора наказывать, не знаю?

От своих людей не отрекаюсь,

и казнить его нс собираюсь”.

43. Схватка с Гал Дулмэ

Шикая, шипя, кипя от гнева,

шибко Гал Дулмэ разбушевался

и, взмахнув своею желтой саблей,

разрубил повкось Абай Гэсэра

от ключицы и до левой пятки.

Но Гэсэр, как будто белый камень,

враз и звонко воссоединился

и, как черный камень, нерушимо

половинками соединился.

Встал Гэсэр и тоже острой саблей

Гал Дулмэ перерубил от шеи

до ступни, при этом хану сердце

надвое с потягом перерезал.

Гал Дулмэ, как будто черный камень,

половинками соединился,

и со звоном, будто белый камень,

воссоздался, воссоединился —

прежним грозным воином явился.

“Силой острия мы потягались —

силою плеча[175] тягаться станем!” —

порешили Гал Дулмэ с Гэсэром.

Снял Гэсэр узду с коня гнедого,

расседлал его пред новой схваткой;

Гал Дулмэ коня для схватки тоже

расседлал, взъярил и приготовил.

Скакуны сошлись — один другому

и подстать, и даже силой равен,

хоть по конским сравнивать их меркам,

хоть по меркам сравнивать верблюжьим.

Каюры отважные Гэсэра

сели на коней и поскакали

в тридцать три различных направленья,

каждый в сторону свою, и вместе

все напали на врагов — рубили

войско Гал Дулмэ, не разбирая,

кто пред ними: батор или лучник.

Войско Гал Дулмэ враз поредело —

горы из костей его сложились,

а из крови реки заструились.

После этого два исполина

порешили, что и сами вступят

в беспощадное единоборство.

Девять суток бились неустанно,

на десятый день решили сделать

перерыв — и, разомкнув объятья,

разошлись попить-поесть на воле.

На горе Холбо Гэсэр устроил

пиршество и с баторами вместе

приступил к еде, но вдруг заметил:

тридцать два здесь батора, кого-то

одного из ближних не хватает.

Но приблизился отважный всадник

на коне, который по лодыжку

был во вражеской крови горячей.

Это был Эржэн Шулма — он с ходу,

ухватил копьем стегно баранье

и сжевал, спеша и обжигаясь.

Баторам он крикнул: “Так-то бьетесь

с войском Гал Дулмэ и так хотите

победить, в застолье пышном сидя?” —

и умчался в битву, неуемный.

Спать не мог Эржэн Шулма в сраженье,

есть не мог Эржэн Шулма в сраженье —

весь он был в задоре и в движенье.

Повскакали баторы, и каждый

поскакал туда, где прежде бился, —

и сраженье снова разгорелось.

И Абан Гэсэр схватился снова

с Гал Дулмэ — пол месяца их схватка

продолжалась, и опять, уставши,

разошлись они к своим застольям.

Вновь Абан Гэсэр недосчитался

батора, и снова появился

позже всех Эржэн Шулма — и снова,

ухватив копьем стегно, наелся

на ходу и пристыдил всех прочих,

поспешая в новый бой кровавый.

Баторы Гэсэра возвратились

к недобитому врагу — их схватки

в яростные битвы превратились.

Гал Дулмэ с Гэсэром вновь схлестнулись

в беспощаднейшем единоборстве.

Гал Дулмэ усилился и начал

перетягивать к себе Гэсэра —

за колени чуть не ухватился,

стал крутить и дергать он Гэсэра —

и за пятку чуть не ухватился.

И Гэсэр достал тогда из ножен

нож булатный с черной рукояткой

и велел ему: “Промчись, как буря,

по горам и по долинам — всюду

войско Гал Дулмэ рази, старайся

истребить и в ножны возвращайся!”

И со звоном нож поверх травинок

полетел — всех баторов и войско

Гал Дулмэ он вырезал, и в этом

баторы Гэсэра помогали.

Всех побив, от крови отряхнулся

нож и в ножны у бедра вернулся.

Совершив расправу над врагами,

собрались все баторы Гэсэра

к месту поединка, где с Гэсэром

Гал Дулмэ отчаянно боролся.

И      Буйдэ Улан, сын Бомбохина,

белоснежного коня оставил,

засучивши рукава но локти,

подобрав до ягодиц подолы

своего халата, ухватился

за колено Гал Дулмэ, но резко

тот лягнул — и отлетел наш багор

за три взгляда в сторону от схватки.

И Гэсэр своей волшебной силой

на ноги поставил и обратно

возвратил к себе Буйдэ Улана,

но вернулся тот не так уж рьяно.

Баторы Гэсэра встали кругом,

баторы Гэсэра расчехлили

боевые луки — и пустили

в Гал Дулмэ со всех сторон и разом

тучу стрел своих неотразимых.

“Этих лучников лишь не хватало!” —

вскрикнул Гал Дулмэ и, напрягая

волшебство свое, возвел ограду

из стекла, — все баторы Гэсэра

в ней, как будто в клетке, оказались:

вовнутри толпились и метались,

бесполезно вырваться пытались.

И тогда-то баторы взмолились,

и, томимые позорным пленом,

обратились к Небу за подмогой:

пятьдесят пять тэнгри призывали

их увидеть с западного неба,

звали пятикнижного бурхана

их беду увидеть из-за тучи,

Шутэгтэ великого просили

вызволить их из стеклянной клетки,

и, конечно, больше всех молили

бабушку Манзан Гурмэ, что многих

небожителей сама вскормила,

помощь оказать — спасти из плена,

чтоб сражаться вновь с Гэсэром рядом.

А еще они Заса Мэргэна,

брата старшего Абай Гэсэра,

что живет почти что в поднебесье

на горе Саган Бургэ, просили

появиться здесь, помочь Гэсэру,

им самим помочь — моленья в высь

взмыли и до тэнгри донеслись.

Изнывая в непосильной схватке,

изводясь в тоске по всем плененным,

изнемогши в страшном напряженье,

сам Гэсэр, как баторы, заплакал.

Но своим умением волшебным

песнями свои плач Гэсэр представил,

что поют, чтоб слух гостей потешить,

а рыданье — сказками представил,

что рассказывают малым детям.

Их услышал Гал Дулмэ, как песни

и как сказки, — так и млел от счастья.

А Гэсэр тогда до звона леса

и до глухоты изюбря плакал,

исходя бессильными слезами.

И как баторы, он тоже с просьбой

обратился ко всесильным тэнгри,

также к пяти книжному бурхану —

к Шутэгтэ великому, а также

к бабушке Манзан Гурмэ, что многих

небожителей, богов, бурханов

приняла сама и попинала,

и врагам к обиду не давала.

Призывание Абай Гэсэра

привлекло к нему вниманье Неба:

бабушка Манзан Гурмэ, услышав

потрясающие слух моленья,

Книгу Судеб вынула и стала

узнавать, что там стряслось с Гэсэром.

Вычитала бабушка из Книги,

что в стране Хонин Хото, в пустыне,

где живут лишь злые духи-ветры

да сороки, слабый как ребенок

и униженный Гэсэр томится —

плачет и рыдает от бессилья.

Вычитала бабушка, что вещий

конь его гнедой уткнулся мордой

в землю, как паршивый жеребенок,

а все баторы его в ловушке,

как в тюрьме стеклянной, пребывают.

Бабушка Манзан Гурмэ велела

брату старшему Абай Гэсэра,

мудрому Заса Мэргэну, с неба

опуститься к Средний замби к людям —

и помочь страдающему брагу.

Бабушка дала Заса Мэргэну

туесок заоблачной брусники[176]

и сказала: “Если ты Гэсэра

на земле еще живым застанешь

в битве беспощадной и великой,

накорми его моей брусникой!”

44. Помощь Заса Мэргэна

Старший брат Гэсэра не промедлил —

стал в дорогу собираться: быстро

оседлал коня, что был подобен

соколу в полете, и оружье

боевое взял, и обрядился

в прочные булатные доспехи.

Распахнув небесные ворота,

он покинул чистый Верхний замби

и поехал в Средний — опустился

до страны Хонин Хото пустынной,

где живут лишь злые духи-ветры

да сороки, и ступил на землю

в отдаленье от великой битвы.

На луке седла небесный воин

в Книге Судеб вычитал, что нынче

у Гэсэра только три в запасе

волшебства и жить ему осталось

только три часа до страшной смерти.

Вычитал, что если сам поскачет

к месту битвы, то приедет поздно.

И еще он вычитал, что гибель

Гал Дулмэ таится за спиною

у него — в одном из сотни тысяч

глаз, в зрачке его огнисто-белом,

что не виден смелым и умелым.

Вынул лук Заса Мэргэн — свой желтый,

выгнутый особо, in колчана

вынул он хангайскую[177] большую

черную стрелу и нашептал ей,

что ей делать, — и от заклинанья

с наконечника взметнулись искры,

паром задышало оперенье.

И сказал стреле небесный воин:

“Уж если мне Гэсэра суждено

от гибели спасти, то ты вонзись

в огнисто-белый глаз, что на спине

у Гал Дулмэ, и в том глазу застрянь!

А если умереть мне суждено,

то мимо пролети и над землей

кружись хоть вечность целую и вой!”

С тетивы стрела сто взлетела,

с тяжким воем устремилась к цели.

“Конь или стрела, ну кто быстрее?” —

так сказав, Заса Мэргэн направил

скакуна вдогонку за стрелою.

А стрела, что от большого пальца

ввысь взметнулась, издавала звуки,

схожие с мычаньем ярым бычьим

или с брачным ревом изюбриным.

Эти звуки, сверху нарастая,

к Гал Дулмэ упрямо приближались —

вот уж наконечник тонко свистнул:

миг-другой и острием вопьется.

Гал Дулмэ над головой приподнял

лисью шапку, чтобы слышать лучше,

и его не обманули уши.

Гал Дулмэ, борясь с Абай Гэсэром,

потянул вперед его внезапно,

Гал Дулмэ, с противником тягаясь,

потеснил назад его внезапно —

и Гэсэр лицом земли коснулся,

а потом ударился затылком.

Гал Дулмэ, крутя его, подумал:

“Что бы там еще могло явиться,

чтобы помогло спастись Гэсэру?” —

сел на скакуна он и помчался

к Хиралжан-горе[178], откуда несся

звук, похожий на раскаты грома.

И Гэсэр, всю силу растерявший,

сел на вещего коня, который

был теперь слабее жеребенка,

вслед за злобным Гал Дулмэ поехал:

по степным ухабам ковылял

и за Гал Дулмэ не поспевал.

От стрелы, наверное, хангайской,

от ее, видать, великой силы

прочная стеклянная ограда,

где томились баторы Гэсэра,

на осколки мелкие распалась.

Баторы Гэсэра повскакали

на коней — за Гал Дулмэ погнались,

с двух сторон охватывая хана.

Гал Дулмэ, погони испугавшись,

отломил скалу и так подбросил,

чтобы позади его упала.

Но стрела хангайская разбила

ту скалу и к цели устремилась.

Гал Дулмэ тогда скалу побольше

отломил и так ее подкинул,

чтобы впереди его упала.

Но стрела хангайская пробила

ту преграду и вонзилась в спину

Гал Дулмэ — в один из сотни тысяч

глаз его всевидящих наспинных,

и в зрачок впилась огнисто-белый,

и застряла, и глубь его вонзаясь,

до души бессмертной добираясь.

Подкосила та стрела злодея —

повалился Гал Дулмэ на землю,

растянулся, дернулся и умер.

Багоры Гэсэра, торжествуя,

закричали: “Ты, бодун безрогий,

Гал Дулмэ, нас погубить старался,

а теперь погиб ты сам, презренный!”

В это время и Гэсэр подъехал —

на коне слабее жеребенка,

сам слабей ребенка, еле-еле

чуть живым до места дотащился.

С баторами верными своими

снова вместе был Гэсэр, и с ними

радовался, празднуя победу.

И сказал Абай Гэсэр над телом

чудища с наспинными глазами:

“Ты, бодун безрогий, Гал Дулмэ,

вознамерился меня убить,

но не вышло это у тебя:

сам ты оказался побежден!

Если брат у человека есть —

младший старшего не подведет,

если брат у человека есть —

старший младшего всегда спасет!

Повелел Гэсэp, чтоб отыскали

побежденного коня, и вскоре

Гал Дулмэ скакун звездно-чубарый

ростом с гору был в степи отловлен.

“Воин без коня не погибает,

конь без всадника не умирает!” —

так сказал Абай Гэсэр, и старший

брат прикончил скакуна, накрывши

тело исполина конским телом.

Нарубив среди тайги деревьев,

натаскав деревьев от опушки,

развели костер — и без остатка

Гал Дулмэ с конем сожгли, их пепел

от врагов осиновой лопатой

подгребли под теплый южный ветер —

и на север пепел перенесся;

а березовой лопатой пепел

подгребли под северный холодный

ветер — и на юг разнесся пепел.

И тогда Заса Мэргэн Гэсэру

дал поесть небесной той брусники,

что Манзан Гурмэ с ним посылала, —

и Гэсэр стал сызнова могуч,

в битве стоек и в делах везуч.

45. Последыш Гал Дулмэ

Взяв с собою баторов отважных,

взяв Заса Мэргэна, легкой рысью

поскакал Гэсэр от поля битвы

на стоянку Гал Дулмэ, к жилищу.

Там с женою Гал Дулмэ столкнулись

баторы и братья: оказалось,

что она не столько миловидна,

сколько недоступна и свирепа.

С саблею в руке она встречала

дорогих гостей и угрожала

на кусочки изрубить любого.

Увидав красавицу такую,

загрустил Заса Мэргэн — как видно

сердце в нем чуть-чуть нежней забилось.

И Гэсэр сказал: “Ты — небожитель,

и с земными знаться ты не должен!"

Рассмотрев воительницу с саблей,

заскучал Буйдэ Улан — как видно,

сердце в нем чуть-чуть сильней забилось,

а душа к красотке потянулась.

Но Гэсэр сказал ему: “Ты — батор,

и возлюбленным ты стать не можешь!"[179]

А красавица огнем пылала

и клинком размахивала яро —

никого к себе нс подпускала.

Не успел Гэсэр сказать, что думал,

не успел Гэсэр подумать даже,

как его булатный черный ножик

вырвался из ножен и воткнулся

в землю за три взгляда от Гэсэра —

глубоко вошел, по рукоятку.

“Почему и отчего такое?” —

про себя сказал Гэсэр и вынул

Книгу Судеб, и тогда Гэсэру

тайное из тайных приоткрылось.

Вычитал он, что в смертельных схватках

Гал Дулмэ еще не победили,

что не до конца искоренили

Гал Дулмэ, что если взять с собою

женщину, махающую саблей,

то об этом пожалеть придется,

так как зло большой бедой вернется…

“Посмотри-ка, что там над тобою?

Погляди-ка в потолок, хозяйка!” —

так сказал Гэсэр жене злодея,

и она на потолок взглянула.

В тот же миг Гэсэр своею желтой

саблей с головы до самых пяток

женщину рассек и изумился:

Гал Дулмэ беременной оставил

юную супругу — из утробы

выпал семимесячный ребенок.

Недоносок стал кричать и плакать:

“О Гал Дулмэ, отец мой, где ты?

Я десять месяцев[180] не пробыл

в утробе, чтоб на свет родиться,

когда отца враги убили!

Когда б доношенным родился,

то раздавил бы я Гэсэра

одной лишь правою рукою!

Пусть силы зла его прикончат,

когда придет мне срок родиться,—

с войной пришедшего Гэсэра

пусть уничтожат злые духи!

Когда б доношенным родился,

то задавил бы я Гэсэра

одной лишь левою рукою!

Когда-нибудь на бой с Гэсэром

я выйду сам — и стану биться

с ним до поры, пока железо

стремян в боях не изотрется,

пока его последний отпрыск

не станет годным для сраженья[181], —

вот так начну ему вредить,

вот так Гэсэру стану мстить!”

И задумался Гэсэр над бранью

и заносчивостью недоноска,

и сказал: “Ах ты, бодун безрогий,

мстить собрался и вредить собрался —

ишь ты, род мой истребить собрался!..”

Взял Гэсэр стрелу, что раньше прочих

выпускается в бою из лука,

что хангайскою не зря зовется

и не зря черно ее железо.

Взял он желтый лук, не знавший сбоя,

тетиву порастянул тугую

до головки той стрелы, до среза

наконечника и беспощадно

в грудь стрелой ударил недоноска.

Но, едва коснувшись детской кожи,

боевой железный наконечник

весь расплющился и размягчился.

Взял Гэсэр копье волшебной силы,

что могло растягиваться в схватке,

кости пробивая не тупиться

и в крови врага не размягчаться,—

им и живо! ударил недоноска.

Но, едва коснувшись детской кожи,

острое копье переломилось.

Но, едва коснувшись детской кожи,

лезвие стальное искрошилось.

Без оружия Гэсэр остался,

а малец еще и усмехался.

Взял Гэсэр свой нож булатный желтый

с родовой тамгой на рукоятке

и кромсать принялся недоноска.

Отступил Гэсэр, из дому вышел,

отыскать велел Заса Мэргэна.

А Заса Мэргэн уж был в дороге.

Он, когда Гэсэр вдову зарезал,

огорчился: “Брата ты жалеешь,

а убить красавицу не жалко!

Ты, Гэсэр, воюй себе и дальше,

я же возвращусь домой, на небо”.

Доложили баторы Гэсэру,

что Заса Мэргэн оставил войско.

Им Гэсэр признался: “Мы убили

Гал Дулмэ, но зла не победили:

семимесячный его ребенок

нас грозится извести под корень,

а прикончить я его не в силах —

не берет его мое оружье!”

Баторы нашли Заса Мэргэна

и пойти назад уговорили,

рассказав ему, что объявился

отпрыск Гал Дулмэ, что недоносок

изничтожить всех и вся грозится,

и никто не знает, как с ним биться:

он ни стрел, ни копий нс боится.

Подошел Заса Мэргэн к ребенку —

поглядел ребенок на бурхана

полными презрения главами

и сказал, как перед гем Гэсэру:

“Я десять месяцев не пробыл

в утробе, чтоб успеть родиться,

когда Заса Мэргэн с Гэсэром

пришли и Гал Дулмэ убили!

Когда б доношенным родился,

то я Гэсэра удавил бы

одной лишь правою рукою!

Когда-нибудь на бой с врагами

я выйду сам — и стану биться

до той поры, пока железо

стремян в боях не изотрется,

пока последний их потомок

лук удержать в руках сумеет, —

так мстить я тугэшинцам стану,

так изводить их не устану!”

Потому Гэсэр с Заса Мэргэном

поспешили обратиться к Небу —

семь небесных кузнецов[182] позвали.

Семь небесных кузнецов спустились

в Средний замби и, над недоноском

кованый железный дом поставив,

начали небесными мехами

раздувать огонь, каля железо.

Как пораскраснелись стены дома —

заглянули внутрь, а недоносок

там сидит и с ненавистью смотрит.

Как посыпались из дома искры —

поглядели внутрь, а недоносок

там сидит, но — тая, сокращаясь,

до клеща в размерах уменьшаясь,

и бубнит все то же, что и прежде:

“Я возвращусь — и стану биться

до той поры, пока железо

стремян в боях не изотрется,

пока последний ваш потомок

копье в руках держать сумеет, —

так изводить вас не устану,

так мстить Абай Гэсэру стану!”

И едва договорив, ужасный

недоносок сделался чуть виден:

стал клеща ничтожнее и меньше,

и уполз, куда-то подевался —

видно, в Нижний замби он убрался.

46. Торжество победителей

Посчитав, что все же победили

подлого врага и что удачу,

словно жеребенка, уловили,

баторы Гэсэра и все войско

повскакали на коней — и дружно

порешили направляться к дому.

Но перед отъездом все владенья

Гал Дулмэ подвергли разрушенью:

родники его позамутили,

травы на лугах повырывали —

все его улусы разорили,

ни обломка лука не оставив,

ни обрывка ткани не оставив.

Табуны и скот врага согнали,

злато с серебром врага собрали, —

и все это длинным караваном

двинулось домой с горы на гору,

через множество земель и стран.

Охраняя этот караван,

потянулось воинство в Хатан.

До низовьев солнечной долины

докатился слух о возвращенье

доблестного воинства Гэсэра,

и Алма Мэргэн, поняв, что едет

муж ее домой с Заса Мэргэном,

с баторами, с войском и с oгромной

новою военною добычей,

начала готовить праздник встречи.

В золотой свой барабан ударив,

с севера соседей пригласила,

в барабан серебряный ударив,

с юга созвала к себе соседей.

Рассадила всех гостей, как надо:

стариков в кружок со стариками,

молодых, конечно, с молодыми,

девушек и женщин — всех отдельно,

воинов и юношей — поодаль,

а детей — и вовсе в отдаленье.

Отовсюду слышится беседа,

отовсюду слышен смех веселый,

а не то докатится и пенье:

люди ждут Гзсэра в нетерпенье.

Вот и объявился победитель,

вот явился сам Гэсэр со свитой,

где Заса Мэргэн степенно ехал

на коне своем, что был подобен

соколу в неутомимом беге,

где все были баторы Гэсэра,

где все воины Гэсэра были,

где все кузнецы Гэсэра были,

где еще и гости[183] объявились,

по пути примкнувшие к Гэсэру.

Так, побивши Гал Дулмэ, все вместе

воины Гэсэря появились

в солнечном Хатане, погоняя

скот и табуны, везя добычу.

И Алма Мэргэн навстречу вышла,

и Саргал нойон навстречу вышел

да и весь народ навстречу вышел,

так как о победе каждый слышал.

Были убраны мечи и стрелы,

были спрятаны щиты и копья —

посчитал Абай Гэсэр, что время

благоденствия теперь настало.

Баторы и воины Гэсэра,

расседлавши скакунов, пустили

их пастись на пастбища Хухэя

и на кормные луга Алтая[184],

чтобы жир нагуливали кони.

И Алма Мэргэн тогда накрыла

золотой свой стол, как степь широкий,

и серебряный еще накрыла,

гладкий словно лед, и усадила

за столы все воинство Гэсэра

и других гостей, на праздник званных.

Мерой с озеро архи там было,

мерой с гору мяса было, — гости

восемь дней тогда пропировали,

девять там ночей провеселились.

На десятый день, опохмелившись,

провожал Гэсэр Заса Мэргэна:

усадил на скакуна, который

был подобен соколу в полете,

и отправил по дороге к небу.

И остался жить Гэсэр счастливо

у реки Хатан, в своей долине,

где, казалось, будет мир отныне.

47. Саган Мэргэн

С полуночной стороны явился,

с побережья Моря Льдов приехал,

из Страны Камней в Хаган заехал

пожилой Саган Мэргэн[185] — к Гэсэру

потянулся он душой и сердцем.

Там, в Стране Камней, на побережье

Моря Льдов, Саган Мэргэн увидел

тайным зрением ума, как с неба

в мир людей Абай Гэсэр спустился —

западными тэнгри был отправлен,

пятикнижным был бурханом послан,

бабушкой Манзан Гурмэ направлен,

в образе воителя был явлен

и в немирном Среднем замби Небом

старшим быть над ханами поставлен,

чтобы жить в долине Морэн, чтобы

вдоль реки Хатан дворцы построить,

чтобы с гадами земными драться,

побеждая силы зла земного.

И Саган Мэргэн решил поехать

на край света, чтоб увидеть битву

двух непобедимых исполинов:

Небом вдохновленного Гэсэра —

с Гал Дулмэ, который сорок тысяч

глаз имеет на груди, сто тысяч

глаз имеет на спине и главный,

звездно-белый, посреди макушки.

Опоздал Саган Мэргэн к сраженью,

припоздал к победе и к сожженью

Гал Дулмэ поспел к увеселенью.

До реки Хатан добрался путник,

до земель Гэсэра он доехал,

до дворца дошел — у коновязи

привязал коня, вошел в жилище

и с Алма Мэргэн, женой Гэсэра,

чинно поздоровался по хански,

поприветствовался по-хатански.

И Алма Мэргэн такого гостя

за столом из золота кормила

лучшею едою: жирным мясом;

за столом из серебра поила

лучшими напитками: хорзою

и архи, и угощала щедро.

И сказал Саган Мэргэн: "Я прибыл

по наитию души и сердца,

чтоб увидеть бой Абай Гэсэра

с Гал Дулмэ, ведь слух об этой битве

к нам до Моря Льдов, дошел, однако.

Но Алма Мэгэн ему сказала,

что Гэсэр и воинство в отлучке —

все в пустынную умчались землю.

“Жаль, — признался гость, — что опоздал!

Я бы в тех боях не оплошал —

я бы за Гэсэра биться стал!”

Потчевала путника хозяйка,

подавала яства и напитки —

перепил Саган Мэргэн изрядно

и уснул, расслабившись с дороги.

И Алма Мэргэн его, хмельного,

уложила спать, и ночью тайно

выкрала у гостя то, что крепко

он хранил: запас его волшебных

снадобий, что выручали в битве

или же в несчастье помогали.

Утром он поел и снова выпил,

и поехал, чтоб успеть увидеть

битву славного Абай Гэсэра

с Гал Дулмэ, но по дороге встретил

победителей с большой добычей —

караван, идущий по долине

и заполнивший ее до края.

И Саган Мэргэн с Абай Гэсэром,

с баторами и могучим войском

встретясь, поздоровался по-хански,

поприветствовал их по-хатански

и сказал, к Гэсэру обращаясь:

“Я в Хатан от Моря Льдов приехал,

из Страны Камней сюда заехал

по велению души и сердца,

чтоб великую увидеть битву

и на стороне Гэсэра биться!”

А потом подумал и добавил:

“Был, как гость, женой твоею принят,

хорошо накормлен, спать уложен.

Но Алма Мэргэн твоя, плутовка,

уложивши спать меня, средь ночи

выкрала запас моих волшебных

снадобий, что выручали в битве

или же в несчастье помогали.

С вами во дворец поеду снова,

накажу Алма Мэргэн сурово,

и, уж если дал, сдержу я слово!”

Присоединясь к Абай Гэсэру,

присоседившись к его обозу,

припустил Саган Мэргэн обратно.

И вошло все воинство в долину,

и вдоль речки потекло к жилищу.

И Алма Мэргэн узнала сердцем,

всей душой почувствовала: едет

муж ее домой с Заса Мэргэном,

с баторами, с войском и с огромной

новою военною добычей.

И Алма Мэргэн Абай Гэсэру

начала готовить праздник встречи.

В золотой свой барабан ударив,

с севера соседей пригласила,

в барабан серебряный ударив,

с юга созвала на пир соседей.

Рассадила всех гостей, как надо:

стариков в кружок со стариками,

молодых, конечно, с молодыми,

девушек и женщин — всех отдельно,

воинов и юношей — поодаль,

а детей — и вовсе в отдаленье.

Мерой с озеро архи там было,

мерой с гору мяса было, — гости

скакунов усталых расседлали,

всех у коновязей привязали

и справлять победный праздник стали.

“Вот войду, Гэсэр, в твое жилище,

вороватую жену примерно

накажу!” — Саган Мэргэн грозился,

даже приготовил кнут ременный

в восемнадцать жестких разветвлений.

Но вошел и увидал, как славно

всех Алма Мэргэн порассадила,

как уставила столы едою

и питьем, — и на питье с едою

навалился, и с народом вместе

веселился, и забыл, что должен

наказать Алма Мэргэн за кражу.

А Гэсэр и воинство Гэсэра

порешили, что настало время

мира и довольства, и убрали

луки, стрелы, сабли и доспехи.

Праздновали восемь дней усердно,

девять дней беспечно веселились,

на десятый день, опохмелившись,

стали расходиться, разъезжаться.

И Гэсэр тогда Саган Мэргэна

проводил в обратную дорогу,

как положено, с большим почетом,

и остался во дворце, чтоб жизнью

без войны и крови насладиться,

чтобы с женами побыть в согласье,

в сотрапезничанье, в соучастье,

в день испытывая по три счастья.

48. Лобсогой

В давнее блистательное время,

в пору благодати и расцвета,

в изобильной местности родился

Лобсогой[186], средь прочих мангадхаев

самый сильный, ездящий на страшном

скакуне железно-синей масти.

Он в Хонин Хото обосновался,

и в пустыни было где резвиться

скакуну железно-синей масти.

Было три сестры у Лобсогоя,

вес они одно носили имя:

Енхобой — их называл он Старшей,

Средней или Младшею сестрою.

Баторы у Лобсогоя были:

первых два — летучие, как птицы,

два вторых — ходячие, как звери,

пятый батор — мангадхай Ашурай[187],

рыжий, злой, пятнадцатиголовый.

И собрался Лобсогой поехать

в гости к сестрам: выпить, угоститься,

и, как он любил, повеселиться.

Вот он к старшей Енхобой заехал,

вволю и напился, и наелся,

а потом, припомнив, что он холост,

гневаться и жаловаться начал:

“Плохо мне, обижен я Гэсэром:

он грех жен-красавиц обнимает,

у меня же ни одной уродки.

Книга Судеб говорит, что в мире

нет прекрасней, чем жена Гэсэра —

солнцеликая Урмай Гоохон.

А еще написано в той Книге,

что я нынче для Урмай Гоохон

и спаситель, и жених, и друг,

да и лучше, чем Гэсэр, супруг…”

Старшая из Енхобой, подумав,

стала брату говорить, что делать:

“Твоя обида справедлива,

а речь твоя, мой брат, разумна.

Трех жен завел Гэсэр и начал

жить всем соперникам на зависть.

Ты в путь, не мешкая, отправься,

тогда с удачей возвратишься.

Вот я чулок с ноги снимаю —

его в серебряную чашу[188]

преображу: ее как будто

Манзан Гурмэ нам подарила

для жертвенного возлиянья.

Трех жен завел Гэсэр, забывши,

что должен оживлять умерших

и осчастливливать беднейших, —

живет, потомков не имея.

Кого прижать к груди он может?

Кто сможет род его продолжить?

Ты к Элнстэ пойди, под нею

построй дацан[189] и поселись там,

как даянша[190], а прихожанам

скажи, что западные тэнгри

и Шутэгтэ, и пятикнижный

бурхан, и бабушка небесных

богов Манзан Гурмэ послали

тебя, чтоб ты своей молитвой

помог бездетному Гэсэру

родить, потомка — род продолжить

и сыну передать наследство.

Когда Гэсэр с Урмай Гоохон

придут, чтоб вымолить у Неба

наследника, ты эту чашу

серебряную, что, как  видишь,

я из чулка соорудила,

им покажи — Урман Гоохон

так заколдуй, чтоб ей приснился

сон: будто бы не силам Неба,

а к даянше в дацан смиренно

в сопровождении Гэсэра

ей надобно придти молиться…

Когда ей сон такой приснится,

ты сам увидишь, что случится”.

Среднюю из Енхобой проведав,

с речью Лобсогой к ней обратился:

“Плохо мне, меня тройной обидой —

троеженством и семейным счастьем

навсегда Абай Гэсэр обидел.

А ведь Книга Судеб говорит мне,

что с Урмай Гоохон я достоин

сочетаться браком, и супруге

стать бы наилучшим человеком[191].

Старшая сестра, мне помогая,

свой чулок с ноги преобразила

в гнутую серебряную чашу,

будто бы пода репную свыше

бабушкой Манзан Гурмэ небесной.

Старшая сестра еще велела,

как придет Гэсэр с Урмай Гоохон

У меня в дацане помолиться,

бросить через голову Гэсэра

эту чашу — он и осквернится,

и в осла преобразится тотчас.

Крепкими железными цепями

спутать мне осла сестра велела,

чтоб на нем возить потом поклажу”.

Средняя сестра сказала брату:

“Средство недостойное избрал ты

для борьбы с Гэсэром, но, конечно,

уведи Урмай Гоохон, если

так ты хочешь с ней соединиться.

Если проиграешь, и, как мститель,

за тобой Гэсэр пойдет в погоню,

помогу тебе я, как умею,

поддержу тебя я, чем сумею!”

Лобсогой к сестре поехал младшей,

лошадь привязал, вошел в жилище

и сказал: “Меня Гэсэр обидел:

трижды на красавицах женился.

А мне Книга Судеб предсказала,

что его жене Урмай Гоохон

стану наилучшим человеком.

Старшие мне сестры обещались

помогать, а ты что обещаешь?”

Младшая из Енхобой сказала:

“Сил у меня не так уж много,

чтоб с недругом твоим тягаться.

Ты посягаешь на Гэсэра —

несбыточное затеваешь,

ты нападаешь на Гэсэра —

к неисполнимому стремишься.

Все тенгри западного неба,

бурхан великий пятикнижный,

всесильный Шутэгтэ, а также

Манзан Гурмэ, — большие силы

скопились за спиной Гэсэра.

Все лучинки его искусны,

а воинство его несметно.

Все баторы его герои,

их уколоть — не видно крови,

а застрелить — души нс видно.

Великое, как видишь, войско

готово к битвам за Гэсэра.

Я со своей волшебной властью

ничто в сравнении с Гэсэром.

Пред ним Заса Мэргэн небесный,

за ним Хахар — поддержкой братьев

прикрыт Гэсэр, как бы щитами.

Все три сестры твои не могут

с Гэсэром силами равняться.

Подумай, с кем решил сражаться?!”

Мангадхай домой к себе вернулся,

мало думал — много возмущался,

но, как младший брат, он был послушен,

потому последовал совету

старшей[192] Енхобой: уж так хотелось

Лобсогою взять Урмай Гоохон.

Стал он в путь нелегкий собираться:

баторов летучих и ходячих,

гнутую серебряную чашу,

сделанную из чулка сестрою,

мангадхай с собою взял в дорогу.

Впятером они, от всех скрываясь,

словно черви, под тремя слоями

почвы проползли к долине Морэн,

к берегу Мунхэ далай — в Хатане,

на земле Гэсэра, затаились.

Лобсогой на нижний ярус неба

баторов летучих двух поставил,

под землей двух баторов ходячих

он расположил, чтоб наблюдали

ревностно за веем живым в округе.

Сам же он поднялся над землею —

затерялся в небе, став звездою.

49. Беспечность Гэсэра

Никакой беды не ожидая,

ничего не сделав мангадхаям,

никого не приглашая в гости,

никому несчастья не желая,

жил Абай Гэсэр в своей долине.

Но Саргал нойон вдруг объявился

на своем большом коне соловом,

по наружности слоноподобном.

Старец с головою поседевшей,

с тросточкой серебряной граненой,

в белой шапке и в дэгэле белом,

сшитом из узорчатого шелка,

был встревожен чем-то и взволнован:

“Сын мой, — он спросил, — ты что-то знаешь?”

“Что я должен знать?” — Гэсэр ответил. —

Ничего плохого не предвижу,

никому худого не желаю.

Может, сам ты заподозрил что-то?

Может, испугался сам кого-то?”

И сказал Саргал нойон Гэсэру,

искренне волнуясь и тревожась:

“В небе что-то странное: возникла

новая звезда — не Лобсогой ли

прячется, волшебным превращеньем

замысел коварный прикрывая?”

Но Гэсэр махнул рукой на это.

Лобсогон же, услыхавши с неба

разговор их, тотчас обернулся

на земле травой и между кочек

начал прорастать почти неслышно.

Вновь пришел Саргал нойон к Гэсэру

и сказал: “Я чувствую опасность:

с неба странная звезда исчезла,

а меж кочек на земле возникла

странная трава — растет неслышно”.

Но Гэсэр ответил: “Что ты, дядя!

Что ты пустяками озабочен?

В небе звезды светятся как звезды,

травы на земле растут как травы.

Если обращать на них вниманье,

то не хватит силы удивляться”.

Лобсогой же, из-под кочки слыша

разговор их, радостно подумал:

“Если ты, Гэсэр, не внемлешь дяде,

значит ты, Гэсэр, весьма беспечен!” —

и навеял сон Урман Гоохон.

Ей приснилось: даянша захожий

возле Элистэ дацан построил

и живет, умерших воскрешая,

обедневших вновь обогащая

и детьми бездетных одаряя.

Поутру жена Абай Гэсэра,

подлый умысел не разгадавши,

сон ночной пересказала мужу:

“Мне приснилось, будто мы

к даянше с тобой пошли —

помолиться, чтобы он

одарил бы сыном нас.

И во сне узнала я,

что спустился странник тот

с западного неба к нам.

Он от тэнгри к нам пришел,

прилетел от Шутэгтэ,

от Манзан Гурмэ сошел

даянша а сюда, в Хаган.

А явился потому

даянша и Хаган с небес,

что Гэсэр трех жен завел,

а наследника ему

не приносит ни одна.

Кроме этого, Гэсэр

тех, кто умер, перестал

поднимать и воскрешать,

тем, кто обеднел, не стал

их богатства возвращать,—

в счастье собственном живет,

отрешась от всех забот”.

Услыхав рассказ, Гэсэр невольно

усомнился в сказанном: как можно,

чтобы даянша-лама опустился

с неба по веленью светлых тэнгри,

а ему, Гэсэру, сами тэнгри

ничего о том бы не сказали?..

Удивись, Абай Гэсэр с собою

батора позвал — Буйдэ Улана,

сына Бомбохнна, и поехал

к Элистэ, чтоб точно убедиться,

чье там волшебство и превращенья.

У дацана он Буйдэ Улану

так сказал: “Пойди и посмотри-ка!

Я вот закричу, собравши в крикс

восемьдесят голосов драконов,

и увидишь: если странник-лама

и на самом деле лама-странник,

то сидеть останется на троне.

Ну, а если мангадхай, то сразу

с трона будет сброшен силой крика,

вот затем пойди и погляди-ка”.

Подошел Бунд» Улан к дацану,

поглядел из-за угла — и верно:

только прокричал Гэсэр, как силон

страшного драконового крика

сдуло притворившегося с трона, —

и Нундэ Улан увидел точно,

что сдувает это Лобсогоя.

Побежал Буйдэ Улан к Гэсэру,

но, пока бежал, ему коварный

Лобсогой успел язык от правды

повернуть к вранью, — и снова вышло

так, как было нужно Лобсогою.

“Это Лобсогой!” — сказать хотелось

батору, а он воскликнул: “Странник!”

Но Гэсэр засомневался: “Ну-ка,

снова подойди и погляди-ка!

Закричу опять, собравши в крике

десять тысяч голосов дракона.

Если усидит, то — это странник,

если же слетит, то это — недруг.

Может, это Лобсогой? — получше

наблюдай за всем, что там случится!”

Все и повторилось: крик услышал

и увидел батор, что в дацане

даяншу, как муху, с трона сдуло?

Но успел ему язык от правды

повернуть ко лжи фальшивый странник, —

и Буйдэ Улан сказал Гэсэру

то, чего он говорить не думал.

Батору Абай Гэсэр поверил,

в третий раз неправду не проверил.

И пошел Абай Гэсэр к дацану,

и попробовал разговориться

с новоявленным святым, поверив,

что пред ним не даянша, а недруг:

“Наши тэнгри западною неба

и бурхан великий пятикнижный,

и всесильный Шутэгтэ, и наша

бабушка Маша и Гурмэ на землю

никого бы не послали, прежде

не спросивши у меня совета.

Что ответить сможешь ты на это?”

Даянша был и учтив, и вежлив,

Даже больше, чем учтив и вежлив:

выслушал Гэсэра терпеливо

и притворно-ласково ответил:

"Абай Гэсэр, ты трех красавиц

взял в жены и живешь счастливо,

но перестал своим уменьем

ты воскрешать людей умерших

и бедным возвращать богатство, —

вот почему не могут жены

родить наследника супругу.

Ты сомневаешься, что послан

к тебе я западными тэнгри?

Но вот Манзан Гурмэ самою

дана мне жертвенная чаша,

чтобы тебя с Урман Гоохон

благословил я на зачатье

наследника, — взгляни на чашу!” —

и обманщик подлый чашу вынул,

так показывать се принялся,

чтобы отблеск бил в глаза Гэсэру.

И признал Абаи Гэсэр в подделке

чашу, что Манзан Гурмэ когда-то

жертвенною влагой наполняла

и перед богами выставляла.

Поспешил домой Гэсэр, поднялся

по реке Хатан к Урмай Гоохон

и признался ей великодушно:

“С западного неба к нам пришел

даянша и выстроил дацан.

К нам бурханом пятикнижным он

и самим великим Шутэгтэ,

и, конечно же, Манзан Гурмэ

послан, чтобы доброе творить.

Бабушка Манзан Гурмэ ему

чашу, гнутую из серебра,

для благословения дала.

В этом точно убедился я,

эту чашу точно видел я!

Так давай пойдем скорей в дацан

и попросим, чтоб на этот раз

сыном одарило Небо нас!”

Посадил Гэсэр жену в подушки,

подстегнул коней — и покатился

по дороге к мнимому дацану

их возок серебряно-зеркальный,

где Урмай Гоохон восседала

рядом со своим Абай Гэсэром.

И до Элисте молчали оба,

о высоком говорить готовясь.

Вот вошли они в дацан и стали,

как положено, богам молиться.

Даянша там восседал на троне

и читал им вслух святую книгу.

Но едва лишь в поясном поклоне

перед ним Абай Гэсэр склонился,

Лобсогой серебряную чашу,

что сестрица Енхобой слепила

из чулка с ноги, с проклятьем бросил

через голову Гэсэра — мигом

сам Гэсэр, доверчивый, беспечный,

оказался пленником злодейства:

человеком быть он перестал —

в чужеродном облике предстал.

50. Гэсэр в облике осла

Не успела чаша опуститься,

не успела зазвенеть, упавши,

как Гэсэр был осквернен подделкой

из чулка с ноги зловредной бабы

мангадхайки Енхобой — и тотчас

в серого осла[193] преобразился.

Лобсогой мгновенно спрыгнул с трона

и осла связал стальною цепью,

путами железными опутал

ноги и серебряной уздою

зауздал, а сверху недоуздок

из витого черного железа

наложил, — и стал искать подмогу,

чтобы справиться с ослом могучим.

Двух летучих баторов спустил он

с поднебесья, также двух ходячих

из-под трех слоев земли он вызвал.

И все вместе, напрягая силы,

повлекли они Урмай Гоохон,

а за ней на поводах железных

и осла, — так медленно и тайно

к дому Лобсогоя пробирались

под землей, чтоб их не смог учуять

колонок, чтоб их не смог унюхать

горностай: возмездия  боялись —

баторов Гэсэра опасались.

Вот страны Xонин Хото достигли»

вот в краю пустынь и духов-ветров

спрятались в жилище на равнине,

что долиной Трех Дибе[194] зовется,

и решили дома жить негромко,

а осла не выпускать на волю.

Лобсогой, чтоб избежать погони,

двух летучих баторов заставил

к поднебесью, в облака, подняться,

двух ходячих баторов отправил

затаиться под землей, — велел им

наблюдать, что происходит в мире.

Вкруг долины Трех Дибе он чащу

вырастил — такую, чтобы змеи

не смогли извне сюда проникнуть,

а повдоль границы он устроил

загородку из кипящей лавы,

а внутри того кольца заставил

волнами Шара далай плескаться,—

сделал всё он, чтоб отгородиться

от любого чужака-пришельца.

И, довольный, Лобсогой воскликнул:

“Если баторы Гэсзра станут

к нам соваться, то наткнутся тут

на заслон — и в страхе yбeгут!”

Жесткосердый Лобсогой заставил

желтого Асурая работать —

тот ослу надел ярмо на шею

и погнал несчастного на пашню.

По три поля[195] вспахивает за день

длинноухий пахарь тяжким плугом,

а его еще кнутом железным

мангадхай нещадно понужает.

И покуда в облике ослином

вынужден Абай Гэсэр трудиться,

Лобсогой с его Урмай Гоохон

норовит покрепче породниться:

на крыльцо высокое выходит,

обнимает женщину, милует.

И она его не избегает,

а все ближе, ближе приникает.

51. Айзай и Музай

Старшим сыном тэнгри Хан Хирмаса,

старшим братом самого Гэсэра

был Заса Мэргэн, небесный воин,

живший на Саган Бугрэ — вершине,

упирающейся прямо в небо.

У Заса Мэргэна было двое

сыновей — Айзай с Музаем[196], дети

на небесных швах[197] играть любили.

Как-то, подбежав к воротам неба,

стали дядю своего Гэсэра

сверху выкликать из поднебесья.

Но его не оказалось дома.

Поиски начав, Айзай с Музаем

трижды обогнули Средний замби

и четырежды все осмотрели —

не нашли нигде Абай Гэсэра.

Лишь случайно дети углядели,

что в стране Хонин Хото, где веют

духи-ветры над пустыней голой,

посреди долины землю пашет

на осле, его лупя нещадно,

мангадхай пятнадцатиголовый,

и что пахарь тот и есть их дядя —

их Гэсэр, коварным Лобсогоем

в серого осла преображенный

и в ярмо насильно запряженный.

Огорченные, Айзай с Музаем

около жилища мангадхая

тетушку свою Урмай Гоохон

с Лобсогоем рядом увидали:

словно два влюбленных, обнимались,

словно два возлюбленных, игрались

эти двое, позабыв прилнчья.

И Айзай с Музаем поспешили

к Хан Хирмасу — выломали прутья

ивовые, с крепкою развилкой,

и на них, как на конях, помчались

через облачные горы, степи

и леса, усталости не зная.

Прискакав, наперебой вскричали:

“Дедушка, мы с неба увидали,

что Абай Гэсэр, наш средний дядя,

превращен в осла и землю пашет

посреди Хонин Хото пустынной!

А над ним пятнадцатиголовый

мангадхай Асурай плеткой машет!

А осел от гнета и усилий

плачет в борозде, сверкая гневно

золотыми черными глазами

и водя блестящими зрачками!”

Хан Хирмас призвал Заса Мэргэна,

Хан Хирмас сказал Заса Мэргэну:

“В Хонин Хото есть черный мангадхай

завистливый, коварный Лобсогой,

что на железно-синем скакуне

по свету разъезжает, — он сумел

Абай Гэсэра превратить в осла

и по три поля вспахивает в день

на том осле, причем нещадно бьет.

Вооружись, мой сын, и опустись

отсюда в Средний замби и возьми

всех баторов Гэсэра, всех его

воителей и кузнецов — спеши

к обманутому брату своему.

И помоги сломить врагов ему!”

И собрался старший брат в дорогу,

и, созвавши баторов и войско,

поспешил в Хонин Хото, в пустыню,

выручать Гэсэра из неволи.

Далека дорога, а он едет,

реки глубоки, а он стремится

через все преграды к дальней цели.

Вот в долину Трех Дибе приехал

и увидел, что пред ним чащоба,

да такая, что извне и змеи

не сумели бы вовнутрь проникнуть.

Взял Заса Мэргэн свой лук заветный

и хангайскою стрелой ударил,

нашептав ей: “В чаще непролазной,

что и для змеи неодолима,

приложи широкую дорогу

Для меня и ханских караванов!"

И стрела такой проход пробила.

Не успел Заса Мэргэн отъехать,

как увидел новую преграду:

пламень восставал горящей лавой,

от земли до неба доставая,

а внутри того кольца свирепо

волнами Шара далай ходило.

Взял Заса Мэргэн волшебный камень

красный камень задай и зубами

раздробил его, и в небо выдул

порошком — и целых девять суток

десять тысяч непогод в округе

бушевали: от дождя и снега

огненная загородка спала,

лава призатухла, и пожар

воину уже не угрожал.

Начал размышлять небесный воин,

начал с Книгой Судеб совещаться.

На луке седла раскрыл он Книгу —

и ему грядущее открылось:

“За преградой огненной ты встретишь

новую преграду и, конечно,

как-нибудь ее преодолеешь.

Но за ней — еще одна возникнет,

и ее-то одолеть не в силах

никакое существо на свете.

Нет мерзее и ужасней этой

каменной страны, в которой нынче

заколдованный Гэсэр томится.

Но освободить его не сможет

ни земной и ни небесный воин,

ни все тэнгри западного неба,

а лишь младшая жена Гэсэра —

храбрая Алма Мэргэн, которой

в красоте и доблести нет равных, —

вот лишь кто войти туда посмеет

и Гэсэра вывести сумеет”.

И Заса Мэргэн поверил Книге,

и, забрав все воинство с собою,

поспешил назад в Хатан с надеждой

вдохновить Алма Мэргэн на подвиг.

Одолел он дальнюю дорогу,

горы, степи, реки переехал

и приблизился к заветной цели.

Во дворец Алма Мэргэн вошел он,

поздоровался с хатун[198] и начал

говорить о том, что состоялось

и мечтать о том, что состоится.

И Алма Мэргэн, хозяйка дома,

гостя своею Заса Мэргэна

за столом из золота кормила

лучшею едою: жирным мясом;

за столом из серебра поила

лучшими напитками: кумысом

и архи, и угощала щедро.

И Заса Мэргэн, наугощавшись,

Книгу Судеб вновь открыл и снова,

но теперь уж вслух, прочел святые

письмена Алма Мэргэн — открыл ей,

где Абай Гэсэр, в каком он виде,

как над ним глумятся мангадхаи,

как его спасти она могла бы…

Но Алма Мэргэн на то сказала:

“Если тэнгри и тебе

не дано снасти его,

как же я спасу его?

Как проникну я к врагу?

Чем я мужу помогу?”

Не сумев уговорить хозяйку,

не склонив ее помочь Гэсэру,

ускакал Заса Мэргэн, поднялся

вновь на Верхний замби и явился

к бабушке Манзан Гурмэ, которой

довелось воспитывать на небе,

может, больше тысячи бурханов.

Все Манзан Гурмэ пересказал он:

что он видел, что пытался сделать,

что сказал Алма Мэргэн суровой,

что ему Алма Мэргэ сказала,

и что делать, он теперь не знает…

Бабушка Манзан Гурмэ достала

Книгу Судеб и, прочтя, сказала:

“Нас Книга Судеб обмануть не может:

здесь западные тэнгри не помогут,

и светлые бурханы не помогут,

а мне и вовсе нечего пытаться!

Все силы неба и земли не смогут,

соединившись, вызволить Гэсэра

из плена у коварных мангадхаев.

Одна Алма Мэргэн еще смогла бы

Абай Гэсэра нашего спасти —

от бедного напасти отвести,

расколдовать и к людям привести!”

Перегнав арзу с хорзой покрепче,

передав ее Заса Мэргэну,

бабушка Манзан Гурмэ сказала:

“С этим ты к Алма Мэргэн пожалуй

и проси спасти Абай Гэсэра.

Если выпьет этого напитка,

то, я думаю, что согласится”.

И Заса Мэргэн спустился с неба

в Средний замби, ко дворцу в Хатане,

и Алма Мэргэн, жену Гэсэра,

отыскал сидящею в жилище.

Поприветствовался он но-хански,

поздоровался с ней по-хагански

и с почтеньем принял приглашенье

к доброму хозяйскому застолью.

И поставила хозяйка гостю

стол из золота, где были яства,

стол из серебра ему накрыла,

где стояли разные напитки.

Стал Заса Мэргэи и угощаться,

и вести учтивую беседу

обо всем, что в старину случалось,

и о том, что приключилось позже.

Многого беседа их касалась,

потому-то долго не кончалась.

Вышел гость к коню, у коновязи

вынул из сумы чересседельной

выгнанное бабушкою зелье

и поднес хозяйке как подарок

от Манзан Гурмэ, — и вновь беседа

родственная потекла меж ними.

Говорил Заса Мэргэн красиво,

вспоминал в подробностях, что было,

что случилось, как оно случилось, —

от его искусного рассказа

пенка на воде образовалась,

от его почтительного слова

выросла трава на плоском камне.

У Алма Мэргэи от разговора

кости понемногу размягчились,

а душа и кровь разгорячились.

Выпив что Манзан Гурмэ прислала,

выслушав, что говорил учтивый

брат Гэсэра, подобрела сердцем

раскраснелась и развеселилась

до того угрюмая хозяйка.

И тогда-то улучил мгновенье

и сказал Заса Мэргэн невестке:

"Все-тики в Хонин Хото попробуй

выбраться и вызволить из плена

друга нашего Абай Гэсэра…”

И Алма Мэргэн ему сказала:

"Если ты, небесный гость,

хочешь так и просишь так,

то придется мне пойти —

попытаюсь мужа я

у чудовища отбить,

в человека обратить!

Отловите мне коня,

оседлайте мне коня,

зануздайте мне коня

и отправьте в путь меня!”

И едва Алма Мэргэн  решилась,

баторов Заса Мэргэн направил

в степь, где конь ее огнисто-рыжий

пасся, набираясь сил дли битвы.

И посланцы скакуна поймали,

в дальнюю дорогу заседлали,

золотой уздою зануздали.

52. Алма Мэргэн и Гэсэр

“Если ты, небесный брат,

за Гэсэра моего

просишь так, то почему

за Гэсэром не пойти

и домой не привести?” —

так Алма Мэргэн Заса Мэргэну

повторила, встала из застолья

и в дорогу стала собираться.

В зеркало, что с дверь величиною,

погляделась, чтобы ни пылинки

на ее одеждах не виднелось;

в зеркало, что как потник большое,

посмотрелась, чтобы ни соринки

не пристало к боевым одеждам.

Поклонясь изображеньям ханов,

что висели на стенах жилища,

поклонившись статуям бурханов,

что стояли по углам жилища,

приготовилась, вооружилась

храбрая Алма Мэргэн, как воин,

и Заса Мэргэну так сказала:

“Дай мне на словах благословенье,

пожелай добра мне и удачи!”

Ей Заса Мэргэн на то ответил:

“Пусть сбудутся желания твои!

Пусть будет крепкой у тебя рука!

Пусть хватит сил желанного достичь!

Пусть хватит сил вернуться в свой Хатан!

Пусть радость не расстанется с тобой!

Пусть и Гэсэр останется с тобой!”

Выйдя из дворца, жена Гэсэра

вывела коня — огнисто-рыжий

боевой скакун понес хозяйку

к северо-востоку, словно ястреб,

что срывается схватить добычу

со скалы или с лесной сушины,

словно легкая стрела, что к цели

напрямик летит с коротким свистом.

Вот Хатан осталась за спиною,

и Алма Мэргэн остановилась,

чтоб к врагу неузнанной явиться.

Был скакун ее огнисто-рыжий

превращен в железную иголку

и в карман от лишних глаз упрятан.

И себя она преобразила:

жаворонком серым обернулась —

полетела чуть пониже неба,

чуть повыше облаков непрочных.

Так она Хонин Хото достигла

и долины Трех Дибе достигла:

высмотрела все, во все проникла.

Пролетев над голою пустыней,

прошуршав крылами над землею

мангадхаев, жаворонок вещий

у летучих баторов, а также

у ходячих баторов, которых

Лобсогой поставил быть на страже,

повернул глаза, чтоб не глядели,

не следили за его полетом.

И уселся жаворонок серый

у крыльца жилища Лобсогоя

так, чтоб мангадхай его не видел.

И открылась жаворонку тайна:

на крыльце дворца Урман Гоохон

с Лобсогоем рядом появилась —

словно два влюбленных, обнимались,

словно два возлюбленных, игрались

эти двое, позабыв приличья.

И Алма Мэргэн, увидев это,

за Абай Гэсэра возмутилась,

и своею властью напустила

на пустыню град крупнозернистый —

так его направила, чтоб падал

на осла, ослабшего на пашне.

Стал осел, по борозде ступая,

градины хватать губой иссохшей —

и, пока жевал их, превращался

из осла, что изможден работой,

поначалу в справного, а после

в жирного, что даже век не в силах

разлепить: так был пропитан жиром.

Тут осел и показал свой норов:

желтого Асурая к упряжке

стал не подпускать, лягнуть стараясь,

а не то и укусить пытаясь.

Лобсогой опасного упрямца

повелел в стальной амбар втолкнуть

и на тысячу замков замкнуть.

Целый месяц под палящим зноем,

целый месяц просидел недвижно

серый жаворонок возле входа

в дом, где Лобсогой с Урмай Гоохон

пребывали и в любви, и в неге.

Так Алма Мэргэн под видом птицы

вызнала обычаи, привычки,

страсти и пристрастья Лобсогоя.

Целый месяц жаворонок серый

просидел неузнанным у дома

старшей Енхобой — и все разведал:

все ее привычки и секреты.

Вид у Енхобой, как оказалось,

был особенным, неповторимым:

веки над щеками нависали,

щеки над губами нависали,

губы ей на груди опадали,

груди на живот ей опадали,

а живот цеплялся за колени,

и колени на ступни спадали.

Был у старшей Енхобой обычай:

в черную железную повозку

тройку иноходцев запрягать

и свои владенья объезжать.

Все узнав о старшей мангадхайке,

все узнать о средней и о младшей

сестрах Енхобой сумела птица —

жаворонок серый, в чьем обличье

мудрая Алма Мэргэн скрывалась.

Сестры Енхобой, как оказалось,

шибко походили друг на друга:

веки над щеками нависали,

щеки над губами нависали,

губы им на груди опадали,

груди на живот им опадали,

а живот цеплялся за колени,

а колени на ступни свисали.

От жилища старшей мангадхайки

прибыла Алма Мэргэн к подворью

Лобсогоя и, заметив стражу,

от нее отделаться решила.

У летучих баторов, а также

у ходячих баторов, которым

Лобсогой велел, чтоб наблюдали

за чужими под землей и в небе,

отвела глаза, чтоб не глядели,

не следили за ее приходом.

А сама Алма Мэргэн волшебно

старшей Енхобой оборотилась —

в черную железную повозку,

запрягла трех черных иноходцев

и поехала, и в землях брата

появилась, палкой-кожемялкой,

сделанной из черного железа,

шкуру изюбриную скребя,

также и лосиную скребя

и зубами желтыми скрипя.

Около ограды Лобсогоя,

около крыльца его жилища

старшую из Енхобой встречали

младший брат с женой Урмай Гоохон.

И Алма Мэргэн в обличье старшей

Енхобой сошла с повозки чинно,

опершись на палку-кожемялку,

с младшим братом и его женою

поприветствовалась по-хатански,

важно поздоровалась по-хански.

Лобсогой с женой Урмай Гоохон

пуд руки сестру с почтеньем взяли

и ввели ее в свое жилище.

Стол они серебряный накрыли,

кушанья отменные поставив

и напитки предложив хмельные.

Енхобой как попила, поела,

так и охмелела, осмелела —

начала считаться и сердиться:

“Ты до женитьбы, брат, бывало,

за три версты бежал, встречая,

когда я в гости приезжала!

Теперь, когда женатым стал ты,

когда ужасно важным стал ты,

сестру уже не замечаешь —

и за воротами встречаешь!

Когда еще решал жениться,

чьей силой ты Абай Гэсэра

в осла преобразил — и в путах

привел на собственную пашню?

И чьим умом Урман Гоохон

ты в жены взял, забыл, как видно?

Ты стал вести себя постыдно!”

Ночь пришла, они заночевали.

Но наутро Енбохой накрыли

стол из золота, его уставив

яствами отменными из мяса,

стол сестре серебряный накрыли

и уставили арзой с хорзою,

сладостей там тоже было вдоволь.

Сами Лобсогой с Урмай Гоохон

были к ней внимательней, чем слуги,

потчевали Енбохой учтиво —

подносили все, что ни попросит.

Енхобой как попила, поела,

так и охмелела, осмелела —

от напитков стала рыже-красной,

от почета сделалась развязной.

“Живи сто лет, Урмай Гоохон,

живи, но без любви и счастья!” —

так сказала Енбохой невестке,

сидя за столом в ее жилище.

“Благопожеланья мангадхаев

шибко отличаются от наших!” —

так подумала Урмай Гоохон.

Пригляделась, а у мангадхайки

синенькая родинка под глазом

так Алма Мэргэн напоминает,

что рождает тучу подозрений.

“Надо бы об этом странном сходстве

сообщить скорее Лобсогою!” —

не успела женщина решиться,

как Алма Мэргэн, проникнув в мысли

подозрительной Урмай Гоохон,

всё перевернула там вверх дном,

заставляя думать о другом.

Старшая сестра, как будто спьяну,

стала виноватить Лобсогоя:

“Победить соперника хотел ты,

превратить в осла его успел ты

мстителя найти себе сумел ты, —

ну, а как же на враге ты ездишь?

Покажи-ка мне скотину эту!”

Лобсогой, стальной амбар открывши,

показал осла, что там томился.

Енхобой вскричала, обращаясь

вроде к брату, но с таким расчетом,

чтоб осел все слышал: “Как ты плохо

ездишь на таком осле могучем!

Раздобреть ленивцу ты позволил —

веки растянулись, шея лопнет,

он вот-вот от жира задохнется!

Ну-ка, ухвати его за уши —

осадить попробуй-ка жирягу!”

Лобсогой схватил осла за уши,

потянул, но тот не поддавался,

а попятился и мангадхая

проволок, как тот ни упирался.

Енхобой сказала брату: “Ну-ка,

дай-ка мне!” — и, ухватив за уши,

голову легко ослу пригнула

и к своим коленям притянула.

Заведя хозяина в жилище,

за питьем архи сестра сказала:

“На осле своем ты ездил плохо —

дай-ка мне его хотя б на месяц:

я уж выезжу его, как надо!”

Лобсогой, хоть под хмельком, а все же

заартачился: “Ну, как ты можешь

говорить такое? Что ты просишь?

Не могу осла тебе доверить!”

Но сестра увещевала брата:

“Если бы осла ты мне доверил,

я-то уж над ним бы постаралась!

Я бы уж до свертыванья крови,

до смягчения костей скакала

на ленивце, чтоб вконец заездить

нашего врага! Но ты жалеешь

дать скотину для моей потехи!

Если так, живи себе, как знаешь!

Я же ухожу!” — и, прихвативши

палку-кожемялку, и оставив

тройку иноходцев и повозку,

повернулась и домой пошла,

будто бы обижена была.

Мангадхай с женой Урмай Гоохон

мало что неловкость испытали,

но решили Енхобой потрафить

и позволить на осле поездить.

Желтого Асурая послали

ей вдогонку, чтоб вернул гордячку.

И Aсурай ей сказал: “Вернитесь!

Лобсогой согласен дать на месяц

своего осла, как вы просили!"

Енхобой вернулась и сказала:

“Если, брат, осла мне доверяешь,

то открой-ка свой амбар скорее!”

Брат открыл амбар, сестра железный

недоуздок отвязав от прясла,

за серебряный тяжелый повод

вывела осла на свет и стала

подготавливать его к поездке:

потником дерюжным накрывала

и седлом седлала деревянным.

А потом схватила кожемялку,

на осла одним прыжком вскочила,

губы раздирая удилами,

голову ослу заворотила.

И огрела справа кожемялкой,

и взбодрила пятками подбрюшье,

говоря при этом сладострастно:

“Ну теперь держись, бодун безрогий!”

Я тебя до свертыванья крови,

до смягчения костей изъезжу!” —

и, ударив по башке осла,

в степь его, беднягу, погнала.

Будто бы осла нещадно била,

будто бы домой она спешила…

Но отправил Лобсогой за нею

двух ходячих баторов, а также

двух летучих, чтоб они следили

из-под почвы и из поднебесья,

как осла терзает мангадхайка.

Волшебством своим жена Гэсэра

соглядатаям отворотила

их глаза, — и те смогли увидеть

только то, что Енхобой въезжает

в собственные ворота у дома.

Баторы, примчавшись к Лобсогою,

так и доложили: “Енхобой

на осле заехала домой!”

А жена Гэсэра в это время,

ожидать погони не желая

и осла от мангадхаев пряча,

вознеслась на западное небо

и к родоначальнице бурханов,

к бабушке Манзан Гурмэ, явилась.

Встретила Манзан Гурмэ невестку,

храбрую Алма Мэргэн, радушно:

поздоровались они по-хански,

поприветствовались по-хатански.

Бабушка Манзан Гурмэ сходила

на истоки девяти заветных

родников — набрать воды священной.

Бабушка Манзан Гурмэ сходила

на вершины девяноста скальных

гор — нарвать на склонах трав целебных.

Той водой осла она омыла,

той травой очистила: всю скверну

мангадхайскую с Абай Гэсэра

соскребла и согнала, — и внучек

бабушки Манзан Гурмэ небесной

стал как будто заново рожденный,

стал как будто чудом воскрешенный.

Как вошел Гэсэр в былую силу,

как он принял прежний светлый облик,

так Манзан Гурмэ богатый праздник

в честь его устроила — и девять

суток тэнгри шумно пировали.

На десятый день, опохмелившись,

взял Гэсэр Алма Мэргэн с собою

и спустился с неба в Средний замбн,

чтобы из родной реки напиться,

чтобы родовой земли коснуться.

И сказал Гэсэр, в Хатан приехав:

“Тот, кто воином на свет рожден,

воевать с вратами обречен;

та, кто женщиною рождена,

опасаться тех врагов должна!" —

и велел всем баторам собраться,

и велел всем воинам собраться,

и велел всем кузнецам собраться,

чтоб на мангадхаев отправляться.

53. Поход на Лобсогоя

“Вам велю разорванное сшить,

нам велю разбитое собрать!

Мы в поход выходим поутру,

чтоб Урмай Гоохон выручать!” —

так сказал Абай Гзсзр, созвавши

баторов своих и остальное

воинство свое, и все привычно

начали готовиться к походу.

“Вещего коня мне отловите,

приведите к дому, зануздайте,

в долгий путь и в битву заседлайте!” —

гак сказал Абай Гэсэр, и люди

отловили вещего гнедого.

Потником из шелка принакрыли

и седлом с серебряной лукою

подседлали, для подъема в горы

пристегнув серебряный нодгрудник,

а для спуска с гор приладив сзади

скакуну серебряный подхвостник.

Десятью подпругами двойными

накрепко перетянули брюхо,

всею силой рук их застегнули.

Недоуздок шелковый надели,

золотой уздою зануздали

и коня на выстойку поставив,

привязав к серебряному пряслу,

занялись своими скакунами

у других хатанских коновязей.

Тамрисковый же кнут Гэсэра

под седло заткнули, чтоб хозяин

мог легко его найти и дороге.

И вошли все баторы в жилище,

где Алма Мэргэн уже накрыла

стол из золота с мясной едой,

стол серебряный с архи хмельной.

Подкрепившись пред большой дорогой,

потянулось воинство к оружью,

поспешило к скакунам, а с ними

и Гэсэр свои продолжил сборы.

В зеркало, что с дверь величиною;

оглядел себя, чтоб ни пылинки,

на одеждах не было, а после

в зеркале с потник величиною

погляделся, чтобы ни соринки,

на одеждах не было, — остался

всем доволен: хорошо собрался.

Он с собою взял копье и саблю,

он с собою взял силки, что могут

уловить надежно все живое.

Всем изображениям бурханов,

что стояли по углам жилища,

всем изображеньям славных ханов,

что висели иа дворцовых стенах,

он учтиво, низко поклонился.

И Саргал нойону поклонился,

так сказав: “Ты оставайся дома,

добрыми делами занимайся,

не жалея благопожеланий

нам, которым предстоят сраженья!”

Отвязав коней от коновязи,

воинство пошло по ходу солнца

к северо-востоку, оставляя

солнечные земли за спиною

и к холодным странам приближаясь.

Люди по белеющему снегу

и по стрекотанию сороки

отмечали, что зима настала,

а по плеску в реках и озерах

и по трелям жаворонка в небе

замечали, что настало лето.

Так они Хонин Хото достигли —

в землю оголенную вступили,

в край морозов, страхов и тоски,

где лишь духи-ветры да пески.

Близ долины Трех Дибе обжитых,

близко не сходясь с врагом могучим,

войско разделил Гэсэр на части.

Баторов он на четыре части,

воинов своих он на три части

остальных он тоже на три части

поделил, а сам себя десятой

частью воинства Гэсэр представил.

Всех к долине Трех Дибе отправил

по распадкам горным, сам же прямо

поскакал — и встретился нос к носу

с черным мангадхаем Лобсогоем.

“Ты мне был соперником доныне,

а отныне мстителем мне будешь!” —

так вскричал Абай Гэсэр и тотчас

в бой вступил с могучим мангадхаем.

Баторам своим в другой долине

он велел ходячих и летучих

отыскать подручных Лобсогоя

и расправиться, как надо, с ними.

Войску приказал Гэсэр, чтоб взяли

желтого Асурая и в путах

привели, вреда не причиняя:

“Этот гад пятнадцатиголовый

мне едва до сердца не добрался —

этого ко мне живым доставьте

и на справедливый суд представьте!”

Остальным же воинским отрядам

приказал Гэсэр в округе биться

с мангадхайкамн, что за мужьями

толпами орущими выходят

с шильями и ножницами в бой —

всех стригут перед собой.

Слов не тратя, сил не тратя, в схватку

с Лобсогоем черным мангадхаем

так ввязался сам Гэсэр, что долгим

не было единоборство это.

Взад-вперед он дернул мангадхая —

под колени взял железной хваткой,

с боку на бок дернул Лобсогоя —

ухватил соперника за пятки.

Потянул вперед — и лбом уткнулся

мангадхай у ног Гэсэра в землю,

подтолкнул назад — затылком стукнул

Лобсогоя рыхлого о камни.

Мясо со спины у мангадхая

пальцами Гэсэр содрал в боренье,

мясо на груди у Лобсогоя

состругал клинком Гэсэр в сраженье.

Но не смог он до души добраться

и не смог убить он мангадхая:

не было души у Лобсогоя,

потому что был рожден бессмертным.

И тогда Абай Гэсэр собакам

на съеденье бросил Лобсогоя,

и собаки, навалившись скопом,

поживились мангадхайским мясом —

как глодали мясо до костей,

визг столбом стоял среди степей.

Но на этом битвы не кончались:

новые сражения и схватки

вкруг долины Трех Дибс вскипали.

Воины Гэсэра отловили

двух летучих, также двух ходячих

баторов, служивших Лобсогою

как глаза и уши, и убили.

Но Асурай ускакал и спасся,

норовя добраться до препятствий,

что соорудили мангадхаи

в ожидании Заса Мэргэна.

И Буйдэ Улан, сын Бомбохина,

за Асураем пошел в погоню,

вместе с ним Сутэ Баян помчался.

Баторы Гэсэра обскакали

землю трижды — не догнали в скачке

желтого Асурая: проворным

оказался желтый трус презренный —

всадник тот пятнадцатиголовый.

И четырежды объехав землю,

не догнали баторы Гэсэра

мангадхая, и тогда сказали:

“Если мы схватить его не можем,

если взять живым его нс можем,

то придется прострелить стрелою

головы[199] его — Абай Гэсэру

привезти их, на копье воздевши!”

Так и поступили: прострелили

стрелами хангайскими своими

все пятнадцать злых голов злодея

желтого Асурая и вскоре

привезли их в стан Абай Гэсэра,

нанизав на боевые копья.

Привезя, конечно, повинились:

“Ты прости, Гэсэр, но землю трижды,

а потом четырежды мы оба

обскакали, чтобы заарканить

желтого Асурая, но всадник

оказался нас резвей намного.

И тогда, чтоб не ушел Асурай,

головы ему стрелой хангайской

на скаку мы прострелить решились.

Ты прости уж, что поторопились…”

За хребтом, в другой долине, тоже

завязалась битва: мангадхаек

с шильями и ножницами стали

истреблять, а после, сбивши в кучу,

окружили баторы Гэсэра.

Старшей Енхобой и прочим бабам,

не желающим бросать оружье,

головы из луков прострелили,

разрубили их тела на части,

вырезали языки, чтоб больше

никогда врагини не воскресли.

За другим хребтом, в долине смежной,

средней Енхобой с отрядом женщин

точно так же вынуждены были

нанести смертельные удары

баторы и воины Гэсэра.

А еще подальше, за горою,

с младшей Енхобой и войском женщин

точно так же быстро, без пощады

поступили баторы Гэсэра:

мангадхаек всех поистребили,

чтобы не пришла от них беда,

чтобы не воскресли никогда.

И возликовали тугэшннцы,

и воззвали к небу и к бурханам,

и возрадовались, что удачу

ухватить они за хвост сумели.

И пошли искать Абай Гэсэра,

чтобы разделить с ним ликованье

и отпраздновать свою победу.

А Гэсэр в то время с Лобсогоем

только лишь расправился и бросил

тело на съедение собакам.

И когда воители к Гэсэру

подступили, чтобы звать на праздник,

он сказал им в тягостном раздумье:

“Сколько ни стараюсь, не могу

Лобсогоя черного добить!

Если нам нельзя его убить,

надо в подземелье заточить!

И поставить крепких сторожей

в панцирях железных у дверей!

Пусть бы каждый раз, как Лобсогой

выползет опять из-под земли,

те стальными стрелами его

побивали — и назад его

загоняли в холод, в тишь и мрак,

чтоб оттуда наш заклятый враг

выбраться на свет не смог никак!”

Так и поступили с Лобсогоем:

бросив мангадхая в подземелье,

сторожей поставили у входа.

И Гэсзр им наказал: “Как только

выбраться попробует — стреляйте,

копьями обратно загоняйте!”

Победителя свою победу

понимали как венец похода,

потому на землях Лобсогоя

родники они позамутили,

травы на лугах поистоптали,

все его кочевья позорили.

Табуны и скот его согнали,

злато с серебром его собрали, —

и все это длинным караваном

двинулось домой с горы на гору.

Хоть сложны, опасны переправы,

путники одолевают реку';

хоть долга, извилиста дорога,

путники к своей приходят цели,

что страною жаворонков звали,

где Мунхэ далай катало волны,

где река Хатан в большой долине

у дворцов Гэсэра протекала,

где родня героев поджидала.

До низовьев солнечной долины

докатился слух о приближенье

доблестного воинства Гэсэра,

и Алма Мэргэн, поняв, что едет

муж ее домой как победитель

с баторами, с воинством, с добычей,

встретила их с радостью великой.

И Абай Гэсэр сказал: “Теперь, однако,

наступило время благодати!” —

и убрал в чехлы свое оружье,

и подальше спрятал лук и стрелы.

Воинство Алма Мэргэн кормила

не жалея сил и угощений:

мерой с гору мяса наварила,

мерой с озеро архи дала, —

все, что в доме было, собрала.

В золотой свой барабан ударив,

с севера соседей пригласивши,

в барабан серебряный ударив,

с юга пригласив к себе соседей,

сам Абай Гэсэр встречал прибывших

на победный пир — на славный праздник.

Восемь дней веселье продолжалось,

девять дней округа вся гудела,

на десятый гости похмелились,

по своим улусам удалились —

долго помнили, как веселились.

54. Поход на Ширэм Минату

Как Гэсэр спустился в Средний замби,

как над ханами воссел он старшим,

как искоренять он зло принялся,

как изничтожать он стал коварных,

как продолжил истреблять жестоких,

как беззлобных защищал от сильных,

как безвинных отделял от злобных,

так и оказалось, что остался

изо всех чудовищ вредоносных

лишь один — шулма[200] Ширэм Мината[201].

Проживал он за Страною Смерти,

а ходил всегда с кнутом чугунным

и считался злом непобедимым,

супротивником необоримым.

И созвал Абай Гэсэр всех ближних,

и сказал: “Пришла пора сразиться

нам с Ширэм Минатой — злым шулмою,

кто всегда с кнутом чугунным ходит,

а живет он за Страною Смерти.

Если далека туда дорога,

если реки широки, то надо

обстоятельно, с умом собраться!”

Согласились баторы с Гэсэром,

и Абай Гэсэр по Книге Судеб

стал гадать — вычитывать, что будет,

если воевать с Ширэм Мннатон.

Книга Судеб так ему сказала:

“Если победишь, то в одиночку.

Если сам врага не одолеешь,

то тебе помочь никто не в силах:

баторы побить шулму не смогут,

да и силы Неба не помогут”.

Баторам сказал Гэсэр в раздумье:

“Баловства сражение не терпит —

я один пойду к Ширэм Минате.

Пусть Эржэн Шулма идет со мною,

если он, конечно, согласится…”

А еще сказал Гэсэр: “Найдите

моего коня и отловите,

приготовьте мне его в дорогу!

Моего, — сказал, — коня гнедого:

сильного, с особо мощным телом,

с цепкими копытами, с крутою

и выносливой спиной, с боками

нелиняющими, с крепким крупом,

с длинными ушами, с молодыми

беспощадными в бою зубами,

с гривою волнистой в три охапки

и с хвостом прекрасным в три сажени”.

Баторы коня в степи нашли

и к дворцу Гэсэра привели.

Собираясь в дальнюю дорогу,

соблюдая дедовский обычай,

со спокойной совестью на смертный

бой Эржэн Шулма коня готовил:

своего испытанного в битвах

скакуна кроваво-красной масти

на речную гальку он поставил,

чтобы укрепить его копыта, —

камешки под выстой кой скрипели;

он коня на лёд речной поставил,

чтобы закалить его копыта, —

лёд похрустывал под тяжкой ношей.

Конь стоял, прекрасный хвост забросив

на спину, а выгнутую шею

положив задумчиво на холку,

Конь слегка посверкивал глазами,

и, храпя, поваживал боками,

и пофыркивал, сраженье чуя,

и, ярясь, перебирал ногами.

И тогда коню бывалый воин

дал пучок травы — как накормил,

чашку дал воды — как напоил.

Собираясь в трудную дорогу,

соблюдая воинский обычай,

сам Абай Гэсэр коня гнедого

к будущим сраженьям приготовил.

Потником накрыл его из шелка

и седлом с серебряной лукою

оседлал, а для подъема в горы

пристегнул серебряный подгрудник,

а для спуска с гор приладил сзади

скакуну серебряный подхвостник.

Десятью подпругами двойными

накрепко он опоясал брюхо,

всею силой рук позатянул их,

всею силой пальцев застегнул их.

Шелковый надел он недоуздок,

зануздал уздою золотою,

под крыло седла он кнут засунул —

тамарисковый, ременный, крепкий,

и поставил скакуна на привязь

к коновязи серебра литого.

Так же и Эржэн Шулма проворный

скакуна в дорогу оседлал

и с хозяйским рядом привязал.

Во дворец Гэсэр с Эржен Шулмою

возвратились, чтоб поесть в дорогу.

Слуги стол им золотой накрыли,

кушанья различные поставив,

рядом стол серебряный накрыли,

яствами сладчайшими уставив.

И Алма Мэргэн арзу с хорзою

принесла, чтоб укрепить их силы.

Воины, как волки, насыщались,

и, как птицы, напивались, чтобы

дальний путь обоим был не в тягость.

А потом Гэсэр стал облачаться

для великой и последней битвы:

в зеркале, что с дверь величиною,

оглядел себя, чтоб ни пылинки,

па одеждах не было, а после

в зеркало с потник величиною

погляделся, чтобы ни соринки,

на одеждах не было, — остался

всем доволен: хорошо собрался.

Взял Гэсэр в дорогу все, что нужно:

взял он саблю с желтой рукоятью,

все волшебные приспособленья

взял, а также тайное из тайных

небесами данное оружье.

Белую, с волшебной мудрой силой,

палочку он взял — для укрощенья

Белого[202] бушующею моря,

черную он взял — для усмиренья

Черного бушующего моря,

синюю он взял — для укрощенья

Синего клокочущего моря,

желтую же взял — для усмирены!

Желтого клокочущего моря,

но она еще была полезна

и для наложения на затылок

ради свойств се, весьма целебных.

Взял Гэсэр и красный камень задай[203],

чем нетрудно вызвать непогоду.

Семьдесят силков он взял волшебных,

что ловить умеют все живое.

Взял колчан из серебра и стрелы,

и тяжелый желтый лук бухарский.

Взял копье хара зорхон[204], что может

удлиняться в битве, а от крови

не мягчеть, и не тушиться, если

натыкается на кость иль панцирь.

Оглядев себя, Гэсэр остался

всем доволен: хорошо был собран.

Так же и Эржэн Шулма проворный

обрядился для войны, собрал

все оружие — и тоже стал

воином, что видом устрашал.

Всем изображениям бурханов,

что стояли по углам жилища,

всем изображеньям славных ханов,

что висели на дворцовых стенах,

оба уходящих в путь неблизкий

поклонились, как велит обычай.

Взяли скакунов у коновязей

и в серебряные седла сели

и по ходу солнца поскакали

в сторону земли Ширэм Минаты.

Если тихо едут, то копыта

конские отбрасывают камни

и комки — величиною с чашку,

если быстро едут, то копыта

конские отбрасывают камин

и комки — величиной с корыто.

А порой Гэсэр с Эржэн Шулмою

едут — будто ястребы с утеса

в небо за добычею взмывают,

а порой — как пущенные стрелы

устремляются со свистом к пели.

Скачут по лесам, горам и рекам,

опустив поводья в том разбеге,

скачут по степям и по пустыням,

скакунов кнутом нс подгоняя,

сотни верст за миг одолевая.

До ночевки первой доскакали,

добыли стрелою маралуху —

досыта наелись и уснули,

потники постлав, для изголовий

седла, как обычно, приспособив.

Утром путь продолжили — и снова

скакунов пустили вольным ходом.

Если горы на пути встречались —:

над вершинами перелетали,

если море на пути встречалось —

палочкой волшебной усмиряли

и одолевали перебродом.

Дальше по сверкающему снегу

и по стрекотанию сороки

узнавали, что зима настала;

по траве зеленой и по пенью

жаворонка в сине-белом небе

узнавали, что настало лето.

До второй ночевки доскакали,

добыли стрелою маралуху,

досыта наелись и уснули —

трое суток спали: гак устали.

Утром встали, дальше поскакали,

скакунов бодрить кнутами стали.

Так чуть не пол мира проскакали,

так чуть землю всю не облетели:

все моря земные всех расцветок,

прибегая к палочкам волшебным,

всадники легко преодолели.

Так на землю за Страною Смерти

всадники отважные ступили.

Но и здесь, устроивши ночевку,

добыли стрелою маралуху,

досыта наелись и уснули,

потники постлав, пристроив седла

в изголовья и силки расставив,

ограждаясь от врагов незваных.

Утром встали, скакунов поймали,

оседлали, чаю напились

и свой путь продолжить собрались.

Злобный тот шулма Ширэм Мината

злой своею мыслью все постигнул:

что Гэсэр намерен с ним сразиться,

что идет войной, что сам он близко.

Прихватил шулма свой кнут чугунный

и навстречу грозному пришельцу

вышел, упредить его пытаясь.

Только лишь Гэсэр врага заметил,

в страшного шулму с кнутом чугунным

выстрелил хангайскою стрелою,

что в сраженьях выпускают первой,

Но стрела хангайская не только

не пробила грудь Ширэм Минаты,

но с печальным звоном отскочила.

Взял тогда Гэсэр копье, что может

удлиняться в битве, а от крови

не мягчеть, и не тупиться, если

натыкается на кость иль панцирь, —

и метнул его в Ширэм Минату.

Но копье не только не вонзилось

в грудь шулмы, но, виновато звякнув,

от Ширэм Минаты отскочило

и, отпав, вреда не причинило.

Сам неуязвимый враг Гэсэра

сабли не имел — кнутом чугунным

пользовался в рукопашных схватках.

Стал шулма стегать Абай Гэсэра —

чуть с коня его кнутом не сдернул.

Соскочил Абай Гэсэр на землю,

ухватил шулму за плечи — начал

поворачивать, крутить, но силы

недостало, чтобы с места сдвинуть

исполинского Ширэм Минату.

Вырвался шулма из рук Гэсэра

и схватил свой кнут чугунный снова

стал опять стегать Абай Гэсэра.

Ухватил Гэсэр за обе руки

бьющего шулму, но пересилить

не сумел, — тот вырвался и снова

принялся исстегивать Гэсэра,

так что был помят и потеснен,

так что был иссечен сильно он,

но еще отнюдь нс побежден.

Пробовал Абай Гэсэр в той схватке

проучить Ширэм Ми пату саблей,

но клинок шулму не брал, а только

от него отскакивал со звоном.

Пробовал копьем колоть, но тщетно:

проколоть не мог Ширэм Минату.

А шулма все норовил Гэсэра

иссекать своим кнутом чугунным —

сек до крови, до нзнеможеньи.

И не мог Гэсэр, как ни старался,

ни оружием своим, ни силой,

ни подсобным волшебством отбиться

от шулмы, что наступал, ликуя.

Бил Ширэм Мината беспощадно,

кнут свистел чугунный беспрестанно,

и Гэсэр уж был готов в бессилье,

весь избитый, повалиться наземь.

И Гэсэр сказал Ширэм Минате:

“Долго бьемся — может, разойдемся,

чтобы нам поесть и подкрепиться?”

И шулма с Гэсэром согласился,

и враги на время разошлись,

чтоб поесть и вновь в бою сойтись.

55. Битва с Ширэм Минатой

Только-только схватка попритихла,

только отошел Ширэм Мината,

как Гэсэр с Эржэн Шулмой помчались

на конях неудержимых — к дому.

За Страною Смерти оказавшись,

воины моря перескочили

силой добрых палочек волшебных,

а затем перелетели горы,

степи и леса преодолели —

и пришли к Мунхэ далай, в долину,

где река Хатан текла, где были

земли и дворцы Абай Гэсэра.

Всадников Алма Мэргэн встречала:

золотой им стол она накрыла —

принесла изысканные яства,

стол затем серебряный накрыла —

выставила разные напитки.

А потом спросила о походе,

и Гэсэр все рассказал, как было:

как не мог ни силой, ни оружьем,

ни волшебным средством одолеть он

страшного шулму с кнутом чугунным.

И тогда Алма Мэргэн сказала:

“Если сам нс смог врага повергнуть,

то и я тебе помочь не в силах.

Поднимись на западное небо,

попроси хоть помощи у тэнгри,

хоть сочувствия, а хоть совета!”

И Гэсэр с женою согласился:

“Мысль умна, и сказано не глупо!” —

и велел, чтоб найден был крылатый

сивый конь, служил ему который

для езды на небо и не знал

устали, когда с земли взлетал.

Приведен был сивый конь крылатый,

приготовлен был к небесной скачке.

Сел Гэсэр в седло, поводья тронул

и взлетел на западное небо —

и явился к тэнгри Хан Хирмасу.

Поздоровался с ним по-хатански,

поприветствовался с ним по-хански.

Хан Хирмас столы накрыл и яства

лучшие для сына приготовил,

выставил отменные напитки.

Сели сын с отцом за стол — и мирно

потекла на небесах беседа.

“Многих нечестивых уничтожил,

многих злобных истребил и многих

хищных усмирил, потом пустился

в землю ту, что за Страною Смерти.

Там шулму с кнутом чугунным встретил,

после схватки с ним сюда поднялся…” —

так Гэсэр признался Хан Хирмасу.

Тэнгри сыну: “Победив, поднялся?”

Сын отцу: “Не смог и обессилел,

и сюда, к тебе, поднялся тайно”.

Тэнгри сыну: “Как же ты сражался?”

Сын отцу: “Я с батором поехал,

шулмой сражался в одиночку.

Он с кнутом чугунным драться вышел,

начал бить — и я не мог отбиться

ни стрелою, ни копьем, ни саблей.

И, пока не стал я побежденным,

вот — пришел к тебе просить совета

или средства, как с шулмой бороться…”

“Стар я стал, нет сил давать советы,

а тем более — прийти на помощь.

Обратился бы к Заса Мэргэну,

к бабушке Манзан Гурмэ искусной —

думаю, они-то уж помогут…” —

так Гэсэру Хан Хнрмас сказал

и, смежая веки, замолчал.

Попрощался с ним Гэсэр по-хански,

поклонился тэнгри по-хатанскн

и направился к Заса Мэргэну —

на гору Саган Бургэ, и принят

братом был, как водится, с почетом.

И Заса Мэргэн, столы накрывши,

кушанья отменные поставив

и напитки выставив хмельные,

брата угощал, ведя беседу.

И Гэсэр сказал Заса Мэргэну:

“После многих схваток и сражений,

многих усмирив, я опустился

в землю ту, что за Страною Смерти.

Я шулму с кнутом чугунным встретил —

он с кнутом чугунным драться вышел,

начал бить, и я не мог отбиться

ни стрелою, ни копьем, ни саблей.

И, пока не стал я побежденным,

вот — пришел к тебе просить совета

или средства, как мне с ним сражаться…”

И Заса Мэргэн ответил брату:

“К бабушке Манзан Гурмэ, однако,

обратись — из всех из нас одна

здесь помочь сумеет лишь она”.

Бабушка была Гэсэру рада,

бабушка Манзан Гурмэ накрыла

в честь любимого земного внука

стол из золота, его уставив

кушаньями разными мясными,

стол из серебра ему накрыла,

разными напитками уставив.

Стали собеседовать, словами

все, что было раньше, оживляя,

все, что было позже, уточняя.

И Гэсэр ей рассказал, какие

подвиги он совершал, какие

выдержал сраженья и с какими

бился он чудовищами, чтобы

мир освободить от зла земного.

А еще сказал Гэсэр, что после

многих битв, походов и сражений,

многих усмирив, он опустился

в землю ту, что за Страною Смерти.

Там шулму Ширэм Минату встретил —

тот с кнутом чугунным драться вышел

и засек едва ли не до смерти.

От Ширэм Минаты не отбиться

ни стрелою, ни копьем, ни саблей.

А еще сказал Гэсэр смиренно:

“Я впервые справиться не в силах

с тем, кого на битву вызываю.

И, пока не стал я побежденным,

вот — пришел к тебе просить совета

или средства, как с шулмой бороться…”

Бабушка Манзан Гурмэ сказала:

“Ах, ты стал отца достойным сыном![205]

Опустись и доверши, что начал!” —

и дала свой шерстобитный прут[206],

чем кошму для уплотненья бьют.

Взял Гэсэр волшебный прут с почтеньем,

взявши, опустился в Средний замби —

в свой Хатан, где баторы и жены

ждали и встречали с угощеньем.

И, в застолье сидя, приближенным

так сказал Гэсэр: “Как неудачник,

я обязан трижды попытаться, —

две попытки все еще за мною!

Оседлайте мне коня гнедого,

снова еду я к Ширэм Минате!

И Эржэн Шулма, коль не раздумал,

может отправляться в путь со мною:

неудачники мы вроде оба!”

Всадники вскочили дружно в седла

и преодолели путь знакомый —

до земли, что за Страною Смерти,

ездки и ночевки повторяя,

реки и моря переплывая,

скалы и хребты перелетая.

Но Ширэм Мината как предвидел

новое сраженье — и навстречу

со своим кнутом чугунным вышел,

чтобы упредить Абай Гэсэра.

Издали Гэсэр врага заметил,

и в шулму с кнутом его чугунным

выстрелил хангайскою стрелою.

Но стрела о грудь Ширэм Мннаты

звякнула — вреда не причинила.

Взял тогда Гэсэр копье, что может

в битве не мягчеть и удлиняться,

и метнул его в Ширэм Минату.

Но копье шулму не прокололо —

ткнулось в грудь, вреда не причинило.

А в ответ на то Ширэм Мината

начал сам стегать Абай Гэсэра —

чуть с коня его кнутом не сдернул.

Сек Гэсэра он до изможденья,

сек Гэсэра он до приседанья —

подавив сопротивленье, бил,

сам при том невозмутимым был.

Тут Абай Гэсэра осенило,

тут он вспомнил, что ему на небе

бабушка Манзан Гурмэ вручила

шерстобитный прут на этот случай.

Вынул прут Гэсэр и сам принялся

лупцевать шулму, — и тот согнулся,

а потом крошиться стал, а после

рассыпаться стал Ширэм Мината.

Вдребезги разбил Гэсэр, до смерти

страшного шулму иссек — волшебным

шерстобитным прутиком из ивы.

Так был побежден непобедимый,

так повергнут был неодолимый.

А потом Гэсэр и верный батор

тело страшного шулмы в округе

до кусочка все собрали — стали

на костре сжигать, что оставалось

от огромного Шнрэм Минаты.

И осиновой лопатой пепел

подгребли под теплый южный ветер,

а березовой лопатой пепел

подгребли под северный холодный —

и развеяли золою серой

все, чем прежде был Ширэм Мината,

чтобы вновь собраться не сумел,

чтобы никогда не оживел,

чтобы он воскреснуть не посмел.

Порешив, что зло искоренили,

посчитав, что обрели удачу,

поскакали резво в путь обратный

славные Гэсэр с Эржэн Шулмою.

От земли несчастий и страданий

выбрались на торную дорогу:

отдыхают на своих ночевках,

добывают по пути маралов,

на кострах походных жарят мясо —

и все ближе путь к Хатан цветущей,

к родовым долинам и жилищам.

И Гэсэр однажды на ночевке

у костра Эржэн Шулме признался:

“Знаешь, я не помню, где оставил

кнут свой тамарисковый — как будто

положил на пень вчера, а нынче

нет его… И что это со мною?”

Не вернулись за кнутом и дальше

поскакали — и пока пред ними

травная Хатан не появилась,

не слезали два героя с седел.

Всадников Алма Мэргэн встречала

и приветствовала по-хатански,

и оказывала честь по-хански.

За богатый стол Гэсэр садится,

занимает место, где обычно

восседал он, и ведет беседу

с баторами верными своими.

“Времена спокойные пришли —

лук и стрелы можно убирать.

Но и я, наверно, старым стал,

воевать и странствовать устал,

быстрым быть и ловким перестал.

На ночевке кнут я позабыл,

на другой котел свой позабыл —

значит, нечем скакуна взбодрить,

не в чем мяса на костре сварить.

Стоит ли еще мне говорить,

если надо битвы прекращать,

зло карать и злобных укрощать?

Лучше просто жить, забот не знать,

звать гостей на пир и угощать!” —

так Гэсэр сказал Саргал нойону,

баторам своим и приближенным,

и, конечно же, любимым женам.

В золотой он барабан ударил —

с севера народ позвал на праздник,

в барабан серебряный ударил —

с юга пригласил народ на праздник:

знание о собственном старенье

пировать Гэсэру не мешало.

Мерой с гору мяса наготовил,

мерой с озеро архи нагнал он —

ничего не пожалел и нынче

для гостей Гэсэр великодушный.

И на восемь суток расшумелся

новый праздник в честь большой победы

над Ширэм Минатой кнутобойным.

И на празднестве богатом гости

пили-ели, пели-веселились

от души все долгих девять суток,

на десятый день опохмелились

и поехали к своим жилищам.

Во дворце один Гэсэр остался,

чтобы с женами пожить в согласье,

в сотрапезничанье, в соучастье,

в день испытывая по три счастья.

56. Последыши зла

В пору благоденствия и мира,

в пору безмятежного покоя,

в пору полного земного счастья

во дворце Алма Мэргэн Гэсэру

стало неуютно и тревожно.

И Гэсэр Алма Мэргэн признался:

“Все я зло, похоже, изничтожил —

четырех последышей[207] оставил.

Как бы мне их приручить и сделать

добрыми помощниками людям?”

И Алма Мэргэн сказала мужу:

“Эти духи, говорят, опасны:

силою великой обладают,

волшебством невиданным владеют.

Как их приручить, увы, не знаю.

Старший из последышей — как будто

снежною вершиной возвышаясь,

низвергается потоком водным.

Средний из последышей — как будто

неземной собакой притворившись,

бродит по хребтам и по вершинам,

славясь серебристыми клыками,

всех страша серебряною пастью

и гремя серебряною цепью.

Третий из последышей — как будто

притворясь нездешнею собакой,

ходит по хребтам и по вершинам,

золотистыми гордясь клыками,

всех пугая золотою пастью

и сверкая золотою цепью.

Младший из последышей — как будто

притворись подземным невидимкой,

скрылся под тремя слоями почвы.

Как ты их найдешь? Как одолеешь?

Как ты к ним приблизиться сумеешь?”

“Что бы ни случилось, я поеду!

Что б ни приключилось, а найду я

четырех последышей — так важно,

чтоб они полезны людям стали!” —

женщине Абай Гэсэр ответил.

И Алма Мэргэн сказала мужу:

“Если все ж последышей намерен

приручать, то ты к Уга Лосону[208],

к моему отцу, кто всей водою

на земле владеет, отправляйся.

Может, он поделится советом

или как-нибудь тебе поможет…”

Сел Гэсэр на скакуна и вскоре

был он во дворце Уга Лосона,

поприветствовал его по-хански,

поздоровался с ним по-хатански.

И Уга Лосон стол золотой

выставил с богатою едой,

зятю задавая пир большой.

По обычаю, всего отведав,

по обычаю, среди застолья

рассказал Гэсэр, что он замыслил

чем он и зачем заняться хочет.

И Уга Лосон сказал Гэсэру:

“Да, это верно, злые силы нужно

полезными для человека сделать.

Возьми-ка тросточку мою с собою

и поезжай к последышам немедля.

Как первый на тебя струей прольется,

ты тростью замахнись, творя заклятье,

и прикажи ему, чтоб стал целебной

водою, — и увидишь сам, что будет.

Когда второй перед тобой предстанет,

ты прикажи серебряной собаке,

чтобы она металлом белым стала.

Как третьего последыша увидишь,

ты повели той золотой собаке,

чтобы она металлом желтым стала.

Когда четвертый пред тобой предстанет,

подземному скажи ты невидимке,

чтоб он ростком целебным обернулся.

Так заклинай, и трость тебе поможет!”

И Абай Гэсэр у тестя взял

тросточку и снова оседлал

вещего коня, и ускакал.

Дома, собираясь в путь неблизкий,

доставая саблю, лук и стрелы,

думая о будущих деяньях,

говорил Гэсэр своей супруге:

“Стрелами и саблями сражался,

копьями да и иным оружьем,

даже шерстобитный прут однажды

мне помог в сражении с шулмою,

а вот с легкой тросточкой впервые

выхожу с противником бороться.

Тесть, Уга Лосон, пообещал мне,

что лишь только тросточкой и словом

я с последышами зла управлюсь”.

Так сказав, Абай Гэсэр уехал

с легкой тросточкой Уга Лосона

по дороге, что звала на подвиг.

Хоть сложны, опасны переправы,

путник все ж одолевает реку;

хоть долга, и извилиста дорога,

всадник все ж нелегкий путь проходит —

четырех последышей находит.

Но четыре непокорных духа

ночь и день готовились к приходу

справедливого Абай Гэсэра:

ведь они предвидели и знали,

что Гэсэр их потревожить хочет.

И когда Гэсэр к ним заявился,

старший из последышей лавиной —

снегом и водой — упал с вершины,

раздавить противника стараясь.

Но Гэсэр взмахнул волшебной тростью

и вскричал: “Отныне и навечно

стань аршаном[209] — для больных и слабых

будь целебной и бодрящей силой,

и пробейся возле всех предгорий!”

И лавина, истончась, исчезла —

и пробилась в падях и долинах

родниками с влагою волшебной.

И к аршанам люди потянулись,

чтоб от всех болезней излечиться,

чтоб душой и телом укрепиться.

Средний из последышей к Гэсэру

с ревом обернулся, чтобы прыгнуть,

но Гэсэр ужасной той собаке

с хищною серебряною пастью

приказал: “Отныне и навечно

стань ты серебром — в горах рассыпься,

чтобы люди толк в тебе узнали!” —

и взмахнул своей волшебной тростью.

Тотчас зверь с серебряною пастью

под землей, в горах, оборотился

чистым серебром — и позже люди

стали добывать его и, с пользой

в кошельках нося, считать богатством.

Третий из последышей под взмахом

трости и под властью заклинанья

из собаки[210] с пастью золотою

в золото земное превратился —

и его в горах и по долинам

люди добывать пудами стали

и, храня в домах, нося в карманах,

почитать за счастье и богатство.

Младший из последышей скрывался

под землей — молчал, вилял, таился.

Но Гэсэр нашел его и тростью

омахнул и вздернул заклинаньем:

“Ты, который под тремя слоями

почвы укрывается, отныне

и навечно стань ростком волшебным,

избавляющим от всех болезней!” —

и подземный невидимка тотчас

стал всеисцеляющим жень-шенем,

но все так же под землей таится

и с большим трудом дается людям.

И Абай Гэсэр вздохнул, довольный,

что он одолел неодолимых,

что он победил непобедимых,

что он людям радостей прибавил,

что больным лекарства предоставил, —

и домой, в Хатан, коня направил.

Хоть сложны, опасны переброды,

путник все ж одолевает реку;

хоть долга, извилиста дорога,

путник все ж к своей стремится цели, —

и Гэсэр к Алма Мэргэн приехал.

За столом с женою младшей сидя,

ей сказал Абай Гэсэр: “Не зря ведь

за последышами зла земного

погонялся я, как на охоте.

Мне Уга Лосон помог своею

тросточкой волшебною: отныне

и навечно приручил я диких!”

И Алма Мэргэн его спросила:

“Как же покорил ты непокорных?”

Ей Гэсэр ответил: “Старший нынче

превращен в целебные аршаны,

средний — в серебро, последыш третий —

в золото, а младший стал жень-шенем.

Так что нынче можно без забот

и тревог пожить хоть день, хоть год”.

57. Гэсэр и стервятники

Так давно Гэсэр нс ездил в степи,

гак давно он стад своих нс видел,

табунов нс объезжал, что вышел

из дворца однажды и гнедого

скакуна сам оседлал в дорогу —

и поехал но своим владеньям.

Вот с верховьев Найджан он спустился

но долине вниз и там увидел

издыхающую кобылицу:

восемь лет она не жеребилась,

восемь лет нагуливала тело —

в восемь пальцев жира накопила.

Взял Абай Гэсэр силки из дома —

семьдесят существ они умели

намертво улавливать, и возле

кобылицы все их порасставил.

Сам же рядом, в сухостойных травах,

спрятался и начал выжидать:

кто прибудет тушу поедать?

На схождении долин окрестных,

на скалистом взгорье, на вершине

крепкого боярышника было

свежее орлиное гнездовье.

Там стервятники, орел с орлицей,

одолевши дымку поднебесья

и закон природы исполняя,

двух птенцов выкармливать старались.

И орлу-стервятннку Гэсэром

ночью был навеян сон о пище —

сон о подыхающей кобыле.

Утром говорил орел орлице:

“Снилось мне, что ночью я спустился

до долины Найджан и увидел

издыхающую кобылицу:

восемь лет она не жеребилась,

восемь лет нагуливала тело —

в восемь пальцев жира накопила.

Снилось мне, что я слетел на тушу,

клювом ребра нижние раздвинул

и сосать принялся жир вкуснейший —

он потек по клюву, мимо клюва,

начал протекать по лапам в землю.

Испугалась мудрая орлица:

“Замолчи! Ведь ты еще не знаешь

замыслов и волшебства Гэсэра!”

Но орел сказал: “А я слетаю

к той кобыле: ведь такой хороший

сон приснился — жир такой был вкусный.

“Не летай!” — воскликнула орлица.

Но орел-стервятник не хотел

слушаться и слушать: улетел.

Долетел он до долины Найджан,

до кобыльей туши он добрался

и спустился жадно на добычу.

Клювом ребра тонкие раздвинув,

стал он жир высасывать, который

восемь лет нагуливала лошадь.

И потек тот жир сперва по клюву,

а потом по лапам, — и стервятник

угодил в силки Абай Гэсэра.

Выскочил охотник из укрытья

и килтом своим поймал за шею

бедного орла: “Вы изначально

падаль поедали, ни кусочка

мяса никому не оставляя!

Что могло бы баторам достаться,

что могло бы воинам остаться,

чем могло бы воинство питаться,

всё вы, ненасытные, сжирали!” —

и принялся бить орла нещадно

тамарисковым кнутом, где было

восемнадцать на конце застежек.

Как коза, орел тогда заплакал,

как козленок, он захныкал, бедный.

Сидя на гнезде в верховьях Найджан,

этот плач услышала орлица

и сказала: “Вот, меня не слушал,

так теперь слова мои припомни!

Покричи, помучайся маленько,

повопи, похныкай хорошенько!”

Как коза, стенал орел-стервятник,

как козленок, хныкал и мемекал,

и, послушав этот плач, орлица

на гнезде своем не усидела —

поднялась и бросилась на помощь.

Подлетев к суровому Гэсэру,

крикнула: “Орла пусти на волю!”

Но Гэсэр сказал: “Ты зря хлопочешь!

Твой стервятник — враг мой стародавний

будущий могильщик мой и мститель.

Вы, стервятники, с начала мира

падаль поедали, ни кусочка

мяса никому не оставляя!

Что могло бы баторам достаться,

что могло бы воинам остаться,

чем могло бы воинство питаться,

всё вы, ненасытные, сжирали!

Отпускать стервятника не стану

и терзать его не перестану!”

“Все же отпусти орла на волю —

все, что ни попросишь, я исполню”,—

стала птица умолять Гэсэра.

И Гэсэр сказал: “Пущу, однако,

если только ты сюда доставишь

собственного молока три ложки

и соплей орлят своих три ложки,

и три горсти жилок вшей подкожных

из-под крыл птенцов, — тогда, конечно,

мучить я стервятника не стану…”

“Всё сполна получишь!” — так орлица,

наконец, заверила Гэсэра

и к верховьям Найджан полетела.

На гнезде птенцам своим велела

все собрать, что надо, и терзала

их, ленивых, до тех пор, покуда

не исполнили птенцы приказа.

Три великих редкости собравши,

принесла орлица их Гэсэру

и почтительно ему вручила,

но орла назад не получила.

Прежде, чем пустить орла на волю,

прежде, чем закончить это дело,

взял Гэсэр, как все богатства мира,

у орлицы редкости земные[211]:

молока орлиного три ложки,

также и соплей орлят три ложки,

и три горсти жилок вшей подкожных

из-под крыл орлят, и гнезде сидящих.

Взяв, сказал Гэсэр: “Теперь летите!

Падалью кормитесь, как кормились,

не давая ей успеть протухнуть.

Я летать вам всюду разрешаю!”

II стервятники ту кобылицу

поделили и птенцам частями

унесли, ликуя, что живыми

и здоровыми остались сами.

А охотник поскакал домой —

в свой Хатан, где за большой горой

ждал дворец Гэсэра золотой

и столы, накрытые женой.

58. Гэсэр и Гумэн Сэсэн

У китайского Гумэн Сэсэна[212]

умерла жена Гумэн Гоохон[213] —

умерла внезапно и нежданно.

И Гумэн Сэсэн в большой печали

так сказал: “Я буду спать три года

рядом с мертвою Гумэн Гоохон.

Пусть стоящий сострадает стоя,

а сидящий сострадает сидя!”

И, обняв свою Гумэн Гоохон,

он заснул, тоскуя, на три года.

Подданные ханского наказа

все три года не могли исполнить:

кто стоял — не мог скорбеть все время

стоя, кто сидел — бывал не в силах

сидя сострадать Гумэн Сэсэну.

И решил народ Гумэн Сэсэна

у Гэсэра испросить совета

или средства, чтоб избегнуть кары

за ослушничество, ведь, как знать,

хан проснется — может наказать…

Поискав среди себя достойных,

порешил народ Гумэн Сэсэна

отрядить старейшего дархана[214]

за советами к Абай Гэсэру.

Черный, лысый тот дирхан добрался

до Гэсэра и ему поведал,

что произошло с Гумэн Гоохон,

что произошло с Гумэн Сэсэном,

что теперь с народом происходит.

И Гэсэр сказал: “Я за три года

способ отыщу, как вам уладить

это дело, только вы мне дайте

все, что я ни попрошу… Дадите?”

Черный лысый тот дархан ответил:

“Всё получишь! Ну а что ты просишь?”

И Гэсэр сказал: “Мне предоставьте

головы семи дарханов лысых,

семьдесят саней с дровами дайте,

а еще котел с семью таврами[215]…”

Лысый тот дархаи перепугался,

что придется с головой расстаться,

и дослушать до конца не смог,

и домой помчался со всех ног.

Дома он от ближних затаился,

долго думал, как не проболтаться,

наконец, жене своей признался:

“Чтоб избавить нас от наказанья,

что не слушались Гумэн Сэсэна,

попросил Гэсэр ему доставить

головы семи дарханов лысых,

семьдесят больших саней с дровами,

а к тому ж котел семитавровый!”

И супруга лысого дархана

чуть ли не полдня хранила новость,

а потом другой жене дархана

по секрету все пересказала.

Утром эту новость знали трое,

семьдесят узнали через сутки,

а на третий день — все поголовно.

И решил народ Гумэн Сэсэна:

“Если лысых семерых дарханов

пожалеем, то не стало б хуже:

ведь, когда Гумэн Сэсэн проснется,

всех стоящих повелит убить,

всех сидящих повелит казнить”.

И схватили семерых дарханов,

и казнили семерых умельцев:

головы им сами отрубили,

семьдесят больших саней дровами

нагрузили и семитавровый

извлекли котел, — и всё Гэсэру

переправили спасенья ради.

И Гэсэр в котле семнтавровом

стал варить те головы, покуда

дров хватило, а потом он вынул

черепа, что выварились чисто.

Каждый череп, с раковиной схожий,

пиалой фарфоровой представив,

их Гэсэр арзой с хорзой[216] наполнил.

Так, забравши пиалы с собою,

полетел Абай Гэсэр на небо —

к чистому сиянию во тьме,

к бабушке своей Манзан Гурмэ.

Сивый конь крылатый взнес Гэсэра

синими дорогами на небо,

и пришел Абай Гэсэр к великой

матери бесчисленных бурханов —

к бабушке Манзан Гурмэ, что внука

долго не видала и скучала.

Привязав коня у коновязи,

он вошел в небесное жилище

бабушки Манзан Гурмэ и чинно

поздоровался с ней по-хатански,

поприветствовался с ней по-хански.

И Манзан Гурмэ накрыла внуку

стол из золота, его уставив

кушаньями вкусными мясными,

стол из серебра она накрыла,

сахарными яствами уставив

и архи бодрящую поставив.

Справа от себя она Гэсэра

на почетном месте посадила.

И начался разговор душевный:

все, что было раньше, вспоминали,

все, что было позже, обсуждали, —

так светло и складно говорили,

что вода подергивалась пенкой,

а на камне травка вырастала.

Их беседа силу набирала.

Выпили они арзы с хорзою,

выпив, раскраснелись, подобрели,

и Абай Гэсэр тогда признался:

“От китайского Гумэн Сэсэна

много я недоброго изведал:

трижды надо мной он насмеялся,

трижды поносил меня прилюдно,

а еще велел он мне очистить

грязных восемнадцать подземелий.

Как мне укротить его, не знаешь?"

И Манзан Гурмэ сказала внуку:

“Если ты со мной, то не печалься,

средство для очистки подземелий

я уж как-нибудь найду для внука!"

И тогда Гэсэр из дома вышел,

и достал из сумки переметной

семь пиал фарфоровых, и все их

преподнес Манзан Гурмэ в подарок.

Пиалы фарфоровые эти

наполнял Гэсэр хмельною влагой:

то архн, а то арзой с хорзою, —

и поил Манзан Гурмэ, покуда

бабушка вконец не опьянела.

А когда она упала на бок

и уснула, то Гэсэр похитил

из карманов бабушки отмычки

от заветных сундуков, где были

спрятаны пятнадцать заповедных

недоступных смертному сокровищ[217].

Взял Гэсэр сокровища и с неба

в Средний замби с ними поспешил,

где обидчику воздать решил

по заслугам, что он заслужил.

Как Манзан Гурмэ от сна очнулась,

так она к отмычкам потянулась —

не нашла в карманах, но, увидев,

что ее все сундуки раскрыты,

а сокровища из них исчезли,

воспылала справедливым гневом.

“Ах, негодник! Если попросил бы,

то сама бы отдала, так нет же:

подпоил — и выкрал! Вот негодник!

Вместо тех пятнадцати сокровищ

что подсунул?.. Вот твоя посуда!” —

и Манзан Гурмэ вослед Гэсэру

семь пиал фарфоровых швырнула.

Но Абай Гэсэр волшебной силой

их полет остановил навеки,

пиалам велев: “И напершие неба

станьте негасимым семизвездием!”[218] —

и они там до сих пор сверкают.

Бабушка Манзан Гурмэ взъярилась

и в сердцах произнесла заклятье:

“Если ты сокровища без спроса

взял, то будь отныне сам затычкой

для дыры в подземный мир Эрлэка[219]!” —

и Гэсэра потащило ветром

на восток, ко входу в Нижний замби.

Бабушка Манзан Гурмэ, подумав,

что с лихвою наказала внука,

поискала средство, чем бы можно

облегчить его земную участь, —

средства не найдя, засовестилась.

И тогда Манзан Гурмэ, стеная,

из грудей, забывших материнство,

нацедила молока — и щедро

окропила путь Абай Гэсэра.

Молоко, разбрызгиваясь в высях,

стало швом небесным[220], что и нынче

небеса крепит своим сияньем.

Капли молока вокруг Гэсэра

закружились светлой пеленою,

стали панцырем, — и в Средний замби

тот вернулся, от всех бед спасен

и от всех несчастий защищен.

Появившись вскоре в Среднем замби,

поспешил Гэсэр к Гумэн Сэсэну

и увидел: тот лежит, обнявши

мертвую жену Гумэн Гоохон, —

спит глубоко на исходе срока.

Женщину Гэсэр отнес на место,

где покойникам лежать пристало.

Подданным Гэсэр велел в округе

отыскать беременную суку

и, убив, под бок Гумэн Сэсэну

подложить взамен жены умершей,

задом к носу спящею присунув.

И приказ, чтобы стоящий — стоя

сострадал бы, а сидящий — сидя,

отменил Гэсэр на радость людям.

А Гумэн Сэсэн от сна очнулся,

но, как видно, не к добру проснулся.

Обнимая тушку черной суки,

обвивая мертвую руками,

приникая к заду чуть не носом,

спал Гумэн Сэсэн, а как проснулся,

удивился и сказал: “Как видно,

женщина, умершей долго лежа,

принимает облик черной суки…”

Но, подумав, понял он, что это —

происки и месть Абай Гэсэра.

И Гумэн Сэсэн в великом гневе

закричал: “Абай Гэсэр был должен

восемнадцать темных подземелий

вычистить, а чем он занимался?”

И Гэсэра приказал он бросить,

чтобы долг он выполнил, под землю.

И Абай Гэсэр за труд принялся:

восемнадцать темных подземелий

у китайского Гумэн Сэсэна

вычистил до блеска, в то же время

восемнадцать неземных сокровищ[221]

спрятал он в пещерах потаенных.

И при этом пел не без издевки,

что на свете нет людей счастливей,

чем Гумэн Сэсэн, что нет несчастней

на земле людей, чем он, Гэсэр,

в темноте китайских тех пещер.

59. Гэсэр и Гумэн Гоохон

Время отработок миновало,

время избавленья наступило —

вредные оставивши занятья,

поспешил Гэсэр домой вернуться.

Но с собой он взял Гумэн Гоохон[222]

и проехал с нею путь обратный.

Около Хатан, своей долины,

ночевать Абан Гэсэр собрался.

Добыл он стрелою маралуху,

разложил костер величиною

с горку — и на нем изжарил мясо.

За едой сказал Гумэн Гоохон:

“Надо, чтобы наши кони вместе

эту ночь паслись, и если будем

счастливы с тобою, то скакун[223] мой

спустится с твоей кобылой к речке.

Если же не суждено нам счастья,

то твоя кобыла не захочет

быть с моим конем и удалится

к пастбищу у самого предгорья

Как нам жить с тобой, узнаем вскоре”.

Отпуская лошадей на волю,

отводя их от костра подальше,

скакуну шепнул Гэсэр на ухо:

“Ты, пасясь, китайскую кобылу

покусай — подпорти ей загривок

да и отгони к горам подальше!”

У костра Гэсэр с Гумэн Гоохон

на одной кошме до света спали.

А когда проснулись, увидали,

что скакун Гэсэра возле речки,

а кобыла около предгорьев

ходят в травах, как чужие — порознь.

От того, что кони разлучились,

всадники, конечно, огорчились.

Женщине сказал Гэсэр, что думал,

жестко на немой вопрос ответил:

“В жизни нам с тобой не будет счастья,

поезжай домой — живи, как хочешь!”

А Гумэн Гоохои отвечала:

“Ты ведь знал заранее, что будет,

чем закончится дорога наша.

Всё ты ведал: хорошо иль плохо

жить ты будешь, став моим супругом.

Я ведь не красавица, я знаю.

Вижу, ты Алма Мэргэн боишься:

возревнует и возжаждет крови.

Но когда бы жили мы с тобою,

то двенадцать сыновей могучих

принесла бы я Абай Гэсэру.

А когда бы я их нарожала,

то и три жены твои родили

по двенадцать сыновей прекрасных, —

вот каким бы род Гэсэра стал,

вот каким бы он в веках предстал!”

Сел Абай Гэсэр в седло, печалясь,

села женщина в седло, горюя, —

и разъехались они: два розных

им пути лежали в Среднем замби.

Одному — в Хаган, к речным низовьям,

к баторам своим, дворцам и женам;

а другой — прочь из Хатана, к желтым

берегам, лесам, степям китайским.

Их следы ветрами заметало,

гордость же вернуться не давала.

Долго ехал, но доехал все же

до дворца Абай Гэсэр в раздумье.

Так и в дом вошел он невеселым,

и без прежней радости поведал,

что он подданным Гумэн Сэсэна

дал свободу жить не по приказу,

что он восемнадцать подземелий

для сокровищ истинных очистил

от различной нечисти и скверны,

что теперь наверняка настали

времена спокойствия и мира.

И Алма Мэргэн накрыла мужу

два стола — из серебра и злата.

И Абай Гэсэр оружье снял,

и подальше с глаз его убрал,

но лицом, увы, не просиял.

60. Мировое древо

Отдыхая как-то на лежанке,

отыскал Абай Гэсэр в старинной

Книге Судеб то, чего не знал он.

Там прочел Гэсэр: “Ты опустился

в Средний замби с западного неба,

чтобы то, что в высь растет, подрезать,

а что в ширину растет, обузить,

а враждебное утихомирить,

а зловредное все изничтожить.

Но в стране Тэбид[224] растет опасно

древо одинокое, что может

восемь ярусов небесных острой

удлиняющейся вверх макушкой

прорасти, и это очень плохо…”

И Гэсэр захлопнул Книгу Судеб,

и призвал к себе Буйдэ Улана,

сына Бомбохина, — тот явился.

Батору Гэсэр сказал: “Мы едем

в ту страну, где, протыкая небо,

дерево растет. Найди гнедого

скакуна и собирайся в путь,

да вооружиться не забудь!”

Поскакал но пастбищам посланец,

пообъехал он леса Алтая,

пооблазил он хребты Хухэя —

и едва нашел коня гнедого,

предназначенною дли походок,

ездок и сражений и Среднем замби.

Отловив коня, ему на спину

батор положил потник из шелка

и седлом с серебряной лукою

оседлал, и для подъема в горы

пристегнул серебряный подгрудник,

а для спуска с гор приладил сзади

скакуну серебряный подхвостник.

Десятью подпругами двойными

накрепко стянул коню он брюхо,

всею силой рук позастегнул их.

Повод на луку седла забросил,

недоуздком возле коновязи

скакуна покрепче привязал

и готовиться в дорогу стал.

Перед выездом в поход нелегкий

перебрал Гэсэр вооруженье,

перед отправленьем в путь неблизкий

в зеркале, что с дверь величиною,

оглядел себя, чтоб ни соринки,

ни пылинки не было, а после

в зеркало, что шириною в локоть,

погляделся, чтобы ни пылинки,

ни соринки не было, — остался

всем доволен: хорошо собрался.

Отвязав коня от коновязи,

отрешась душою от домашних,

поскакал Гэсэр по ходу солнца,

путь держа в страну Тэбид, и если

ехал тихо-тихо, то копыта

скакуна отбрасывали камни

и комки — величиною с чашку,

если быстро-быстро, то копыта

скакуна отшвыривали камни

и комки — величиной с корыто.

Ехал день и ночь он, обогоняя

ветер, что в ушах кони гудит,

и приехал гак в страну Тэбид.

Оказалось дерево огромным:

показалось, что из метра мира

прорастает от земли до неба

и уже почти его проткнуло.

И Гэсзр приблизился и вынул

желтый лук с ханганскою стрелою,

с многими растяжками, который

обладал волшебной силой боя.

Растянувши тетиву до среза

наконечника, Гэсэр ударил

дерево стрелой — и та макушку

начисто снесла, и наземь пала,

и ушла под почву без следа,

потерявши силу навсегда.

“Ты не станешь выше никогда!

Ты не станешь толще никогда!

Но и не сгниешь ты никогда —

будешь так ты долгие года

выситься, не рушась никогда!

Тем, какое нынче, будь всегда!" —

так сказал Гэсэр и возле комля

желтой палочкой провел своею,

чтобы жестом закрепить заклятье.

И с тех пор у мирового древа

прекратился рост: касаясь неба,

высится оно над Средним замби.

И когда к нему приходит путник,

то, чтоб обойти вокруг святыни,

надобно идти три дня, три ночи,

да и то широкими шагами.

Вдоль ствола у мирового древа

шов проходит: в засуху он шире,

в дождь он уже, в этом шве порою

лошади спасаются от зною.

Поспешил Абай Гэсэр обратно,

порешив, что дело как-то сделал:

вроде бы высокое обнизил,

вроде бы широкое обузил.

В сторону Хатана путь направил:

если ехал тихо, то копыта

скакуна отбрасывали камни

и комки — величиною с чашку,

если ехал быстро, то копыта

скакуна отшвыривали камни

и комки — величиной с корыто.

Прибыл ко дворцу в своей долине,

привязал копя у коновязи,

в дом вошел и, посчитав, что время

мирное и доброе настало,

снял с себя оружье и убрал,

и готовить праздник приказал.

Повелел Гэсэр с голы расставить,

попросил созвать гостей на праздник,

и Алма Мэргэн почти что с гору

мяса наготовила и дичи,

нагнала архи почти что с море,

прочих кушаний — почти что с гору.

И Абай Гэсэр собственноручно

в барабан свой золотой ударил —

северных созвал на пир соседей,

в барабан серебряный ударил —

южных пригласил к себе соседей.

Баторы — все тридцать три там были,

воины — все триста, ну а войско —

все три тысячи людей там было.

И три дяди тоже — три великих

тугэшинских хана — прискакали,

чтоб не опоздать на пир Гэсэра.

Восемь дней там гости пировали,

на девятый головы подняли

и Абай Гэсэра слушать стали.

Голосом пророка и провидца

говорил гостям Гэсэр — как будто

обращался он ко всем живущим:

“С неба опустился я сюда

с неизбывной жаждою добра,

старшим я над ханами воссел,

с недругами биться начал я.

И теперь вот можно увидать,

что успел я сделать для людей.

Злобных и коварных усмирил,

злых и кровожадных истребил,

слабых и несчастных укрепил,

бедных и голодных накормил,

тихих и беззлобных ободрил.

Что еще я сделал для людей?

Все высокое принизил я,

а широкое заузил я;

низкорослое возвысил я,

я все узкое расширил я.

Буду жить теперь среди людей

в окружении семьи своей,

в счастье и добре — до склона дней!”

Эпилог

Он говорил с людьми как человек,

он с воинством общался как боец,

он мудрецам открылся как мудрец,

пред тем как начал жить в кругу семьи,

испытывая счастье трижды в день, —

Абай Гэсэр, величием могуч,

Абай Гэсэр, могуществом велик,

небесным светом чей отмечен лик.

Приложения

СТАРИК ХОРЕДОЙ

В давние времена, когда все были счастливы, жил и старик Хоредой[225]. Имел он стадо из двадцати черных баранов, которые паслись в степи. Было у него и два вороных коня — один добрый скакун, а другой плохой.

Однако жил хорошо старик Хоредой.

Но случилось так, что из черных овец одна оягнилась — чисто-белого, прямо для жертвы богам, барашка хозяину принесла.

Вдруг из-под тучи опустились два ворона черных — на бедняжку-ягненка набросились, выклевали ему оба глаза и улетели.

Шибко тут рассердился старик Хоредой. Он вскочил на коня что получше и поскакал в погоню за птицами. Догнал, вырвал у каждого ворона по глазу и вставил своему ягненку, чтобы тот мог видеть траву, как и раньше.

А вороны полетели на небо к Эсэгэ-Малану[226] и нажаловались на старика Хоредоя, мол, он их ни за что лишил глаз.

Тут уже Эсэгэ-Малан рассердился и послал своих верных слуг — девять бурых волков, чтобы съели они у старика Хоредоя его отменного скакуна.

Но старик погадал на лопатке — и узнал-таки о предстоящей напасти. Спрятал он скакуна, а того что поплоше привязал к коновязи, где обычно стоял его лучший конь.

Волки мочью пришли. В темноте они съели плохого, а хороший скакун остался в живых. Когда волки, объевшись, ушли, наш старик Хоредой снова сел на коня и помчался в погоню. Догнал и поймал тех волков. Всех он их ободрал, шкуры снял, но оставил у них на хвостах но клочку шерсти. И вернулся домой до рассвета.

А волки, все девять ободранных, гремя костями, пришли жаловаться Эсэгэ-Малану, что, мол, ни за что их смертельно обидел старик Хоредой: шкуру с каждого снял.

Возмутился Эсэгэ-Малан и призвал к себе девять Шулма[227], повелев им спуститься на землю и привести к нему самого старика Хоредоя.

Прибежали девять Шулма к жилищу старика Хоредоя, а тот уж изготовился встретить их, как надо: запер двери, а щели оставил незаткнутыми. Сам же в кипятке помет растворил и черпак приготовил, свет притушил — и сидит, ждет.

Зашараборились девять Шулма возле входа в жилище — стали в щели заглядывать, чтобы разглядеть, что внутри делается. А старик Хоредой схватил черпак и ну плескать через те щели незаткнутые кипящим пометом в глаза девяти Шулма. Лица им обварил, щеки ошпарил. Ослепли девять Шулма, не до старика Хоредоя им стало. Воротились, подвывая, к Эсэгэ-Малану, стали плакать, жаловаться, что, мол, ни за что пострадали.

Тут уж и сам Эсэгэ-Малан нс выдержал. Разгневался сильнее некуда. Взобрался на облако, как на коня, и полетел к Хоредою, чтобы молнией пронзить, громом его изничтожить.

А старик Хоредой и без гадания знал, кто теперь к нему в гости пожалует. Наварил девять котлов тарасуна[228], отловил большого белого барана — приготовил все, что нужно для обильного жертвоприношения, и стал ждать небесного гостя.

Подлетел Эсэгэ-Малан на своем белом облаке, опустился на землю и видит: все готово к пышной встрече его — жертвенник, сама жертва и жертвователь с дарами. Гнев его смягчился. Даже любопытно стало Эсэгэ-Малану, почему старик Хоредой поступал именно так, а не иначе?

И спросил Эсэгэ-Малан старика:

— Почему ты вырвал по одному глазу у воронов?

Хоредой ответил:

— Я намеревался принести тебе в жертву чисто-белого ягненка. а вороны испортили его. Я и взял у них только по глазу, чтобы жертва для тебя была снова полноценной.

Эсэгэ-Малан спросил:

А почему ты содрал шкуру с девяти волков, посланных съесть твоею скакуна?

Хоредой ответил:

Потому я наказал их, что ты послал волков съесть хорошего коня, а те съели худого — тебя ослушались.

Эсэгэ-Малан спросил:

— А отчего ты ошпарил лица девяти Шулма, ведь я послал их на землю, чтобы привели тебя ко мне?

Хоредой ответил:

— Если бы они вошли в мое жилище, а не заглядывали бы в щели, как воры, я бы встретил их достойно!

Эти ответы понравились Эсэгэ-Малану. Он все простил старику Хоредою, принял жертвы его, успокоился и, удовлетворенный, полетел обратно на Небо.

А старик Хоредой воротился от жертвенною места домой, стал жить, как прежде, даже еще лучше. Потому, что небесные боги его с этих пор уважали, а злые духи земные побаивались.

ПРЕДАНИЕ О ТЭНГЭРИНАХ

В давнее время, когда Тэнгэри — необъятное видимое Небо — для всех было священным, среди небожителей-тэнгэринов не случалось ни ссор, ни вражды. Все сто тэнгэринов были чистыми белыми божествами, были почтительны друг к другу, а к людям внимательны и добры.

Но и небожители не вечны. Умер старейшина тэнгэринов Асаранги. И два могущественных тэнгэрина Хан-Тюрмас и Ата-Улан захотели быть на месте Асаранги и верховодить остальными тенгэринами. Спор перешел в ссору, ссора — в непримиримую вражду.

Дело кончилось тем, что пятьдесят три тэнгэрина приняли сторону Хан-Тюрмаса, а сорок три стали союзниками Ата-Улана.

Лишь один тэнгэрин — гордый и независимый Сэгэн-Сэбдэк, или по его второму имени Обо-Тэнгэри, остался посредине, не примкнув ни к кому. Но большинство со временем перетянуло его к себе — и пятьдесят пять могущественных тэнгэринов стали властителями западной половины неба и земли.

Сорок четыре тэнгэрина откочевали на восток и стали владеть восточной половиной земли и неба.

Хоть мир был поделен, а раздоры остались. Из-за того, что западные и восточные тэнгэрины вечно враждовали, восточным ввиду их меньшинства было труднее сражаться и творить добро.

Так пятьдесят пять западных тэнгэринов стали белыми и добрыми покровителями, а сорок четыре восточных предстали черными и зловредными для жителей земли.

М.Н. ХАНГАЛОВ У

О БАЛАГАНСКОЙ “ГЭСЭРИАДЕ”

У балаганских бурят с незапамятных времен устно передается из поколения в поколение сказка об Абай-Гэсэр-богдо-хане. Обыкновенно буряты называют эту сказку “Гэсэр-хан” или “Богдо-Гэсэр-хан”, но большей частью говорят “Абай-Гэсэр-гужи” (история Абай-Гэсэра), иногда говорят “Абай-Гэсэр-хани гужи”; а полное название будет “Абай-Гэсэр-богдо-хан”. Сказка “Абай-Гэсэр-богдо-хан” между другими бурятскими сказками занимает первое место, знающие ее бурятские рассказчики пользуются между бурятами почетом. При всяком удобном случае буряты в долгие зимние ночи стараются послушать или сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана или же другую какую-нибудь.

Бурятский рассказчик рассказывает, а все семейство бурят и собравшиеся соседи слушают сказку с большим вниманием. Сказки у бурят говорятся нараспев с рифмами, кто не может петь, тот говорит словами без пения. До чего достигает уважение бурят к рассказчикам сказок, можно видеть из народной поговорки: “онтхоши хун олбок пудушка дэрэ; души хун, дубун дэрэ”,— “говорящий сказки человек (рассказчик) на перине и подушке, а поющий (певец) на бутре”. Буряты говорят, что в “твердые годы” (тяжелые годы) “хату жилдэ”, в те годы, когда свирепствуют болезни, рассказывать сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана считают очень полезным, потому что нечистые духи, насылающие на людей разные болезни, будто бы боятся сказки про Абай-Гэсэр-богдо-хана. Иногда буряту, едущему в темную ночь по безлюдной степи, становится жутко, тогда он начинает, для отогнания нечистых духов, нараспев мурлыкать сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана. Если, собираясь в дальний путь, придется слушать сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана, это считается хорошим признаком, дорога будет благополучна и дела будут успешны. В прежние времена зимние долгие ночи часто проводили за слушанием сказок, что составляло развлечение бурят; ныне сказки оставлены, вместо них появились другие роды препровождения времени: карты, пьянство и пустое балагурство.

По словам бурят, если хороший рассказчик говорит сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана, то он кончает ее в 9 дней и ночей, т. е. в 9 суток. Если рассказчик не пропустит ничего, то в награду ему спускается с неба верховая лошадь в полной сбруе для верховой езды. Передают, что как-то раз один бурят рассказывал сказку про Абай-Гэсэр-богдо-хана в продолжение 9 суток, в конце сказки с неба спустился уже верховой конь в полной сбруе для верховой езды, но, к несчастью, рассказчик пропустил сказать, что Абай-Гэсэр-богдо-хан на пень дерева положил верховой кнут; какой-то невидимый человек сказал тогда: “хорошо сказка сказана, но только пропущен верховой кнут, положенный Абай-Гэсэр-богдо-ханом на пень дерева”. Тотчас же конь, спустившийся с неба, поднялся обратно вверх.

Буряты говорят, что сказка про Абай-Гэсэр-богдо-хана имеет девять ветвей (ёhон хала). Первая ветвь: борьба западных и восточных тэнгэрbнов, победа западного тэнгэри, сошествие на землю Абай-Гэсэр-богдо-хана, рождение его на земле, малолетство его на земле и женитьбы его на Тумун-Жаргалан-хатан и на Урма-Гохон-хатан. Вторая ветвь: охота на зверей и женитьба на Алма-Мэргэн-хатан. Третья ветвь: лесной пестрый лев Октор. Четвертая ветвь: китайский хан Гумэн. Пятая ветвь: Лобсогой, который через обман и хитрость обратил Абай-Гэсэр-богдо-хана в осла; освобождение его Алма-Мэргэн-хатан от Лобсогоя. Шестая ветвь: козни завистливого дяди Сута-нойона, болезнь Абай-Гэсэр-богдо-хана, выздоровление, поездка Абай-Гэсэр-богдо-хана к пятнадцатиголовому Абарга-Сэсэн-мангадхаю и убиение последнего. Седьмая ветвь: возвращение Абай-Гэсэр-богдо-хана из страны мангадхая домой; поездка за Алма-Мэргэн-хатан, Воскресение тридцати трех баторов, поездка к трем царям шарабуловым, война, победа и возвращение. Восьмая ветвь: война с Гал-Дулмэ-ханом и Девятая ветвь: будто бы последняя война с Лобсогоем и победа над ним. Эту последнюю ветвь, рассказ о войне Абай-Гэсэр-богдо-хана с Лобсогоем, мой рассказчик Петков-Тушемилов не знает. Другие же буряты говорят, что все выше перечисленное только три ветви, следовательно, тут еще шести недостает. Вообще, говорят очень разно. Остальные ветви будто бы состоят из рассказов о богатырях и ханах, которые в то время жили на земле. Обыкновенно рассказчик, сказав какую-нибудь более или менее длинную сказку об одном таком богатыре, прибавит, что эта сказка есть одна из ветвей “Абай-Гэсэр-богдо-хана"; таким образом, ветвей у “Абай-Гэсэр-богдо-хана” будет не девять, а десятки и сотни, если собрать все. Некоторые буряты говорят, что девять ветвей “Абай-Гэсэр-богдо-хана" произошли следующим образом: сперва начал воевать один какой-то батар или хан с мангадхаем. Этот сказочный богатырь или хан начал побеждать своего противника мангадхая. Последний будто бы начал звать своего покровителя Лобсогоя и Лобсогой на зов мангадхая приехал. Обратившись в большого серого волка, он начал гнать богатыря или батара, победившего мангадхая, вокруг одной высокой горы. Тогда батар или хан в свою очередь зовет своего покровителя, другого более сильного батара, который приехав, обращает своего любимца в шагай (кость-бабку) и, положив в карман, сам начинает воевать с большим серым волком, но он не может победить и наконец обращается в бегство, начиная скакать вокруг горы, как первый батар, а волк гонится за ним. И это время второй батар начинает звать на помощь третьего батара или хана, тот тоже приезжает. Также обратив предыдущего батара в шагай и положив его в карман, он воюет с большим серым волком, но волк начинает побеждать и этого вновь приехавшего батара. Этот последний тоже начинает скакать вокруг горы, а волк гоняться за ним. Тогда этот батар начинает звать нового батара или хана посильнее себя на помощь. Новый батар или хан приезжает, но с ним происходит то же самое, что и с первыми. Таким образом, эти батары и ханы звали друг друга на помощь и наконец последний девятый батар или хан вступает в битву, но и он оказывается слабосильным в борьбе с большим серым волком. Он также начинает звать себе на помощь другого батара, но на этот раз призывается уже сам Абай-Гэсэр-богдо-хан. Абай-Гэсэр-богдо-хан приехал на зов звавшего на помощь батара. Он обратил его в шагай, положил в карман и поскакал вокруг горы. Потом Абай-Гэсэр-богдо-хан, поймав большого серого волка за уши, бросил его на землю. Волк опять сделался Лобсогоем. Абай-Гэсэр-богдо-хан с Лобсогоем начали воевать. Абай-Гэсэр-богдо-хан победил Лобсогоя, вынул из кармана шагай и бросил на землю. Шагай вновь обратился в богатыря. Этот богатырь в свою очередь из своего кармана вынул шагай и бросил, и другой богатырь принял свой настоящий вид. Таким образом, все девять шагаев были обращены вновь в богатырей.

По словам бурят, Абай-Гэсэр-богдо-хан победил Лобсогоя, но никак не мог убить. Одни говорят, что Абай-Гэсэр-богдо-хан бросил Лобсогоя в каменный тама (преисподнюю — А.П.), из камня сделал большого батара, дал ему большой железный молот и наказал, когда Лобсогой покажется из тама, бить его по голове. Другие буряты говорят, будто бы Абай-Гэсэр-богдо-хан бросил Лобсогоя в глубокую яму, на отверстие поставил двух своих батаров с большими железными молотами. Когда Лобсогой показывается из ямы, то два батара Абай-Гэсэр-богдо-хана бьют по голове Лобсогоя железными молотами, тогда Лобсогой опять падает в яму, от этого происходит землетрясение и глухой гул под землей. Некоторые буряты говорят, что будто Абай- Гэсэр-богдо-хан, с помощью своих тринадцати волшебств, сделал несколько маленьких мальчиков (число мальчиков неизвестно), которые из лука стрелами постоянно стреляют в Лобсогоя, когда он показывается из ямы. Таким образом, они обессиливают Лобсогоя и он обратно уходит в яму, т. е. падает. Еще вариант: говорят, что Абай-Гэсэр-богдо-хан победил Лобсогоя, но не мог убить и вследствие этого придавил его тремя горами, а потом, чтобы Лобсогой не свалил с себя эти три горы и не вышел из-под них, эти три горы с Лобсогоем воткнул в землю, т. е. пригвоздил своим копьем, отчего Лобсогой не может выйти из-под этих гор. К этому рассказу некоторые прибавляют, что Абай-Гэсэр-богдо-хан создал одного сильного батара, который будто бы приколачивает копье в землю железным молотом. Варианты рассказов о Абай-Гэсэр-богдо-хане неисчерпаемы. По словам бурят, когда кончится мир и будет галаб (миф. “калпа” — катаклизм и конец эры, — А.П.), Лобсогой опять встанет и будет воевать с Абай-Гэсэр-богдо-ханом, на этот раз Лобсогой победит Абай-Гэсэр-богдо-хана.

Буряты говорят и спорят убежденно, что в прежнее время Абай-Гэсэр-богдо-хан действительно жил на земле. В подтверждение этого указывают на следы его земной жизни. Когда Абай-Гэсэр-богдо-хан воевал с Лобсогоем и стрелял в него стрелами, будто бы одна стрела Абай-Гэсэр-богдо-хана попала в гору Ёхон-Тэрэн и рассекла ее. Это место буряты называют Тэрэни аман или Тэрэни хэтэл (“рот Тэрэна” или “проход Тэрэна”). Когда Абай-Гэсэр-богдо-хан поднял стрелу с земли и стряхнул с нее землю, то земля, упавшая из косточки стрелы (зэн), образовала гору Оксогор. В Бильчирском инородческом ведомстве тоже есть две горы, будто бы простреленные Абай-Гэсэр-богдо-ханом, который, по словам бурят, выстрелил с южной стороны. Первая простреленная гора называется Мухур-Улан (или Хара-Хушун), а вторая Удактай. Когда Абай-Гэсэр-богдо-хан прострелил стрелой эти две горы, то образовались проходы (хэтэл) и из вынутой стрелой из этих гор земли образовалась новая гора в Улейском инородческом ведомстве, тоже под названием Оксогор.

Кроме того, буряты говорят, что Абай-Гэсэр-богдо-хан, свалив Лобсогоя на землю и взяв его за ноги, волок по земле, вследствие этого образовалось одиннадцать падей. Самая средняя падь большая, по краям по пяти небольших падей. Средняя большая падь образовалась от тела Лобсогоя, а по краям по пяти небольших падей образовались от пальцев Лобсогоя, будто бы своими пальцами Лобсогой выбороздил землю.

В Тунке (долина Иркута, объединяющая Байкала с монгольским озером Хубсугул — А.П.) есть остатки сожженного дворца Гал-Дулмэ-хана. Тут Абай-Гэсэр-богдо-хан с помощью девяти небесных кузнецов (тэнгэрнн ёhон дархад) раскаливал сына Гал-Дулмэ-хана, отчего дворец Гал-Дулмэ-хана расплавился и образовалась груда камней и железных шлаков (Вероятно, тункинские базальты — примеч. Г. Н. Потанина). Буряты говорят, что Абай-Гэсэр-богдо-хан жил в теплой стране (дулан газар) Тибет, а Гал-Дулмэ-хан и Лобсогой жили на этих местах, т. е. в Иркутской губернии…

…

ПЛАЧ РОГМО-ГОА

(Из монгольского сказания о Гесере)

Золотую Рогмо-гоа[229] нынче

захватили три жестоких хана —

заточили, держат под надзором.

Муж ее Гесер-богдо[230] не знает

о великом этом злодеянье —

он у Арал-мангуса[231] остался.

Золотая Рогмо-гоа плачет,

дорогого мужа вспоминает —

пестрые глаза ее от горя

до краев наполнены слезами:

“Неба сын, могучий батар мой,

муж законный мой Гесер-богдо!

Ты, герой, спустился к нам с небес

навести порядок на земле.

Мангуса ушел ты усмирять

и пропал, вестей не подаешь.

Ханы шарайгольские меня

взяли в плен, убивши всех твоих

тридцать верных баторов, — и здесь,

от своих владений вдалеке,

я томлюсь и шлю мольбы тебе.

О Гссер-богдо, о Неба сын,

разве ты не слышишь — я в плену!?

Я, несчастная, едва жива:

мучаюсь — измучалась совсем.

О Гесер-богдо, о Неба сын,

ты ведь не безумец, не тюфяк[232],

разве ты не видишь, я — в беде!?”

Причитая над своей судьбою,

призывая мужа на подмогу,

золотая Рогмо-гоа слезы

льет из пестрых глаз, не уставая,

и Хормусте-тенгрию[233] моленья

шлет, сложив просительно ладони.

Призывая своего Гесера,

душу Рогмо-гоа надрывает:

золотой дворец и все владенья

позабыть никак она не может.

Перед пестрыми ее глазами

как живой стоит Гесер — владыка

десяти подлунных стран[234], законный

муж ее, и ждет она, когда же

шарайгольских кровожадных ханов

кара справедливая настигнет,

а сама она домой вернется.

“Шестилетней я была тогда,

шестилетней я была, когда

встретилась с Гссером — и с тех пор

мы соединились навсегда.

Это ли не муки — нынче с ним

жить в разлуке, в тягостном плену?” —

так она в раздумье повторяет.

Повторяя, снова причитает:

“Я, страдалица, едва дышу:

хоть еще мучения сношу,

но уж нет> силы их терпеть.

Где же ты, Гесер-богдо, пропал?

Ты ведь многомудр и справедлив —

почему ж ты поступаешь так,

золотая Рогмо-гоа — люди,

что вестей совсем не подаешь

и спасать супругу не идешь?”

Призывая, сердце надсаждает,

причитая, болью грудь терзает

слыша безутешные рыданья,

ни стоять и ни сидеть не могут.

Если б это Хоншим-бодхисаттве[235]

довелось услышать, то слезами

изошла бы добрая богиня.

Золотая Рогмо-гоа, плача,

прошлое в печали вспоминает,

своего супруга призывает —

долго ли так мучаться, не знает.

Из дворца красавицу украли,

всех владений женщину лишили,

будто в яме держат — в шарайгольской

чуждой ей земле, и Рогмо-гоа

здесь темно и душно, словно в яме:

ничего глаза ее не видят.

"Разве так мне вспоминалась жизнь?

Раньше, в дни, когда Гесер-богдо

был со мною, прошлое мое

представлялось радостным всегда.

А теперь, попавши в горький плен

к шарайгольским ханам, плачу я

и не знаю, что от жизни ждать.

Веселилась я, когда Гссер,

муж мой несравненный, рядом был;

а теперь, в позорный плен попав,

я в тоске, покоя лишена”, —

так над прошлым плачет Рогмо-гоа.

Над своей судьбою так рыдает:

“Мудрый мой супруг Гесер-богдо

знает ведь о том, что я в беде,

но нечистою едою[236] он,

видимо, рассудок замутил,

а питьем нечистым, видно, он

мускулы расслабил — и теперь

обо мне и думать позабыл,

и к жене вернуться не спешит…”

Как узнать, что с Рогмо-гоа будет?

Как сказать, где встретятся супруги?

Рассказать о их делах, страданьях

и о встрече мне потом придется.

А пока свое повествованье

прекращу, нетронутым оставив

пересказ невиданных историй,

перепев неслыханных сказаний.

Повесть злоключении Рогмо-гоа

сказывать я только-только начал,

и многосуставчатая шандза[237].

в этом мне исправно помогала.

ЗЕМНОЕ РОЖДЕНИЕ ГЭСЭРА

(Из эхирит-булагатского сказания о Гэсэре)

В светлооконном жилище нашем

мы заветный рассказ ведем:

правду слушающим расскажем —

про случившееся споем.

***

Говорил ему Ханхан Хормос[238]

и корил его Ханхан Хормос,

тэнгэринов западных глава:

“Ну, когда же ты, Абай Гэсэр,

выйдешь в пун», назначенный тебе?”

Отвечал ему Абай Гэсэр:

“Чисто-светлых тысяча бурханов

с неба станет наблюдать за мною —

за своим посланником на землю —

за своим дитя позднорожденным!”

После этого Абай Гэсэр

по-иному начал говорить:

“Вы дворец мне нынче возведите —

выложите серебром и златом

нерушимые венцы и стены.

У переднею столба поставьте

мой престол из серебра и злата.

Сделайте меня неуязвимым,

душу мне и тело укрепите!

Да и не и своем небесном виде —

мне в другом, совсем в другом обличье

появиться на земле пристало:

может быть, злым духом и спущусь,

может быть, чудовищем явлюсь!”

Старшие бурханы тот наказ

стали исполнять, не торопясь.

“Жизнь мою от смерти защитите,

кожу мне покрепче утолщите,

старших трех моих сестер-кукушек,

также укрепивши, приведите!

Приведя, сестер благословите:

пусть, как здесь на небе, рядом будут,

пусть и на земле со мной пребудут!” —

так Абай Гэсэр им говорил,

вот зачем бурханов торопил.

Привели к нему его сестер,

и ввели его в его дворец,

шибко укрепили жизнь ему.

В руку правую его вложив

золотое с серебром перо,

в руку левую его вложив

лист бумаги пестрой, подвели

к чистому престолу, что сиял

серебром и золотом, — и так

усадили, чтобы мог Гэсзр

там свободно чувствовать себя.

В том дворце не холодно, когда

всю округу выстудит мороз,

в том дворце не жарко и тогда,

если все в округе выжжет зной.

Тысяча бурханов перед тем,

как Абай Гэсэра отправлять

в дальний путь, ему сказали так:

“Ты на землю с неба спустишься затем,

чтоб, как смертный, снизу зорко наблюдать

высь небес, а также ширь своей земли.

Три сестры-кукушки, вы идите с ним —

что бы ни случилось, будьте рядом с ним!” —

и, благословив всех четверых,

вниз, на землю, проводили их.

Облик свой переменил Гэсэр —

обернулся вороном[239] тогда

и, сестер-кукушек взяв с собой,

с неба он на землю полетел.

Опустился в эти пыль и смрад,

стал священно-чистое[240] искать.

Он искал средь молодых люден,

он искал средь пожилых людей —

выбился из сил: не находил.

Землю обойдя, с большим трудом

все ж одну семью он отыскал,

где жена — шестидесяти лет,

муж ее — семидесяти лет[241].

Эти люди были бедняки,

эти старики, живя вдвоем

на краю долины, стерегли

ханские урочища, ютясь

в травяном дырявом шалаше.

И Абай Гэсэр тогда вошел

к непорочно-чистым старикам:

в существо отцовское проник —

в материнском существе возник.

В существо отцовское вступив,

в чрево материнское войдя,

стал Абай Гэсэр там пребывать —

в облике зародыша расти

до того, как пятая луна[242]

свет над миром свой не пролила.

Лишь тогда сказал Абай Гэсэр:

“Мать, сними-ка шапку!” — и она

возглас удивленья издала,

и в испуге шапку сорвала.

Выйдя через голову на свет,

выбрался на небеса Гэсэр

и собрал на голубой звезде

тысячу бурханов на совет.

“Ты, позднорождённый, что сюда пришел?

Что просить явился? Что тревожишь нас?

Ты едва увидел пятую луну,

как вошел ты в семя своего отца,

как проник во чрево матери своей.

Что-то рановато выбрался на свет!

Что еще ты просишь и зачем пришел?"

Тысяче бурханов он сказал:

“На меня получше посмотрите:

я родиться должен от старухи

и от старика — я буду слабым,

перед злом я буду беззащитным.

Вы меня получше защитите:

тридцать три мне батора придайте,

воинов три тысячи мне дайте —

вы меня их силой подкрепляйте!"

Светлые бурханы малышу

с вежливой улыбкой на устах

снова обещали помогать:

“Отпуская с неба, дали мы тебе

все, что ни просил ты, и еще дадим

все, что ни захочешь, только попроси.

Баторов и войско мы тебе дадим!

На святую землю опускался ты —

так что возвращайся в тот же самый мир,

где переродиться суждено судьбой,

где явиться людям должен, как герой!”

ПЕСНЯ О ЖЕНАХ ГЭСЭРА

В главе из сказания о Гэсэре (“Война Абай-Гэсэр-богдохана с Гал-Долмо-ханом”), Матвей Николаевич Хангалов пишет:

“Помешаю здесь песню, которую буряты поют в честь красоты трех жен Абай-Гэсэр-богдо-хана”.

Надо полагать, что эта песня имела ритуальное значение, так как обращена к женам великого героя-небожителя, и исполнение ее, видимо, было связано с отправлением культа небесных предков.

Красиво светило дневное —

Томон-Жаргалан все ж красивей!

Красиво светило ночное,

а Урма-Гоохон красивей!

Прекрасно небесное солнце,

но Алма-Мэргэн всех прекрасней!

ПЕСНЯ САРАГАЛ-НОЙОНА

Хангалов пишет: “Когда два царя шарабуловы, Шара-Гэрэлтэ-хан и Хара-Гэрэлтэ-хан со своими многочисленными войсками увезли Урма-Гоохон-абахай, дядя (Гэсэр-богдо-хана — А.П.) Сарагал-нойон пел песню”:

Отлучился из дому Гэсэр,

не случился в нужном месте он, —

что же тут поделаешь?

Пировал у мангадхаев он —

стал теперь шутом им и слугой, —

что же тут поделаешь?

Тридцать три сподвижника его,

пьяные, без памяти лежат, —

что же тут поделаешь?

А к Алма-мэргэн не подступись:

никого не слушает она, —

что же с ней поделаешь?

Ханы шарабуловы сильны,

много у них скоплено богатств, —

что же тут поделаешь?

Ах, Урма-Гоохон хороша,

всех прекрасней на земле она, —

что же тут поделаешь?

Не поможет тут Сута-нойон[243]:

завистью душа его кипит, —

что же с ним поделаешь?

Не поможет и Эрхэ-Анзан[244]:

молод и неопытен еще, —

что же с ним поделаешь?

Здесь бы мог помочь Ута-Мангил[245]

силою большого пальца мог,—

что же тут поделаешь?

ПЁОХОН ПЕТРОВ

Когда мне было лет 6–7, мы, дети улуса Халхайта Нуга, Ирхидеева рода, часто собирались по вечерам у своего одноулусника Евграфа Балдунникова послушать о Гэсэре. Мы готовы были хоть до утра слушать о том, как Абай Гэhэр (так часто произносили буряты Осинской долины Иркутской области), спустившись с неба на землю, превратился в сопляка Нюhата хубууна и победил осу, ворона и крысу, первая из которых была величиной с орла, второй — с двухгодовалого быка, а третья — со взрослого быка. Мальчик-сопляк (Гэсэр) победил их и придал нм естественные размеры.

Вторично Гэсэр превратился но вшивого Тээрсэхэн хубууна и издевался над мангадхаем. Интересен был отрывок о битве Гэсэра с Гал Дулмэ ханом, у последнего было столько глаз, сколько звезд на небе. Мы, дети, очень внимательно, бывало, слушали рассказчика, но взрослые почему-то не обращали на его рассказ внимания. Лишь мною лет спустя я понял, что Евграф Балдунников был не ахти какой рассказчик, он рассказывал лишь отрывки из “Гэсэра” да и то в прозе.

Мой интерес к “Гэсэру” еще более возрос, когда я, будучи учеником Боханской школы II ступени, выпросил у учителя Прокопьева Н. Т. “Балаганский сборник” М. Н. Хангалова, где были опубликованы отрывки из “Гэсэра” в переводе на русский язык. Но по-настоящему глубокое и цельное впечатление произвел на меня “Гэсэр” много позднее, когда мне удалось прочитать вариант его, записанный неутомимым собирателем Цыбеном Жамцарано у сказителя Маншута Имегеева.

До 1940 года мною было записано около десяти улигеров со слов Г. Ильина, М. Шоболова, А. Тороева, М. Бардамова и др.

Но мне никак не удавалось осуществить мою мечту — записать “Гэсэр”.

Учительствуя в Аларском аймаке, в Кутуликской средней школе, в 1939 году я получил сведения, что в улусе Хадаахан, на острове р. Ангары живет замечательный сказитель “Гэсэра” старик Пёохон, но ни фамилию его, ни репертуар его установить тогда я не смог.

В конце сентября 1940 года я был командирован в западные аймаки Бурят-Монгольским государственным научно-исследовательским институтом культуры. Я поехал в Аларскнй, Боханский и Нукутский аймаки Иркутской области искать знатоков “Абай Гэсэра” и, если удастся, познакомиться со стариком Пёохоном. Кстати, в эту поездку я открыл таких замечательных улигершинов, как Папа Тушемилов, Парамон Дмитриев, Омпо Хантаев, Хилтуу Петчинов, Александр Балтакшинов, Хондарон Косоков, Игнагий Дагданов и др.

Со ст. Кутулик я поехал по направлению к улусу Хадахаан, находящемуся в 50 км от райцентра. Попутно мною были посещены несколько улусов Нельхайского куста. Доехал до р. Ангары 6 октября к вечеру. День был облачный, хмурый. Река Ангара пенилась от сильного ветра. Я переправился через широкую протоку на лодке. Уже в потемках попал в переполненный стариками дом сказителя. Оказалось, они отмечали сорочину умершего младшего брата сказителя Ноёта. Познакомился со стариками, в том числе и с Пёохоном Петровичем. Сразу бросилось в глаза, что Пёохон Петрович, колхозник сельхозартели “Адуша" Аларского аймака, был здесь уважаемым человеком. Несмотря на свои семьдесят три года, старик выглядел еще очень бодрым, выполнял различные работы не только в хозяйстве сына, но кое-когда и в колхозе. В 70-летнем возрасте он участвовал в Республиканском совещании.

Когда я сообщил старикам о цели своего приезда, они заинтересовались: будет ли Пёохон Петрович рассказывать мне о Гэсэре? Сказитель молча посидел несколько минут и медленно стал говорить:

— Я уже постарел и многое позабыл. Когда долго не рассказываешь, забывается. Нет, молодой человек, я тебе рассказать о Гэсэре не смогу.

— Пёохон Петрович, может быть, я запишу то, что вы помните…

— Молодой человек! Сегодня день, не подходящий для таких разговоров, лучше поговорим завтра, на свежую голову.

На следующий день старик спозаранку уехал за дровами, вернулся лишь к обеду. Я вместе с ним выгрузил дрова, он как-то холодно, неприязненно отнесся к моей помощи и, не заходя в дом, сообщил, что еще раз подумал о Гэсэре, но рассказать, к сожалению, не сможет.

— Что же, раз вы не хотите рассказывать, то неволить Вас я не могу, — сказал я. Пёохон Петрович как-то виновато почесал затылок и пригласил зайти в дом.

Вскоре к Пёохону Петровичу зашли два старика-одноулусника, и втроем они стали тихо беседовать. Сноха принесла жбан молочной арахи с деревянной чашкой и поставила перед свекром. Старик молча, не торопясь, взял жбан и начал угощать по кругу — “духарянить”. Поговорили о вчерашнем вечере, о покойном Ноёте и незаметно перешли к старине. Беседовали тихо, степенно. К этому времени жбан был опустошен. Пользуясь моментом, я вынул из саквояжа пол-литра водки и незаметно передал хозяйке дома, чтобы она поставила ее перед стариками. Хозяйка же дома громогласно объявила: “А вот у нашего гостя тоже один котел вышел”, — и поставила бутылку на стол.

После бутылки беседа заметно оживилась, голоса стали громче, а когда приступили ко второй бутылке, Пёохон Петрович начал меня экзаменовать.

Мне были заданы следующие вопросы (они у меня сохранились, я за столом сидел с бумагой и авторучкой, записывал много и подробно):

1. Из какой ты кости (рода).

2. Что определило на свете — море или тьма (далай уртаhымы, али балай уртаhымы).

3. Где и в каком направлении находятся пуп (хунhэн) земли и пуп внешнего мира (океана).

Из загадок-триад были такие загадки:

1. Что есть три тяжелых на свете.

2. Что есть три красивых на свете.

3. Какие есть три чуда на свете.

4. Что есть три черных на свете.

Были заданы и другие загадки.

Пёохон Петрович попросил также расшифровать, что означает пословица “Архи ууhан газааша, аарса ууhан досоошо”.

Ответы на эти вопросы и загадки мне были известны. Хорошо то, что я попал к Петрову фольклористом с кое-каким опытом.

Пёохон Петрович, получив удовлетворяющие его ответы, не остановился на этом. Начал рассказывать маленькие сказки с условием, чтобы я их записал. Я удивился. Зачем старику вдруг понадобилось, чтоб эти сказки непременно были записаны? По окончании записей он попросил, чтобы я их прочитал вслух. Мною были записаны сказки “Заахан хубуун”, “Хун нохой хоёр”. Когда я прочитал вслух свои записи сказок и ряд загадок, пословиц и поговорок, которые были записаны в ходе беседы в тот день, Пёохон Петрович удовлетворенно сказал: “Я испытал, как ты записываешь. Оказывается, ты записываешь быстро и точно”.

Впоследствии выяснилось, что у старика много записывал Р.Ф. Тугутов, а затем студенты и учителя, не имевшие опыта точной и быстрой записи. Когда старик попросил их прочитать записанное, они не смогли разобраться в том, что они сами записывали. Вышло, что они зря мучили старика и сами впустую провели время.

В тот вечер старик рассказывал также о кости Хангин, о своей молодости, о том, от кого и какие улигеры он услышал.

Когда было около 12 часов ночи, Пёохон Петрович неожиданно для всех объявил:

— Друзья! Пора спать, славно мы провели день. Завтра с утра я буду диктовать “Абай Гэсэра”.

Это было на исходе 7 октября 1940 года. На следующий день я начал записывать столь дорогие сердцу строки об Абай Гэсэре. Диктовал он очень медленно и часто отлучался по хозяйству, особенно большой помехой был любимец деда — маленький, милый трехлетий его внук Петя-Петушок. Дед часто, лаская его, приговаривал:

— Уу! Буhалгаани боро хулда.

В первый день я записал 1220 строк, девятого октября — 1315, десятого —1365 и одиннадцатого —1380 строк. Дни были короткими, вечерами при семилинейной лампе было темновато. Так что за четыре дня было записано всего 5280 строк из “Гэсэра”. Дальше сказитель отказался рассказывать, ссылаясь на головную боль, на работу и т. д. Во время рассказа старик часто делал паузы, ссылался на то, что многое забыл.

— Вот если бы был жив Ноёт, он мне напомнил бы, — говорил он, в глазах его появлялись слезы. По-видимому, он очень любил своего младшего брата и тяжело переживал его смерть, хотя тот и умер в возрасте 66 лет. Ноёт не был улигершином, но он хорошо знал содержание многих улигеров и всегда поправлял брата, когда он делал пропуски и сокращения. Пёохон Петрович был противником сокращенных вариантов “Гэсэра”.

Он верил в то, что все герои улигеров после смерти продолжают существовать либо на небе в образе звезд, либо в подземном царстве в качестве слуги грозного царя потустороннего мира Эрлэг хана. Гэсэр, по его словам, не терпел плохих рассказчиков, а хороших рассказчиков мог брать к себе на небо. По этому поводу существует такая легенда. Один знаменитый улигершин в течение 9 дней и 9 ночей рассказал все девять ветвей "Гэсэра". Когда он перед восходом солнца сообщил своим слушателям, что уже рассказан весь улигер, кто-то громовым голосом сказал: "Хорошо ты рассказывал. Я хотел тебя взять с собою на небо, но ведь ты забыл про кнут, оставленным мною на пне". Когда пораженный улигершин со своими слушателями вышел на улицу, то на свежем снегу увидел следы копыт коня, которые были величиной с трехведерный котел. В эту легенду верил и Пёохон Петров.

***

Второй раз я был у П. Петрова с 7 по 15 февраля 1941 года.

На этот раз мною были записаны пять глав “Гэсэра" и отрывок из него “Ута Сагаан баатар". Была также записана эпическая поэма “Могой Сагаан хубуун". Нужно оговориться, что глава “Война Абай Гэсэра с Шэрэм минаата Альбан Шудхэром” записана вкратце, лишь отрывками. Выше говорилось о смерти младшего брата сказители, а на этот раз, ко времени моего приезда, умер еще и новорожденный внук сказителя. К тому же верующие сказители после зимних холодов боятся рассказывать о Гэсэре, в особенности об Альбан Шудхдре (самом страшном враге Гэсэра).

На этот рад я записал вкратце автобиографию и репертуар сказителя.

Пёохон Петрович родился и 1866 г. в улусе Хадаахан, на острове р. Ангары, который называется Уйга, в 15 км выше Балаганска, в семье Петруунха Бааниева (Петра Иванова). Семья его отца была многочисленной: пятеро дочерей и трое сыновей. Занимались скотоводством, сеяли очень мало: 1/2 или 3/4 десятины ржи. Часто не хватало хлеба до весны, пробивались арсой. Отец Пёохина в трудное время часто говорил детям:

Нажар эрэхэ,

Налгай болохо,

Гэзэгэ халаха,

ГудэЬэн садаха.

Лето придет —

хорошо станет,

затылок нагреется,

желудок сытым будет.

В те времена не было школ. Малышам скучно бывало в долгие осенние и зимние вечера в полутемных избах. В эти вечера они собирались по 5–6 человек и просиживали у кого-нибудь, загадывали загадки, рассказывали друг другу короткие сказки, играли в шашки или в ладышки (косточки), но больше всего любили слушать улигеры. Отец Пёохона Петрова, Петруунха, был сказителем. В его репертуаре были: “Эрэ Тоохлой мэргэн”, “Абай Гэсэр хаан”, “Хатуу Хара хаан”, и многие другие улигеры, сказки, легенды и предания.

Частым гостем и собеседником отца Пёохона был Табараан Доржиев из улуса Загалзаан (в 6 км. от острова Уйга). Он был большим знатоком улигеров, в особенности шаманской мифологии (тэнгэринов, хатов, шаманов и т. д.).

Пёохон Петров с малых лет знал очень много сказок, загадок, пословиц и поговорок, ряд преданий и около двадцати улигеров.

По его словам, многое им забыто. За последние двадцать лет он рассказывал только “Гэсэр” и кое-какие легенды, предания. Записанные у него Р. Ф. Тугутовым материалы частично опубликованы в сборнике “Фольклор Восточной Сибири”, 1938, Иркутск; “Стихи и легенды о Байкале”, 1938, Иркутск; и, наконец, “Пёохон Петров. Легенды, сказки” (две легенды и 4 сказки), 1944, Улан-Удэ.

Во время диктовки Пёохон Петрович признавался мне, что нужно обладать большим терпением, чтобы рассказывать для записи:

— Я вот когда записываю, что-нибудь да делаю. Или карандаши чиню, или делаю ложки, а так сидеть и диктовать очень трудно: то сбиваешься, то пропускаешь. Вот ты, молодой человек, приезжай летом, на отдых, с запасом времени, тогда я тебе расскажу много мелких сказок, преданий и еще кое-что могу сообщить. Будем на вольном воздухе, на берегу Ангары, порыбачим и уху будем варить в укромном месте. Вот тогда я кое-что вспомню про старину, расскажу подробно, где мы жили, как жили и что мы делали. Но имей в виду, что улигер летом я тебе не буду рассказывать. Нельзя, опасно.

Мы условились встретиться летом 1941 года, но не суждено было нам увидеться. Нагрянула война. Сын сказителя Александр в 1942 г. погиб па фронте смертью храбрых. Когда я демобилизовался в средине 1943 года, то уже не застал в живых Пёохона Петровича. Он не перенес тяжелого удара — смерти сына и умер в начале 1943 года на семьдесят шестом году жизни.

Пёохон Петрович был большим знатоком устного народного творчества бурят, обладал незаурядной памятью, знал много улигеров, содержащих в себе десятки тысяч стихотворных строк. Записаны от него были всего два улигера, а остальные так и остались незаписанными. Когда составлялся сводный, ныне опубликованный в обработке П. Балдано текст “Гэсэра”, в его основу лег петровский вариант.

Пёохон Петрович был также большим знатоком шаманства ангарских бурят. Некоторые материалы об этом у него были записаны в 1941–1942 гг. С. П. Балдаевым, но еще не опубликованы.

В 1940 году мною была записана родословная П. Петрова…

И. Н. Мадасон

КОММЕНТАРИИ

ВЕЛИКИЙ ГЭСЭР

Поэтический перевод выполнен по двуязычной книге “Абай Гэсэр”, издание Сибирского отделения АН СССР, Улан-Удэ, 1960 г. Вступительная статья, подготовка текста, подстрочный перевод и комментарии к нему доктора филологических наук А. И. Уланова.

СТАРИК ХОРЕДОЙ

Литературная обработка сказки, записанной, М. Н. Хангаловым и прокомментированной православным миссионером, первым директором Иркутского краеведческого музея И. А. Подгорбунским, по-видимому, в 1880-х годах.

Текст опубликован в учебном пособии “Книга для чтения в бурятских школах с приложением бурятско-русского и русско-бурятского словаря”, издание Иркутской Переводческой Комиссии при Иркутском Комитете Православного Миссионерского Общества, Казань, 1903.

Примечания И. А. Подгорбунского перепечатаны из III тома собр соч. М. Н. Хангалова. См. ниже.

“Эсэгэ-Малан или Эсэгэ-Малан-тэнгэри значит “Плешивый отец”. В образе его буряты олицетворяют небесный свод и представляют его живым и личным божеством, живущим на небе. В наших сказках он является то как доброе божество, то как злое, как, например, в этой сказке, посылающее людям разные испытания. Кроме того, в сказке о Му-Монто он является распорядителем грома, который и поражает или ослушников его воли или не уважающих его. Наконец, из той же сказки видно, что ему приносятся жертвы за новорожденных. Последний член его имени — тэнгри — переводят обыкновенно словом “небо”. Но перевод этот неверен, потому что для обозначения материального неба у монголов и бурят есть слово “окторхой.” Слово же “тэнгри” употребляется для означения лучезарного божества света. Дело в том, что выражение это созвучно, а, может быть, и происходит от санскритскою deva. А это последнее произошло от корни div — “светить, блистать” (отсюда русское “день”, лаг. dies и deus). Следовательно, первоначально им обозначались лучезарные божества света и добра, то есть живые существа, а не материальное небо”.

М. Н. ХАНГАЛОВ О БАЛАГАНСКОЙ “ГЭСЭРИАДЕ”

Перепечатывается из вышеназванного издания.

ПРЕДАНИЕ О ТЭНГЭРИНАХ

Литературная обработка фрагмента научного труда “О шаманстве у бурят” выдающегося бурятского ученого, одного из основоположников сибирской фольклористики, этнографии и рели! неведения Матвея Николаевича Хангалова (1858–1918), опубликованного в его собрании сочинений, том 2, изданном Сибирским отделением АН СССР, Улан-Удэ, 1959.

ПЛАЧ РОГМО-ГОА

Плач жены Гесера, как фрагмент сказительской версии монгольской “Гэсэриады”, записан от известного хурчи (певца-сказителя) Чойнхора фольклористами С. Ю. Неклюдовым и Б. Л. Рифтиным в 1974 году в городе Мандал-Гоби в Монголии.

Двуязычный текст опубликован в книге С. Ю. Неклюдова и Ж. Тумурцерена “Монгольские сказания о Гесере”, новые записи, Издательство “Наука”, главная редакция восточной литературы, 1982. Отсюда и взят подстрочный перевод для поэтического.

Консультант перевода — доктор филологических наук С. Ю. Неклюдов.

ЗЕМНОЕ РОЖДЕНИЕ ГЭСЭРА

Фрагмент эхирит-булагатской версии героического сказания “Абай Гэсэр Хубуун” легендарного ульгэршина Машнуда Имегеиова (1849–1908).

Запись 1906 года сделана Ц. Жамцарано в улусе Кукунут в ста верстах от Иркутска по якутскому тракту.

Поэтический перевод выполнен по научному изданию “Абан Гэсэр-хубун”, эпопея, часть 1. Издание Сибирского отделении АН СССР, Улан-Удэ, 1961. Подготовка текста и подстрочный перевод памятника осуществлены кандидатом филологических наук М. П. Хомоновым.

ПЕСНЯ О ЖЕНАХ ГЭСЭРА

Поэтический перевод выполнен но подстрочному переводу М. Н. Хангалова в его собрании сочинений, том 2, изданном Сибирским отделением АН СССР, Улан-Удэ, 1959.

ПЕСНЯ САРАГАЛ-НОЙОНА

Поэтический перевод выполнен по подстрочному переводу М. Н. Хангалова в его собрании сочинений. См. выше.

ПЁОХОН ПЕТРОВ

Записки И. Мадасона о сказителе Пёохоне Петрове и о том, как был записан его вариант сказания о Гэсэре, перепечатываются нами без изменения из книги “Абай Гэсэр”, издание Сибирского отделения АН СССР, Улан-Удэ, 1960 г.

Портрет П. Петрова — это рисунок иркутского художника Л. Лобоновича, здесь — прорисовка Н. Протасова.

А. В. Преловский

ПАМЯТНИКИ ФОЛЬКЛОРА И ЛИТЕРАТУРЫ НАРОДОВ СИБИРИ В ПЕРЕВОДАХ АНАТОЛИЯ ПРЕЛОВСКОГО

ВЫШЛИ В СВЕТ:

“СИБИРСКИЕ СКАЗАНИЯ”(стихотворные переводы и переложения): якутское, мансийкое, бурятское, эвенское, ненецкое, хакасское, русское. Издательство “Современник”, Москва, 1991.

“ПОЭЗИЯ ДРЕВНИХ ТЮРКОВ VI–XII вв ”, надписи в честь героев, эпитафии, гадательная книга, стихотворения из Турфанского оазиса, из “Диван лугат ат-турк” Махмуда ал-Кашгари. Издательство “Раритет”, Москва, 1993.

“НЯ — ОТЕЦ ЗЕМЛИ”, русские переводы с ненецкого языка стихотворных авторских версий ненецкого, нганасанского и энецкого сказаний, выполненных поэтом и фольклористом Л. Ненянг. Издательство “Хэглэн”, Красноярск, 1994.

“КОЛЧАН СЕРДЕЧНЫХ СТРЕЛ”, художественные переводы народной любовной лирики, сказаний и легенд о любви сибирских тюрков: хакасов, тувинцев, татар, якутов, тофаларов, кумандинцев, телеутов, шорцев, долган, алтайцев, Стихи и проза. Издание Красноярского отделения Ассоциации “Русская энциклопедия”, 1995.

“ШАМАНСКИЕ ПЕСНОПЕНИЯ”, художественные стихотворные переводы из фольклорного наследия Н. Ф.Катанова (конец XIX века): хакасские, тувинские, тофаларские тексты с приложениями якутских, шорских, алтайских. Издательство “Лит-Экспресс”, Москва, 1996.

“РОДНИК ИЗ-ПОД КАМНЯ”, переводы, вступительная статья, составление А. В. Преловского. Москва “Московский Парнас”. 1999.

Художественные переводы эпоса и народной лирики хакасов XIX в. из фольклорного наследия Н. Ф. Катанова.

“ДЕВЯТЬ СВЯЩЕННЫХ БУБНОВ”, переводы, вступительная статья, составление А. В. Преловского. Москва. “Московский Парнас”, 1999.

Впервые переведены на русский язык все фольклорные записи шаманских ритуальных текстов бурят XIX в., собранные великим бурятским просветителем М. Н. Хангаловым (1858–1918) в Иркутской губернии.

ДВУЯЗЫЧНЫЕ ИЗДАНИЯ ЭПОСА:

“КАН-КЫС” тувинское богатырское сказание, авторская версия Вл. Серен-оола. Русский стихотворный перевод с параллельным тувинским текстом. Кызыл. 1992.

“ЭЛЕ — ХРАНИТЕЛЬ ЭДЕКА”, эвенское сказание, авторская версия В. Кейметинова (Баргачана). Русский стихотворный перевод с параллельным эвенским текстом. Якутск, 1993.

Все книги осуществлены при научной консультации, научном редактировании, в тесном взаимодействии с сибирскими фольклористами, этнографами и историками культуры народов Сибири. Все книги эти стали библиографическими редкостями сразу по выходу в свет.

ЖУРНАЛЬНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ ЭПОСА:

ДЕТИ ВЛАДЫКИ ЯБТА САЛЯ — первый поэтический перевод ненецкого сказания в авторской версии ненецкой поэтессы и фольклористки Любови Нснянг. Журнал “Север” № 10, 1988.

ЭЛЕ — ХРАНИТЕЛЬ ЭДЕКА — первый поэтический перевод эвенского сказания, вариант сказителя В. Захарова в обработке эвенского поэта В. Кейметинова… Журнал “Север”, № 4, 1989.

ЭР СОГОТОХ — поэтический перевод якутского сказания об исходе народа с Байкала на Лену. Авторская версия Народного поэта Якутии И. Гоголева. Журнал “Полярная Звезда”, № 3, 1990.

ПЕСНЬ СТАРЦА ИЗ ТЭГИ — первое хантыйское сказание в художественном поэтическом переводе. Запись Йожефа Папай (1890-х годов) в устье Оби. Журнал “Север” № 12, 1990.

АТАЛАМИ — СЫН ЛОШАДИ — первый поэтический перевод долганского сказания. Запись А.А. Попова (1931) и П. Ефремова (1960-е годы). Журнал “Полярная Звезда” № 1, 1992.

ИДИЛВЕЙ — первое юкагирское сказание в художественном поэтическом переводе. Авторская версия юкагирского поэта и ученого Улуро Адо. Журнал “Полярная Звезда” № 4, 1992.

ПОДГОТОВЛЕНЫ К ИЗДАНИЮ И ЖДУТ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКИ:

«АНТОЛОГИЯ ФОЛЬКЛОРА СИБИРСКИХ ТАТАР»: песни. байты, токмаки, дастаны, сказки из собраний академика В. Радлова, Ф. Ахметова и др. Стихи и проза.

“КРУГОБАЙКАЛЬСКИЕ СКАЗАНИЯ" — эпос и мелкий фольклор всех народов, живущих вокруг Байкала.

“СКАЗАНИЯ НАРОДОВ СЕВЕРА" — эпос и мелкожанровый фольклор всех народов Севера Западной и Восточной Сибири.

“СКАЗАНИЯ СИБИРСКИХ КАЗАКОВ" — землепроходческий эпос Сибири.

“ПОЭЗИЯ СИБИРСКОГО ЯЗЫЧЕСТВА" — переводы ритуальных шаманских текстов народов Сибири из собрания акад. В. Радлова, священника В. Вербицкого, М. Хангалова, В. Серошевского, В. Ионова, И. Худякова, Н. Катанова, С. Майнагашева, Н. Дыренковой и др.

“СИБИРСКИЙ ЭПОС” — 60 героических сказаний всех народов Западной и Восточной Сибири в 3 томах.

ВЕЛИКИЙ ГЭСЭР

Книга издана на средства из избирательного фонда кандидата в депутаты Государственной думы РФ Сергее Семеновича Босюлова.

Ответственный за выпуск В А. Устинов

Редактор — Т. В. Лунева

Корректор — Е. М. Устинова

Компьютерный дизайн, верстка, оригинал-макет — О. А Власова, А А. Погодин

Лицензия ЛР.4 071$63 от 14.05.99 г.

Примечания

1

Тэнгри (тэнгрий, устар. тэнгэрин; от тюрко-монгольского “тигир” или “тенгнр” — Небо, как верховное мужское начало, божество) — небесное антропоморфное существо высшего порядка, олицетворенное божество, вступающее в общение, а также в родственные отношения с людьми; более упрощенное — небожитель. А. У. —“У предков бурят каждое небо было живым существом — небожителем. Поэтому слово “тэнгри” в ульгэрах имеет два значения: небо и небожитель”. (Отсюда и далее цитаты из комментариев А.И. Уланова к первому научному изданию сказания “Абай Гэсэр” П. Петрова даются в кавычках после его инициалов. — А.П.)

2

Хан Хирмас (в оригинале — Хан Хирмас тэнгри, где Хан — составная часть имени. Варианты: бурятск. Хурмаст, Хормуста-хан, Хан Хюрмас; тувинск. Курбусту; манчжурск. Хормусда. Восходит к согднйск. Хурмазта, др, — персидск. Ахурамазда, пехл. Ормазд) — верховное небесное божество бурятского шаманского пантеона, громовержец, глава рода или старейшина добрых западных тэнгри. Опуская часть имени “тэнгри”, здесь мы заявляем наш принцип адаптации составных имен эпоса к русскому стиху перевода, что будет осуществлен и далее по тексту. См. об этом также в предисловии "От переводчика”.

3

3аса Мэргэн (в орнг. — Заса Мэргэн хубуун) — небожитель; эпитет “хубуун”, как составная часть героического имени, несет значение “парень”, “сын”, “удалец”, “молодец”. В некоторых вариантах Гэсэриады “хубуун” входит и в эпическое имя самого Гэсэра.

4

Саган Бургэ (бургэ — лука седла; букв. — Белая Лука) — мифическая небесная гора.

5

Бэлигтэ (в ориг. — Бухэ Бэлигтэ, Бухэ — букв, силач) — второй сын Хан Хирмаса. небожитель. Под этим именем он спускается на землю, чтобы получить там еще два имени, в том числе и окончательное — Гэсэр. О том, как он заслужил звание “Бухэ”, см. ниже по тексту.

6

Xахар (в ориг. — Хабата Хахар) — третий сын Хан Хирмаса, в эпосе бездействующий.

7

Эсэгэ Малан (в ориг. — Эсэгэ Малаан) — прародитель, предок добрых западных тэнгри, в эпосе бездеятелен, но в шаманской поэзии занимает значимое место.

8

Эрэ Юрин (эрэ — мужчина) сын Хаи Хирмаса, в эпосе бездеятелен.

9

Сутэ Баян — богатый парами, Сурэгтэ Баян богатый сталями, Бударгы Саган — богатый дождями; все три тэнгри осознавались предками современных бурят, как нужные людям.

10

Манзан Гурмэ — родоначальница, непререкаемый глава небесных тэнгри, в эпосе активно действующее верховное женское божество.

11

Шутэгтэ (в ориг. Шубэгэнэ Шутэгтэ) имя и роль этого небожителя всегда заслоняется Манзан Гурмэ.

12

Бурхан — в эпосе обозначение будды, вообще небожителя.

13

Наран Дулаан (букв. Солнечно-теплый) — один из главнейших персонажей бурятского фольклора, добрый тэнгри.

14

Сэгэн Сэбдэг (в ориг. Сэгээн — голубой, Сэбдэг — ледяной, обледенелый) небожитель, нейтральный сосед западных и восточных тэнгри, живущий между ними.

15

Сахидаг — одна из небесных мифических гор.

16

Атай Улан (букв. Шибко коварный) — глава восточных небожителей, в эпосе выступает активным персонажем.

17

Шуса Улан (Кроваво-красный), Ухэр Баян (Богатый скотом) — перечень восточных тэнгри у сказителя далеко не полон.

18

Xара Манзан бабушка — видимо, образ женского верховного божества, противопоставленного бабушке Манзан Гурмэ западных тэнгри; в эпосе бездействует.

19

Саган Хасар, Шapa Xacap, Хара Хасар — по значению цвета в первой части имени (белый, желтый и черный) определяются соответственно: хороший, плоховатый и плохой. Это же правило можно распространить и на другие имена эпических героев, куда составной частью имени входит цвет, как характеризующий эпитет.

20

Наран Гохон (Солнечная Гохон) — дочь западного Наран Дулаан тэнгри, прародительница добрых небожителей и героев; персонаж многих других бурятских ульгэров, с ней связано благополучие и счастье как небожителей, так и людей.

21

Книга Судеб (по-бурятски: “заянай ном") — непременный атрибут героического эпоса, священная книга, где собрано заповедное знание о прошлом, настоящем и будущем всех людей и всего на свете. В тюрко-монгольском эпосе известна и как Гадательная, Материнская или просто Священная книга; в бурятских ульгэрах ею пользуются не только небожители, но и земные люди.

22

Белый жаворонок — белый цвет в тюрко-монгольской мифологии признак святости, благородства, избранничества, иногда чудотворства.

23

Саадак — походный или боевой чехол для лука и стрел.

24

Лук-манзан (в ориг. манзан-лук; "манзан" здесь значит: в черную крапинку) — этим эпитетом обозначается особенное, богатырское оружие героя.

25

Молочная пенка — одно из почетных угощений, подается только дорогим гостям.

26

Батор (в ориг. баатар) — то же что богатырь. В эпосе — силач, воин на службе у военачальника или правителя.

27

Хара зорхон (букв. Черное, или мощное, заостренное) — в эпосе относится к особому копью героев и небожителей, определение которого можно перевести и как “карающее зло”.

28

“Проткнул печенку” — образное выражение, означает то же, что “поразил в сердце”. У бурят печень считалась главным органом.

29

У сказителя введено понятие “замби” — земля, место обитания. Возникает многочтенне: мир людей, таким образом, с точки зрения обитателей Неба, будет “нижним замби”, но и подземный мир, с точки зрения людей, тоже получается “нижним замби”. чтобы избежать в дальнейшем путаницы и для облегчения читателю понимания мест действия героев, мы применяем здесь обычное для тюрко-монгольского эпоса деление Вселенной на три мира, но с поправкой на традиционные бурятские представления: Верхний замби — обиталище небожителей, Средний замби — мир земных людей и Нижний замби — место обитания мертвых душ и подземных злых духов.

30

Прокусил загривок — в эпосе конь героя-победителя непременно стремится расправиться с конем побежденного, чтобы избежать возрождения врага и мести с его стороны.

31

Шарайд (от шара — желтый) — мифическая местность.

32

Саган Гэрэл — в оригинале у всех трех братьев к первому имени Саган, Шара и Хара соответственно прибавлено второе — Гэрэлтэ, которое нами в переводе адаптировано к стиху.

33

Шараблинские — в других версиях: шарагольские. Скинутые с неба тэнгри и на земле становятся носителями зла.

34

Шара далай (букв. Желтое море) — мифическое море в эпосе.

35

Саган Хирмос (Белый или Святой Xирмос) — бездействующее наивысшее божество; отец властелинов западного и восточного неба, в этом ульгэре оказавшихся братьями.

36

Хонин Хото — мифическая страна злых чудовищ.

37

Гал Дулмэ (в ориг. Гал Дулмэ-хан — букв. Огненное пламя) — один из древнейших эпических образов, олицетворяющих разрушительную силу огня.

38

Насаранги (в ориг. вариант: Насарай тэнгри) — один из злых небожителей.

39

Архан — чудовище, стремящееся поглотить солнце и луну.

40

Лосон дал ай (в ориг. варианты: Лосото, Лобсон, далее — Уга Лосон) — Хозяин моря и вообще всех вод, могущественное божество.

41

Гора Сумэр (Сумбэр) — мифическая гора тюрко-монгольской космогонии, стоящая в центре земли.

42

Орголи Саган (букв. Рогатый белый зверь) — Хозяин тайги и вообще лесов.

43

Сторона за страною смерти — мифическая местность в эпосе.

44

Ширэм Мината — злой дух с железным кнутом, живет в мифической стране по ту сторону земли (страны) смерти, один из самых страшных существ в эпосе.

45

Абарга Сэсэм (в ориг. Абарга Сэсэн мангадхай; Абарга — исполин, Сэсэн — умный) — одно из чудовищ бурятского эпоса. “В монгольской ‘Тэсэриаде” Абарга Сэсэну соответствует черно-пестрый тигр” (А. У).

46

Мангадхай (от монг. мангус — чудовище) — антропоморфный, обычно многоголовый персонаж бурятского эпоса, всегда враждебный человеку. По иным версиям, мангадхай — иноплеменник, потому принимает черты и повадки не свойственные бурятскому типу человека и его поведения.

47

Три Енхобой — сестры-мангадхайки, вредоносные существа, хранительницы душ своих родственников и соплеменников.

48

Лобсогой (в ориг. вариант имени: Лобсогодой черный мангадхай) — иноплеменник. А. У — “Образ Лобсогоя относится к древнейшим в эпосе бурят. Лобсогой в эхирит-булагатских ульгэрах бывает вооружен широким топором и дубиной”.

49

Морэн (в ориг. Морэн гол) — мифическая местность.

50

Мунхэ далай — Вечное море, мифическое море в эпосе.

51

Xатан (в ориг. Хатан гол; здесь, возможно, от одного из значений “хатан” царственная) — мифическая местность, в ульгэре — долина, где располагались земли Гэсэра. См. также примеч. 12 к главе 15.

52

Xара далай (букв. Черное или Могучее, Огромное) — мифическое море в эпосе.

53

Найжан (в ориг. Найжан гол) — мифическая местность.

54

Тугэшинские ханы — три тибетских хана.

55

Дэгэл — верхняя одежда, род халата.

56

Саргал нойон (в ориг. Саргал нойон хан; нойон — господин, но может быть и глава рода) — будущий земной дядя и приемный отец Гэсэра, воспитавший его с младенчества.

57

Стрело-синей масти (букв, стрело-синий конь) — небесный оттенок масти коня, а также характеристика: быстр как стрела.

58

Хара Сотой (в ориг. Хара Сотой хан) — младший земной дядя Гэсэра, отрицательный персонаж.

59

Сэнгэлэн (в ориг. Сэнгэлэн хан) — земной отец по второму рождению Гэсэра. А. У. — “У бурят считается счастливым и богатым тот, кто имеет много детей”.

60

Шарагшахан — в эпосе чаше шаманов действуют женщины-шаманки, представительницы раннего шаманства, корнями своими уходящего в матриархат.

61

Прятать снятую (священную) отцовскую арбу (телегу) — образное выражение. А. У. — “поправлять проступок отца”.

62

Саган далай — здесь, как далее Шара и Хара, соответственно: белое (священное), Желтое (недоброе) и Черное (могучее) мифические моря бурятского эпоса.

63

Хухэ далай (Синее или Голубое) — мифическое море в эпосе.

64

Красный камень задай (от “зада” — непогода) — мифический камень, может выступать в роли молнии. А. У. — “Такое же древнее оружие, как и волшебные палочки, шерстобитные прутики. Его также, раздробив зубами, могут выбрызнуть изо рта на явления природы, во время борьбы с огнем, с морозом или зноем”.

65

Дашь… девицу Наран Гохон? — Одно из многих условий, выдвинутых Бэлигтэ своему отцу перед схождением с неба. А. У — “Сама Наран Гохон — как дочь солнца — связана с благополучием жизни на земле и превращается в жаворонка — благовестителя счастья. Все это достаточно сильно подчеркивает характер “миссии” Гэсэра на земле”.

66

Элистэ (букв. Песчаная) — мифическая гора в эпосе.

67

Страна Жаворонков (в ориг. Бульжамуртьш орон) — мифическая местность.

68

Мульсэтэ далай (букв. Ледовитое море) — мифическая местность в эпосе.

69

Снег с сорочью лапку — Образное выражение, значит: неглубокий.

70

В быту сибирских тюрков и монголов был принят лунный календарь, и, кстати, возраст человека исчислялся не от момента рождения, а от его зачатия.

71

Родиться по мере золотой — Иносказание, означает, что ребенок появился на свет, как полагается: нормально.

72

А. У. — “В отличие от Гэсэра, данные ему спутники живут на небе. Они лишь по мере необходимости спускаются на землю, поэтому, вероятно, второе рождение их на земле является не полным — рождаются чудесным образом только их души”.

73

Земля хромых злых духов — мифическое место, по-видимому, в Нижнем замби эпоса.

74

С огоньком в глазах — То есть выдающегося ребенка.

75

Тамарнсковый — речь явно идет о ручке кнута; тамариск — род кустарника, растущего на солончаковых землях степей и полупустынь.

76

Лончак — сиб. годовалый жеребенок.

77

Обычай отдавать детей на воспитание в семьи родственников сохранился среди бурят и до наших дней.

78

Алтан Шагай (букв. Золотая Лодыжка) — батор Гэсэра. а также главный герой малых сказаний, широко распространенных в разных вариантах, где он выступает как бесстрашный воин, мудрый правитель, защитник своего народа. По преданиям, на каждого из тридцати трех баторов Гзсэра в устно-поэтическом своде гипотетической, первородной “Гэсэриады” существовало отдельное героическое сказание, записаны же — единицы Например, ольхонская сказнтсльская версия переведена нами. См сказание "Алтан Шагай", Восточно-Сибирское книжное издательство, Иркутск, 1982. — А.П.

79

Мунгэн Шагай (букв. Серебряная Лодыжка) — один из героев бурятского-эпоса.

80

Сопляк Нюргай (в ориг. Соплячок) — как персонаж, встречается и в других бурятских сказаниях. В эпитете "Сопляк" нами усматривается отзвук древнего обычая давать ребенку неблагозвучное или отталкивающее, так называемое охранительное имя, чтобы смалу защитить от злых духов.

81

Мать — здесь имеется в виду жена Саргал нойона, а не настоящая земная мать мальчика Наран Гохон. Женщины в старинном бурятском обиходе назывались не по именам, а описательно: жена брата, например, мать моих детей и т. д.

82

Китайские посевы — может быть, посевы древних китайских колонистов, но допустимо, что речь идет вообще о хлебе, который буряты, исконные мясоеды, сами стали сеять поздно.

83

Обычай погребальный — сожжение в праздничной одежде с оружием и конем, как свидетельствуют данные археологии, являлось одним из древнейших видов похорон воина.

84

Турушхэй-хан (в ориг. Туруушхэй Богдо-хан) — в старину не разрешалось брать невест из своего или близкого рода; в эпосе иногда невесту выискивают но Книге Судеб, и зачастую герои едут свататься на край земли, добывать невесту в поединках, а то и в межродовых сраженьях.

85

Яргалан (в ориг. Тумэн Яргалан, в других версиях сказания — Джаргалан) — эпическое имя красавицы.

86

Свой огонь, что вез… — Предки бурят при перекочевках возили с собой угли для костра или нового очага.

87

Архи (также “арахи”) — водка одинарной перегонки.

88

В путь… с женою отправляться — По древним обычаям, женитьба завершается свадебным пиром у родителей жениха.

89

Золотой барабан… — А. У. — “В других бурятских ульгэрах бьют в золотой бубен. Барабан, вероятно, позднейшая замена бубна”.

90

Уланай — хан (в ориг. Улаанай Богдо-хан) — эпическое имя, по звучанию парное соответствующему персонажу (см. Турушхэй Богдо-хан).

91

Урмай Гоохон — эпическое имя красавицы. Здесь, применительно к стихотворной строке, двойное “о” в имени Гоохон не стянуто в одинарное ударное, а оставлено таким, как в оригинале.

92

Три Соржо (в ориг. Три Соржо ламы; соржо — наместник ламаистского храма-дацана) — здесь ламы, будучи еще и прежелтыми осами-убийцами, выступают как отрицательные персонажи. А.У. — “Западные буряты плохо знают ламаизм. Те роды, например, хонгодоры, которые знали его, будучи еще в Монголии, или зунгары в Ойротии, за несколько сотен лет жизни с бурятами-шаманистами уже многое позабыли. Этим объясняется присутствие трех соржо лам. Они отрицательные персонажи (стараются испить кровь героя)”.

93

Сундулат — сибирское понятие, видимо, бурятского происхождения: езда вдвоем на одной лошади.

94

Шелковая нить — этот волшебный предмет встречается и в других ульгэрах, на небесных нитях в некоторых случаях держатся души героев, по шелковым путеводным нитям персонажи эпоса находят искомое в тайге и в горах.

95

Крылатый конь — у героев-небожителей в бурятском эпосе обычно два коня: для езды по земле и по небу. А У. — “Бухэ Бэлигтэ получает двух коней: земного вещего гнедого коня и крылатого сивого коня”. Похож обычай тюркского эпоса, когда герой имел три коня: для битв, для охоты и для домашней работы и перекочевок.

96

Абай Гэсэр — здесь новоявленный герой просто и буднично спускается с поднебесной горы в земной мир. В тюрко-монгольской эпическом традиции герой, достигший возраста воина, получает от старейшины или от небожителей свое мужское имя, в которое входит и кличка коня, при этом герой обретает также волшебное оружие. Подвиги Сопляка Нюргая дают тому основание, но сказитель опускает обряд инициации — посвящения в мужчины, воины. Кстати, в других версиях ульгэра полное мужское имя у героя — Абай Гэсэр Богдо хан (ср. с именами отцов его двух первых жен), что вроде бы предполагало сказительский рассказ, почему он все-таки заслужил носить и кто ему дал такое пышное имя.

97

Алтай и Xухэй — здесь мифические местности, но в эпосе могут обозначать родные края героя или баторов, а также особо благодатные уголья для пастьбы или охоты.

98

Небо — по древней тюрко-монгольской космогонии считалось, что Небо — это мудрое мужское начало, верховное божество, кстати, связанное с Землей, как с женским началом. Здесь и далее обозначенные заглавной буквой Земля и Небо употребляются именно в их божественном значении.

99

Черная коса — в старину у бурят мужчины носили косу.

100

Баян Хангай (букв. Богатый Обширный) — здесь собственное имя В древности, по-видимому, был духом-Хозяином мифической местности или нагорья Хангай в Монголии. В мифологии это Покровитель тайги и ее обитателей, а также антропоморфный персонаж эпоса.

101

Бухэ — силач, здесь — почетное звание, но нраву завоеванное и состязаниях.

102

Гал Дулмэ (в ориг. Гал Дулмэ хан — букв. Огненно-пламенный хан) — один из вредоносных восточных злых духов.

103

Абарга Сэсэн (в ориг. Абарга Сэсэн мангадхай) — пятнадцатиголовое чудовище, антропоморфный фольклорный персонаж, олицетворяющий враждебного иноплеменника.

104

Алма Мэргэн (в ориг. Алма Мэргэн абхай) — дева-воительиица, дочь Хозяина вод.

105

Тарасун — вид слабого молочного вина.

106

Уга Лосон (в ориг. Уга Лобсон хан, выше и далее он же — как Лосон) имя и титул Хозяина вод, могущественного божества, обладающего невероятной силой.

107

…прожил три года… — По древним обычаям, восходящим к матриархату, муж должен был после свадьбы какое-то время прожить и роду жены.

108

…дитя с косою… — То есть девочка, возможно и описательное, непрямое называние, чтобы злые духи не узнали настоящего имени ребенка и не причинили бы ему вреда.

109

…бросила в очаг немного жир а… — Согласно древнему обычаю, молодая жена, вступая в дом мужа, должна угостить Хозяина огня и домашнего очага, как новая хозяйка юрты.

110

Xатан (букв, госпожа) — здесь: хозяйка дома. Кстати, далее в оригинальном тексте сказания к именам всех трех жен Нюргая, а впоследствии Гэсэра, вместо определения “абхай” — девица, добавляется “хатан” — в значении: замужняя женщина. См. также примем. 3 к главе 6.

111

Бударгы Саган (в ориг. Бударгы Сагаан тэнгри — букв. Рассыпающийся Белый тэнгри) — покровитель дождя и снега. См. выше.

112

Буйдэ Улан (в ориг. Буйдэ Улаан батор) — “улан” может быть определением человека: сильный, могучий, рыжий, загорелый. Бомбохин — значение имени не установлено.

113

Сутэ Баян (в ориг. Сутэ или Суйтэ Баян тэнгри) — богатый парами (туманами) тэнгри. См. выше.

114

Саган Бургэ (в ориг. Сагаан Бургэ батор) — Батор Белая Лука (о седле).

115

Эржэн Шулма (в подстр. переводе и комментариях: Эржен Шулма батор; Шулма — здесь в значении: дерзновенный) — эпическое мужское имя. У сказителя, кстати, персонаж далее выступает как Эржэн Шуумар батор, см. примеч. 2 к главе 42.

116

Эрхэ Манзан (в ориг. Эрхэ Манзан Батор; Эрхэ значит, проворный) — эпическое мужское имя.

117

Нэхур Нэмшур (в ориг. Нээхуур Нэмшэн или Нээмшуур) — букв. Лечащий Лекарь, причем “нэхур” — позднейшее образование от русского “лекарь”.

118

Эрэ Хонгор — (букв. Обаятельный Мужчина) — эпическое мужское имя.

119

Ордо — здесь и дворец, и ставка, и основное жилье.

120

Орголи Саган — о нем см. главу 5. Личные песни (и монологи) Орголи Сагана, одного из земных превращений злого небожителя Алай Улана, даны нами в том же стихотворном размере, что и песни самого Алай Улана (см. выше) и всех его превращений, олицетворенных в виде духов (см. далее).

121

Воинственный клич в эпосе говорит о силе и мощи героя.

122

Жилка (букв. основное белое, в подстрочном переводе — прожилка) — У чудовищ в эпосе жизнь, а также синоним ее — душа, скрыты или в птичьем яйце, или в острие иглы, или в третьем глазу, или, наконец, в одной из прожилок тела. Герои иногда подолгу и с большим трудом разгадывают загадку бессмертия злого духа.

123

Абарга Могой — букв чудовищно огромный змей.

124

Далее следует подробнейшее описание пиршества, подачи яств и прочее, что во всей полноте и неоднократно уже было передано выше. Потому здесь мы, чтобы не утомлять читателя, ограничились лишь кратким пересказом событий.

125

Специально режут овцу для почетного гостя; здесь Хара Сотой подразумевает важное событие; свою женитьбу на Яргалан.

126

Седые волосы — символ старшинства, мудрости, то есть должны бы вызывать почтение.

127

Альбан (вар. альбин) — здесь: злой дух.

128

Мангадхай (от монг. мангус — чудовище) — антропоморфный, обычно многоголовый персонаж бурятского эпоса, всегда враждебный человеку. По иным версиям, мангадхай — иноплеменник, потому принимает черты и повадки не свойственные бурятскому типу человека и его поведения.

129

По солнечной земле — образное выражение. А У. — “Так высказывает Тумэн Яргалан свое убеждение, что, совершая хорошее дело, несмотря ни на что, будет гордиться собой, не будет запятнана”.

130

Сердце серо-пестрое — образное выражение, значит: нежное, чувствительное.

131

Волчьи думы затаив и т. д. — образное выражение, значит с великой решительностью.

132

Долины Сорок, Воронов и Волков — триединое испытание для героя, традиционное в эпосе. Здесь это ступени самопожертвования Яргалан ради Гэсэра.

133

Голубые волки (в ориг. хухэ шоноод) — здесь мифические зооморфные персонажи. Возможно, это “кек-тюрк” — самоназвание одного из тюркских племен Средневековья.

134

В интересах читателя здесь действия Абарга Сэсэна мангадхая даются расширенно, подробнее, чем у сказителя.

135

В Долниу Полки и далее: в Долину Кровати, в Долину Мешка… — (по аналогии с Долиной Седла и т. д. — см. выше) игра слов, ироническое иносказание; здесь жена Хара Сотона намекает Гэсэру, где именно в жилище прячется ее муж.

136

Один конец ухватить — значит, напасть на след.

137

Мэргэн — здесь в значении: воин-лучник.

138

Хангайская стрела (Хангай — горная местность в Монголии, в тюрко-монгольском эпосе эпитет “хангайскнй" обозначает нечто волшебное, заветное, особенное) — здесь в смысле: могучая, наделенная особой силой стрела. Кстати, и эпитет “черная” (хара) носит значение: мощная, сильная.

139

Шараблинские ханы, долина Шарайд… — см. примечания 4–5 к главе 3.

140

Эрхэ Тайжа (Эрхэ — букв баловень, любимчик; Тайжа — титул сына правителя) — составное эпическое имя, обычно отрицательного персонажа.

141

Урмай Гоохон — см примеч. 2 к главе 12.

142

Ганга Зада — мифическая птица огромной величины, традиционный персонаж бурятского фольклора.

143

Бирооза — имя персонажа, как видно, заимствовано из монгольских версий сказания о Гэсэре. где военачальником часто выступает некий Бироцза.

144

Ерголдой Мэргэн (букв. Ерголдой Мэргэн батор) — букв. Шестипалый стрелок.

145

Маньялай Саган (в ориг. Саган Маньялай батор — составные части имени переставлены нами применительно к стихотворному размеру) — букв. Белый Маньялай.

146

Тарбаган — бурятское название крупного сурка.

147

Пользуясь своим священным знаньем — Хара Сотон намекает на то, что прежде Саргал изучал врагов, глядя через кнут [?] и лук.

148

Будайский колчан — с особой серебряной отделкой.

149

Как говорилось выше, отец Алма Мэргэн — повелитель вод Уга Лосон.

Орголи Саган — о нем см. главу 5. Личные песни (и монологи) Орголи Сагана, одного из земных превращений злого небожителя Атай Улана, даны нами в том же стихотворном размере, что и песни самого Атай Улана (см. выше) и всех его превращений, олицетворенных в виде злых духов (см. далее).

150

Девице (так в оригинале) — надо понимать, что за обладание плененной Урмай Гоохон, теперь уже как за невесту, то есть как бы за девицу, начинают бороться все три шараблинских хана.

151

Квадрат и круг — А. У. — “Мотивы изображения квадрата и круга с тем же назначением, что и здесь, часто встречаются в бурятском эпосе и отражают древний обычай охотничьих племен.

152

Выпуклое ровняет… вогнутое прогибает… — А.У — “Игра слов, так говорится о производстве лука из рогов”.

153

В подстрочном переводе: "у дочки глаза повернув”.

154

Во вражде с Гэсэром, в заклинании Алма Мэргэн и в ее обращении с дочерью следует видеть отзвук победы патриархата над матриархатом — эпос, как народная память, эти процессы закрепляет в поэтических образах.

155

Мука огненная — здесь действия Гэсэра (троекратное окунанье в костер) скорее походят на древний обряд очищения огнем.

156

Сарана — сиб. лилия-саранка, многолетнее растение, корни которого съедобны, мука из них годится для приготовления лепешек.

157

Олзобой — букв Найденыш.

158

Унты — сиб. сапоги на мягкой подошве.

159

Ганга Бурэд (в ориг. Ганга Бурэд хан) — эпическое имя положительного героя.

160

Как видно, во время исполнения ульгэра здесь образовался временной перерыв, и поэтому сказитель прибегнул к подробному изложению предшествующих событий. Полагая, что они еще свежи в памяти нашего читателя, мы ограничились кратким пересказом.

161

Шодорой (в ориг. Шодоорой Мэргэн батор, видимо, от “шодойхо" — поднимать хвост торчком) — здесь имя богатыря подобрано созвучно с кличкой его коня.

162

Здесь по воле сказителя Шодорой начинает выступать под именем Зодой Мэргэна, далее он принимает то свое прежнее имя, то новое. Во избежание путаницы даем персонажу возможность оставаться Шодороем на все время его действия в сказании.

163

Шумар (в ориг. Манзан Шуумар батор) — герой и других бурятских ульгэров. Здесь он выступает батором отрицательного персонажа, олицетворяющего силы зла, а те обычно своих баторов не имеют. Видимо, на какой-то стадии развития эпоса мифические чудовища (например, Гал Дулмэ) стали восприниматься как враждебные ханы — отсюда у них соответственно появляются собственные баторы и войско.

164

Здесь сказитель вкладывает в уста Нэхур Нэмшура пространное изложение событий, случившихся до и после земного превращения Гэсэра Мы ограничились лишь конспективным пересказом их, а дотошный читатель может обновить свое знание, обратившись к первым главам ульгэра.

165

У сказителя нет пояснений, каким образом прежде убитый Саргал нойон, голова которого попала на небо в руки бабушки Манзан Гурмэ, затем ожил и появился на земле в своем прежнем обличье. Видимо, здесь пропуск в рассказе или в записи.

166

В оригинале: жилетка — как позднейшая замена “самсы”, то есть рубашки.

167

Образное выражение, сродни русскому: “поймать свою удачу”.

168

Xолбо — сросшаяся гора.

169

Эржэн Шулма — здесь у сказителя этот исключительно меткий батор Гэсэра, ездящий на кроваво-красном коне, начал выступать под именем Эржэн Шуумара. Во избежание путаницы, здесь и далее оставляем его под прежним именем. См. примеч. 5 к главе 16.

170

Иргай и Ширгай — парные, служебные персонажи, в эпосе их имена обычно рифмуются. См. ниже: Айзай и Музай.

171

О Насаранги, Архане и Лосоне см. примеч. 3–5 к главе 5.

172

Шумар — старший из баторов Гал Дулмэ. О нем см. примеч. 3 к главе 39.

173

Золотой жребий — в оригинале он сказителем обозначен русифицированно: “алтан жээрэб”.

174

Продолжить враждовать отцовскою враждою., и т. д. (в подстрочном переводе: “за отцовскую вражду со враждой”) — Эти поэтические формулы связаны с кровной местью.

175

Силою плеча (плеч) — иносказание, значит: в единоборстве.

176

В оригинале “жэмэс” — плод, ягода; второе значение слова (с поправкой на примечание к подстрочному переводу — брусника) считаем предпочтительней.

177

Хангайская стрела — см. выше примем. 2 к главе 25.

178

Хиралжан — мифическая гора.

179

Возлюбленным… стать не можешь… — Заса Мэргэн в земной своей жизни перевоплотился только душой, сам же он, как небожитель, не может соединиться с земной женщиной. То же касается баторов в этом сказании: все они являются сыновьями небожителей, и на них также распространяется запрет. Возможно, здесь влияние баторства, как своеобразной воинской касты, гвардии Гэсэра, что сравнимо, например, с похожими порядками у казаков в Запорожской сечи.

180

Десять месяцев не пробыл — Младенец негодует, что ему не дали провести в лоне матери положенный срок по лунному календарю, то есть сделали его недоноском.

181

В подстрочном переводе: "до возмужания рожденного сына…" — традиционная формула кровной вражды, то есть намерение мстить и потомкам.

182

Семь небесных кузнецов (в иных ульгэрах, в легендах — семь звезд Большой Медведицы; олицетворенные в кузнецах, они могут спускаться на землю) — мифические персонажи, всесильные помощники небожителей и героев эпоса.

183

Здесь по воле сказителя появляется новый персонаж без имени (в ориг. Сагаан баатар — Белый богатырь). Чтобы избежать путаницы с другими баторами, носящими в имени эпитет “Саган”, мы в переводе заменяем “батор” на близкое по значению понятие “мэргэн” — меткий стрелок, витязь. Кстати, багор обязательно должен кому-то служить, а мэргэн — человек более независимый. В некоторых ульгэрах Белый богатырь (батор) действует, как посланник небес, в некоторых соотносится с посланником белого (русского) царя. Ниже, во вставном эпизоде, он выступает как Саган Мэргэн — персонаж, композиционно не связанный с основным сюжетом ульгэра.

184

Xухэй и Алтай — см. примеч. 3 к главе 14.

185

Саган Мэргэн — см. примечание 1 к гл. 46.

186

Лобсогой (в ориг. Лобсогой хара мангадхай, где "хара" можно перевести и как сильный, и как черный, и как очень плохой) — антропоморфный образ иноплеменника, враждебного людям чудовища. О нем и его сестрах — трех Енхобой — см. также примем. 12–13 к главе 5.

187

Ашурай (в ориг. вариант: Асуурай шара мангадхай — от санскритск. Асури) — здесь эпитет “шара" мы переводим, как рыжий, напоминая, что желтый цвет в характеристике — это признак отрицательного персонажа.

188

Енхобой делает чашу из чулка со своей правой ноги, а ноги женщины, по древним поверьям, имели осквернительную силу.

189

Дацан — ламаистский храм.

190

Даянша (букв, созерцатель) — странник-лама, святой человек.

191

Наилучшим человеком — Образное выражение, значит: близким, нареченным, имеются в виду брачные отношения.

192

Отголосок не только обычая старшинства в бурятском роду, но и матриархата, порою хорошо сохранившегося и представленного в эпосе.

193

Мотив превращения Гэсэра в осла встречается и в иных вариантах этого сказания, а также в других бурятских ульгэрах с другими персонажами. Но лишь в одном варианте сказания о Гэсэре, записанном от М. Имегенова, герой преображается в коня.

194

ДолинаТрех Дибе — по-бурятски значение “Дибе” нам установить не удалось. Предположительно, “Три Дибе” по аналогии с тюрко-монгольскими стереотипами, может означать тройственный военно-племенной союз — эль. Дибе — возможно, от тюркск. дьебе, джебе: боевое копье.

195

По три поля — в ориг. русифицированное и позднейшее напластование: “по три сотни десятин”.

196

Айзай и Музай — дети небожителей в играх своих и поведении похожи на земных детей; здесь видна характерная для тюрко-монгольского эпоса парность и подрифмованность имен персонажей, действующих одновременно (например, Арнай и Чарнай — герои алтайского сказания "Алтай Буучай” А. Калкина и др.).

197

Небесные швы — в бурятской народной космогонии это Млечный Путь.

198

Xатун — здесь: госпожа, а также обязательная приставка к имени замужней женщины, хозяйки дома или ханства.

199

У сказителя о пятналцатиголовом мангадхае — “голову его прострелив и на копье воздев" (подстр. перевод).

200

Шулма (сравнимо с тувинск. “шулбус”, алтайск. “чулмыс") — злой дух, иногда когтистый и косматый оборотень, всегда враждебный людям.

201

Ширэм Мината — могущественный злой дух сказаний о Гэсэре, живущий за пределами жизни и смерти. См. также примем. 9 к главе 5.

202

В ориг. моря соответственно: Саган далай, Хара далай, Хухэ далай и Шара далай.

203

Здесь у сказителя оговорка — “…красную палочку задай взял…" (подстр. перевод).

204

О копье хара зорхон — см. примеч. 1 к главе 3.

205

…стал отца достойным сыном… — значит, заслужил уважение, проявил геройство.

206

Шерстобитный прут — один из древних видов волшебного оружия в эпосе. Сравнимо с палкой-кожемялкой мангадхайки Енхобой (см. выше), с мешалкой кумыса и курительной трубкой персонажей тюркского эпоса.

207

В подстр. переводе: “четырех последышей мира (земли)”. Неясно, почему недобрые духи, враждебные человеку, названы последышами “мира”? Нам кажется логичным трактовать этих персонажей именно как последышей мирового зла, искореняемого ранее Гэсэром.

208

Уга Лосон (здесь в подстр. переводе: Ухан и Усан Лобсон) — оставляем имя в прежнем написании. См. также примеч. 8 к главе 15.

209

Аршан — святая или живая вода, целебный источник, место поклонения водяным духам.

210

В бурятских сказаниях сюжет приручения собаки культурным героем эпоса весьма распространен.

211

А. У: “Для чего Гэсэр получает девять драгоценностей, не говорится в ульгэре. Вероятно, он получает (их) для очищения подземного мира”. См. также примечания к главе 59.

212

Гумэн Сэсэн (в ориг. гумэн Сэсэн хан) — это эпическое имя китайского правителя часто встречается в бурятском эпосе.

213

Гумэн Гоохон — имя употребляется нам и в варианте написания аналогичном имени Урмай Гоохон.

214

Дархан (букв. кузнец) — здесь в значении: мастер, искусник.

215

Тавро — сиб. метка, здесь, по-видимому — знак мастера-изготовителя.

216

Арза и хорза — см. примеч. 2 к главе 40.

217

Пятнадцать… заповедных сокровищ — У сказителя не говорится, что это были за сокровища, и как далее Гэсэр ими распорядился.

218

Семизвездье — Семь Дарханов — бурятское название созвездия Большая Медведица.

219

Эрлэк (вариант: Эрлэн) — глава подземного мира.

220

Небесный Шов — бурятское название Млечного Пути.

221

"Восемнадцать сокровищ — Сказитель не уточняет, что это были за сокровища и каким образом Гэсэр очистил подземелья Гумэн Сэсэна. — А. У — “В ульгэре “Гэсэр” П. Дмитриева говорится, что Гэсэр в подземелье вшей — жилы вшей бросил, в подземелье мух — жилы мух, в подземелье клещей — жилы клещей бросил. Они заполнились… Следовательно, Гэсэром все восемнадцать подземелий были заполнены драгоценностями, очищены от чертей, по представлению древних предков бурят, разносчиков болезней, мора”.

222

…взял Гумэн Гоохон (в ориг. Гумэн Гоохон девицу) — Сказитель не уточняет, как произошло оживление Гумэн Гоохон и какие у Гэсэра появились права на нее. Но здесь она снова предстает девицей, то есть свободной от уз супружества с Гумэн Сэсэном, как в свое время и Урмай Гоохон, жена Гэсэра. См. примем. 1 к главе 30.

223

Скакун — здесь у сказителя почему-то действует "сивый крылатый конь", предназначенный только для поездок на небо. По этой причине мы воздерживаемся в этом эпизоде точно указывать масть коня Гэсэра.

224

Страна Тэбид (вар. Тугэд — отсюда и тугэшинские ханы, см. выше) — бурятское название Тибета.

225

Хоредой — по свидетельств) М Н. Хангалова, родоначальник бурят-хангинцев (здесь и далее — примечания А. В. Преловсюго).

226

Эсэгэ-Малан (Эсэгэ-Малан-тэнгэри) — глава западных тэнгэринов.

227

Шулма (шулмус) — злой дух.

228

Тарасун — легкое молочное вино.

229

Рогмо-гоа — собственное имя. (Здесь и далее примечания доктора филологических наук С. Ю. Неклюдова).

230

Богдо — святой, верховный, эпитет Гесера.

231

Арал-мангус — собственное имя, мангус — здесь многоголовый людоед, враг героя сказания.

232

Тюфяк — здесь употребляется как эпитет, а не деталь быта (прим. перев.).

233

Хормуста тенгрий — верховное небесное божество.

234

Владыка десяти стран (света) — то есть является государем-миродержцем.

235

Хоншим-бодхисаттвы — монгольское название буддийского божества Авалокитешвары, Хоншим — от ее китайского имени Гуань-ши-инь.

236

Нечистая еда и питье — имеется ввиду то, чем окармливает и опаивает Гесера спасенная им из мангусова плена красавица Тумен-Джиргалан.

237

Шандза — (от китайск. сяньцзы) — трехструнный щипковый инструмент, гриф которого составлен из нескольких секций.

238

Ханхан Хормос (в ориг. Ханхан Хормос-тэнгри) — глава пятидесяти пяти западных тэнгри, в эпосе — небесный отец Гэсэра. (Здесь и далее примечания взяты из комментариев кандидата филологических наук М. П. Хомонова к научной публикации сказания “Абай Гэсэр-хубун” в варианте М. Имегенова См. также комментарии к Приложениям. — А П)

239

Обернулся вороном — как видно, Гэсэр не может явиться на оскверненную силами зла землю в своем обличил небожителя, потому оборачивается вороном то есть отрицательным персонажем эпоса.

240

Священно-чистое — Гэсэр ищет достойное небожителя место и семью для своего земного рождения.

241

Шестидесяти лет… семидесяти лет… — в тюрко-монгольском эпосе поздний, долгожданный ребенок дается небом обычно старикам, как награда за благочестие.

242

Пятая луна — на пятом месяце беременности, если считать, как древние буряты, по лунному календарю.

243

Сута-нойон (в ориг. Сута-нойон-абаган) — алой и коварный дядя Гэсэра.

244

Эрхэ-Анзан (в ориг. Эрхэ-Анзан-батар) — самый младший из богатырей Гэсэра.

245

Ута-Мангил (в ориг. Ута-Мангила-батар) — самый искусный боец среди богатырей Гэсэра.

Content

ВЕЛИКИЙ ГЭСЭР

Возвращение к истокам

От переводчика

Великий Гэсэр

Запев

Пролог

1. Чудесное исцеление Наран Гохон

2. Первое посольство к Сэгэн Сэбдэгу

3. Второе посольство к Сэгэн Сэбдэгу

4. Месть Атай Улана

5. Превращения Атай Улана

6. Сошествие Бэлигтэ в Средний замби

7. Наран Гохон в Среднем замби

8. Земное рождение Гэсэра

9. Встреча Бэлигтэ со злыми духами

10. Сопляк Нюргай

11. Сватовство к Яргалан

12. Сватовство к Урмай Гоохон

13. Сопляк Нюргай и его жены

14. Явление Абай Гэсэра

15. Всадник на огнисто-рыжем коне

16. Баторы и жены Гэсэра

17. Гэсэр и Орголи Саган

18. Как делили Орголи Сагана

19. Гэсэр и Абарга Могой

20. Хара Сотом и Яргалан

21. Ненависть Хара Сотона

22. Выбор Яргалан

23. Яргалан и Абарга Сэсэн

24. Выздоровление Гэсэра

25. Сражение с Абарга Сэсэном

26. Три шараблинских хана

27. Поход шараблинских ханов

28. Предательство Хара Сотона

29. Смертные бои

30. Гибель Саргал нойона

31. Преображение Гэсэра

32. Гэсэр и Алма Мэргэн

33. Оживление воинов Гэсэра

34. Хитрости Хара Сотона

35. Поездка к шараблинским ханам

36. Явление Олзобоя

37. Наказание шараблинских ханов

38. Беда Ганга Бурэда

39. Шодорой у Гэсэра

40. Воля баторов Гэсэра

41. Явление Саргал нойона

42. В стране Хонин Хото

43. Схватка с Гал Дулмэ

44. Помощь Заса Мэргэна

45. Последыш Гал Дулмэ

46. Торжество победителей

47. Саган Мэргэн

48. Лобсогой

49. Беспечность Гэсэра

50. Гэсэр в облике осла

51. Айзай и Музай

52. Алма Мэргэн и Гэсэр

53. Поход на Лобсогоя

54. Поход на Ширэм Минату

55. Битва с Ширэм Минатой

56. Последыши зла

57. Гэсэр и стервятники

58. Гэсэр и Гумэн Сэсэн

59. Гэсэр и Гумэн Гоохон

60. Мировое древо

Эпилог

Приложения

СТАРИК ХОРЕДОЙ

ПРЕДАНИЕ О ТЭНГЭРИНАХ

М.Н. ХАНГАЛОВ У О БАЛАГАНСКОЙ “ГЭСЭРИАДЕ”

ПЛАЧ РОГМО-ГОА

ЗЕМНОЕ РОЖДЕНИЕ ГЭСЭРА

ПЕСНЯ О ЖЕНАХ ГЭСЭРА

ПЕСНЯ САРАГАЛ-НОЙОНА

ПЁОХОН ПЕТРОВ

КОММЕНТАРИИ

ПАМЯТНИКИ ФОЛЬКЛОРА И ЛИТЕРАТУРЫ НАРОДОВ СИБИРИ В ПЕРЕВОДАХ АНАТОЛИЯ ПРЕЛОВСКОГО

Примечания