Тамара Вепрецкая

Рута Майя 2012, или Конец света отменяется

Майянистам и собирателям истины по крупицам посвящается

Пролог

Октябрь 2002 года

Muévete, y el camino aparecerá.[1]

Интерьер небольшого ресторана недалеко от сокало[2] города Мериды, столицы мексиканского штата Юкатан, впечатлял. Немыслимые инсталляции и яркие росписи со сценками из мексиканской действительности покрывали стены. Там скелеты восседали на висящих мотоциклах, игрушечных лошадках, двух– и трехколесных велосипедах. Ухмыляющиеся черепа выглядывали из кабины выступавшего из стены настоящего кроваво-красного грузовика. Стройные девушки в сомбреро взирали на посетителей пустыми глазницами, скалились зубастыми челюстями и сжимали костлявыми руками скрипку и гитару.

Веселые, энергичные официанты сновали взад-вперед, охотно разъясняя посетителям особенности меню и выполняя заказы. Настоящее шоу с разжиганием священного огня и внесением объятого пламенем блюда разыгралось перед столом, где сидели два иностранца средних лет. Когда блюда были торжественно поданы, а бокалы заполнены манящим эликсиром, иностранцы вернулись к прерванному разговору.

– М-да, сомнительное заведение, – улыбнулся Игорь, мужчина лет сорока с привлекательной седой прядью в темных волосах.

– Не сомнительное, а скорее колоритное, – возразил Николай, его русоволосый визави с небольшой светлой бородой.

– А вообще город мне понравился. Особенно тот красивый проспект со старинными колониальными особняками – просто потрясающий!

– Да, Игоряш, город так и дышит колониальной стариной. Однако эти роскошные особняки сейчас принадлежат финансовым воротилам, отмывающим наркоденьги.

– Ты прав, Коля, – вздохнув, согласился Игорь. – Помнишь то изумительное здание, сильно обветшалое? Там, кажется, какие-то городские власти расположены. Да и многие другие дома в самом центре города тоже заждались ремонта.

Николай поднял рюмку с янтарной жидкостью и подмигнул собеседнику:

– Давай, Игоряш, за эту удивительную страну…

– … по рюмашке их удивительного зелья – текилы, – игриво подхватил тот.

Они выпили и некоторое время сосредоточенно знакомились с содержимым своих тарелок, изредка издавая малопонятные мычащие звуки, восторженно качали головами и снова погружались в поглощение блюд.

Молчание нарушил бородач:

– Завтра мы расстаемся. Ты так и не познакомишь меня с артефактом?

– С чем? – Игорь словно очнулся от своих мыслей.

– Как с чем? – хмыкнул Николай. – Со своим сосудом.

– Ах да, – последовал невнятный ответ.

Игорь Валентинович Ветров, российский предприниматель и коллекционер, поднял голубые глаза на друга и долго, пристально смотрел ему в лицо, пока взгляд его не помрачнел. Он опустил голову и закурил.

Сферой интересов его закадычного друга, археолога Николая Андреевича Быстрова, была Испания. Пару лет назад при финансовой поддержке Игоря и их совместной фирмы он начал там раскопки в поисках древнего Тартесса. Оба они до сих пор и не помышляли о Мексике. Однако несколько месяцев назад Ветров стал счастливым обладателем сосуда древних майя, который он приобрел на аукционе во время распродажи частной коллекции одного ушедшего из жизни немецкого коллекционера.

Здесь, в Мексике, друзья встретились в курортном Тулуме, где идиллически сочетаются прорисованные на фоне ясного голубого неба майяские развалины и неправдоподобная лазурь бьющегося о прибрежные скалы Карибского моря.

Целый день они провалялись на теплом песке, который то и дело утекал из-под их тел вдогонку за набегающей волной. Николай радовался, что смог откликнуться на призыв Игоря и все-таки вырвался на несколько дней, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на уникальную страну.

Пять дней друзья провели вместе, колесили по Юкатану на арендованной Николаем машине. Они жадно поглощали мексиканскую экзотику. Национальная кухня, изрядно сдобренная перцем и традиционными напитками, как крепкими, так и просто освежающими. Красочные шоу с задорными песнями марьячи и танцами в ярких колоритных костюмах. Археологические зоны древних майя и революционные музеи. Они проехали от Тулума до Мериды. И все эти пять дней Ветров был почти счастлив. Он старался не думать о том наваждении, которое испытал в предшествующие две недели. Теперь пришло время вспомнить.

К столику решительной походкой подошел радушно улыбающийся официант. В руках он держал по сомбреро, совершенно безапелляционно напялил их гостям на головы и жестом пригласил их следовать за ним. От неожиданности оба не сопротивлялись, тем более что второй официант подталкивал их в спину ружьями. Их подвели к стене с висящим красным грузовиком, набитым скелетами, и вручили те самые ружья. Официант самовольно взял с их стола фотоаппарат Николая. Тут только друзья поняли, что происходит, и разулыбались. Несмотря на совершенно неподходящий момент, это их позабавило. А Игорь даже облегченно вздохнул, воспринимая ситуацию как отсрочку тяжелого разговора. В огромных блестящих сомбреро, смеющиеся, они скрестили оружие и так оказались запечатлены на фоне стены со скелетами. Официанты радовались, как дети, словно эта фотография доставляла им истинное удовольствие.

Наконец они вернулись за стол. Николай ничего не забыл. Он поднял на друга вопросительный взгляд серых глаз. Игорь кивнул, понимая, что от него ждут, откашлялся, но все равно сипло заговорил:

– Коль, я должен тебя огорчить. Я не смогу показать тебе сосуд.

– Да ладно, не хочешь – не показывай, – примирительно махнул рукой Николай. – Давай еще по одной за дружбу!

Текила заиграла в рюмках в свете настольной свечи. Когда рюмки опустели, Игорь тихо заговорил:

– Пять дней, целых пять дней я собирался с духом, чтобы все рассказать тебе. Но откладывал. Не хотел омрачать нашу чудесную поездку. И даже почти забыл обо всем, общаясь с тобой. – Он налил себе еще рюмку и выпил один. – Завтра ты едешь в Канкун, чтобы улететь в Москву. Я же поеду в Кампече, как и планировал…

– Почему ты говоришь об этом так мрачно? – перебил его Быстров.

– Коля, ученые-майянисты пригласили меня на встречу, чтобы внимательно изучить принадлежащий мне древний сосуд майя…

Игорь замолчал, затянулся сигаретой и выпустил тяжелые клубы дыма. Быстров терпеливо ждал, что скажет друг. Он было дернулся, чтобы налить себе рюмку, потом еще дернулся – очень потянуло закурить, – но передумал и сидел не шевелясь, словно боясь спугнуть собеседника.

– Я… не везу им эту… кружку! – наконец выпалил Ветров.

Николай резко схватил пачку со стола, ловко выдернул сигарету и жадно закурил.

– Кружку, – как-то отрешенно повторил он последнее слово, потом встрепенулся: – Почему?

– Я ее не довез…

– Разбил? – ужаснулся Николай.

– Да нет. Послушай, Коль, может, конечно, я схожу с ума. Но твой приятель Леонардо сможет подтвердить мою историю.

Леонардо Гарсия, мексиканский археолог и хороший знакомый Николая Быстрова, по его же рекомендации встретил Игоря Ветрова в аэропорту города Паленке и провез его на своем автомобиле в качестве сопровождающего с обзорной экскурсией по городищам майя от Паленке до Тулума, где и сдал его с рук на руки самому Николаю.

– Что случилось, Игорь? – потребовал Быстров, изнывавший от нетерпения.

Игорь рассказал, что почти с самого начала поездки по Мексике он почувствовал, что находится под постоянным наблюдением. Подозрения переросли сначала в легкое волнение, а потом в тревогу. Драгоценный сосуд, тщательно упакованный, находился постоянно при нем. Ни на секунду он не расставался с ним на протяжении всего путешествия. Когда тревога заполнила все его существо, она вылилась в уверенность, что древний сосуд могут похитить.

– И тогда я решил его спрятать. Я избавился от него в одной археологической зоне, когда вдруг понял, что мне не дадут покинуть это городище с сосудом, что, пока он при мне, надо мной занесен дамоклов меч.

– Игорь, тебе надо уехать домой вместе со мной! – вскричал Николай.

– Да не кипятись! Угроза позади, – впервые за последние полчаса улыбнулся Ветров. – Нет кружки – нет опасности. Пять дней я не ощущал никакой слежки.

– Но без кружки, как ты ее называешь, тебе нет смысла ехать в этот, как его там…

– В Кампече. Почему же? Я сегодня разговаривал с директором этой научной лаборатории сеньором Буеналусом. Завтра за мной пришлют машину, провезут еще по каким-то важным городищам, чтобы я окончательно проникся ценностью цивилизации майя, и целехоньким доставят меня на научную посиделку. Там я все расскажу ученым, и мы в сопровождении полиции вместе добудем кружку из укрытия.

Николай вдруг спросил:

– Почему же ты не обращался в полицию?

– А что бы я им предъявил: домыслы, чувства, нервы, психоз?

– Ты приехал с такой бесценной вещью. Почему же к тебе изначально не была приставлена охрана?

– Друг мой, это не имело смысла, – горячо заговорил Игорь. – Я ехал с частным визитом. О сосуде никто не знал. Твой приятель Леонардо не имел понятия, что в моем походном рюкзаке валяется такая драгоценность. Просто теперь сосуд некоторое время полежит в укромном месте. Давай по рюмашке за его целость, сохранность и научную ценность!

Николай недобро посмотрел на друга, покачал головой, разлил текилу по рюмкам и решительно проговорил:

– Поехали домой, Ветров!

– Нет! – отрезал Игорь. – Послушай, я не об этом сейчас. Я хочу тебе передать схему. Ну… набросал ее там, в городище… На всякий случай…

Николай взял протянутый ему листочек бумаги со странным рисунком и вопросительно посмотрел на друга.

– Городище я не стал записывать… На всякий случай… Так запомним, – произнес тот. – Хуш Те Тун Чикнаб. Я вот заучил. – И он несколько раз повторил неудобное для русского языка буквосочетание. – Я у Леонардо выспрашивал названия каждой археологической зоны. Он называл мне как современные, так и майяские названия… и даже перевод, если знал. Но название этого городища я спрашивал с особым пристрастием.

И Игорь снова повторил заковыристое слово.

– И что это значит? – отрешенно спросил Николай.

– Черт его знает. Смешно. Это значит – Три Камня у Смоляного Озера.

Утром следующего дня за Игорем Ветровым приехал молодой сотрудник Лаборатории майянистики в Кампече Антонио Льоса. Друзья обнялись на прощание. Николай Быстров отправился в Канкун.

Часть первая

Январь – март 2012 года

Глава первая

Коиштлауака

Уже затемно Александр Беловежский добрался до провинциального городка Ночиштлан, где его встретил сам босс Джордж Полонски. Можно было бы сказать, что от Мехико он протрясся в автобусе пять часов. Однако его основанные на фильмах представления как о латиноамериканских дорогах, так и автобусах оказались устаревшими. Вместо раздолбанной колымаги без дверей, с кучей латинов, висящих на подножках, он очутился в комфортабельном современном автобусе со всеми удобствами. И дорога изумительно гладкой лентой пролегла по инопланетной местности Мексики. Обозревая мелькавшие за окном ландшафты, молодой человек предался воспоминаниям.

В декабре прошлого, 2011 года он ворвался домой в радостном возбуждении.

– Все, семья, я еду в Мексику! – с порога брякнул он.

Родителям передалось волнение сына, и, как он и рассчитывал, они начали расспрашивать подробности.

– Я получил наконец письмо от Джорджа, взял разрешение в аспирантуре и благословение научника.

Американский университет Южной Каролины уже несколько лет организовывал археологическую экспедицию в районе Миштека Альта. Джордж Полонски, руководитель экспедиции, археолог и антрополог, известный в научных кругах как эксперт по мексиканским доколумбовым племенам штата Оахака, набирал интернациональную команду для очередного полевого сезона. Его приятель и участник одного из сезонов Дэн посоветовал ему пригласить русского паренька. Дэн познакомился с Александром Беловежским в Москве на конференции в Мезоамериканском центре, и тот сразу понравился ему своими горящими глазами и неподдельным интересом к Мезоамерике. Юношу активно рекомендовал приятель Дэна Андрей Михайлович Танеев, ученый-майянист, сам когда-то прошедший через экспедицию Джорджа. Танеев, научный руководитель Александра, считал, что его аспирант может быть полезен подобной экспедиции, а экспедиционная практика в Мексике – отличный опыт для начинающего майяниста.

Когда Саша Беловежский поступил в университет, он плохо себе представлял, какой точно раздел истории ему наиболее интересен. С детства он, подобно всем мальчишкам, увлекался древностью, викингами, археологией, в основном представляя все это себе по американским фильмам и по компьютерным играм. Даже его первые курсовые, замешанные на романтике, писались по поэтическим источникам, вроде «Песни о Нибелунгах». Его однокурсник и приятель, для которого вопрос выбора кафедры не стоял, просто бредил древними цивилизациями Америки. Молодой преподаватель кафедры Древнего мира Андрей Михайлович Танеев набирал спецкурс по цивилизации майя и для всех желающих устраивал занятия по языку майя. Вместе со своим другом Саша однажды забрел туда и пропал. С этого дня он не пропустил ни одной лекции. Танеев получил беззаветно преданного майя студента, который мог часами обсуждать историю этого загадочного народа и смаковать грамматические особенности майяского языка. Будучи активным и общительным, он вовлекал в сферу своих интересов окружавших его студентов и тем самым обеспечил Танееву непрерывающийся поток новых заинтересованных учеников и с последующих курсов. По окончании университета Александр Беловежский, несмотря на наличие безалаберности, не позволившей ему стать отличником, все же был, по общему мнению преподавателей, признан безоговорочно полезным для кафедры человеком и принят в заочную аспирантуру.

И вот теперь ему была оказана честь приглашения Джорджем Полонски. В своем письме американский ученый спросил, не боится ли Александр hard work[3], уточнив, что формат экспедиции предполагает не раскопки, а длительные пешие переходы по пересеченной местности с целью сбора артефактов и составления плана ее исторического наполнения. Аспирант радостно ответил ему, что его не пугает hard work, даже если это hard walk.

И маховик закрутился. Конечно, Оахака находится далековато от зоны майя, но все-таки это Мексика. А из любой точки Мексики до зоны майя гораздо ближе, чем из России.

Снисходительная улыбка блуждала теперь на его губах, когда ему вспомнилась трогательно-глупая мамина сказка. В начале января уже этого, 2012 года старая семейная традиция собрала всех в его комнате. Горящие свечи, расставленные по всей комнате, – мистическая пляска огня и теней. Мерцание елочной гирлянды – радостное ощущение доброго, светлого праздника. Спокойная музыка кельтской арфы. В такой особой атмосфере семья каждый год на Рождество сочиняла и рассказывала только что придуманные сказки. Романтика обстановки дополнялась милым юмором, легким подтруниванием друг над другом.

– А теперь свою сказку расскажет мамочка, – провозгласил Саша.

– Как всегда, в Рождественскую ночь, они рассказывали сказки, – лукаво произнесла мама и продолжила уже серьезно: – Все пребывали в приподнятом настроении. «И все-таки Рождественская ночь волшебная. В эту ночь происходят чудеса!» – эти слова Сестры достойно завершили романтический вечер. Но Брат долго не мог уснуть. Через несколько дней ему предстояло уехать на другой континент в далекую страну. В голову лезла всякая дребедень, не созвучная сказочному настроению Рождественской ночи. Берцы, сомбреры, штаны с карманами, фонарики… Почему-то всплывала в мозгу любимая фраза: «Мы викинги!» Сон так и не шел. Взглядом он скользнул по старому плакату на двери его комнаты. Волшебник или звездочет с длинной седой бородой в одной руке держал посох, увенчанный полумесяцем, а другую простер вперед, словно вершил судьбы всего мира. Внезапно волшебник исчез с плаката. Седину его длинной бороды Брат различил возле своей постели и вздрогнул. Звездочет поднял руку точно так, как на плакате, и заговорил: «Скоро ты отправишься на другой континент в далекую страну. Когда ты будешь осматривать одно из древних поселений, подойди к небольшой пирамиде, заверни за ее левый угол, что возле леса. Там ты увидишь маски богов этого народа. Просунь руку в пасть того божества, чья маска лучше всего сохранилась. Тебе суждено сделать важное открытие!» Брат улыбнулся и спросил: «А вы, собственно, кто?» – «Мы викинги!» – гордо ответствовал волшебник и растаял в воздухе, снова очутившись на плакате. Брат нисколько не сомневался, что это бредовый сон, веки его стали тяжелыми, и он уснул. А через несколько дней он уехал в экспедицию на другой континент в далекую страну и совсем забыл о странном сне в Рождественскую ночь. Но однажды на выходных члены экспедиции отправились в одно из древних поселений. Сразу заприметив невысокую пирамиду возле джунглей, Брат совсем не удивился. Многие археологические зоны находятся в джунглях, и в них есть как большие, так и маленькие пирамиды. Посмеявшись над волшебником из сна, он направился к ней и завернул за левый угол. На него уставились маски божков, сильно потрепанные временем. Но одно божество было целехоньким, словно его только что изваяли. Он усмехнулся, когда попытка засунуть руку в пасть оказалась неудачной, и уже хотел отдернуть руку, как та будто провалилась в глубокую полость. Внутри он что-то нащупал и вытащил на свет божий свиток из непонятного материала. «Что это?» – растерянно прошептал он и услышал голос волшебника из сна: «Кодекс![4]»

Мама умолкла с торжественным выражением на лице.

– Ну, ты и загнула, мам! – хмыкнул Саша. – Кодексов майя сохранилось всего три! Остальные уничтожены!

– Как знать, – возразила мама. – Мог же какой-нибудь жрец, или кто у них там, попробовать упрятать кодекс, чтобы его не нашли. И это же сказка, сын!

Сказочный вечер продолжился.

А через неделю Александр Беловежский улетел в Мехико, на другой континент, в далекую страну.

Ночиштлан показался ему в темноте страшным захолустьем. Однако через город проходят важные транспортные магистрали, и именно отсюда Джордж Полонски на машине доставил его на базу. И так он наконец познакомился со своим боссом, с тем, кто лично пригласил его для участия в проекте. Саша отметил про себя, что этот высокий, худощавый, седоволосый, с рыжеватой растительностью на лице американец прекрасно выглядел в свои шестьдесят. Сам же юноша угодил под внимательный осмотр босса. Их взгляды схлестнулись во взаимной оценке. Лукавая искорка в желто-зеленых глазах американца и дерзкая открытость серо-зеленых глаз русского свидетельствовали о том, что знакомство состоялось к обоюдному удовлетворению.

База археологов расположилась на уютной небольшой «вилле» в паре километров от не то городишки, не то деревушки Коиштлауака, гордо именовавшей себя столицей округа. Название «виллы» Каса де Роман[5] грело душу Александру Романовичу Беловежскому.

Ему отвели просторную комнату на первом этаже или, скорее, на первом уровне. «Вилла» ступенями раскинулась по холму. Вторая кровать указывала на наличие соседа, которым оказался веселый мексиканец Фернандо. Места на базе хватало всем. В комнатах жили по двое. И только шеф занимал отдельные апартаменты.

На импровизированный ужин все собрались на простенькой уютной кухоньке, увешанной керамической посудой и прочей утварью. Александр переоделся в привычные археологические одеяния: футболку, джинсы с закатанными до колен штанинами и тапки «а-ля гастарбайтер». И так предстал перед новыми собратьями. Археологи сидели в джинсах, свитерах, куртках и кроссовках.

«Гм! Конечно, январь и в Мексике зимний месяц, – подумал Саша, немного презрительно оглядев тепло одетых коллег, – но ведь здесь, по сути, круглый год лето».

– Ты замерзнешь, – с сомнением окинув его взором, проговорил американец Джек. – Здесь холодно, особенно ночью.

– Я? Замерзну? – удивился Саша. – Вы разве не знаете, что я из России? Я русский. Сейчас у нас там зима, снег и мороз минус двадцать.

– Ух ты! Мороз и снег, – восхищенно запричитали мексиканцы.

Это положило начало оживленной беседе. Беловежский никак не мог взять в толк, что в этом разговоре его цепляло. Что-то было не так, но что? Наконец он поймал всю необычность происходящего. Говорили на двух языках, причем сказанное иногда повторялось дважды, сначала, например, на испанском, а потом переводилось на английский. Американцы почти не говорили по-испански, за исключением руководителя экспедиции Джорджа. Мексиканцы практически не владели английским. Александр довольно свободно пользовался обоими языками и поначалу немного запутался, кому на каком отвечать. Но вскоре совсем освоился и даже выступал по необходимости в роли переводчика.

Так произошло его знакомство с собратьями по экспедиции. Она наполовину состояла из американцев, а наполовину из мексиканцев. Светловолосый, зеленоглазый, с небольшой светлой небритостью, что-то вроде бородки, Беловежский отличался довольно высоким ростом и вполне мог сойти за американца, гринго, как тут говорили. Однако он оказался самым молодым и единственным русским, а также единственным, для кого оба языка, английский и испанский, были иностранными. К тому же среди археологов и геоморфологов он был единственным историком, эпиграфистом, что в данной ситуации означало чернорабочим, в общем – гастарбайтером, и под этот статус вполне подходили его тапки.

Ночь преподнесла ему обещанный сюрприз. Он адски замерз. Чтобы как-то согреться, Александр укрылся всем, что попалось под руку. Он недоумевал, откуда такой холод в жаркой стране. Наконец его осенило. Зимой и в Мексике ночи прохладные, только отопление в каменных домах отсутствовало. К тому же он обнаружил небольшое окошечко в том отгороженном занавесочкой отсеке комнаты, который считался «удобствами». И окошко это никак не закрывалось и не имело стекла, просто дырка на улицу.

Рано утром перед выходом на работу Саша решил согреться под душем, благо тот оказался представленным среди удобств за занавесочкой. Но вода шла только холодная. Выждав пару минут, собравшись с духом, с воплем: «Мы викинги!» он ринулся под холодные струи. Это его взбодрило, вселило оптимизм и послужило хорошим началом полугодовой работы в необычной археологической экспедиции в экзотической стране.

Его определили в команду из трех человек с романтическим названием «Глаза ангела». Возглавляла ее опытный археолог Исабель, миловидная улыбчивая мексиканка лет тридцати пяти. Крепкий высокий американец с темной бородой и карими глазами Джек отвечал за ГИСы[6]. Александр Беловежский стал третьим, просто третьим членом команды. Нет, не просто. Его роль тут же оказалось весьма важной. Он выступал в качестве переводчика для Исы и Джека, не преуспевших в изучении иностранных языков.

Археологи встали затемно. Команда «Глаза ангела» погрузилась на джип босса, Джеку доверили руль. Саша разместился на пассажирском переднем сиденье, а Иса на заднем. Ехали долго по пустынной местности. Светало. Дорога незаметно взбиралась на холм и все больше утопала в молочном тумане.

Прибыв на место, они поняли, что работать невозможно.

– Ежик в тумане, – пробормотал Саша.

Иса и Джек вопросительно посмотрели на него. Он хмыкнул и только отмахнулся.

Серо-белая субстанция осязаемо распространилась по округе, по-хозяйски воцарилась на холмах и совершенно уничтожила какую-либо видимость вокруг. Археологи растерянно топтались возле машины.

– Зато солнце не жарит, – отметил Александр. – Работать невозможно, но комфортно.

Джек разулыбался. Саша повторил сказанное на испанском. Иса радостно закивала. Боевой дух был восстановлен. Археологи сделали первые, но решительные шаги в неизвестном направлении.

– Смотрите! – вскричала Иса.

Вдали, там, где пологие холмы, встречаясь друг с другом, образовывали нежный изгиб, забрезжил свет. Свет потихоньку растекался, разъедая плотную массу тумана, и вот уже светлая полоска побежала по склонам холмов, сначала узенькая, потом все шире и шире, обнажая невесомые белоснежные мазки облаков. Их подсвечивало встававшее солнце. Беловежский застыл в восхищении.

– Так это был не туман, – констатировал Джек. – Это облака разлеглись на наших холмах.

– Прогулка в облаках? – усмехнулся русский, вспомнив симпатичный американский фильм с Киану Ривзом. – Неплохо!

Облака постепенно рассеивались, собираясь на иссиня-голубом небесном фоне маленькими пушистыми группами.

Наконец археологи приступили к обычной работе. Они разделили холм на участки и начали прочесывать его на расстоянии метров пятидесяти друг от друга.

Александр проворно двигался вдоль подножия холма и четко фиксировал интересные находки. Ему повезло. Попался черный обсидиановый нож. Он гордился этой находкой, ведь обсидиан – своего рода металл для Мезоамерики. Он не переставал удивляться окрестному пейзажу. Он вроде казался однообразным: пологие холмы беспорядочно толпились, сменяя друг друга. И в то же время настолько разнообразной, не похожей ни на что была поверхность этих холмов.

Сашу не покидало ощущение инопланетного происхождения здешних мест. Иногда земля напоминала лунный пейзаж с серым бугристым каменным покрытием, а то и небольшими кратерами или нагло торчащими бесформенными наростами. Потом, откуда ни возьмись, попадался участок, поросший выжженной серо-коричневой растительностью, колючей травой и низким колючим кустарником. Колючки добросовестно стояли на страже этих мест, всячески препятствуя любому передвижению. На смену им внезапно выступала полоса разлапистых кактусов-нопалей. И потом снова потянулась каменистая пустыня с обильно разбросанными острыми камнями.

Выйдя на глинистую потрескавшуюся почву, редко покрытую колючками, которые стыдливо прикрывали уродливые трещины, Саша ахнул и закричал:

– Ух ты, Пегас! Смотрите, настоящий Пегас!

Вдали малюсеньким оазисом на желто-коричневой пустынной поверхности кустились маленькие зеленые кактусы-магеи. Два из них выпростали вверх по ровной высоченной стреле, напоминающей огромную спаржу. А посреди этого оазиса высился Пегас и как будто даже с наездником.

– Эй, – снова крикнул Саша спутникам, – смотрите, Пегас!

Ответа он не получил, но не обратил на это внимания, а достал в который раз фотоаппарат и запечатлел удивительное зрелище. Приблизившись к Пегасу на несколько десятков метров, Беловежский рассмотрел сказочного коняку. Это огромный кактус-нопаль так причудливо раскинул свои мясистые лапы и горделиво возвышался волшебным поэтическим конем над своими низкорослыми собратьями, словно намеревался проскакать между двумя «спаржами» магея.

Саша еще немного полюбовался на необычную картину и вернулся на свою тропу. Его спутников нигде не было видно. Это его озадачило, но он подумал, что задержался у Пегаса, и бодро двинулся дальше. Через несколько минут он завершил обход вверенного ему участка холма, но товарищи по-прежнему не попадались ему на глаза.

Тогда он поднялся на холм, чтобы увидеть их с высоты. Они исчезли. Он решил, что они закончили свой маршрут и ждут его у машины, и кинулся туда. Джип одиноко стоял в низине и выглядел инородным телом в этом инопланетном пейзаже, будто луноход в лунном кратере. Здесь археологов тоже не оказалось.

Саша вернулся к холму, потоптался у подножия и бегом ринулся на соседний холм, внимательно озирая окрестности. Сгинули его товарищи. Он полез на следующий холм. Как сквозь землю провалились. Он устало и потерянно вернулся к машине и решил ждать здесь. Прошло, вероятно, более часа, а то и полутора.

И внезапно на их основном холме показались два силуэта. Александр принялся кричать, но люди двигались в противоположную сторону. Из последних сил он рванул на холм, отчаянно вопя и жестикулируя. Наконец его заметили.

На обратном пути Исабель промывала ему мозги:

– Алехандро, почему ты не звал нас, когда потерялся?

– Да я вовсе не терялся, – оправдывался он. – Это вы потерялись. Я же искал вас.

– Если бы ты нас искал, нашел бы, – не унималась мексиканка. – Ты потерялся и далеко ушел.

– Да я ждал вас возле машины, – вяло отнекивался Саша.

Американец отмалчивался, видимо, не до конца понимая, что именно Иса внушает этому русскому.

За обедом на базе уже в юмористической форме инцидент был пересказан остальным членам экспедиции. И во всеобщем гомоне потонул Сашин рассказ о том, как он прочесал все холмы в поисках товарищей. Но сильно обгоревшее лицо выдавало, как долго он ждал их возле машины, тщетно всматриваясь в окрестности и подставив лицо безжалостному солнцу. С тех пор Исабель ставила его в центре во время работы, чтобы она и Джек не упускали из виду этого рассеянного русского.

Через какое-то время их команда пополнилась мексиканцем Фернандо, Сашиным соседом по комнате. Этот безбашенный, веселый парень внешне представлял собой помесь Фиделя Кастро с Ясиром Арафатом. Мексиканец по отцу и американец по матери, Фер одинаково владел обоими языками своих родителей. Это стало настоящим подспорьем для Александра. К тому же он привнес в работу их команды юмор, дополнив тем самым молодого русского, безуспешно пытавшегося шутить и переводить свои шутки то на один, то на другой язык. Совместное проживание уже достаточно сблизило их. Теперь же они стали настоящими друзьями. Команда «Глаза ангела» показывала очень хорошие результаты. Сам Джордж Полонски однажды отметил, что они кое-чего добились. Из уст Джорджа это звучало как настоящая похвала. Он редко кого хвалил, хотя и никого никогда не ругал, скорее отечески наставлял.

К концу недели приходили долгожданные вести из Мексики. Беловежский вывешивал во «ВКонтакте» подробные заметки о своей жизни и работе и сдабривал их огромным количеством фотографий. Все это погружало его семью и друзей в удивительный мир неведомой экзотической страны. Однако в эту воронку интереса к мексиканским новостям затянуло и людей, совершенно посторонних, не имевших к Александру никакого отношения.

Глава вторая

Москва

Марина ждала мексиканские опусы Беловежского с особым нетерпением и с пристрастием рассматривала его альбомы во «ВКонтакте». Она даже не была знакома с этим парнем. Он окончил истфак двумя годами раньше ее. И, несмотря на его популярность на факультете, она о нем даже не слышала. Они учились на разных кафедрах и, вероятно, вращались в разных кругах.

О «мексиканском сериале» Беловежского она узнала от своей подруги Светки, некогда побывавшей в Гнездовской археологической экспедиции и таким образом попавшей к Саше в друзья. В конце января Марина заскочила к Свете Балашовой, однокурснице и по совместительству соседке по дому, попить чайку и обсудить последние новости. Балашова как раз сосредоточенно вникала в Сашину заметку во «ВКонтакте».

– Ты что там изучаешь с такой серьезностью? – поинтересовалась подруга.

– Да Беловежский вести с полей опять вывесил.

– Какой еще Беловежский? С каких-таких полей?

– Ты что, Сашку Беловежского не знаешь?

Марина отрицательно покачала головой.

– Да ладно. Не может быть. Его все знают. Сашка, Беловежский, с кафедры Древнего мира, на два курса нас старше, – пояснила Светлана.

– Не знаю я его. И что с ним?

– Он еще майя занимается. А сейчас он в Мексике в археологической экспедиции. И он так забавно описывает свое там пребывание. Альбомы крутые вывешивает.

– Где он сейчас? В Мексике? – охнула Марина. – А можно посмотреть?

Светка начала показывать ей альбомы и первые заметки Александра.

– Да, интересно пишет парень, – констатировала Марина.

Марина постучалась к нему в друзья. Но неизвестных ему людей он в друзья не принимал, и она подписалась на его страничку. Однако сам автор заметок мало интересовал Марину. Она даже толком не знала, как он выглядит. На аватарке красовался какой-то каменный истукан. Личных фоток Беловежский не размещал. А альбомы отображали подробности его мексиканских будней. Немыслимые пейзажи, маленькие необычные селения, гостеприимная база археологов, сами археологи и местный люд, с которым они общались, разнокалиберные находки – невообразимая атмосфера совершенно иной жизни. Сам же автор являлся в конце каждого альбома силуэтом, тенью, приветственным жестом руки, мутным отражением в зеркале автомобиля или в другом прикольном виде.

Марина Томина давно бредила Мексикой. C детских лет Мексика маячила перед ней. Ее мать познакомилась во время Олимпиады в Москве с мексиканской девушкой. Они подружились и долгие годы переписывались. Несколько раз мексиканка приезжала в Москву и одаривала маму сувенирами. Открытки с видами городов и городищ, сомбреро, пластинки с мексиканской музыкой, книги с красочными фотографиями, пончо и даже золотые украшения. Эти яркие предметы, свидетели существования другого мира, окружали ее всю жизнь и будоражили воображение.

Поступив на истфак, Марина выбрала кафедру этнологии. Здесь она смогла удовлетворить свою жажду поближе познакомиться с обычаями, традициями и фольклором Мексики. Она вновь и вновь рассматривала мамины открытки и вновь и вновь листала книжки с фотографиями и томилась от желания увидеть воочию эту далекую и одновременно такую близкую страну.

А пока альбомы и заметки Беловежского во «ВКонтакте» позволяли ей еженедельно окунаться в новые сюжеты мексиканской жизни русского парня. И каждый раз перед ней представала другая Мексика, совсем не похожая на страну ее детских грез.

В последней своей заметке Саша Беловежский написал, что собирается посетить Монте-Альбан. Это мексиканское городище занимало особое место среди маминых открыток и имело для Марины необыкновенно притягательную силу. Она с изумлением обнаружила, что Монте-Альбан находится под городом Оахака. И как раз оттуда Беловежский отправлял свои репортажи. Почти мистическим выглядел тот факт, что единственной туристической брошюрой, подаренной маме ее мексиканской подругой, оказался путеводитель именно по штату Оахака. С замиранием сердца она ждала, когда же этот Саша посетит наконец Монте-Альбан.

Отчет и фотографии Александра появились во «ВКонтакте» только в воскресенье и всех расстроили, а особенно Марину. Заметка носила констатирующий характер, типа: «Я побывал в Монте-Альбане. Это круто! Смотрите фотки». Но фотографии не имели подписей.

«А ведь это первое по-настоящему исторически интересное место, которое он посетил. А я так ждала его рассказа о Монте-Альбане, а у него информации ноль!» – разочарованно подумала Марина.

И с этой минуты она потеряла покой. С головой окунулась она в магию Монте-Альбана. Она совершала на YouTube виртуальные прогулки по городищу. Огромное рукотворное плато на холме, возвышавшемся на двести метров над Оахакой и на две тысячи метров над уровнем моря, с руинами пирамидальных платформ, где когда-то высились храмы. Это древнее поселение сапотеков считалось первым городом в Мезоамерике. Время его возникновения уходило своими корнями в эпоху, когда в Древней Греции правил Перикл, за пять веков до рождения Христа. Такая древность, красота и размер поселения, загадочность его центральной культовой части заставляли ее мысленно погружаться в эту древность. Острое желание гулять по Монте-Альбану наяву превратилось в навязчивую идею. Ничто не могло теперь ее остановить – ни работа, ни дороговизна поездки, ни безумный размах задуманного путешествия. Ее мечта либо осуществится, либо превратится в несбыточную, навсегда похороненную под бременем здравого смысла и обстоятельств. Вскоре нашелся и невообразимо дешевый билет на конец марта, не выкупить который было бы верхом наглости или легкомыслия.

Глава третья

Коиштлауака

Месяц тяжелых переходов по малопроходимому пространству. Месяц эмоциональных перегрузок. Любой, да почти каждый в экспедиции норовил хотя бы вскользь, в шутку, пустячно, нечаянно, но намекнуть этому русскому, что он здесь самый молодой, сын полка, неопытный, дитя неразумное, не профессионал, мальчишка и вообще иностранец.

За ним закрепился статус вечно теряющегося, хотя он больше и не заблудился ни разу за этот месяц. Однажды Саша, изучив карту, робко предположил, что надо двигаться в направлении, противоположном тому, на какое указывали Исабель и Джек. Иса ласково посоветовала ему научиться читать карты. Через некоторое время выяснилось, что правда была на его стороне. И им пришлось развернуться и плестись обратно, потеряв довольно много времени. Иса с любопытством пристально посмотрела на Сашу. Джек улыбнулся и лишь слегка кивнул ему. А Фер отпустил по своему обыкновению какую-то сальную шутку на испанском, которую мало кто понял. Но ни один не озвучил, что именно Саша оказался прав, ни один не признал свою неправоту. Беловежский промолчал, не стал бить себя в грудь и кричать: «Это я, я был прав!» Он понимал, что его товарищи на самом деле приятные люди, что все они в одной связке в нелегких условиях необычного проекта.

Месяц одиночества. Безусловно, он чувствовал себя одиноким, хотя практически ни минуты не оставался один. За месяц он не произнес ни слова на родном языке, разве что в шутку обучая своего «сокамерника» Фернандо элементарным русским словам и ругательствам. Он вынужден общаться практически на двух языках одновременно, разговаривая с мексиканцами по-испански и тут же с американцами по-английски.

И он устал. Накопилось раздражение. Раздражали все. Исабель своей ненавязчивой наставительностью. Джек своей положительной правильностью. Раздражал даже друг Фернандо, с которым, казалось, у него было много общего. Перед сном они обычно хохотали над дурацкими, бредовыми прожектами. Фер рассказывал Саше загадочные истории из жизни своей семьи и самые популярные мексиканские страшилки. Ко всему этому они тут же сочиняли веселый конец, превращая леденящий душу ужас в самую большую хохму. Но Фернандо раздражал Беловежского своими бесконечными непонятными шутками на уровне пошлых каламбуров. А еще бесило его, что за рулем своего мини-вэна Фер постоянно отвлекался на разговор и абсолютно не смотрел на дорогу. Ну, какого черта он не смотрит на дорогу, а?

Определенное раздражение вызывал и босс Джордж Полонски. Он казался слишком требовательным и одновременно излишне мягким. По утрам он позиционировал себя как небожитель по отношению ко всем участникам экспедиции. А вечером после изрядного количества пива он пытался казаться одним из них, шутил, балагурил на равных со всеми. Он без конца подтрунивал над Сашей, напоминая ему о том, что тот постоянно теряется.

Тем не менее именно Джордж неустанно повторял Беловежскому, как замечательно, что тот работает в проекте. Именно босс доказал и самому Александру, и всей команде ценность этого русского парня в экспедиции. Для ведения «дипломатических» переговоров с местными властями руководитель экспедиции американец Джордж Полонски взял с собой только мексиканцев и русского. Экспедиция заявлялась как международная. Однако финансирование и руководство осуществлялось американским университетом. Провинциальная Мексика с особым недоверием относилась к американцам, что зачастую приводило к упрямой под любым предлогом задержке в выдаче разрешения на работу археологов на территории той или иной муниципии. Паренька из России Александра Беловежского босс держал в качестве своеобразного козыря. К русским мексиканцы относились с непонятным почтением.

Полонски сам убедился в подобном отношении. Как-то раз Джордж подвозил Сашу на своем джипе из Ночиштлана. Они остановились на маленькой заставе, касете де кобро[7], ведущей в Коиштлауаку, чтобы оплатить проезд. Дежурный по заставе мексиканец не сидел в будочке, как обычно, а старательно поливал небольшую трогательную клумбу, явно служившую украшением столь официального пункта.

Завидев Беловежского в машине, он радостно осклабился, поставил лейку и, вытирая руки о форменные штаны, ринулся к машине.

– ¡Hola! Как вы поживаете? Как там Россия? – громко и медленно выкрикивал дежурный, полагая, что русский может не до конца понимать его.

Саша улыбнулся и в ответ вежливо расспросил о его делах. Мексиканец от души пожал парню руку. Наконец, когда Джордж расплатился за проезд, дежурный, чувствуя всю неловкость ситуации, протянул руку и американцу, которую тот пожал в полном недоумении.

– Ты знаешь его? – осведомился босс, когда они отъехали от заставы.

– Я как-то проходил мимо, шел с маршрутки. И о чем-то его спросил. Он поинтересовался, откуда я, и почему-то обрадовался, узнав, что я из России. И, видимо, запомнил меня, – рассказал Саша.

Полонски осторожно покосился на русского спутника и надолго замолчал, думая о чем-то своем.

Через несколько дней Джордж Полонски созвал всю экспедицию на совещание. Каждый раз во время научной летучки босс говорил на двух языках и сам же переводил выступающих. Иногда он просил Фернандо переводить с английского мексиканцам. На этот раз в самом начале заседания Джорджу кто-то позвонил на мобильный.

– Мне надо срочно отъехать, – обратился он ко всем. – Ричард Паркс проведет это заседание за меня.

Ричард был учеником Джорджа Полонски, только что защитил диссертацию и готовился получить докторскую степень. Он слыл профессионалом, и Джордж всем давал понять, что считает его своим замом. Но по непонятной причине Ричарду никак не давался испанский. И для проведения совещания понадобился переводчик.

Джордж окинул аудиторию внимательным взором и уверенно заявил:

– Алехандро Беловежски будет переводить Ричарда и всех присутствующих.

Все застыли в изумлении. Фер явно знал оба языка лучше: они оба были для него родными. Недавно прибывшая американка Дженнифер, геоморфолог, неплохо изъяснялась по-испански.

– Что же ты, Алехандро, вперед! – Джордж призывно махнул рукой Саше, весело подмигнул ему и решительно вышел.

Это было признание самого босса. Все взгляды обратились на русского. Он был веселый, задорный, энергичный, схватывал все на лету. С ним было легко. Он не капризничал и не конфликтовал ни с кем. И на самом деле все его любили.

И раздражение улетучилось.

Глава четвертая

Москва

Томина долго не решалась заявить о своем отъезде на работе. Второй год по окончании университета она работала в журнале «Кругосветка», где редактировала большие и маленькие статьи, писала мелкие заметки, сочиняла и форматировала яркие остроумные подписи под фотографиями и заголовки статей, переводила аннотации на английский и испанский языки. Но она все надеялась, что когда-нибудь ее отправят в командировку и позволят ей написать о Мексике.

Заместитель главного редактора «Кругосветки», начальник отдела путешествий Максим Анатольевич Гуров хорошо относился к этой умной, образованной девушке и обещал в скором времени поручить ей самостоятельный материал. Она ждала этого терпеливо, училась редакторскому ремеслу, обретала журналистские навыки. Но он точно знал, что она изнывает от нетерпения попробовать себя в качестве автора интересной статьи или, еще лучше, серии статей.

Когда Гуров вызывал ее, чтобы в очередной раз поручить ей пустяковое задание, Марина смело открывала дверь, и в серых глазах ее светилась надежда, которая сменялась искоркой исполнительской решимости. Она кивала в такт его голосу, пока он излагал поручение. Ее длинные черные волосы, спадавшие слегка вьющимися прядями по плечам, сглаживали резкие движения головы, а иронично сжатые красиво очерченные полные губы словно говорили: «Вы меня еще узнаете!»

Она никогда по доброй воле не являлась в кабинет начальства. Но сейчас понимала, что откладывать свое известие нельзя. Она задержала дыхание, затем резко выдохнула и шагнула в кабинет Гурова.

Начальник отдела путешествий что-то самозабвенно рассматривал на экране монитора и не сразу оторвался от этого занятия.

Марина приблизилась к его столу:

– Максим Анатольевич!

– Да, Марина, – рассеянно откликнулся тот, продолжая что-то править в компьютере.

– Максим Анатольевич, – повторила Томина, чтобы выиграть время и собраться с духом.

Редактор вынырнул наконец из своего занятия и поднял взгляд:

– Хорошо, что зашла. У меня тут для тебя как раз работенка есть…

– Да-да, я все сейчас сделаю, но я пришла просить у вас отпуск.

– Отпуск? – удивился Гуров. – Сейчас? Зачем?

– Я уезжаю… через месяц… в Мексику, – доложила Марина, немного запинаясь.

– В Мексику, значит, – воспринял информацию Максим Анатольевич, – через месяц. Ага! А что там у тебя?

Девушка растерялась:

– В каком смысле?

– В таком смысле, что зачем ты туда едешь?

– Я просто так туда еду.

– А-а, понял, просто так…

Начальник смотрел на нее изучающе, и было не понятно, как он относится к ее намерению. Только чуть насмешливые искорки прыгали в его, казалось бы, серьезных карих глазах.

Марина почуяла иронию. И тут ее прорвало:

– Мексика – страна моей мечты. Я всю жизнь мечтала туда попасть. И сейчас так получилось, что я должна туда поехать. Либо сейчас, либо никогда. Я уже и билет взяла. И не отговаривайте меня, и не препятствуйте мне. Дайте мне, пожалуйста, отпуск. Или за свой счет. Или увольняйте! Мне все равно!

Она вдруг испугалась резкости своего тона. Гуров ведь нормальный мужик, умный, спокойный, интересный. В свои тридцать семь лет он много поездил по стране и по странам. Подтянутый, высокий, со спортивной фигурой – результат его активного образа жизни. Он отличался особым редакторским чутьем на увлекательный материал, время и место его подачи. Он и сам блестяще писал, с тонким юмором, ясно формулируя мысли, емко высвечивая самое важное в не самом длинном тексте. В общении с подчиненными всегда был сдержан, дружелюбен. Ругани предпочитал иронию. Сильное недовольство чьим-либо поведением или качеством работы выражал саркастическим замечанием.

Марина мысленно съежилась, ожидая выброса язвительных стрел Гурова, прекрасно осознавая, что сейчас как раз тот самый случай.

Максим Анатольевич окинул девушку оценивающим взглядом, перевел глаза на монитор, от которого та его зачем-то оторвала, и миролюбиво произнес:

– Хорошо. Я принял к сведению твою информацию. А теперь давай о работе поговорим.

Из кабинета начальника Томина вышла с тяжелым сердцем, упрямой решимостью и важным заданием.

Потянулись дни ожидания. Днем она погружалась в работу с головой, а вечером размышляла о предстоящем путешествии. Поездка вырисовывалась очень насыщенная, и охватить задуманное без машины казалось неосуществимо. Последовали мучительные метания. Советоваться с родителями не имело смысла. Она заранее знала их ответ. Мама вообще пыталась отговорить ее от этого вояжа. Принятие самостоятельного решения давалось тяжело. Она столько раз взвешивала все «за» и «против» и даже составляла их список. Колоночка «за» содержала разумные доводы. Все аргументы колонки «против» сводились к одному – страшно. Это субъективное и малопродуктивное понятие, и в конце концов Марина отмахнулась от него. Жить в принципе страшно. Страшно лететь туда и все прочее. Значит, надо брать машину.

На работу Марина ходила механически. Но иногда, вынырнув в реальный мир из своих мыслей, она покрывалась холодным потом, осознавая, что зам главного редактора и начальник ее отдела Гуров Максим Анатольевич так ничего и не сказал по поводу ее решения уехать в разгар рабочего сезона. Она упрямо тряхнула черными волосами, и блестящие волны рассыпались по плечам. «Пусть увольняют!» – подумала она и успокоилась. Совсем. Даже не вспоминала о Гурове, а просто делала свою работу. Через неделю она столкнулась в коридоре с одним сотрудником.

– А, Томина! Тебя искал начод! – радостно крикнул он и побежал дальше.

Начодом сотрудники называли между собой Гурова. Марина окаменела. Выдохнула, собрала в кулак всю свою решимость и бодро зашагала в сторону начодовского кабинета.

– Добрый день, Марина! – поприветствовал ее Гуров. – Нам нужно поговорить с тобой о твоей поездке…

– Да, Максим Анатольевич, – перебила его Томина. – Если вы намерены запретить мне ехать, то увольняйте меня.

Сказала как отрезала. И гордая своей храбростью, уже готова была откланяться.

– Увольнять? – переспросил Гуров задумчиво. – Ну зачем же увольнять? Лучше спрячь колючки, сядь и пообщаемся.

Марина с удивлением опустилась в кресло.

– «Кто весел, тот смеется; кто хочет, тот добьется», – процитировал он свою любимую песню[8], ставшую уже его присказкой. – Расскажи мне подробней, где именно ты собираешься побывать и что хочешь увидеть.

И она рассказала о своем увлечении Латинской Америкой, мексиканским фольклором, мезоамериканскими древностями. Поведала и о том, что подтолкнуло ее к этому решительному шагу. Обрисовала желаемый маршрут и высказала сомнения по поводу способа передвижения по Мексике. Гуров понимающе кивал, что-то уточнял, изумлялся, соглашался, проникался ее заботами.

– Очень хорошо, – подвел он итог. – Теперь слушай меня. Ты едешь в Мексику в командировку. Билет мы тебе оплатим. Ты берешь машину. Сейчас вместе посмотрим варианты и закажем. Маршрут выстроим более тщательно. Готовишь материал по своей специальности: мифы, легенды, обычаи, традиции, влияние древних цивилизаций на жизнь современных мексиканцев, их отношение к ожидаемому концу света. «Кто ищет, тот всегда найдет». В общем, все самое интересное, яркое, загадочное, мистическое, завораживающее. Поедешь недели на три. Материал соберешь на несколько статей. Устроим читателям мексиканский сериал как раз к концу света.

Гуров улыбнулся.

Марина механически растянула губы в натянутой улыбке. Она не могла прийти в себя от удивления. Ошеломленная, с полминуты переваривала услышанное и вдруг радостно запричитала:

– Ой, спасибо, Максим Анатольевич, спасибо! Как замечательно, как интересно! Я всю жизнь мечтала о такой работе. Я рада, что буду вам полезной и дам материал для статей…

– Томина, – прервал ее щебетание Гуров, – это будут твои статьи, твои, не мои.

Он замолчал, победоносно наблюдая за осознанием молодой сотрудницей свалившегося на нее счастья.

Накануне отъезда Томину снова вызвал Гуров. Начод давал девушке последние наставления.

– Родители отпускают тебя без проблем? – вдруг заволновался он.

Марина немного помялась и откликнулась не очень уверенно:

– Ну, в целом, да…

– Так, понятно. Я им позвоню.

– Не надо, – поморщилась девушка. – Это моя работа.

– Что? Уговаривать родителей? – не понял редактор.

– И это тоже. Но я имела в виду, что в Мексику я еду работать.

– Да, конечно. Ничего, у меня есть знакомый мексиканец, археолог Леонардо Гарсия. Попрошу его присмотреть за тобой, помочь при случае. Вот тебе его координаты.

Марина взяла протянутую черно-белую визитку.

Глава пятая

Москва – Мехико

Двадцать второго марта сбывалась мечта. И сущей безделицей казались двадцать часов перелета.

– Я лечу в Мексику, – шептала, словно заклинание, Марина.

«Я лечу в Мексику!» – кричала душа.

На всех этапах прохождения регистрации она гордо всем докладывала:

– Рейс до Мехико.

Она была готова повернуться к людям и, задохнувшись от переполнявшего ее возбуждения, заорать что есть мочи:

– Лю-ди! Я лечу в Мексику!

В самолете Томина очутилась первой. Случайно. Просто пока она искала возможность зарядить телефоны в аэропорту, все места в зале ожидания заняли. И ей ничего не оставалось, как встать возле стойки у выхода на посадку.

Марина испытала дикую радость, когда стальная птица с некоторым опозданием наконец тронулась. Даже запах самолета дополнял это чувство ликования. Радость полета! Вот где душа ее и разум сливались в долгожданном единстве. Она улыбалась сама себе как дурочка. Самолет приветливо помахал какими-то лопастями на крыльях и начал все ускоряющееся движение по взлетной полосе. Наконец, словно на долю секунды встав на цыпочки, он взмыл в небо и взял курс на Мадрид.

Четыре часа ожидания в Мадриде не смутили девушку. Четыре часа ожидания в Мадриде приближали ее к исполнению желаний. И здесь она развлекалась поиском розеток для зарядки телефонов, потом удобно устроилась у ворот, где табло призывно зафиксировало ее рейс на Мехико, достала записную книжку и с наслаждением начала водить ручкой по бумаге.

Двенадцать часов до Мехико – второй самолет за сутки. Огромный аэробус со множеством людей всех рас и национальностей. Томина сидела у окна, а на соседнем месте обосновался приятного вида пожилой мужчина – вероятно, мексиканец. Он не предполагал, что его соседка владеет испанским, и не заводил разговора. Погруженная в свои мысли и ощущения, Марина тоже была не склонна к беседе.

«Спать, – уговаривала себя девушка, – спать, чтобы там, в стране моей мечты, воспринимать все со свежей головой!»

Время как будто затаилось. Время суток не определялось внутри аэробуса. «Счастливые часов не наблюдают», – усмехнулась Марина. Узнать, который час, было невозможно: все телефоны почти разряжены и выключены. Наступило безвременье.

Большой свет погасили, и салон погрузился во тьму, изредка нарушаемую точечным светом индивидуальных светильников и блеклым мерцанием персональных экранов бортовых компьютеров.

Часа за полтора до посадки Марина проснулась от неясного шума. Шла раздача завтраков. Салон потихоньку пробуждался. Очнулся и ее сосед. Он вежливо и смущенно улыбался, как это часто бывает, когда люди не имеют общего языка для приветствия. Пришлось Марине взять инициативу в свои руки. Она созналась, что знает испанский. Сосед обрадовался. И полилась откровенная беседа людей, которые видят друг друга в первый и последний раз в жизни. Выяснение, кто откуда, излияния Марины в любви к Мексике, выражение мексиканцем удовольствия от знакомства с девушкой из России.

– Я всегда интересовался вашей страной. И у меня есть русские друзья, – добавил он. – А вы едете в Мексику в отпуск? Наверно, в Акапулько? Там прекрасные фешенебельные отели и лазурное море!

– Не совсем и совсем нет, – засмеялась Марина. – Я журналистка.

И она рассказала о своем задании.

– Как прекрасно! – протянул сосед с удовлетворением. – Мексика – страна с богатейшей историей, традициями и культурой, как ни банально это звучит. Уверен, вы сможете собрать интереснейший материал. Es el país de las maravillas![9]

Последние слова он скорее напел, чем сказал, и рассмеялся.

Марина все больше подпадала под обаяние этого немолодого, явно образованного, светившегося радушием мексиканца. Она полюбопытствовала:

– А чем занимаетесь вы?

– Я археолог. Лечу из Мадрида с международной конференции.

– Вы упоминали, что знакомы с русскими? Вы бывали в России?

– Да-да, бывал. Также на научных симпозиумах.

Мужчина вдруг помрачнел и надолго задумался. Девушка не прерывала его молчание. Как раз принесли завтрак, и каждый погрузился в поглощение пищи. Однако, когда подносы увезли, сосед вздохнул и снова заговорил:

– Знаете, Мексика – страна небезопасная. И лучше бы вам не путешествовать одной.

– Да нет, мой редактор заверил моих родителей, что со мной ничего не случится, – хихикнула Марина.

– Нет, конечно! Я уверен! Все будет в порядке, – поспешил заверить мексиканец. – Просто я вспомнил одну печальную историю, свидетелем которой я невольно оказался. Но это неважно. Я вот что подумал. Я дам вам свою визитку. И вы сможете звонить мне по любому вопросу и в любое время дня и ночи из любой точки вашего путешествия. У меня друзья по всей Мексике. Вам везде смогут помочь.

Он порылся в бумажнике, извлек оттуда черный прямоугольничек с белыми буковками и протянул девушке. Та взяла этот кусок плотной бумаги, повернула другой стороной, неожиданно оказавшейся белой с черными буковками, и испытала дежавю. Она поблагодарила своего собеседника и, продолжая держать между пальцами его визитку, вытащила из сумочки идентичный маленький черно-белый прямоугольник и сравнила.

«Леонардо Гарсия, археолог», – гласили обе карточки. Далее следовали регалии и координаты их владельца.

– Леонардо Гарсия, Ле-о-нар-до Гар-си-я, – прочитала девушка вслух медленно, потом смысл прочитанного дошел до нее, и она воскликнула: – Леонардо Гарсия?! Не может быть! А я… я же Марина! Марина Томина! Мой начальник Максим Гуров…

– Максим?! – удивился археолог. – Ах да! Мне передали, что он звонил мне несколько раз. Вероятно, он собирался попросить меня сделать то, что я сам только что сделал. Марина! Да, Леонардо Гарсия – это я. И мне очень приятно предложить вам свою опеку, а моему старому знакомому оказать помощь.

– А откуда вы знаете моего шефа? Он вроде не археолог.

– Да, но он журналист. И у него есть друзья-археологи. Мы с Максимом знакомы давно. Кстати, наша первая встреча связана с той грустной историей.

– Расскажите, пожалуйста.

Гарсия опустил голову, на секунду прикрыл глаза смуглой рукой, потер лоб и провел по волосам. Вздохнув, он чуть покачал головой из стороны в сторону, словно отгоняя наваждение.

– Что ж. Это произошло лет десять назад, – начал он как-то неохотно. – Мой знакомый русский археолог попросил меня встретить его друга в аэропорту города Паленке, это в штате Чьяпас, и повозить на моей машине по зоне майя. Так мы называем ту часть страны, где процветала древняя цивилизация и по сей день живут представители этого народа.

– Да-да, я знаю.

– Так вот, приключения начались прямо в аэропорту, – продолжал Леонардо Гарсия, все больше увлекаясь рассказом. – Чемодан Игоря Бетроу – так звали моего подопечного – по ошибке улетел в Вильяэрмосу. И нам пришлось сначала отправиться гулять по археологической зоне Паленке, а потом снова вернуться в аэропорт за чемоданом. Внутренние рейсы в Мексике не совершаются между городами напрямую. Все города связаны только с Мехико. Это бы сильно отложило возвращение чемодана, который должен был лететь из Вильяэрмосы обратно в Мехико и только затем снова попытаться попасть в Паленке.

– Ничего себе!

– Да-да! Но, к счастью, власти аэропорта в Вильяэрмосе приняли правильное решение доставить чемодан на машине. К вечеру русский получил свой чемодан. Но радость омрачилась тем, что вещи оказались в полном беспорядке. Я успокоил Игоря, объяснив, что вещи часто обыскивают в поисках наркотиков. Он понимал это. Однако он рассказал, что в Мехико остановился в солидном дорогом отеле, где служба безопасности должна быть на уровне. Вернувшись с прогулки по столице, он обнаружил, что в номере кто-то побывал. Вещи оказались перевернуты и разбросаны, взломан гостиничный сейф, которым он чудом не воспользовался.

– Боже!

– Я опять поспешил успокоить его, что подобное случается в Мексике, как и в любой другой стране. И все же он предложил, чтобы мы останавливались в дешевых незаметных отелях как простые небогатые люди, с которых нечего взять. Тогда я не знал, что именно он опасался потерять. Я даже сначала загрустил, что мне попался капризный богатый человек, мнительный и с причудами. Тем не менее жизнь показала, что его опасения не напрасны.

Марина слушала затаив дыхание. Внезапно зазвучало объявление, что самолет снижается и скоро прибудет в город Мехико, столицу Мексики.

– Скорее смотрите в окно, – неожиданно призвал ее Гарсия.

– А как же ваша история? – разочарованно спросила она, изнывая от любопытства.

Но он только отмахнулся:

– Потом дорасскажу. Смотрите! Мехико с воздуха потрясает! Не пропустите!

Томина прильнула к иллюминатору. В легкой утренней дымке далеко внизу неясно замаячил город. Самолет плавно разворачивался в воздухе, облетая город по окружности. Луч солнца вдруг преломился в двойном стекле иллюминатора. Марина на секунду зажмурилась. Открыв глаза, она обомлела, не увидев ни толстого стекла окна, ни корпуса самолета.

Я парю над огромным озером. Неровные нечеткие очертания его берегов окаймляются пологими холмами. Тесно толпятся они, наскакивая друг на друга и толкаясь в стремлении подобраться поближе к воде. Два холма тянутся к солнцу и выделяются своими размерами среди собратьев. Из надломанного острия вершины одного из них струится светлый дымок, ускользая ввысь. Плоская спокойная неровность вершины второй горы напоминает очертания огромного спящего великана. Иные холмы одинокими островами удивленно выглядывают из водной глади, недоумевая, как их туда занесло. Светло-голубая поверхность воды на солнце отливает то золотистыми, то серебристыми потертостями. Все ниже полет, и я чувствую, как надвигается эта невероятная цепь озер причудливой формы. Я начинаю различать каменистую поверхность холмов. И уже просматриваются огромные валуны, то там, то сям разбросанные по берегам. Скудная растительность редкими сгустками грязно-зеленых жестких кустов топорщится на окрестных холмах.

И теперь лечу совсем низко, вровень с парящими над землей птицами. Посреди водной глади одного из просторных карманов озера раскинулся большой остров. Пологие холмы, составляющие его тело, мягкими фалдами сползают в воду. В самом его сердце высится скала, где обосновался огромный кактуснопаль. Он горделиво разметал свои овальные зеленые ростки. Его обильные колючки надежно оберегают покой нежных ярко-розовых цветов.

– Смотрите, смотрите! – возбужденно приговаривал Леонардо, наклонившись через Маринино плечо к иллюминатору.

Он давно заметил, что девушка не реагирует ни на его слова, ни на дружеское похлопывание по спине. Казалось, она остолбенела и душа ее находится где-то далеко. Он не настаивал, настолько завораживал Мехико с высоты птичьего полета тех, кто видел его впервые. Огромный, бескрайний город с ровными квадратами кварталов распластался в долине возле двух знаменитых вулканов. Над снежной вершиной Попокатепетля слегка курился невинный дымок, скрывая грозную мощь вулкана. «Спящая красавица» Истаксиуатль, словно прозрачной невесомой вуалью, была покрыта тончайшим слоем снега. Город переполз через высокие холмы и разбросался урбанистическими мазками по их склонам. Вся эта мегаполисная грандиозность импрессионистски притушевывалась чуть заметной мглистой завесой, сглаживая резкость линий городских магистралей и улиц, угловатость построек, размывая пестроту красок с преобладанием охры.

Самолет шел на снижение, и начали вырисовываться очертания монументальных соборов, стеклянных небоскребов, отливавших на солнце ртутным зеркальным блеском, зеленые оазисы парков и скверов и голубые колодцы озер и прудов.

– Разве не чудо? – с гордостью спрашивал Леонардо Гарсия. – Это Мехико!

Упорное молчание Томиной он приписал ее восхищению представшим перед ней зрелищем.

Я вперила взор в удивительный кактус и неожиданно тихонько охнула. Тонкий ручеек засеребрился вокруг скалы. Его течение чешуйчатым отсветом искрится на солнце. Неожиданно ручей начинает втекать прямо на отвесную поверхность утеса, противореча всем законам притяжения. Вскоре он полностью покинул землю и всем своим течением протянулся вверх по камню, пока не достиг сени под нопалем. И только тогда я распознала в этой блестящей ленте огромную змею, свернувшуюся переливами колец вокруг кактуса. Солнце играет на ее теле, и немыслимый ореол лучей рассеялся по всей окрестности, преломляясь в озерной глади, так что солнечные зайчики отскакивают и прыгают по всей поверхности озера.

Проследив взглядом далеко за одним из солнечных бликов, я стала свидетелем его перевоплощения. Сначала он светлой мерцающей дорожкой простерся до самого солнца, на секунду пригрелся на груди у светила и оттолкнулся от него уже маленькой темной стрелой, скатившейся к дальнему пределу озера по им же прочерченному световому следу. Темная точка застывает над водой и начинает стремительно увеличиваться, и я осознаю, что она движется прямо на меня. Я зажмурилась, ожидая столкновения. Удара не случилось. Я лишь ощутила на себе воздушное прикосновение, будто дуновение ветра, и снова широко распахнула глаза.

Прямо подо мной парит гигантский бурый орел. Он будто завис над озером. Кажется, он положил раскинутые крылья на твердь воздуха и покорился его течению. Поток со стремительной скоростью уносит его дальше и дальше. Плотная тень, скользящая по воде, повторяет траекторию его полета. Он обводит невидимой линией очертания побережья по внутреннему периметру. Он уже так далеко, что почти растаял, затерявшись в белесых хлопьях облаков. Но вдруг гордая птица возникает снова. Орел решительно развернулся над дальним рукавом озерной глади и летит обратно, с легкостью и непокорством преодолевая сопротивление воздуха. Он словно обрисовывает ареал своих владений. Теперь он приступил к внимательному прочесыванию каждой пяди воздушного пространства, методично сужая круг облета озера. Невидимая линия его траектории складывается в упругую спираль.

Наконец, он поравнялся с утесом, на секунду застыл в полете и камнем устремляется вниз. Через мгновение он снова взмывает в воздух и аккуратно пикирует прямо на огромный нопаль. Хищник некоторое время устраивается удобнее, все еще держа крылья в полуразмахе. Наконец он прочно воссел на кактусе и, презрев колючки, вонзает когти одной ноги в его мясистую подушку. В клюве он сжимает горло огромной змеи, второй ногой помогая удерживать извивающийся толстый канат ее тела.

Орел внезапно рывком расправляет крылья. И каждый их мощный взмах тревожит озерную поверхность. Мелкие волны торопливо засеменили по воде, складываясь в стройные круги, множась и разбегаясь. Очертания острова затуманиваются. Озерное зеркало тает. У меня немного закружилась голова. Я прикрыла глаза и услышала:

– Это Теночтитлан!

Марина снова посмотрела в иллюминатор. Самолет уже шел на посадку. Совсем близко замелькали запруженные автомобилями магистрали, активные людные улицы, сгрудившиеся низкие дома.

– Это Теночтитлан! Это Мехико! – словно заклинание, приговаривал ее сосед, археолог Леонардо Гарсия.

Слегка вздрогнув, самолет тронул бетон и побежал по дорожке, подвозя Марину все ближе к цели ее путешествия.

– Вот! Вы видели? – не унимался мексиканец, обрадованный, что девушка очнулась. – Разве не чудо?

– Чудо! – И она смущенно улыбнулась в ответ. – Чудесное озеро!

Глава шестая

Текистепек

Надвигался полдень. С раннего утра команда «Глаза ангела» прочесывала территорию очередной муниципии штата Оахака. Утренний холод давно уступил место утренней прохладе, да и та не задержалась, вскоре сдала свои позиции и улетучилась. Шагать по полуденному солнцу становилось не просто тепло, а даже жарко.

Члены команды, обследовавшие местность на некотором расстоянии друг от друга, почти одновременно заметили узкую стальную змейку реки и стремительно пошли на сближение.

Александр Беловежский, как самый молодой и легкомысленный, ринулся в воду прямо в берцах и радостно замахал товарищам, жмурясь от удовольствия. Вода неширокой, мелкой речушки не доходила Саше и до колен. Но бурное течение не позволяло струям прогреться. Невообразимо приятно было погрузить уставшие ноги в холодную воду после долгого пути.

Ни Исабель, ни Джек не зашли в воду. Фернандо, зараженный Сашиным задором, с веселыми брызгами проскакал по воде и вышел на другом берегу. Теперь все четверо двигались вдоль речки, только один Беловежский брел по воде.

Впереди замаячил внушительных размеров валун. Он заставил речку чуть подвинуться и изогнуться. Александр вдруг заметил, как над валуном обозначилась темная арка. С каждым его шагом арка выгибалась и вырастала, пока не явила взору всего сооружения, которому принадлежала.

– Мост! – закричал Саша. – Да странный какой! Мост в никуда. Полуразрушенный!

Валун оказался началом длинного каменистого массива, который, подобно гигантской рептилии, по-хозяйски распластался ни с того ни с сего посреди песчаной поверхности. Обойдя валун по реке, Беловежский очутился меж двух высоких берегов, словно в небольшом ущелье. Его товарищи, ускорив шаг, чтобы узнать причину его зова, ступили прямо на голову каменной «рептилии» и воззрились на представшее перед ними сооружение из светлых каменных блоков. Крылья моста покоились на каменистых берегах. Правое полностью опиралось на спину «рептилии». Отороченная вертикальными панелями арочная дуга левого крыла резко обрывалась, будто кто-то выгрыз ее опору. Само же левое крыло расположилось на тяжеловесной каменной тверди и казалось раза в два длиннее правого. Дальше его странным образом проглотила чуть нависающая скальная стена холма.

– Это мост Текистепека, шестнадцатого века, я слышала о нем, – крикнула Иса.

Беловежский, продолжая бороздить неглубокую водную артерию «большой реки» Рио-Гранде, приблизился к мосту и удивленно воскликнул:

– Ба! Да тут еще мост!

Сквозь арку проглядывала прямая бетонная стрела современного моста, буквально в ста метрах от первого еще раз соединившая два берега Рио-Гранде. Саша вскарабкался на берег и прошелся по вымощенному булыжником полотну старого моста. Округлые камни местами повыскакивали из своих норок, и на песчаной пыли то тут, то там клоками торчала колючая сухая поросль. Окинув взором современного соседа, Беловежский подумал, что этому новому мосту повезло больше. Он не упирался в холм, а составил часть шоссейной дороги. Его старинный собрат, потрепанный временем, казался чужеродным элементом этого пейзажа. Ни с одной, ни с другой стороны мост не продолжался дорогой. Отсюда, с поверхности моста, открывалось странное зрелище: левое крыло его буквально утыкалось в слоеную каменистую отвесную породу холма и поглощалось ею.

Саша спустился и, придерживаясь за старинную кладку, пробрался к берегу. Вдруг он застыл, высоко задрав голову, и прищурился. В такой неестественной позе его и застали коллеги.

– Что там? – спросил Джек.

– Не пойму, рисунок вроде или надпись.

На каменном блоке четко просматривалась голова какой-то птицы, а вокруг нее – вертикальные и горизонтальные кружки. И на соседнем блоке смутно проступал рисунок. Археологи кинулись разглядывать панели и были вознаграждены. На противоположной стороне того же длинного крыла над аркой несколько блоков оказались связаны необычными узорами. Полчаса исследователи пытались заснять расположенные очень высоко рисунки, то используя эффект приближения, то свешиваясь с моста. Потратив на это слишком много времени, двинулись дальше. Однако Александр потерял покой. В нем с новой силой проснулся задремавший было в экспедиции эпиграфист.

– Это же, скорее всего, миштекская письменность? – приставал он к Исе.

– Вероятно, – уклончиво отвечала она.

После обеда Беловежский отправился в интернет-кафе Коиштлауаки. Обычно слабенький для общения с родными по Скайпу или загрузки фотографий в альбомы во «ВКонтакте», интернет сегодня Сашу не подвел. Поисковик работал вполне сносно. И на запрос о текистепекском мосте он сразу выкинул множество ссылок на «Colonial Bridge of Tequixtepec»[10] И не только сам мост с его интересной многовековой историей, но и фотографии загадочных рисунков нашлись на сайте у какого-то голландца. Фотографии самих блоков с рисунками голландец даже сопроводил приблизительной их прорисовкой.

– Что это? Где это? – вскричал Саша с досадой. И снова закопался в фотографии моста, скрупулезно сравнивая их с фотографиями голландца. – Не может быть!

Он сорвался, не досидев оплаченное время, и почти бегом двинулся в сторону Каса де Роман.

На большой террасе собрались несколько археологов вместе с боссом. Джордж Полонски пристально рассматривал обильно разложенную на столах керамику. Археологи нумеровали черепки, что-то подписывали и укладывали их в отдельные кучки. Шла ежедневная послеобеденная работа. Всклокоченный Беловежский неожиданно возник посреди этой напряженной, но размеренной страды, невольно обратив на себя всеобщее внимание.

– Мне… нужна… машина, – запыхавшись, выпалил он. – Прямо сейчас. И кто-нибудь в помощь.

Полонски удивленно поднял брови и неспешно глотнул пива из стоявшей рядом бутылки:

– Что случилось?

– Сегодня мы нашли мост… Там надписи… – запинаясь, торопливо заговорил Саша.

– Я знаю. Исабель рассказала, – перебил Полонски, – и что же?

– Мы не все панели сфотографировали. Не хватает двух панелей… И…

– Ясно. Можешь взять мой джип. – Глотнув пива, Джордж с благостной улыбкой повернулся к археологам: – Кто хочет помочь мистеру Беловежски?

В его словах сквозила ирония, дескать, этот сосунок отвлекает занятых важным делом ученых на детские забавы. И иронию эту Саша почувствовал. В нем очнулся ученый, и его гордость за свое дело заставила его произнести спокойно, громко и с достоинством:

– На мосту миштекские надписи. В помощь мне достаточно одного-двух человек.

– Я поеду, – вызвалась Иса.

– И я с вами, – откликнулся Фер. – На моем мини-вене и поедем.

Полонски кивнул Джеку, и тот присоединился к команде.

До моста домчались, поднимая шлейф пыли. Спешили успеть засветло.

Беловежский рванулся вперед и начал прочесывать взглядом блоки моста. Иное освещение второй половины дня иначе высвечивало рельефы панелей. То и дело кто-нибудь радостно вскрикивал, и тут же раздавался вздох разочарования. Несколько раз осмотрели каждый сантиметр строения, но, увы, новых надписей не обнаружили.

– Я олух! – в сердцах признался Саша. – На фотографиях голландца эти недостающие панели расположены сверху слева.

– С реки их трудно увидеть, – резонно заметил Фернандо. – Пока светло, попробуем сверху.

Фер с Александром поднялись на мост и свесились вниз, лежа животами на низком бордюре. Они одновременно и ощупывали камни и пытались что-нибудь разглядеть. Иса и Джек подсказывали им, куда двигаться. Тщетно. Весь бордюр был обтерт футболками, но надписей обнаружено не было.

– Мост старинный, – заговорила Исабель. – Как видно, многие панели отсутствуют, однако они не раскиданы здесь под мостом.

Беловежский пристально смотрел на женщину, пытаясь понять, к чему она клонит.

– А ведь и правда, – откликнулся Джек, которому Фер переводил слова Исы. – Местные жители использовали камни моста как строительный материал. Кстати, Иса, помнишь, утром мы видели здесь недалеко строение из похожих блоков? Вдруг там есть надписи.

Поисковый азарт Беловежского и профессиональный дух авантюризма археологов захватил всех четверых. И вот они уже бороздят пыльное каменистое бездорожье. Иса и Джек то и дело размахивали руками и каждый на своем языке пытались объяснить Феру, куда ехать. Благо тот владел обоими языками.

Радостный возглас Исы возвестил, что искомый объект найден. И действительно, впереди замаячил силуэт не то разрушенного, не то недостроенного здания. Стены его сложены из тех же самых блоков, что и мост. Крыша отсутствовала. Арочные проемы, сквозь которые ослепительным краснеющим шаром подсматривало заходящее солнце, выдавали культовое сооружение.

И снова все приступили к пристальному разглядыванию камней. Беловежский с неослабевающей надеждой пожирал глазами каждый камень внутри здания, пока позволял сумеречный свет. За спиной, покряхтывая, медленно от камня к камню перемещался Фернандо. Закончив безрезультатный осмотр, они вышли сквозь арку в сторону автомобиля и увидели, что Ису и Джека окружили пять местных в шляпах. Приблизившись, они влились в это странное общение. Мексиканцы проявляли к археологам дружелюбный интерес, однако попросили их предъявить документы. Саша долго тыкал пальцем в копию паспорта, показывая, что из написанного является его именем.

– Что происходит? – тихо осведомился он у Джека.

– Мы общаемся с местными жителями. Не ответить на их вопросы невежливо.

– Ну-ну, – недоверчиво хмыкнул русский. – Смотри!

И он кивнул в сторону незаметно отделившегося от группы мексиканца, чья фигура поспешно удалялась в неизвестном направлении.

Слово взял внушительного вида старичок со смуглым морщинистым лицом и пронзительным взглядом, сверкнувшим из-под шляпы в последних лучах скрывавшегося за горизонтом солнца:

– Вы находитесь на территории муниципии Х. Этот участок уже триста лет – наша конфликтная зона с муниципией Y…

– Но у нас есть разрешение на работу нашей экспедиции в этом регионе, – попыталась объяснить Иса.

– Вы не поняли, – настойчиво продолжил старик. – Это конфликтная территория. У вас не может быть разрешения. Ни одна из муниципий не признает разрешение другой, а значит, и не может дать подобное разрешение.

– Я позвонил Джорджу, – шепнул Фернандо Беловежскому.

Тот поморщился, осознавая, что шеф именно его сочтет виновным в происшествии. Ничего не случилось бы, не попроси он автомобиля. И дался ему этот мост!

– Вовремя, – буркнул он в ответ.

Подъехали две машины, из которых вышли восемь крепких мужчин и решительно направились к беседующим. Они снова потребовали документы. При свете фонарика Александру вновь пришлось указывать, где его имя в паспорте.

– Что вы здесь делаете? – сурово спросил один из вновь прибывших, по всему виду главный.

– Мы археологи. У нас есть разрешение. Мы работаем в этом районе. – Исабель снова завела свою шарманку.

– У вас будут большие неприятности, если разрешения не обнаружится, – пригрозил «главный».

Он что-то сказал одному из своих товарищей, и вперед выдвинулся крупный мужчина средних лет в форме. Он ткнул пальцем в значок на груди и произнес:

– Я представляю полицию муниципии Х. Покажите ваши документы!

В третий раз растерянные археологи достали паспорта и их копии. И в третий раз Беловежский разъяснял, какое слово там является его именем.

Дальше полицейский приказал вывернуть карманы и предъявить содержимое рюкзаков.

– К счастью, мы всю керамику сдали на базу еще днем, – пробормотал Джек.

Саша согласился, а сам незаметно прощупал карманы на всякий случай: не завалялся ли какой черепок по рассеянности. Пусто. Обыск мини-вена тоже не превратил их в преступников.

– Мы доставим вас в центр муниципии. Там с вами побеседует президент, – опять взял слово «главный».

Сашу и Фера затолкали в одну из прибывших машин, а Исабель и Джек в сопровождении двух мексиканцев заняли минивен Фера. «Главный» и полицейский обменялись рукопожатиями с бдительными местными старичками, захватившими в плен археологов, и направились в свой автомобиль.

Их доставили в какое-то селение, где среди утонувших в темноте улочек, словно центр вселенной, светилась муниципальная площадь сокало с традиционной изящной беседкой посередине и арочными колониальными зданиями вокруг. Небольшая белая церковь с крупным мозаичным куполом венчала это священное место.

Пленников определили на длинной лавке арочной террасы здания местной администрации. Шесть мексиканцев стояли поодаль, видимо, в роли охраны. Вскоре из их среды выделился один любопытствующий и разговорчивый. Он вроде даже несколько заискивал перед арестованными. Расспросив их в который раз о роде их деятельности и проявив живейший интерес к археологии, он вдруг начал рассказывать сам:

– Знаете, триста лет назад эти земли принадлежали двум враждующим семейным кланам. Наша муниципия была собственностью Пересов. А муниципией Y владели Родригесы. Поговаривают, что когда-то их предки поделили эту землю условно, посчитав достаточным установить редкие межевые столбы…

От нечего делать археологи с интересом слушали эту байку давно минувших дней.

– Потом вроде дочь Родригесов вышла замуж за сына Пересов и в приданое получила вот эту спорную полосу земли на границе двух муниципий. Но еще через пару поколений семейные кланы перессорились, кто-то кого-то убил, кто-то кому-то кровно отомстил. Знаете, как это бывает, теперь уже концов не найдешь, – улыбнулся рассказчик. – Но только с тех пор Родригесы заявили, что эта полоса земли издавна принадлежала им. А Пересы настаивали на том, что принесенное в семью приданое не возвращается. Это еще больше обострило отношения кланов.

– И что же? – удивился Саша. – Теперь-то страна уже другая. Демократия! Местная выборная власть! И до сих пор не решите никак этот вопрос?

Рассказчик как-то виновато потупился:

– Да вроде решили… Но только на картах нашей муниципии граница значится по одной линии, а во враждебной муниципии – по другой.

– Враждебной? – возмутилась Исабель.

– Ну-у… – замялся их собеседник, – ну, то есть в соседней…

– Как же так получается с границами? – поспешил спросить Беловежский.

Мексиканец пожал плечами.

– Мистика, – засмеялся Фер. – Как сказал бы мой дедушка, это все происки duendes[11].

– Прямо Монтекки и Капулетти в Мексике, – усмехнулся Саша.

– Что? – хором спросили Иса и Джек.

– Шекспир, «Ромео и Джульетта», – пояснил Александр.

– Точно! – подхватил Фернандо, которого вся эта история развлекала.

Иса вдруг заметила, что кучка их охранников заметно поредела. Откланялся и разговорчивый парень. Время шло. Приехал Джордж Полонски. Он тоже казался невозмутимым.

– Все в порядке, – приободрил он своих подопечных и потряс папкой бумаг, намекая на то, что имеет все необходимые разрешения, даже от самого Господа Бога.

Один из охранявших сопроводил его внутрь здания администрации.

Некоторое время археологи молчали. Они просто ждали, что скоро уже закончится их трехчасовое сидение на лавочке. Ночь уже вступила в свои права. И приезд Джорджа давал надежду на скорое освобождение.

Иса вдруг встрепенулась:

– В этой муниципии мы разрешения не получали. Мы же не работаем на их основной территории. А в той, враждебной, как выразился наш собеседник, муниципии нам дали только устное разрешение. Я сейчас вспомнила, что президент куда-то очень спешил и заверил нас, что никаких возражений не имеет и никаких проблем у нас не будет.

Повисла зловещая тишина.

Глава седьмая

Мехико

– Спасибо вам за помощь, Леонардо!

– Не за что, – улыбнулся мексиканец.

Они сидели в уютном ресторанчике в центре Мехико. Все формальности прибытия остались позади. Машина получена. Заселение в отель с внутренней стоянкой проведено. Можно продолжить знакомство за ланчем, тем более что остались незакрытые темы разговора.

Когда было покончено с изучением меню и заказом блюд, Гарсия спросил:

– Вас не укачало при посадке? Мне показалось, что вас что-то тревожит.

Археолог исподволь наблюдал за девушкой с тех пор, как они покинули самолет. Она была погружена в свои мысли и казалась безучастной к окружающему миру. Он подумал, что без его помощи она бы не справилась в новой для нее стране. Даже теперь она все еще пребывала в глубокой задумчивости.

– Я хорошо себя чувствую, – откликнулась Томина. – Просто я потрясена увиденным.

– Ах да! Мехико! – Он понимающе кивнул. – Вы упоминали чудесное озеро. Что вы имели в виду?

Девушка покраснела, слегка пожала плечами, немного замялась, но ответила:

– В том-то и дело. Мне кажется, мы с вами видели не одно и то же. Я даже боюсь рассказать вам, что я видела. Вы сочтете меня сумасшедшей.

Мексиканец не подгонял, опасаясь спугнуть ее откровенность.

И она продолжила:

– Я не видела город с самолета. Я видела озеро. Огромное озеро. И еще, – она огляделась, – я видела его.

Она ткнула пальцем в центр мексиканского флага, изображенного на буклете с меню. Зеленая, белая и красная полосы составляли прямоугольник флага. В центре белого поля коричневый орел распахнул крылья, клювом прикусил горло змеи и лапой придерживал ее извивающееся тело. Орел восседал на зеленом кактусе, который покоился на скале. Ниже стилизованное озеро обрамлялось зеленой гирляндой.

– Орла? – удивился Гарсия.

Томина кивнула. И рассказала все, что привиделось ей в иллюминаторе самолета. Ее собеседник в изумлении долго не мог вымолвить ни слова.

– Вот, я же говорила, что вы сочтете меня умалишенной.

– Нет-нет, – поспешил заверить ее археолог.

– Но что все это значит? – И Марина снова указала на орла на флаге.

– Это легенда об основании Теночтитлана-Мехико.

– Мне она известна, – перебила Марина. – Легенда о том, как племя мешиков, будущие ацтеки, отправились с севера Мексики в поисках земли обетованной. Путь им указал бог солнца Уицилопочтли. Орел, раскинувший крылья навстречу солнцу и пожирающий змею, сидя на могучем кактусе, должен был стать знаком. И после долгих скитаний народ мешиков встретил своего божественного орла. Он сидел на возвышавшемся посреди острова утесе в самом сердце огромного озера Тескоко. Ведь так? Но почему я увидела это?

– Думаю, что вы обладаете уникальным даром видеть воображаемое. И, безусловно, с моей страной у вас есть особенная связь.

– Неужели? – смутилась Томина. – Скажите, что стало теперь с озером? Я все время недоумевала, куда же делась эта водная ширь?

– Ацтеки научились отвоевывать у озера жизненное пространство, используя особые техники сельскохозяйственных работ.

– Да, – грустно проговорила Марина. – Теперь озеро даже не угадывается под этим кишащим людьми мегаполисом-гигантом.

Они помолчали, отдавая дань каким-то своим размышлениям.

– Леонардо! – встрепенулась Томина. – Вы же не дорассказали мне про того русского.

– Вы уверены, что хотите знать продолжение этой грустной истории?

– Конечно. Вы говорили о том, что сопровождали в поездке по Мексике некоего Игоря Ветрова, кажется, так ведь?

– Да-да, я помню. Именно так. – И Леонардо Гарсия вздохнул и с неохотой и сомнением возобновил рассказ: – Из Паленке мы съездили в Тонину. Это археологическая зона километрах в ста двадцати от Паленке. Игоря восхитил многоярусный холм, так чудесно приспособленный фантазией майя под свои нужды. Вечером мы вернулись обратно, в городок Паленке, и обосновались по настоянию моего спутника в маленьком дешевом отельчике. За долгой интересной беседой и рюмочкой мескаля мы просидели в номере Игоря до поздней ночи. Знакомство с Мексикой и ее древностями произвело на него неизгладимое впечатление. Он разоткровенничался. Он оказался другом детства моего старого знакомого, русского археолога, того самого, который просил меня ему помочь. В общем, была уже глубокая ночь. А мы все сидели и болтали при свете ночника…

Марина внимательно слушала, ее воображение рисовало ей картину той задушевной ночной беседы, как будто она была ее непосредственным участником.

Археолог сделал паузу, взглянул на девушку и, заметив ее нетерпение, продолжил:

– Неожиданно мы услышали легкое шевеление за дверью. Потом ручка двери стала беззвучно ерзать, и в замке раздался тихий металлический скрежет. Кто-то явно осторожно пробовал открыть дверь нашего номера снаружи. Мы сначала затаились, но тут я резко дернулся к двери и громко спросил: «Кто там?» Пауза. И нарочито пьяный голос осведомился: «Это номер 237?» – «Нет!» – «Ой, извините, я ошибся номером». И удаляющиеся шаги. Мы с Игорем переглянулись и несколько минут молчали.

Гарсия умолк.

– Что же это было? – поторопила его Марина.

– Игорь заговорил первым. Казалось, он говорил спокойно и рассудительно: «Это случается. Люди не очень трезвые ошибаются номером». – «Пожалуй, – согласился я. – Но не думаю, что все это случается с одним и тем же человеком в течение всего трех дней!» – «У нас говорят, Бог троицу любит, – улыбнулся Игорь. – Три попытки меня ограбить не увенчались успехом. Может, они успокоятся?» Меня порадовал его оптимизм. Я понял, что ошибся, посчитав его капризным и мнительным. «Что они могут хотеть от вас?» – спросил я. Он тогда не раскрыл мне правду. Сказал только, что человек он деловой и поэтому достаточно состоятельный. Я узнал, что он приехал познакомиться с мексиканскими древностями и должен встретиться с нашим общим другом на Юкатане. Мне ничего не оставалось, как поддержать его оптимизм и продолжить наше путешествие, просвещая и охраняя его по возможности.

– Погодите! То, что вы рассказываете, это так страшно! – ужаснулась девушка.

– Конечно, ваше воображение уже нарисовало сцену из фильма ужасов, – понимающе отозвался Леонардо. – На самом деле страха не было. Мы пребывали в прекрасном расположении духа, шутили, и какая-то пьяная выходка не могла нас напугать сама по себе. Мы бы только посмеялись над незадачливым бедолагой, не нашедшим свой номер. Посмеялись, если бы не приключения с чемоданом и отелем в столице.

– Что же дальше? Произошло что-то еще? – Любопытство не оставляло девушку.

– Произошло что-то еще, – медленно и отстраненно повторил слова Марины археолог. – О да, произошло. Никто и ничто не потревожило нас в поездке в лакандонскую сельву. Я показал Игорю фрески Бонампака. Мы даже сплавали по кишащей крокодилами Усумасинте в глубочайшие джунгли Йашчилана. Но крокодилы не заинтересовались ни персоной моего спутника, ни его богатствами. Не проверяли содержимое его рюкзака и обитатели йашчиланской чащи. Не набрасывался на русского и лодочник-ланчеро, перевозивший нас по реке. Игорь был потрясен увиденным. Он погружался в доколумбовую историю и перестал думать о неприятных происшествиях.

– А где все это время он оставлял свои вещи? Он, что, носил их с собой?

– Нет. Он вез с собой небольшой чемодан с личными вещами, который мы держали в багажнике машины. Ведь прилетел он в Мехико, а улетать собирался из Канкуна. В археологические зоны он брал с собой лишь небольшой рюкзак. Где он все это время прятал то, что искали преследователи, я до сих пор не знаю.

– А что он прятал? Значит, за ним все-таки охотились? – изнывала заинтригованная Томина.

– Все в свое время. Не спешите, – улыбнулся Леонардо, но тут же помрачнел. – Перед путешествием на Юкатан мы снова ночевали в Паленке. На всякий случай отель мы сменили. Остановились в совсем плохоньком доме для гостей на территории монастырского приюта. Бывшие кельи во внутреннем дворике здания и служили номерами. И нам показалось, что здесь будет безопасно. Номера наши очень близко соседствовали, а подход к нашим входным дверям загораживал наш автомобиль. За день мы устали. И я провалился в сон. Но сквозь сон меня начал тревожить какой-то звук, словно дребезжание. Я долго выныривал из дремотных пут. Комнатка была малюсенькая. Очертание окна рисовалось световым квадратом. Вдруг темный силуэт метнулся в окне.

Марина охнула и закрыла рот рукой, чтобы своим выкриком не помешать рассказчику.

– Сначала я решил, что мне померещилось спросонья. Но, отогнав дремоту, я подкрался в темноте к окну и прильнул к стеклу. В комнатах работал кондиционер, поэтому окна были наглухо заперты. Я испугался, увидев, что на багажник машины опирается мужчина. Он давал кому-то беззвучные указания жестами. Я исхитрился рассмотреть его напарника. Тот ковырялся в окне соседнего номера – похоже, пытался открыть снаружи окно Игоря. Первая мысль – вызвать полицию. Однако ночью неспешная полиция прибудет к шапочному разбору. Все правонарушители давно разбегутся. И я предпринял самое простое, что пришло в голову: резко включил свет в комнате, затем громко ударил чем-то по подоконнику, чтобы шум был отчетливо слышен на улице. Когда загорелся свет, оба грабителя присели. А когда до них донесся мой стук, они ползком начали выбираться, спрятались за машину и скрылись. Минут через пять, выждав, не рискнут ли они заявиться снова, я осторожно вышел из номера и приступил к внимательному осмотру окна моего русского приятеля. Я не хотел его ни в коем случае беспокоить, чтобы не тревожить зря. Думал, даже скрыть от него это происшествие. Но внезапно распахнулась дверь, и Игорь собственной персоной возник на пороге. Оказалось, его разбудил тот же неясный звук. Он с ужасом различил в окне чье-то лицо. Потом он осознал, что «лицо» не просто смотрит, а сосредоточенно пытается чем-то вскрыть окно. И тут раздался стук в соседнем номере. «Лицо» скользнуло вниз, и через минуту все стихло. Поняв, что дальше его окно стало объектом моего внимания, он вышел. Утром мы опросили персонал гостевого дома. Они выслушали нас с удивлением и недоверием. Никто ничего не видел и не слышал. Никто не подтвердил бы наших показаний, задумай мы обратиться в полицию. И мы решили, что сегодня мы все равно покидаем Паленке и, возможно, нам удастся оторваться от назойливых ночных гостей.

Марина кулачками подперла щеки и широко раскрытыми глазами взирала на археолога. Леонардо, наоборот, откинулся на спинку стула и подбадривающе кивнул девушке. Официант принес кофе. Томина не шелохнулась.

Гарсия шумно отхлебнул черного бодрящего напитка и, продолжая прихлебывать малюсенькими глотками, вернулся к рассказу:

– Дорога на Юкатан совершенно ровная. По ней едется легко и быстро. При выезде на трассу нас осмотрел полицейский патруль. На въезде в штат Кампече военный патруль тормознул нас и внимательно ознакомился с содержимым автомобиля. Подобный же досмотр, как полицейский, так и военный, мы прошли, въезжая в штат Кинтана-Роо. Я объяснил Игорю, что здесь досматривают почти все машины, особенно если их пассажиры белые. Ищут наркотики. Это объяснение его вполне устроило. Но я явно преувеличил численность авто, подвергающихся досмотру. На самом деле это далеко не «почти все».

Леонардо допил залпом оставшийся кофе и попенял Марине, что она не пьет свой, давно превратившийся в лед кофе.

Девушка нехотя повиновалась, но, глотая черную жижу, не спускала глаз с собеседника. И он сжалился:

– Следующую ночь мы провели совершенно спокойно в Эскарсеге. Нас никто не потревожил. И мы уже поверили, что все закончилось, и радостно изучали восхитительный барельеф царей в городище Баламку. Только вот когда мы вернулись на парковку, ликование наше резко поубавилось. Двери и багажник машины были открыты настежь. Видимо, кто-то спугнул злоумышленников и они ретировались, не успев замести следы. Все, что находилось в бардачке, вывалено на сиденье, а вещи из чемодана Игоря и моей сумки раскиданы по багажнику. К счастью, ничего не пропало. Улетучилось только наше хорошее настроение. Кого-то разыскивать посреди джунглей в пустынной археологической зоне в стороне от трассы не имело никакого смысла. Не задерживаясь, мы двинулись дальше. Я решил ускорить наше путешествие. И в тот же день мы посетили археологическую зону Калакмуль. Городище это спряталось в самом сердце непроходимых джунглей, километрах в шестидесяти от основной трассы. К нему вела очень непростая, узкая, фактически проселочная дорога. В городище активно шли археологические работы. И мы рассчитывали, что не задержимся там надолго. Мы даже полагали, что никого не встретим в этом дремучем месте, кроме археологов. Однако, пока мы проверяли, надежно ли закрыты двери машины, прибыли еще посетители. Это было нам на руку. В толпе туристов мы чувствовали себя в безопасности. Ночевали мы уже у друга в Четумале. Я поделился с ним нашей проблемой. И он выдал нам свой автомобиль, а наш спрятал у себя в гараже. Это казалось спасением. Мы посетили еще ряд красивейших городищ, Кохунлич, Цибанче. Похоже, мы оторвались от хвоста. Без всяких проблем мы переночевали в чудесном курортном отеле в Бакаларе. А уже на следующий день я довез Игоря до Тулума, где его ждал наш общий друг Николас. За время этого нелегкого путешествия мы с Игорем успели подружиться. И все же в Тулуме, расставаясь с ним, я вздохнул с облегчением. Вернувшись в Четумаль, я забрал у друга машину и спешно отправился в обратный путь. На удивление мне никто нигде не препятствовал.

Леонардо Гарсия умолк. Казалось, рассказ окончен. Марина, сидевшая все это время в напряжении, как натянутая струна, откинулась на спинку стула и позволила себе расслабиться. Но тут она догадалась, что у этой истории должен быть грустный конец, а значит, археолог еще не закончил свое повествование. И она вопросительно посмотрела ему в лицо. И подстегнула вопросом:

– Что же все-таки они искали?

– Как я впоследствии узнал от Николаса, они вместе с Игорем еще целую неделю путешествовали по Юкатану без каких-либо неприятных приключений. Но Николасу пора было уезжать, и Игорь продолжил поездку с моими коллегами, кажется, из Кампече. И уже позже пришло известие, что тело Игоря нашли в Четумале.

– Что значит тело? – всполошилась Марина. – Его убили?

– Да, Марина, его убили. Как он снова попал в Четумаль, никто не знает.

– Что… они… искали? – заикаясь, прошептала девушка.

– Николас рассказал мне потом, что Игорь Бетроу был коллекционером древностей и на аукционе купил древний сосуд майя. Его-то он и вез к ученым в Кампече для исследования. Но не довез.

Потрясенная Томина на минуту застыла, но потом встрепенулась:

– А убийцу нашли?

– Тогда не нашли.

– Когда тогда?

– Это произошло лет десять назад. Насколько мне известно, убийц так и не нашли.

– Так его убили из-за сосуда майя?

– Этого никто не знает.

– Неужели из-за сосуда можно убить? – не унималась Марина.

Археолог замялся:

– Возможно, если сосуд имеет для убийц какую-то ценность.

– А сосуд все-таки украли? Зачем же тогда убивать? Взяли бы сосуд, и все.

– Судьба сосуда неизвестна. Он исчез. Вероятно, все же попал в руки к тем, кто за ним охотился.

– Что же в нем такого было, в этом сосуде?

– Марина, я уже пожалел, что рассказал вам эту историю, – огорчился Леонардо. – Я просто хотел предостеречь вас, показать, что Мексика не всегда безопасна.

– Но я не имею никаких богатств и не владею сосудами майя, – приободрилась девушка. – Если, конечно, его убили из-за этого…

И она глубоко задумалась.

Леонардо Гарсия расплатился с официантом и намекнул девушке, что ему пора. Прощаясь, он дал Марине несколько напутствий и заверил ее, что в любой момент готов ей помочь. Томина пообещала вечером по телефону отчитаться о своем первом дне в Мехико. И они расстались.

Глава восьмая

Текистепек

Ночь опустилась на поселок, гордо полагавший себя центром муниципии. Охранники растворились в темноте. Но арестованные почему-то не воспользовались представившейся возможностью бежать. Их шеф, Джордж Полонски, еще не вышел из здания администрации. Шуршание шин по плохому асфальту известило всех о прибытии какого-то автомобиля. Из него резво выскочил мужчина и поспешно скрылся за дверями конторы, не обратив внимания на археологов.

– Ого! – нарушила молчание Исабель.

– Что? – хором спросили мужчины.

– По-моему, это сотрудник INAH[12].

– В такой час? – присвистнул Фер.

– Похоже, дело серьезное, – вздохнул Беловежский, считавший себя виновником сложившейся ситуации.

– Ну, во всяком случае, это так или иначе близится к развязке, – подбодрила его Иса.

Через несколько минут появились наконец Джордж и последний прибывший. Они, сосредоточенно что-то обсуждая, направились к «пленникам».

– Вот моя провинившаяся команда, сеньор Рамирес, – представил Полонски археологов, и по его тону не было понятно, сказал он это в шутку или всерьез. – Сеньор Рамирес, куратор экспедиции из Института истории, примчался выручать нас. К счастью, он был в Оахаке. Из Мехико мы бы ждали его к утру.

Куратор явно был недоволен, что его выдернули из теплой компании и заставили в ночь ехать за тридевять земель.

– Все обошлось. Вас отпустили, – серьезно произнес он. – Но лучше бы вам не бродить по этой территории. – И совершенно неожиданно он широко улыбнулся: – Ну, шпионы, а теперь по домам и спать!

Пожав руки провинившимся, простившись с Джорджем, он сел в машину и умчался.

– По машинам, – скомандовал Полонски и, легонько подтолкнув, повел к своему джипу Беловежского.

Остальные разместились в мини-вене Фернандо. Все избегали лишний раз показываться шефу на глаза.

Саша обреченно опустился на пассажирское сиденье и с ужасом предвкушал невольное уединение с боссом. Он мысленно сжался в ожидании насмешливой нотации в стиле Полонски, смысл которой сведется к тому, что русский парень Александр Беловежский здесь в экспедиции стал своего рода enfant terrible[13].

Однако Полонски молчал. Саша колебался, надо ли ему извиняться, что все так вышло, или не стоит вообще заводить этот разговор. Но зачем-то шеф усадил его именно в свою машину.

– Да, поздно как уже, – наконец проговорил Джордж, – и совсем темно.

Беловежский что-то невнятно, но утвердительно промычал.

Они ехали по пыльной каменистой дороге, никак не освещавшейся.

– Алехандро, не передвигайся по Мексике в темное время суток, – почему-то посмеиваясь, изрек вдруг Полонски. – Это опасно. Впрочем, как показали сегодняшние события, опасно и при свете дня. Ну-ну, не вешай нос!

И он отечески потрепал Сашу по плечу.

«Сейчас начнется, – недобро подумал тот. – Сейчас он расскажет мне, как им со мной не повезло».

И началось.

– Да, Алехандро, когда Андрес Танэев порекомендовал тебя, я думал, что ты будешь таким же, как он.

– Каким? – хрипло осведомился Беловежский.

– Он вникал во все детали экспедиции, даже написал статью по керамике.

Александр промолчал.

«Андрей Михайлович, несомненно, вникал во все детали, – и он живо представил своего научника, – вплоть до керамики…»

– Я ожидал, что и ты, – прервал его размышления Джордж, – порадуешь меня статьей по материалам экспедиции. Но у тебя, оказывается, другие интересы.

Саша с удивлением отметил, что Полонски произнес последние слова не с осуждением или упреком, а скорее с уважением.

– Значит, от тебя мы должны ожидать статей не про керамику, а про письменность! – с каким-то даже пафосом заключил Джордж Полонски.

Беловежский кивнул молча: счел излишним подтверждать или опровергать заявление босса.

– Нашел недостающие панели? – вдруг участливо поинтересовался Полонски.

– Нет. – Саша оживился и не заметил сам, как рассказал, что Исабель предположила, что панели могут оказаться на постройках в окрестностях Текистепека, и потому они и очутились на спорной территории.

– Иса права. Но надо было начать с осмотра собора на площади самого Текистепека, – посоветовал Джордж.

– На самом деле надписи могут оказаться где угодно, но панели, сфотографированные голландцем, по-моему, все же были им отмечены именно на мосту, – возразил Александр.

– Ну да, ну да, – задумчиво проговорил шеф и внезапно повернулся к Саше, будто его осенило: – Кстати, эти панели могут храниться в музее Текистепека.

– Музее? – поразился Саша. Текистепек, конечно, центр муниципии, но в действительности это скорее деревня, нежели даже поселок.

– Музей, музей, – подтвердил Джордж. – Текистепек гордится своим музеем. Вот завтра после обеда и отправляйтесь туда. Совсем скоро у вас двухнедельный отпуск, – напомнил Джордж, – что собираешься делать? Надо тебе и страну посмотреть.

Похоже, шеф взял его под свою опеку. Ответ на этот вопрос вызрел еще до отъезда в саму экспедицию. Это, собственно, то, ради чего Саша и ехал.

– Поеду по городищам майя, сколько успею. Я же майянист.

– Ну да, конечно. Правильно. Только будь осторожен…

Они въехали в ворота Каса де Роман.

Джордж Полонски остановил машину и повернулся к Саше:

– Перед отъездом мы с тобой еще поговорим.

В Текистепек выехали сразу после обеда. Сам Полонски благословил это мероприятие. Исабель не поехала. Слишком много неразобранного текущего материала по их команде скопилось у нее. Она дала ценные указания Беловежскому, сказав, чтобы он передал от нее привет директору музея и тогда, дескать, все двери перед ними откроются. Джек остался помогать Исе. К русскому присоединились верный Фернандо и геоморфолог, американка Дженнифер, веселая молодая женщина, доброжелательная и смешливая. Ее влекло, с одной стороны, любопытство, а с другой – ландшафт вокруг Текистепекского моста, представлявший профессиональный интерес.

Отложив новый этап фотографирования моста на сумеречное время, интернациональная троица прибыла сразу в центр Текистепека. Он как две капли воды походил на главную площадь вчерашней «недружелюбной» муниципии. Та же прелестная свежепобеленная беседка посреди площади, окруженная зеленым сквером, и те же арочные колониальные сооружения по периметру.

Только собор сильно отличался. К нему и двинулся Беловежский решительно и целенаправленно. Собор, сложенный в основном из известковых блоков светло-песчаного цвета, очень похожих на панели моста, вероятно, относился к той же эпохе, веку к шестнадцатому.

Александр присвистнул, на мгновение вообразив, как найдет среди этих панелей миштекские письмена. Он не надеялся прочитать надписи. Но он мучился загадкой, как они оказались на испанском мосту. Очевидно, панели принадлежали раньше какому-то еще более древнему сооружению и использовались колонизаторами как строительный материал. Именно поэтому совершенно не исключалась возможность, что и строители собора воспользовались этими панелями с рисунками.

Хорошо освещенный предвечерним солнцем собор открыто демонстрировал исследователям наружные стены. Кроме испанских гербов и барельефов на блоках собора никаких рисунков больше не наблюдалось.

– Испанцам было не столь важно, какой стороной класть блоки, – заметила Дженнифер. – Дьявольские письмена они, скорее всего, уложили лицом внутрь, чтобы их никто не видел.

– Очень возможно, к сожалению, – грустно согласился Александр. – Я удивляюсь, что письмена видны на мосту.

– Пойдем искать музей, где таятся несметные сокровища, – внес Фер здоровую струю оптимизма.

Далеко идти не пришлось. Музей разместился в одном из зданий прямо на площади. Но и он не порадовал археологов. Их встретили наглухо закрытые двери.

Поначалу Беловежский растерялся и расстроился. Однако он тут же вспомнил ценные указания Исы, которая советовала искать директора музея в здании администрации. Правда, там его тоже не оказалось. Феру, который вел переговоры, объяснили, где можно найти дом директора музея.

По едва асфальтированной улице они поехали на машине на другой конец поселка и, покинув центральную площадь, очутились в настоящей деревне. Неказистые домики, гуляющие по округе ослики, крупная домашняя птица и другая живность – милая пастораль. Возле искомого дома паслась коза. И пока Фернандо и Дженнифер беседовали с хозяйкой, Беловежский общался с симпатичной белой козочкой. Директор музея оказался неуловимым Джо. Его супруга пояснила, что он уехал по агрономическим вопросам и вернется часа через полтора.

– Через полчаса начнет темнеть. Думаю, самое время возвратиться к мосту. Могут получиться удачные фотки, – опять взял в свои руки инициативу Фернандо.

– Да, а потом вернемся в музей, – подхватил Саша.

Им открылось поразительное зрелище. Отражаясь в реке, закатное солнце, казалось, лежало на стальной змейке прямо под дугой старого моста. Еще вполне светлое небо с белой полоской облаков резко контрастировало с его темным силуэтом. Солнечный мячик на реке таял и вскоре утонул без следа.

Закипела работа. Фернандо и Дженнифер с фонариками свешивались с моста. Беловежский бегал по реке, фотографировал, что-то кричал, призывая помощников менять положение и освещение, снова фотографировал, размахивал руками, давая указания. Отсняв один сюжет, они переместились на другую сторону. Надписи здесь располагались ниже, и осветители пытались добраться до нужных панелей световым лучом с берега. Интенсивность луча терялась, до рисунка добирался лишь размытый световой круг, снижая качество фотографии. Александр не унывал, считая, что вкупе с дневными съемками этого может быть достаточно.

Больше часа они провели возле моста. Узенькая ниточка света, едва уловимо протянувшаяся на западном горизонте, отделяла темноту неба от темени окружающего мира, пока темнота не поглотила все вокруг, не оставив ни огонька, ни клочка света. Текистепек прятался за холмом, и его скудное освещение не просматривалось с моста. С темнотой подступила и прохлада.

– Пора возвращаться. Директор, наверно, уже на месте, если спать еще не лег, – предположил Александр.

Они сразу направились к дому директора музея. Однако, по словам домашних, директор ожидал археологов в здании администрации.

– Какие интересные люди, – хихикнула Дженнифер, – утром он представитель местной власти, днем – агроном, вечером – директор краеведческого музея. Или наоборот.

– Насыщенная жизнь! – улыбнулся Фер.

Директор музея, узнав, что они друзья Исабель, встретил их как родных. Он сказал, что очень уважает эту умную женщину и ее друзьям сам покажет музей и все расскажет. Беловежский счел, что не стоит сообщать директору истинную цель их поисков. Пристальный интерес какого-то русского юноши к истории моста и его надписям мог не понравиться здешним жителям. Решили сослаться на то, что много слышали об этом музее от Исы, а сейчас оказались рядом.

Директор сам продал посетителям билеты за символическую плату, сам открыл висячий замок и сам стал экскурсоводом. Чудесный маленький музей, любовно собранный и оформленный местными жителями, повествовал об истории этого района с древнейших времен. Инсталляции, представляющие быт предков, фотографии наскальных рисунков, найденных в окрестностях Текистепека, бивень мамонта как особая гордость музея, многочисленная керамика разного времени и стиля, ювелирные украшения из нефрита и множество других интересных экспонатов хранил музей. На стене красовалась фотография текистепекского моста, и Дженнифер для конспирации наивно воскликнула:

– Ой, мы же его видели!

– Это наша гордость! – оживился директор. – Мост шестнадцатого века. Охраняется ЮНЕСКО. Кстати, на нем имеются миштекские письмена. Вы же знаете, что миштеки имели письменность? По этим рисункам мы иногда обучаем школьников их далекой истории.

И директор подвел их к стенду с рисунками, разъяснявшими миштекское письмо и систему счета. Внезапно что-то настолько привлекло внимание Беловежского, что он, издав нечленораздельный возглас восхищения, невежливо отделился от своей группы и защелкал фотоаппаратом. Однако директор не обиделся. Наоборот, он пригласил остальных подойти к Саше.

– Как приятно, что вам интересны рисунки нашего знаменитого полотна Lienzo, – обратился он к Саше.

– Это же Льенсо Гранде де Текистепек![14]

Директор кивнул. Представленные копии Большого и Малого текистепексих полотен, испещренные забавными рисунками, рассказывали о жизни некоторых правителей этого региона. Копии были прекрасно оформлены, увеличены некоторые фрагменты, что позволяло лучше разглядеть рисунки.

– А на мосту образцы того же письма? – поинтересовалась Дженнифер.

– Конечно! Кстати, здесь у нас два блока, снятых с моста во время реставрации. Они тоже с рисунками!

Вот он, момент истины! Александр спрятал ликование за фотоаппаратом, снимая последний фрагмент Льенсо Гранде. Справившись с эмоциями, он как бы невзначай смог спросить:

– Правда? Блоки с того моста, о котором вы рассказывали? Как интересно!

И они последовали за директором. Две панели, лежащие друг на друге, содержали заветные письмена.

Глава девятая

Мехико

Очаровательные и неповторимые центральные улочки мексиканской столицы. Пока Марина Томина долго бродила среди разномастных необычных зданий, с ней творилось что-то странное. Две совершенно разные ипостаси сосуществовали в ней одновременно. Одна постигала новый для нее и столь долгожданный город, замечая и фиксируя окружавшую ее красоту и отправляя ухваченное в самые теплые закоулки души. Щелк – и Дворец искусств уже уютно устроился в душе на полочке. Щелк – и там же разместились потрясающий сокало и руины некогда величественного Темпло Майор. Щелк – и потекли рекой людские образы, такие разные и по цвету кожи, и по лицам, и по комплекции.

Вторая ипостась обосновалась в голове. Беспрерывно прокручивались мысли, вызванные странной историей, услышанной от мексиканского археолога. Им на смену приходило тревожное недоумение от увиденного в самолете.

Щелк – Марина выхватила зрением высокое здание Латиноамериканской башни. Щелк – и две ипостаси слились в одну. Почти бегом Марина решительно направилась к башне, буквально изнывая от желания увидеть этот город с высоты птичьего полета, именно город, а не мифические картинки огромного озера.

Отсюда, с башни, открывались виды на беспредельное урбанистическое пространство. Со всех сторон тесно застроенные улицы, беспорядочно переплетаясь, тянулись вдаль, докуда хватало глаз, и разъедались смогом. По большей части это были низкие здания, но то там, то сям выстреливали в небеса небоскребы – свидетельства человеческой гордыни. Солнце, которое пропускалось через фильтр смога, терпеливо освещало этот бескрайний мегаполис. Сквозь молочную пелену просматривались очертания холмов, единственных стражей природы-матушки среди этого безграничного творения рук человеческих.

Марина влюбилась в этот город. С высоты она наслаждалась созерцанием красивых улиц прямо у подножия башни, оживляемых людским и автомобильным потоками, улиц таких живых и активных. Город жил, город дышал, город пульсировал энергией.

Однако не наблюдалось никаких следов того бескрайнего водного пространства, которое привиделось Марине с самолета. Только знакомые линии холмов свидетельствовали о том, что это то же самое место. Она это точно знала. Вон они, те два холма, выделявшиеся среди прочих своим стремлением ввысь. Широкая вершина левой горы своими выпуклостями напоминала очертания спящей женщины. Припорошенная снегом, она растворялась в дымке, и смягченные таким образом линии придавали особую нежность ее силуэту, наполняя его незримым дыханием. Чуть поодаль горный великан вонзал свой снежный надломанный пик в небеса.

Марина внимательно изучала далекие очертания этих двух знаменитых вулканов, стоявших на страже мексиканской столицы, и невольно поддавалась их магии. Она выхватывала из дымки и рассматривала каждую пядь этих заснеженных силуэтов. Они становились все ближе и ближе, словно наступая на город и покоряя его территорию. Внезапно невидимая рука будто сдернула полупрозрачный белый покров с обоих вулканов. Томина обомлела.

На плоской вершине небольшого холма лежала бездыханная девушка в светлой тунике. Ее волнистые черные волосы рассыпались по каменистой почве. Руки безжизненно стекали с неудобного жесткого ложа. Красивая высокая грудь застыла, не имея сил вырвать дыхание из тисков смерти. Чуть согнутые колени безвольно покоились на камнях. Глубокая скорбь сквозила в коленопреклоненной фигуре юноши, сидящего возле мертвой девушки. Скорбь излучал печальный взгляд, который он не сводил с лица своей бездыханной подруги. Скорбно подрагивало чуть поникшее оперение его роскошного головного убора. Скорбь выражали сбившаяся набедренная повязка и небрежно накинутый на одно плечо плащ. Скорбно мерцал факел в руке юноши. Огонь тускло освещал эту грустную картину и черной струей неизбывной тоски утекал в небеса, где превращался в серую дымку.

Видение исчезло. Секунду ничего видно. Но угадывается неясный нарастающий шум, он постепенно превращается в гул оживленного города.

Неожиданно я оказываюсь незримым гостем в небольшом зале, стены которого отличаются яркими красками причудливых фресок. На живописном плетеном коврике сидит в позе лотоса пожилой индеец. На одном плече его застегнут легкий цветастый плащ, прикрывающий нагое тело в набедренной повязке. Морщинистую смуглую шею скрывает сложное многоступенчатое ожерелье из металлических пластин. Голову украшает высокий убор из перьев. Его одеяния выдают его статус тлатоани-вождя.

– Дочь моя, сейчас я не в силах исполнить твое желание. Сейчас не время, – увещевал индеец склонившуюся перед ним в поклоне уважения девушку в яркой тунике и с копной черных вьющихся волос.

Поодаль стоит молодой индеец. Судя по одежде, воин. В разговор он не вмешивается.

– Я знаю, что ты отважный воин, Попо. Я также верю, что ты порядочный человек и сможешь составить счастье моей дочери Исты, – обратился пожилой индеец к воину.

Тот встает на одно колено рядом с девушкой.

– Любишь ли ты дочь мою Истаксиуатль, Попо? – повышая голос, вопрошает тлатоани.

Попокатепетль гордо вскинул голову и, глядя прямо в глаза вождю, ответствовал:

– Больше жизни.

– А ты, Иста, любишь ли моего самого лучшего воина Попокатепетля? – не унимался отец.

– Да, отец, – ни жива ни мертва молвит девушка. – Больше жизни.

– Вы будете вместе, дети мои, – изрек тлатоани. – Не теперь. Миштеки в долине Оахаки готовят поход против мешиков. Мы не допустим их в наши земли. Попо, ты отправишься на эту войну. А когда вернешься с победой, я отдам тебе свое сокровище, красавицу Истаксиуатль, с удовольствием.

От отца не укрылось, как девушка незаметно смахнула невольную слезу с очаровательного смуглого лица, и он смягчился:

– Разлука всегда тяжела, но вы должны набраться терпения.

Прошли недели. Тлатоани восседает на каменном троне в ожидании религиозной церемонии. Площадь перед храмом наполняется празднично настроенными подданными в ярких одеяниях. Индеец пребывает в приподнятом расположении духа. Праздник, посвященный Тецкатлипоке, этому загадочному всеобъемлющему божеству, всегда проходит в радостном возбуждении. Два жреца приблизились к тлатоани и склонились в низком поклоне.

– Повелитель, – заговорил старший, когда вождь жестом приказал жрецам подняться. – Повелитель, этот год принес нам необоснованно низкий урожай маиса. Многие жители окажутся обречены на голод. Богиня маиса Шилонен, очевидно, гневается. Сейчас месяц Тошкатль. Сегодня мы умилостивим Тецкатлипоку. Но в месяце Уэйтекуиутль, в праздник его супруги Шилонен, богини молодого маиса, потребуется особое жертвоприношение.

– Что ж, в таком случае подготавливайте этот праздник, отыщите эту особенную девушку для жертвоприношения, чтобы богиня сменила гнев на милость и дала нам урожай, – спокойно соглашается вождь.

Жрец кивнул, нерешительно потоптался на месте, взвешивая, стоит ли продолжать, и решился:

– Шилонен требует в жертву самую красивую девственницу племени, повелитель.

Вождь вздрогнул, вперил взор в жреца, сжал губы, но промолчал.

Жрец вздохнул и тихо произнес:

– Повелитель, это твоя дочь!

Тлатоани вскочил, с досадой грохнул оземь посохом, который держал в руке, и истошно закричал:

– Не-ет!

Жрецы низко поклонились.

Старший продолжал:

– Как повелит Тецкатлипока. Внимай! Сегодня он может дать тебе знак.

Тлатоани устало опустился на трон и грустно кивнул. Праздник испорчен. Он немного отвлекся, зараженный всеобщим возбуждением. Его дочь, красавица Истаксиуатль, выделяется среди девушек, задействованных в церемонии. Она украшает юношу, воплощающего Тецкатлипоку, готовя его быть принесенным в жертву богу-творцу. И вдруг яркий луч солнца, белый, четко очерченный и ослепительный, вонзается в сердце его дочери. Никто не видит этого, кроме отца. Никто не почувствовал этой страшной всепоглощающей боли, кроме отца. Вождь на секунду прикрыл глаза, чтобы не видеть больше этого посланного Тецкатлипокой неотвратимого страшного знака.

Во время празднества молодой воин с оперением тлашкальца не сводил глаз с Истаксиуатль. Тлашкалец неотступно следовал за девушкой. Она не обращала на него никакого внимания. И это еще больше распаляет юношу.

Усталый тлатоани возвращается домой, тяжело опираясь на посох. С трудом перебирая ноги от утомления и огорчения, бредет он от храмовой площади к дому. Слуги с опахалами защищают его со всех сторон.

Внезапно прямо в ноги к нему кинулся тлашкалец:

– Повелитель, не гневайся! Позволь поговорить с тобой о дочери твоей!

Вождь несказанно удивлен. В другой раз он прогнал бы молодого наглеца, велел наказать того за дерзость. Но сейчас он встрепенулся. Луч надежды забрезжил в его душе. Он приказывает слугам провести юношу к себе в покои.

– Повелитель, я полюбил твою дочь всем сердцем. И хочу просить ее в жены, – без предисловия начал молодой тлашкалец.

– Я не знаю тебя, воин. Одежды твои выдают в тебе тлашкальца, но также говорят о твоем знатном происхождении. У Теночтитлана сложные отношения с Тлашкалой. Мы то дружим, то воюем не на жизнь, а на смерть. Породниться с Тлашкалой, вероятно, было бы выгодно для обеих сторон. Это может привести к длительным союзным отношениям, – так рассуждает тлатоани, глядя прямо в глаза наглецу. – К тому же твоя смелость говорит о твоей храбрости в бою, – продолжает вождь. – Но я не могу отдать тебе дочь. Она уже обещана другому. Отменить этот союз я мог бы, только если бы сама Истаксиуатль полюбила тебя и попросила снять с нее прежнее обещание.

Старый индеец подумал, что, если этому юноше удастся завоевать девушку, он не задумываясь сыграет свадьбу. Тогда Иста будет уже замужней и не сможет быть принесена в жертву. Конечно, он уважает Попокатепетля и поэтому все откровенно рассказал тлашкальцу. Давно не приходило вестей из Оахаки. Миштеки – упрямый народец. Приди завтра Попо с победой, и Иста будет спасена. И тлатоани решил для себя, что отдаст ее любому из претендентов, лишь бы спасти ей жизнь.

– Я добьюсь любви твоей дочери, – гордо и уверенно заявляет юноша.

– Да позволят это боги! – И вождь воздел руки к небу.

Через несколько дней Истаксиуатль вбежала в зал и пала ниц перед отцом. От тлатоани не укрылись ее заплаканные глаза.

– Встань, дочь моя! – повелел отец. – Что огорчило тебя?

– Отец, повелитель! Давно ли приходили вести из земель миштекских?

– Что взволновало тебя, Иста? – уклонился от ответа индеец.

– Молодой тлашкалец преследует меня своими ухаживаниями. А сегодня он сообщил мне… – Девушка закрыла лицо руками и зарыдала.

– Что? Что именно он сообщил?

– Он сообщил, что с его родины пришли известия о гибели Попокатепетля. Отец! Правда ли это?

Тлатоани не имел подобных новостей, но подумал, что девушка, поверив в гибель своего возлюбленного, скорее согласится связать жизнь с тлашкальцем и будет спасена. И он отважился.

– Да, дочь моя, я тоже получил эту печальную весть, но, пока она не подтвердилась, я не мог тебе ее преподнести. Да и не представлял, как я скажу тебе это. Подойди ко мне, дочь моя, и я утешу тебя.

Иста бросилась в объятия старого индейца и долго рыдала у него на плече.

– Не плачь, Иста, – гладил ее по черным шелковистым волосам тлатоани. – Выслушай меня спокойно и внимательно.

Девушка села перед отцом и подняла к нему заплаканное лицо.

– Я тоже оплакиваю своего лучшего воина, – грустно произнес вождь. – Но здравый смысл говорит мне, что его гибель боги послали нам во спасение.

– Как? – вздрогнула девушка.

– Дочь моя, Тецкатлипока велел мне принести тебя в жертву своей супруге Шилонен. Об этом сообщили мне жрецы, а потом и сам бог дал мне совершенно ясный знак. Однако в этот же день юноша-тлашкалец попросил меня отдать тебя ему в жены. И я тогда подумал, что другие боги намекают на возможное твое спасение. А то, что именно этот юноша принес тебе горькое известие, тоже божий знак.

Девушка застыла, внимая отцу, ни один мускул не дрогнул на ее лице, не выражавшем ее отношения к сказанному.

А меж тем тлатоани продолжал, приободренный ее молчанием:

– Если ты выйдешь замуж за тлашкальца, ты будешь спасена! Подумай, Иста, добрые боги пытаются уберечь тебя, самую красивую девушку мешиков.

– Нет! – громко крикнула Иста, так что тлатоани невольно вздрогнул, и зарыдала: – Нет! Нет!

– Подумай, дочь моя, боги борются за тебя. Сам Попо своей гибелью избавляет от гибели тебя, свою возлюбленную. Ты станешь женой, потом матерью. А Тецкатлипока выберет другую красивую девственницу для своей Шилонен.

Девушка притихла. Она уже знала, как поступить. Она прикинулась покорной отцу, успокоила его, что согласна, обняла и расцеловала его на прощание и, кроткая, оставила его покои.

Иста вышла на улицу, где ее ожидал тлашкалец, неотступно следовавший за ней словно тень.

Она вскинула на него ясный, полный решимости взгляд:

– Я не достанусь тебе, подлый тлашкалец. Напрасно ты рассказал мне о смерти моего любимого. Без него мне нет жизни. Но это неважно. Отец согласился со жрецами. Я буду принесена в жертву богине маиса. Для меня это избавление! Прощай!

И она побежала к жрецам. Жрец повел ее за пределы города в священную пещеру, где девушку будут готовить к ее предназначению. Тлашкалец, прячась, следовал за ними. Страж у входа в пещеру заприметил крадущуюся тень. Чужакам не дозволялось приближаться к священной обители. Страж пустил дротик. Тлашкалец вскрикнул. Дротик вонзился в шею, кровь захлестала из горла, и со страшным хрипом юноша повалился наземь. Девушка презрительно отвернулась, не удостоив его смерть своим вниманием.

Отрешенный от всего, одряхлевший в одночасье, тлатоани вжался в каменный трон, когда на площадь, заполненную шумно галдевшими людьми, вступил отряд воинов в запыленных плащах и с горделиво раскачивавшимися при каждом чеканном шаге перьями на головах. Позади волоклись изможденные пленники со связанными руками и ногами. Впереди отряда гордо и радостно шествовал Попокатепетль. Увидев своего лучшего воина в добром здравии, тлатоани закрыл лицо плащом и сдавленно завыл.

Попокатепетля переполняла не столько радость возвращения с победой, сколько близившаяся встреча с возлюбленной. Ее образ он носил с собой во всех битвах. Ее образ оберегал его от смерти и уберег от поражения.

Подойдя к тлатоани, весь отряд преклонил колена. Поднявшись, Попокатепетль воскликнул:

– Повелитель, миштеки повержены и не будут тревожить наши земли долгое время. Мы принесли тебе победу и привели множество пленников. Одни помогут нам в трудах, другие будут принесены в жертву богам в благодарность за их помощь в победе и в залог будущих триумфов.

Тлатоани произнес предусмотренные церемониалом приветствия.

– А теперь, повелитель, сдержи свое слово и отдай мне в жены дочь свою, как обещал, – гордо проговорил Попокатепетль.

Тлатоани тяжело поднялся, опираясь на посох, и долго и трудно спускался, пока не оказался лицом к лицу со своим любимым воином. Сердце его переполняли противоречивые чувства. Он искренне радовался победе и возвращению Попо живым и невредимым. Он любил его как сына. Но боль отца, потерявшего дочь, сковала его сердце.

– Я не смогу выполнить обещание, сын мой, – хрипло проговорил тлатоани. – Тлашкальцы принесли весть о твоей гибели. И убитая горем Истаксиуатль, предназначенная в жертву богине маиса, покорилась судьбе.

Попокатепетль молча развернулся и уже собрался уйти, как старый вождь посохом остановил его и прошептал:

– Погоди, Попо. Дай обнять тебя.

Молодой воин шагнул к тлатоани, тот обнял его и прошептал ему что-то на ухо.

Черная ночь упала на город. Яркие факелы и мутный дым курильниц освещали ритуальный центр. Но улицы города погрузились во мрак. За городом темнота казалась осязаемой и поглощала все вокруг.

Попокатепетль не осмелился зажечь факел, чтобы не привлекать внимания. Привыкший ориентироваться при любых обстоятельствах, он медленно и осторожно пробирался к священной пещере. Из земли миштеков он привез отравленные колючки, которыми поразил стоявшего у входа в пещеру стража.

– Иста, Иста, – тихонько позвал он. – Это я Попо, я жив. Тлашкалец лгал.

Из пещеры выглянула девушка, осторожно всматриваясь в темноту. Да, это он, ее возлюбленный, стоял перед ней. Она узнала бы его из тысячи.

– Попо! – воскликнула девушка.

– Тихо, небесная моя! Иста, бежим отсюда, пока нас не настигла погоня.

Девушка ни минуты не колебалась. На мгновение замерла в объятиях воина. И они стали выбираться из пещеры, отдаляясь от города. Медленно двигались они по незнакомой местности. Вдруг послышались окрик и приказ остановиться. Понадеявшись на темноту ночи, пригнувшись к земле, почти ползком они продолжали уходить.

Тонкий, похожий на тихий свист, звенящий звук прорезал тишину и стрелой вонзился в спину девушки. Истаксиуатль вскрикнула и начала оседать на каменистую почву. Сильные руки молодого воина подхватили возлюбленную. Подстегиваемый опасностью и торопимый боязнью за жизнь любимой, он побежал, чудом перескакивая во тьме через неведомые препятствия. Он бежал очень долго, пока не почуял, что опасность миновала. Он вскарабкался на небольшой холм и бережно положил любимую на камни, вынув смертоносную стрелу из ее тела.

– Люблю тебя, – выдохнула девушка последние в своей жизни слова, и душа ее устремилась к богам.

Убитый горем, воин зажег факел и долго всматривался в дорогие черты. Он нежно поцеловал девушку в закрытые глаза, поправил на ней белую тунику и опустился на одно колено, продолжая держать факел и не сводя глаз с возлюбленной. При свете факела лицо ее казалось живым, словно девушка уснула. Попокатепетль поклялся оберегать ее сон вечно. Языки пламени устремлялись ввысь, превращаясь в черный дым, искрами разнося по земле весть о невыносимом горе.

Черная ночь принесла на землю мешиков снежную бурю. Старый вождь, не сомкнувший глаз всю ночь и чуть задремавший под утро, очнулся от завывания вьюги, когда уже забрезжил свет на востоке. Он с трудом вышел на улицу. Лето обычно несет обильные дожди. Но снег? Снег вообще бывает только в горах. С гудением носились в бешеном танце обезумевшие хлопья снега. Когда совсем рассвело, буря внезапно утихла. Снег растаял. Небо сияло вымытой ясной чистотой. Тлатоани охнул, застыл в изумлении, вперив взгляд в пространство перед собой. Привычная холмистая линия горизонта оказалась разрушена. Две огромные снежные горы величественно царили вдалеке. Одна – поменьше, с широкой вершиной – своими очертаниями напоминала спящую девушку. Чуть поодаль острая вершина гордого великана изрыгала черный дым, уносившийся ввысь.

– Истаксиуатль! Спящая девушка! Попокатепетль! Дымящийся холм! – вскричал тлатоани и, плача, воздел руки к небу. – Спасибо, боги! Вы увековечили любовь моих возлюбленных детей! Теперь я могу спокойно уйти к ним!

И старый индеец рухнул замертво.

Марина словно стряхивала с себя хлопья снега и вглядывалась в очертания вулканов. Внезапно упали сумерки. Темная громада гор начала отступать. Будто держась за руки, Истаксиуатль и Попокатепетль все удалялись и удалялись, пока темнота не поглотила их окончательно.

– Сеньорита, – кто-то тронул Марину за плечо, – мы закрываемся. Смотровая площадка работает до десяти вечера.

Томина очнулась. Перед ней стоял служащий Латиноамериканской башни. Светящийся огнями огромный город раскинулся вокруг.

– Простите, – пролепетала девушка. – Город такой красивый, что я увлеклась и потеряла счет времени.

– Это у нас часто бывает, – дружелюбно улыбнулся мексиканец.

Марина послушно последовала за ним к лифту.

«И старый индеец рухнул замертво». Марина поставила точку и откинулась на спинку кровати. Она сидела в своем номере в отеле с ноутбуком на коленях и уже часа три беспрерывно печатала, периодически листая блокнот.

Удивительно, такой длинный день, столько впечатлений, но ей совсем не хотелось спать. Пробежав глазами напечатанное, она прикрепила документ к имейлу и впечатала электронный адрес своего начальника Максима Гурова. Это был ее первый самостоятельный материал, ее поразительные видения, связанные со знаменитыми легендами о Теночтитлане. Поколебавшись секунду, она решительно кликнула «отправить».

Глава десятая

Коиштлауака

Оставшуюся до отпуска неделю Беловежского никто не узнавал. В рабочее время он пребывал в каких-то своих думах, днем пропадал в интернет-кафе Коиштлауаки, а вечером погружался в фотографии моста и музея, периодически что-то записывая в блокнот. Иногда по часу сидел, уставившись в одну точку, и внезапно начинал что-то судорожно строчить. Несколько раз за его спиной неслышно показывался Полонски и столь же незаметно исчезал.

Однажды за обедом шеф поинтересовался, не имеет ли Алехандро Беловежски желания поделиться своими научными изысканиями с товарищами по экспедиции. Саша выразил сомнение в правомерности обнародования своих фотографий, если первым надписи сфотографировал и прорисовал голландец.

– Фотографии сами по себе, даже с прорисовками, в отсутствие интерпретации еще ничего не значат, – возразил Джордж. – Смелее. Сделай просто презентацию. Впоследствии, если сочтешь нужным, опубликуешь статью.

Еще через пару дней уединенная сосредоточенность Беловежского принесла плоды. Джордж Полонски – сам! – пригласил всех в лабораторию на научную презентацию молодого эпиграфиста. С восторженной увлеченностью Александр рассказал товарищам по экспедиции, что он ухитрился рассмотреть в загадочных письменах. Неоценимая скрупулезность добровольцев текистепекского музея помогла Саше разобраться в рисунках двух Текистепекских полотен.

– Эти изыскания – плод совместной работы с моим другом Антоном Комодовичем, который работает сейчас в Шкарете в Центре эпиграфики Кнорозова. Благодаря его прорисовкам, сделанным на основе моих фотографий, мы вдвоем попытались проанализировать найденные надписи. Считаю своим долгом также выразить благодарность голландскому ученому Ван Дойзбергу. Именно ему принадлежат первые фотографии надписей и их прорисовка. Моя особая благодарность обращена к нашему руководителю, мистеру Джорджу Полонски, который сподвиг меня на эту презентацию.

Завершив общепринятые благодарственные расшаркивания, Александр приступил к скрупулезному изложению своих изысканий. Привыкшие иметь дело с керамикой, остатками бытовых предметов, останками жилищ и другими красноречивыми свидетелями эпох, археологи наблюдали, как русский заставлял «говорить» странные, забавные картинки на блоках, без всякой системы встроенные в текистепекский мост.

После презентации посыпались вопросы, самые разнообразные, на разных языках. Саша отматывал слайды назад, что-то объяснял, размышлял вместе с автором вопроса. Когда шквал вопросов миновал, все сначала притихли, а потом окружили выступавшего и пытались выяснять интересовавшее их уже в личной беседе. Наконец постепенно все разбрелись по базе. Беловежский тоже собрался было уйти.

– Останься, Алехандро, – услышал он голос шефа.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться», – усмехнулся Саша про себя.

Полонски, который сидел с неизменной бутылкой пива за небольшим столиком в углу террасы, указал ему на свободный стул. Отклика на проведенную презентацию не последовало, хотя именно это Александр и ожидал от босса.

– Когда уезжаешь в отпуск? – поинтересовался тот.

– Завтра днем.

– Маршрут?

– Сначала в Оахаку. Там я не все еще осмотрел в окрестностях. Оттуда автобусом в зону майя.

– Помнишь, я предупреждал тебя, чтобы избегал путешествовать по Мексике ночью?

– Вы имеете в виду реальность местных страшилок?

– А ты уже и про них знаешь?

– Мой сосед Фернандо ежедневно проводит среди меня просветительскую работу, – засмеялся Саша, – местные легенды всякие рассказывает.

– Страшно?

– Уж-жасно! – подыграл он.

– Ну вот! – подытожил Джордж, словно русский признался, что действительно верит в эти страшилки.

Он допил бутылку пива и, точно фокусник, откуда-то извлек еще одну и предложил собеседнику. Беловежский неопределенно мотнул головой, с нетерпением ожидая продолжения разговора, догадываясь, что начат он неслучайно. Полонски откупорил бутылку и передал ее Александру, открыл еще одну, сделал хороший, весомый глоток и начал говорить:

– Дело, конечно, даже не в темноте. Мексика – опасная страна. Но обычно считается, что особенно опасен север страны, ближе к США. Там идет торговля наркотиками, основной наркотрафик. Но зона майя тоже далеко не безопасна. Тем более для одинокого путешественника. Да еще и русского…

– Русского? – удивился Беловежский. – Почему русского?

– Расскажу тебе одну историю. Дела давно минувших дней… Но все же… Лет десять назад меня пригласили на семинар мезоамериканистов в город Кампече. Это на Юкатане…

– Знаю я, – не удержался Александр. – В Кампече ценная музейная коллекция по истории майя.

– Вот-вот. Туда должен был приехать один русский коллекционер, который приобрел на аукционе сосуд майя. Он хотел его еще в музей торжественно передать.

– Это вы про «сосуд Ветрова» рассказываете? – уточнил вдруг Беловежский.

– Ты знаешь про него?

– Конечно. Его еще в «Мехиконе»[15] публиковали, правда, там всего две фотографии было, текста целиком не видно, но иконография хорошая. Мы в свое время пытались выяснить, где сосуд хранится в данный момент, но ничего не узнали – он куда-то пропал. Так что же получается, что сосуд сейчас в одном из музеев Кампече?

– К сожалению, нет, пропал не только сосуд, но и сам коллекционер.

– Это как?

– История темная и страшная. Подробности неизвестны. Во всяком случае, этот Ветров не доехал до Кампече.

– Что значит, не доехал? – Саша сурово воззрился на своего начальника.

Тот потянул время, вероятно чтобы произвести более сильное впечатление, подогрев до предела нетерпеливое любопытство собеседника. Но Саша не торопил его, лишь молча продолжал пристально смотреть.

Полонски отхлебнул пива и медленно, как будто даже равнодушно проговорил:

– Коллекционера убили. – Он мельком глянул на русского, оценивая произведенный эффект.

Саша не проронил ни звука, он вдруг обнаружил у себя в руке бутылку пива и жадно глотнул в ожидании продолжения.

Джордж продолжил все с тем же показным беспристрастием:

– Тело его нашли где-то далеко от Кампече, совсем в другом районе полуострова. Это странно, потому что директор лаборатории майянистики сеньор Буеналус отправил своего сотрудника встретить Ветрова уже на подступах к Кампече.

– Известно, кто его убил?

– Я же говорю, история запутанная. Списали на наркодилеров.

– Гм… Зачем наркодилерам убивать коллекционера из России? Или он мог быть связан с наркотиками?

– Алехандро, я тебе это рассказываю как раз для того, чтобы ты понял, что никто и разбираться не будет: убьют, и все.

– Что вы предлагаете? Вообще не ехать? – возмутился Беловежский.

– Calm down![16] – примирительно улыбнулся шеф. – Просто будь начеку. Конечно, лучше бы ты ехал не один! И постарайся не выходить ночью.

– «Остерегайтесь выходить на торфяные болота ночью, когда силы зла властвуют безраздельно»[17], – невесело пошутил Александр.

– Конан-Дойл, «Собака Баскервилей», – машинально среагировал Полонски.

Беловежский после этого разговора долго не мог заснуть. Знаменитый «сосуд Ветрова», текст которого так долго пытались увидеть все майянисты мира, оказался таинственным образом связан с человеческой трагедией. Саша вдруг понял, что, потрясенный убийством российского коллекционера, он совсем забыл узнать у шефа, что все же случилось с самим сосудом, где затерялся его след.

Но утро выдалось суетливое. Члены экспедиции активно собирались в небольшой отпуск. Американцы встали совсем рано, и, когда Александр, готовый к завтраку, подтянулся на кухню, они уже завершили трапезу и, наспех поприветствовав русского товарища, удалились. Полонски был занят разговорами то с одним, то с другим, то со всеми сразу. Мексиканцы завтракали вместе с Сашей. Сама хозяйка виллы, мать дона Романа, очаровательная старушка донья Беневоленсия, потчевала их своим великолепным кофе. Но и после отъезда американцев шеф не освободился: он долго обсуждал что-то с Исой. На Беловежского он не обращал никакого внимания. Казалось, все между ними было выяснено, все сказано и не о чем больше толковать.

Беловежский терпеливо ждал, но потом ушел в комнату собрать вещи, а когда вернулся, Джорджа след простыл. По словам Фера, ему кто-то позвонил и он срочно уехал. Саша решил, что о загадке сосуда он подумает позже. Он простился с оставшимися на базе членами экспедиции и уже готов был пешком отправиться до Коиштлауаки, но верный Фернандо, узрев своего вооруженного чемоданом и рюкзачком соседа по комнате, предложил подбросить его на мини-вене до Коиштлауакской касеты до кобро. Обнявшись с Фером, который отпустил на прощание пару непонятных сальных шуток, Саша бодро зашагал к трассе. Чемодан весело подпрыгивал на неровностях дороги. На касете де кобро он поприветствовал старого знакомого, преодолел границу, обошел цветник и остановился возле шоссе.

Обычно он добирался до Оахаки с пересадкой: на такси до Ночиштлана, оттуда на маршрутке до города. Но с чемоданом, пусть и не самым тяжелым, с вещами из расчета двухнедельного отсутствия на базе, он решился попытать счастья автостопом и вышел на трассу. Бывает, что какой-нибудь добродушный мексиканец, завидев несчастного иностранца с вещами, остановится и предложит подбросить до пункта назначения за небольшую денежку и нехитрый разговор.

Саша выбрал удачное место, заняв позицию возле цветника недалеко от развилки. Налево уходила дорога на Коиштлауаку (оттуда он и пришел), а прямо продолжалась «квота»[18] Мех-150 на Оахаку. Здесь все машины притормаживали, чтобы приготовить нужную сумму к оплате, перед развилкой разобраться, куда ехать дальше, или же просто немного перевести дух.

Прошло уже минут десять, но трасса была пустынна. И Саша начал ругать себя за то, что выехал слишком поздно, ведь время близилось к сиесте. На горизонте замаячила небольшая белая машинка. «Может, повезет», – мелькнула мысль. И точно, оказавшийся «хендэ солярисом» автомобиль чуть притормозил и направился прямо к Беловежскому. Он даже не успел поднять руку, чтобы проголосовать. «Повезло», – подумал он и уже было ухватился за ручку чемодана. Машина остановилась, опустилось пассажирское стекло. За рулем оказалась яркая черноволосая девушка. «Хороша мексиканочка! Вдвойне повезло!» – ухмыльнулся Саша про себя. Девушка перегнулась через пассажирское сиденье и спросила на испанском языке, растянув пухлые губки в вежливой улыбке:

– До Оахаки мне прямо или налево?

– Прямо, – ответил Александр, что-то еще объяснил про дорогу и добавил: – Я мог бы показать дорогу лично. Мне тоже в Оахаку.

Но девушка то ли не расслышала, то ли не захотела услышать. Стекло поползло вверх, и машина тронулась.

«Жаль, – огорчился Беловежский, – а весьма недурна, и как бы мы весело провели время в пути до Оахаки!»

Он отметил, что «хендэ солярис» почему-то назывался «доджем аттитьюд». «Понятное дело – столичная штучка!» – оценил он, рассмотрев, что номера машины относились к Сьюдад де Мехико. «Додж» притормозил на пункте оплаты и скрылся из виду.

Очень скоро огорчение растворилось. Беловежский вздохнул полной грудью, радостно прищурился на палящее солнце. Начинались волшебные две недели, отпуск, путешествие по зоне майя, знакомство с той Мексикой, ради которой он ввязался в эту экспедицию. Открывалась новая страничка его мексиканских похождений. И он был совершенно счастлив.

Состояние счастья оказалось заразительным. И вот уже с трассы прямо к нему съезжала серая неказистая машинка.

Глава одиннадцатая

Мехико – Оахака

Марина встала очень рано. Сегодня она отправлялась в дальнюю дорогу. Сегодня начиналась ее самостоятельная поездка по стране, ее работа. Еще в Москве она тщательно продумала маршрут, расписала все по дням, рассчитала и километры, и бензин, и плату за дорогу, распечатала подробные отрезки маршрута и обзавелась дорожным атласом Мексики.

Вчера, общаясь по Скайпу со своим начальником, она решительно заявила, что начнет с Монте-Альбана. И только после встречи с этим первым мезоамериканским городом она готова к посещению любых других мест. Гуров рассмеялся в ответ на это страстное заявление. Оно не стало для него новостью: маршрут был утвержден им еще в Москве. Томина поведала ему о встрече с Леонардо Гарсией и поинтересовалась, не слышал ли он о печальной судьбе коллекционера Ветрова. Очень зацепило ее это страшное убийство! Но Максим Анатольевич как-то легкомысленно отмахнулся от ее страхов.

На сон грядущий Марина полистала новые заметки и альбомы Беловежского и развлеклась забавной историей про трехсотлетний конфликт. Она даже подумала, что вот был бы интересный материал для публикации. Последний альбом был посвящен какому-то мосту и музею.

Мысль заявиться в гости к этому неведомому Беловежскому неоднократно приходила ей в голову. Какой бы полезной могла оказаться беседа с ним. Но она так и не отважилась написать ему во «ВКонтакте», дескать, я такая-то такая-то, училась, как и ты, на истфаке… А приехать прямо в Коиштлауаку тоже казалось неразумным. Во-первых, как разыскать эту базу археологов? А во-вторых, даже если ее найти, опять же… «бояре, а мы к вам пришли… здрассьте вам, я такая-то такая-то…» И она отогнала прочь эти мысли, которые и веселили ее, и в то же время вгоняли в краску.

Из паутины столичных улиц Марина выбралась каким-то чудом. И бодро направилась навстречу приключениям по трассе Мехико – Пуэбла – Оахака. С первых же мгновений эта добротная дорога, проложенная по возвышенной местности, поразила ее своей красотой. Совершив через некоторое время первый привал на заправке Pemex, Марина позавтракала, созерцая «спящую леди» – старую знакомую Истаксиуатль. Та мирно почивала в легкой дымке, укрытая невесомой прозрачной пеленой. А вскоре ее поприветствовал и красавец Попокатепетль, чуть поодаль, ненавязчиво, но величественно оберегая ее путь.

Девушка скоро совсем освоилась с симпатичным небольшим белым автомобилем, «солярисом», почему-то именовавшимся здесь «додж аттитьюд». Ехалось легко и весело. Это была «квота» – платная дорога. Она уже научилась оплачивать отрезки своего маршрута на специальных КПП касета де кобро. Качество дороги вполне оправдывало эту систему. Часто встречавшиеся заправки предоставляли путешественникам возможность отдохнуть и перекусить. Особое восхищение вызвали стилизованные колодцы с водой, попадавшиеся примерно через каждые 1015 км, с прилегающей маленькой парковочкой и надписью: «Вода. Телефон». Рядом, на столбе, очевидно, в случае необходимости можно было изыскать это средство связи.

Удивляла водительская этика. Никто не подрезал, не сгонял с дороги. Автобусы и грузовики нарочито уходили вправо, уступая левый ряд легковушкам. Наверно, согретые солнцем люди проще и добродушней. Радушие, с которым теплая, гостеприимная Мексика открывала Марине двери, казалось, обещало полную безопасность и безмятежность. И не укладывалась в голове загадочная гибель некоего Игоря Ветрова. Стараясь не спугнуть ощущение счастья, Марина все же решила быть начеку. Встряхнулась, умерила свои восторги, попробовала быть внимательней, стать немного сторонним наблюдателем и не выпускать действительность из-под контроля.

Вторая половина пути потащила дорогу в горы. Шоссе, прорубленное в горах, оставалось с великолепным покрытием. И тянулось, и тянулось ввысь так, что закладывало уши. Горы надвинулись на эту бесконечную асфальтовую ленту, то наступали, выглядывая из-за склонов собратьев, словно проявляли любопытство к бегущим по трассе маленьким машинкам, а то вдруг теряли всякий интерес к путешественникам и равнодушно отодвигались, образуя головокружительные провалы в соревновании с небом за грандиозность пространства.

Томина не уставала восторженно вскрикивать, отдавая дань этим неповторимым горным пейзажам. Пару раз она останавливалась на смотровых площадках, чтобы вдохнуть полной грудью горный воздух и поглазеть вокруг без опасения сигануть вместе с автомобилем в пропасть с открытым от восхищения ртом.

Удивительно, что даже там, где, огибая горный массив, трасса сузилась до двух полос, по одной в каждую сторону, разрешенная скорость составила 90 км в час, о чем поведали дорожные знаки. Обочина здесь была обрамлена так называемой стиральной доской – ребристой полосой. Попав на нее случайно колесом, машина начинала мелко трястись, и водитель понимал, что вот уже и край дороги.

Томина и ее «хендэ солярис», маскирующийся под «додж аттитьюд», с коробкой-автоматом, не дотягивали до разрешенной скорости. Марина – с непривычки гонять по горным трассам. Машина – из капризов тащиться в гору на автомате. И все же радость бытия неуклонно вела обеих вперед, приближая к конечной цели путешествия.

Наконец она въехала в Оахаку. Большой город с оживленным уличным движением набросился на нее внезапно, не дав опомниться. Низкорослый, но густо застроенный, живой и энергичный, он заставил ее кивать бесчисленным светофорам и пешеходным переходам, с двух сторон обозначенным здесь «лежачими полицейскими». Она с трудом припарковалась, чтобы перевести дух и проложить маршрут по карте, предусмотрительно приобретенной в Мехико. Город казался правильно разбитым на кварталы. Маршрут до молодежного хостела, где она собиралась остановиться по совету мексиканского археолога, выстраивался совсем простой, практически по прямой.

Марина тронулась в путь, рассчитывая уже скоро оказаться на месте. Однако многие улицы в центре города были односторонними. И хотя их чередование в одну и другую сторону соблюдалось достаточно строго, Томина никак не попадала на нужный отрезок искомой улицы. Ей снова и снова приходилось зигзагообразно передвигаться по окрестным улочкам, когда хостел, будто сжалившись над ней, сам выпрыгнул ей навстречу и даже припас местечко для парковки перед самым входом.

Сладко потянувшись после длительной дороги, она решительно вошла в прохладный вестибюль на разведку. Девушка на ресепшене широко улыбнулась, приветствуя потенциального постояльца. Марине повезло: нашелся двухместный номер, который из-за отсутствия большого наплыва клиентов она легко получила в свое безраздельное пользование. Когда она стала выяснять судьбу автомобиля, в вестибюль буквально ввалился какой-то молодой человек и отвлек администратора.

– Привет! Я опять к вам, – весело пробасил вновь прибывший, загорелый юноша с всклокоченной, выгоревшей на солнце длинной шевелюрой.

– Привет! – радостно откликнулась администратор. – Тебе как обычно? – И она начала оформлять его.

Но парень кивнул на Марину:

– Я подожду. Отпусти девушку.

Томина не успела даже возмутиться, как ее права первого посетителя были ей задорно и вежливо возвращены. Она окинула нового постояльца взором без излишнего любопытства, буркнула слова благодарности и повторила свой вопрос о возможной парковке для машины. Однако администраторша достала ключ, положила его на стойку и обратилась к молодому человеку:

– Вот ключ. Потом подойдешь оформиться.

– Спасибо! – Смахнув ключ со стойки, он ухватился за ручку чемодана и уже побрел к коридору.

– Ого! Сегодня ты с чемоданом? – удивилась девушка-администратор. Видать, интерес к парню не давал ей покоя.

– У меня отпуск.

Наконец он скрылся в коридоре.

Администратор обратилась к Томиной с обезоруживающей улыбкой и словами извинения, отметив не без гордости, что это постоянный клиент и что люди часто возвращаются снова и снова к ним в хостел. Марина вежливо растянула губы в ответной улыбке и выразила надежду, что ей здесь тоже понравится при условии, что удастся пристроить своего «доджика» на ночлег. Администратор среагировала на ее шутку. На стойке очутилась маленькая схема, где крестиком значилась арендуемая хостелом автомобильная стоянка.

Томина достала вещи из автомобиля и направилась знакомиться с комнатой. Проходя через вестибюль, она заметила на ресепшене того юношу, который произвел такое сильное впечатление на администраторшу. Он невольно оглянулся на шум и улыбнулся. И на мгновение Марине показалось, что его лицо ей как будто смутно знакомо, что эту улыбку она уже где-то видела. Он совершенно чисто, по ее мнению, говорил по-испански, однако внешность выдавала в нем скорее европейца или американца, во всяком случае, не мексиканца. Заметив, что ее номер совсем близко, она потянула чемодан к коридору и вдруг услышала:

– Вам помочь?

Молодой человек шагнул от стойки в ее сторону.

– Спасибо, я уже пришла. – И Марина поспешила утянуть чемодан в коридор.

Через минуту в своих покоях, где она собиралась провести две ночи, она совершенно забыла про молодого человека и начала вить гнездо. Отдохнуть часок и в город – таков был план. Но даже часу она не выдержала. Усталости как не бывало. Город манил ее.

Следуя инструкциям администратора, она довезла «доджика» до крытой автостоянки, а оттуда с картой в руках двинулась пешком в сторону центра.

Хостел «Паулина» располагался необычайно удобно. Пара-тройка кварталов, не больше десяти минут, и уже замаячил грандиозный собор. Красивый колониальный центр города. Скромные и вычурные двух-, трехэтажные дома прижимались друг к другу, словно взявшись за руки. На обозрение они выставляли только плоские фасады, простые или отделанные лепниной. Свои секреты они хранили за этими неприступными стенами, где скрывались огромные патио и великолепные хоромы.

Сокало Оахаки – огромная тенистая площадь. Ее венчала, как и во всех колониальных городах, беседка; маленькая ажурная беседочка напоминала неопознанный летающий объект, готовый взлететь с огромного круглого каменного постамента. А вокруг – стихийный рынок. Яркая, пестрая, колоритная смесь народа и товаров. Площадь буквально кишела и теми и другими. Сувениры, украшения, традиционная и не очень одежда, диски, книжки, фитюльки, свистульки, шарики… Люди гуляют, едят, пьют, глазеют, прицениваются, торгуются, покупают, не покупают, митингуют, музицируют, пританцовывают, бегают, кричат, радуются, празднуют, фотографируются – живут! Живет сокало!

Марина окунулась в эту бурлящую радость бытия. Обошла площадь, потолкалась в толпе, перекусила в кафе на улице, принюхалась, прислушалась, присмотрелась, притерлась. Оказавшись перед собором, прицелилась в него фотоаппаратом, но огромные разноцветные шары выплыли прямо в объектив и закрыли объект съемки. Вот она жизнь: век шестнадцатый и век двадцать первый!

Собор шестнадцатого века – доминанта всей площади. Крепкий, коренастый, могучий и в то же время легкий, барочный, изящный. Удивительно красиво и удивительно противоречиво! Как стремительно испанцы осуществили свою экспансию. Каких-то тридцать лет, и они уже строят католический собор в самом сердце Оахаки, притаившейся в долине и, казалось бы, надежно защищенной горными кряжами.

Девушка нырнула внутрь собора. Прохлада. Тяжелые колонны, по четыре слитые воедино, на них покоятся полукруглые легкие арки, орган украшает один из приделов, искрящийся свет струится сквозь цветные витражи. Покой. Умиротворение. Вечность. Бесконечность. Здесь можно размышлять, а можно и не думать вовсе. Просто замереть на мгновение, забыть обо всем, потерять счет времени и слиться с мирозданием.

Она шла по вечерней Оахаке. Закатное солнце окутало город розовой пеленой, придало нереальность его улицам: затушевало, затенило его уголки, приглушило и замутнило краски и в то же время иначе осветило некоторые здания, сделало их очертания более резкими и явственными.

Томина захлебывалась от переполнявших ее впечатлений и валилась с ног от усталости, когда наконец добрела до своего приюта и рухнула в постель. Завтра встреча с мечтой всей жизни: завтра – Монте-Альбан.

Глава двенадцатая

Монте-Альбан

Марина стояла на плато Монте-Альбана. Древнее городище во всей красе за спиной. А перед ней обширная долина, защищенная со всех сторон высокими холмами, приютила и укрыла от внешнего мира огромный город – чудесную Оахаку. Девушка подошла к краю плато, привлеченная буйным сиреневым цветением красивого дерева хакаранда. И только отсюда, с высоты Монте-Альбана, на двести метров воспарившего над городом, можно было осознать его великолепие.

Отдав дань красоте Оахаки, Марина с полным правом могла посвятить себя общению с его древним собратом. Здесь все оказалось так знакомо, настолько пристально и досконально она изучила его перед поездкой. И «сам себе экскурсовод», она мысленно рассказывала себе обо всем, что видела теперь воочию в этом городище. Вот одно из древнейших полей для игры в мяч. В далекие времена, говорят, их в Монте-Альбане насчитывалось целых пять. Между Северной и Южной платформами раскинулась центральная ритуальная площадь.

Южная платформа считалась самой высокой, до сорока метров, и Томина радостно вскарабкалась на ее вершину. Отсюда открывался прекрасный вид на главную площадь Монте-Альбана. Культовые пирамидальные сооружения в центре казались огромным крейсером. Самое загадочное – Здание J – именовалось в путеводителях Обсерваторией. Неправильно ориентированное, оно смотрело на юго-запад, будто кто-то надломил носовую часть крейсера и поменял его курс.

Прогулявшись по Южной платформе, девушка с восхищением лично познакомилась со своим любимым видом Монте-Альбана. Отсюда просматривался весь западный комплекс зданий: Здание М с внутренним двориком, пирамидой и руинами храма наверху, Дворец танцоров и завершавшее эту линию Здание Четыре, близнец Здания М.

Потихоньку спускаясь по крутой лестнице, Марина глазела на восточный комплекс сооружений. В ряд, как на параде, выстроились: нераскопанная пирамидка, дворец с частично сохранившимися жилыми помещениями, а поодаль – оставшаяся единственная площадка для игры в мяч. На секунду девушка застыла, еще шаг вниз, занесла ногу для следующего шага и… уперлась во что-то мягкое. Опустила глаза. Прямо под ней на корточках сидел мужчина и фотографировал ступеньки.

– ¡Perdón![19] – пробормотала она по-испански.

Не отрываясь от фотоаппарата, он проговорил:

– ¡Perdón! – И поднял голову.

– Ой, привет!

– Привет!

Это оказался вчерашний молодой человек из хостела.

Он привстал и, улыбнувшись, спросил:

– Мы с вами из одного отеля?

Она кивнула.

«Где же я видела его раньше?» – мелькнуло в голове, но вслух она произнесла:

– А что вы снимаете на лестнице? Букашек? Мох?

Он засмеялся. Открытая улыбка осветила обаянием его небритое загорелое лицо.

«Где же я все-таки его уже видела? Эта улыбка!» – опять подумала Марина.

– Нет, – ответил он, – ни насекомые, ни растения не моя стихия. Здесь на некоторых ступеньках мне попались рисунки.

– Рисунки? Неужели?

Девушка склонилась над каменным блоком, куда указывал парень, и различила на его поверхности какие-то значки.

– Как интересно! – И она схватилась за свой фотоаппарат.

Засняв надпись на камне, снова подняла глаза на нового знакомого. Тот переводил взгляд с нее на лестницу, явно продолжая выискивать возможные рисунки.

Марина же все недоумевала, откуда ей знакомо лицо этого парня. И он вдруг пришел ей на помощь:

– Вы из Мехико?

– Я? С чего вы взяли? – удивилась она.

– У вас же столичные номера на «додже». Я думал, вы chilanga[20].

– Что? Кто? – не поняла девушка.

– Chilanga – столичная штучка!

– Откуда вы знаете мою машину?

– Как откуда? Вы не узнали меня? Вчера днем. Развилка на касете де кобро Оахака – Коиштлауака. Одинокий путник с чемоданом в надежде, что его кто-нибудь подбросит до Оахаки. Белый «додж» с очаровательной мексиканочкой за рулем. Счастье одинокого путника, в одночасье превратившееся в глубокое разочарование. Ну, узнали? Я и есть тот, кого вы могли бы осчастливить, но у кого вы всего-навсего спросили, как проехать.

Он говорил все это так забавно, сопровождая слова соответствующей мимикой.

Марина живо представила себе эту картину и рассмеялась:

– Да-да, теперь помню. Правда, я не только не столичная штучка, но и не мексиканка вовсе. Хотя нет, в какой-то мере я, конечно, столичная штучка, только это столица совсе-ем другой страны.

Он окинул ее внимательным взором:

– Правда? У вас превосходный испанский.

– Спасибо! И вы чудесно владеете этим языком. Вы ведь тоже не мексиканец?

– Но и не гринго, – заверил он. – Давайте знакомиться, раз уж мы оказались в одном хостеле, в одном городище, на одной платформе и на одной ступеньке. Я Саша!

Томина слегка ахнула и воскликнула уже по-русски:

– Саша! Беловежский? Ну, конечно, Коиштлауака! Как же я не догадалась?

Он замер в полном изумлении. Секунду молчал.

– Вы русская? Вы знаете меня?

– Заочно, – произнесла Марина. – Я слежу за вашими новостями во «ВКонтакте».

– А-а, – усмехнулся он. – Слух обо мне пройдет по всей Руси великой!

– Да-да, мы с вами не только из одного хостела и прочее вплоть до ступеньки, мы еще и с одного факультета. Я на два курса моложе. Я Марина, Марина Томина.

– Вот это да! Значит, мы с вами из одного курятника?

– Давай на «ты», раз уж нас так много связывает? – предложила девушка.

Они спустились с Южной платформы и, оживленно беседуя, шагали по Монте-Альбану. Когда первое изумление от встречи немного выветрилось и были выявлены какие-то общие знакомые, они спустились с эмгэушных небес на землю древнего сапотекского городища.

– Ты понимаешь, я в Монте-Альбане уже третий раз, но только сегодня заметил, что здесь полно сапотекских надписей, – рассказывал Беловежский, пытаясь дать разумное объяснение своему ползанию по ступенькам.

Он то и дело кидался фотографировать камни, мимо которых они проходили, и продолжал сканировать их взглядом.

– Значит, и сапотеки имели письменность? Здорово! – восхитилась Марина.

– Я и сам это только недавно осознал. Вообще-то я занимаюсь майя, но любые древние письмена вызывают мой живейший интерес. – И, словно в подтверждение своих слов, он опять нырнул к камням с фотоаппаратом наперевес.

Они подошли к Дворцу танцоров. Подобное название это сооружение получило из-за выстроенной возле него в ряд галереи каменных плит с изображениями людей в странных, неестественных, «танцующих» позах.

– «Танцоры», – обратил Саша внимание девушки на эти плиты. – Кстати, говорят, эти изображения очень древние, чуть ли не четвертый век до новой эры.

Они переходили от одной «танцующей» фигуры к другой. Марина сосредоточенно разглядывала эти странные силуэты и вдруг хрипло произнесла:

– На самом деле здесь запечатлены страдания пленников.

Саша кивнул, но отвлекся, дернувшись фотографировать блок самого «дворца».

Я внезапно ощутила головокружение. Стелы с «танцорами» стали таять, а на их месте возникала вереница людей с искаженными от боли лицами, слышались их вздохи, всхлипы и стоны.

– Марина! Марина! Что с тобой? Тебе плохо? Тепловой удар?

Беловежский держал ее за плечи, слегка встряхивая. Зажмурившись, она спиной прислонилась к стене. Очнувшись, Марина открыла глаза:

– Нет, все в порядке. Пойдем отсюда. Здесь больно!..

Он странно посмотрел на нее, но промолчал.

Когда они подошли к Зданию J, она нарушила неловкое молчание:

– Как ты думаешь, это действительно обсерватория?

– Не знаю. Здесь в объяснении значится, что наблюдение за звездами играло большую роль в культуре Мезоамерики. Но мне кажется, никто не в курсе, какое именно здание служило для этих целей. И если обсерваторией назначили Здание J, то только потому, что оно так необычно сориентировано и отличается своим положением от остальных своих собратьев. – Саша помолчал и неожиданно решительно двинулся к стене Обсерватории. – А вот это уже поинтереснее будет! Смотри!

Большие плиты, составлявшие стену этого строения, были просто испещрены рисунками в геометрическом стиле.

Азарт Беловежского заразил Марину. Ей было с ним очень интересно. «Заочно», как она ему сказала, она действительно была уже знакома и с его юмором, и с самоиронией, и с беззаветной преданностью мезоамериканским древностям.

– А ведь надписи могут быть на любых камнях, – отметила она. – Вон тех, например.

– Точняк! – И беспорядочно раскиданные вокруг Обсерватории каменные глыбы стали следующим объектом пристального осмотра Александра.

На камнях удобно устроилось и явно отдыхало целое мексиканское семейство: мама, папа и трое детей женского пола от подросткового до юношеского возраста. Непонятное, странное поведение молодого человека, методично ползающего вокруг каждой глыбы, привлекло их внимание.

– А что вы ищите? Что-то потеряли? – участливо спросила женщина на испанском языке.

Мужчина перевел ее вопрос на английский, очевидно заподозрив в Беловежском американца.

– На камнях могут быть надписи, – ответил Саша по-испански.

– Надписи? – не поняла женщина. – Какие?

– Древние! Миштекские, сапотекские.

– А зачем они вам?

И Беловежский рассказал, что занимается изучением языка майя.

– А при чем тут эти камни? – спросила старшая из дочерей.

Тема захватила всю семью. Все оживились.

– Для эпиграфиста любая надпись интересна, особенно если письмо не дешифровано. Для расшифровки любой системы письма прежде всего необходимо обладать достаточным количеством текстов. Чем больше надписей будет найдено и привлечено к изучению, тем больше вероятности их расшифровать. Правда, для этого еще понадобится ключ, благодаря которому эти надписи наконец заговорят. – И Саша привел в пример Шампольона и его дешифровку египетских иероглифов.

Мексиканцы слушали его с возрастающим интересом. Розеттский камень и Шампольон ни о чем им не говорили, и они с радостью восприняли новые знания.

– А о письменности майя можете рассказать? – включился в беседу отец семейства.

Марина с удовольствием отметила, что Беловежский не просто знал, о чем рассказывал, но и умел преподнести это так, что захватывал внимание аудитории. Она заслушалась и одновременно залюбовалась своим соотечественником, чьи опусы, по сути дела, привели ее сюда, в вожделенную страну и в вожделенный Монте-Альбан. Ее, конечно, несколько смущала его диковатая внешность: обросший, с небрежной растрепанностью, небритый, практически бородатый. Она предпочитала опрятных, гладко выбритых, ухоженных мужчин в костюмах, белых рубашках и с галстуками. И в то же время Александр Беловежский в этой своей небрежности обладал несомненным шармом. Небольшая светлая бородка, точеный нос и прямой взгляд серо-зеленых глаз придавали ему некий давно утраченный аристократизм былинных героев, делали его похожим на древнерусского князя. Так она внимала его лекции, одновременно разбираясь в своих впечатлениях, как внезапно что-то в его словах заставило ее насторожиться.

– Так что и в письменности майя еще далеко не все разгадано, – вещал Александр.

Он уже поведал мексиканцам, как постепенно историческая наука знакомилась с иероглифами этих мезоамериканских племен: о Томпсоне, о Татьяне Проскурякофф, о Кнорозове[21], о том, что каждый из них внес свой неоценимый вклад в расшифровку иероглифического письма майя. И сказал, что тем не менее до сих пор восприятие этой письменности разное.

Он задумался, подыскивая иллюстрацию для своей мысли, и продолжил:

– Вот недавний пример. Не столь давно науке стал известен так называемый «сосуд Ветрова».

Тут Марина вздрогнула и обратилась в слух.

– На нем имеется рисунок, изображение некоего божества, а на венчике, обрамлении верхней части сосуда, ряд иероглифов. Это, как правило, владельческая надпись, сообщающая нам имя и титул того, кто данным сосудом обладал. Некоторые, правда, считают, что иероглифы должны нести некий религиозный смысл, связанный с иконографией сосуда. На самом же деле иероглифы в большинстве своем с рисунком не связаны.

«Сосуд Ветрова» оказался интересен не только Марине.

– Как занимательно! – воскликнул мексиканец. – И что же?

– К сожалению, нет возможности рассмотреть эту реликвию внимательнее. Сосуд утрачен. Вот я и говорю, что разгадать, что именно изображено на сосуде, теперь можно будет, только если либо обнаружится какая-то находка того же времени и из той же местности, с подобными иероглифами, либо если «сосуд Ветрова» все-таки будет снова найден.

– А почему сосуд утрачен? – полюбопытствовала женщина.

– Я даже не знаю. Если честно, мне только недавно стало известно, что человек, которому принадлежал этот сосуд, собственно, Ветров, русский, кстати, был убит в Мексике много лет назад.

– Какой ужас! – вскричали мексиканские девочки хором.

Саша начал было прощаться. Но потрясенные слушатели лекции о собственной истории не захотели его отпускать и засыпали его разными вопросами об истории, об археологической экспедиции, о его планах. Он вдруг подмигнул Марине и сказал:

– А сейчас мы направляемся в зону майя.

– Искать «сосуд Ветрова»? – наивно спросила самая младшая из девочек.

Беловежский засмеялся, на секунду задумался и дерзко вскинул голову:

– А почему бы и нет!

Марина подыграла ему, отреагировав на его подмигивание:

– Да, конечно, мы едем искать этот сосуд. И мы его обязательно найдем!

Через час, осмотрев северную часть Монте-Альбана, побывав на Северной платформе, погрузившись в Утонувшее Патио, полюбовавшись Зданием А в теотиуаканском архитектурном стиле талуд-таблеро[22] и прогулявшись по лабиринтам строений на дальних рубежах городища, они устроились в кафе, чтобы перевести дух, и в молчании потягивали холодную, освежающую кока-колу.

– Саша, – прервала молчание Томина и взяла инициативу в свои руки. – Мы все равно едем в один и тот же хостел. И я хочу тебе предложить местечко в моей машине.

– Мм… заманчиво! В таком случае у меня есть встречное предложение. А не выпить ли нам по пивку в Эль-Туле?

– По пивку? – растерянно уточнила Марина.

– Шутка! Хотя почему бы и нет? Но для начала пообедаем в Эль-Туле, а затем могу стать твоим гидом по Оахаке.

– Эль-Туле? Это где огромное дерево?

– Именно.

– Принимается! – И Марина кокетливо тряхнула черными волосами.

Глава тринадцатая

Эль-Туле – «Эль-Мирадор»

Две тарелки с мясом барбакоа, рисом и легким салатом. Две кесадильи. Два кофе, точнее, café de olla[23], во всяком случае, так пообещали. В чистой, нежно-голубой тряпице горячие тортильи.

Беловежский обильно сдобрил блюдо острой сальсой. Аппетитные запахи обострились, стали ярче. Терпеть больше не было мочи, и Саша яростно набросился на еду. Нет, не так. Он с удовольствием, как истинный гурман, разбирал мясо на волокна, укладывал его на теплую тортилью и украшал салатом и рисом.

– Вот так. – И он свернул заполненную тортилью и показал Марине. – Только теперь можно начинать смаковать это блюдо.

– А можно я просто поем, как обычную еду? – пискнула девушка.

Он презрительно пожал плечами:

– Ешь как хочешь. Я думал, тебе интересно, как это едят мексиканцы.

Марина среагировала на последнюю фразу. На карте – ее любовь к Мексике. И начала послушно повторять магические действия по правильному поеданию блюда под названием «барбакоа».

Беловежский отхлебнул кофе и поморщился:

– Не умеют они готовить café de olla ни в одном ресторане, как готовит его наша донья Беневоленсья.

Томина что-то промычала с полным ртом. Саша поднял на нее взгляд и расхохотался. По щекам девушки градом текли слезы, она отчаянно моргала и, бросив надкусанную тортилью, свернутую в трубочку, неистово чесала затылок.

– Ты и сальсой полила, глядя на меня? – веселился Саша. – Это опасно для неопытного путешественника по Мексике.

– Я только чуть-чуть и с краешку, чтобы попробовать. – Марина тоже смеялась сквозь слезы. – Зато мозги прочистились.

Они сидели в ресторанчике «Эль-Туле» в городишке Санта-Мария-дель-Туле под Оахакой. Разумное решение – сначала подкрепиться, потом постигать местные красоты.

– И что ты думаешь обо всем этом? – спросил Беловежский серьезно, возвращаясь к прерванному разговору, который они вели всю дорогу.

– Вкусно, – кивнула Томина, справившись с невыносимой остротой блюда и готовая оценить его вкусовые качества.

– Я не об этом. Но я рад, что тебе понравилось, несмотря на и вопреки…

Отхлебнув кофе, Марина произнесла:

– Все это очень странно. Мы оба узнали эту историю в один день, позавчера. Это какой-то знак!

Александр поморщился:

– Знак не знак, но меня этот сосуд очень интересует.

– Да нет. Как не знак? Знак однозначно, – возразила девушка. – Здесь целая цепочка знаков: я увидела твою страничку, загорелась желанием попасть в Мексику и побывать в Монте-Альбане. И вот я здесь. С тобой же я познакомилась именно в этом городище. Это плюс к истории с «сосудом Ветрова».

Саша смерил ее изучающим взглядом и усмехнулся:

– Совпадение. – И уже с сильно поубавившимся аппетитом откусил кесадилью.

Томина уставилась на него в недоумении:

– Совпадение?!

Он не спешил с ответом. Прожевал кесадилью, звонко потянул кофе из чашки, сложил приборы в пустую тарелку, утерся салфеткой. Все это время Марина сверлила его тяжелым взглядом. Все это время он избегал смотреть на нее. Наконец он медленно повернул голову, и глаза их встретились.

«Она не шутит. И не позволит шутить с собой, – поежился он. – Надо осторожней с этим всепроникающим взором».

Справившись с удивлением от психологического напора, он перевел разговор в другое русло:

– Ты одна путешествуешь как турист?

– Нет, по работе, – односложно отрезала Марина.

– По работе? А кем ты работаешь? Дай угадать, кем можно работать после окончания истфака. Менеджером в банке, политиком, продавцом пылесосов…

– Ну да, мексиканских…

– Укладчиком кабеля, охранником в школе…

– А я шофер. Выискиваю желающих ездить на авто по разным странам… – перебила Сашу и немного сердито пошутила она.

– Вот и замечательно! Считай, один клиент у тебя уже есть, – подыграл Александр. – Тебе же все равно, куда ехать? Ты выполняешь волю клиента? В зону майя доставишь?

– Да! – не задумываясь, брякнула Томина. – Конечно! Тем более что я и сама еду в зону майя.

Она наконец улыбнулась как-то трогательно, почти виновато, но он прочитал улыбку иначе: «Теперь она будет думать, что я напросился ехать с ней на машине. Ну и ладно! Пусть думает!»

– Почему в зону майя? Ты по работе возишь клиентов по зоне майя?

– А как иначе? В преддверии конца света!

– Ну да, пожалуй! Надо знать в лицо тех, кто накаркал этот апокалипсис, – засмеялся Беловежский.

– На самом деле я работаю в журнале. – И Марина рассказала о своем задании.

– Ну вот, а ты говоришь «знаки». Какие же это знаки, если тебя начальник отправил познакомиться со страной и передавать отсюда репортажи накануне «конца света»?

– Так он отправил меня, когда я уже и билет взяла и поставила его перед фактом! – воскликнула Марина.

– Ладно-ладно, – примирительно сказал Саша. – Пойдем смотреть дерево?

Она радостно кивнула. Подозвав официанта, он начал расплачиваться.

– Я плачу за себя, – настаивала Марина.

– Даже не думай!

– Но так нельзя!

– Я тебя пригласил! – сказал как отрезал.

Томина задумалась и молчала, пока они пробирались от ресторанчика к главной достопримечательности городка. Вдруг резко остановилась и жестом задержала Беловежского, явно не желая смешивать бытовые разговоры и яркие впечатления.

– Саша! Ты не можешь платить все время. Это неправильно. Я не твоя девушка. Мы просто… – она замялась и вдруг обрадовалась, найдя нужное слово, – партнеры.

– А я думал, что я клиент. И так как цена услуги не была озвучена, решил, что оплачу хотя бы обед в ресторанчике. Но раз мы партнеры, это меняет дело. Тогда я не собираюсь платить за тебя все время, – грубовато согласился он. – Только позволь мне иногда оплачивать бензин?

Он ожидал, что заденет ее этими словами и она обидится, но она радостно кивнула, и лицо ее просветлело. Они подошли к знаменитому дереву Эль-Туле.

Всей поражающей воображение мощью раскинулся двухтысячелетний представитель семейства кипарисовых с не очень приличным для русского человека названием – ahuehuete. Говорят, что в переводе с науатля[24] это означает «старое водяное дерево». Беловежский уже бывал здесь. Теперь он позволил себе понаблюдать чуть со стороны, как в полном изумлении его спутница медленно и отрешенно обходила этого легендарного исполина Эль-Туле. Вдруг Саша осознал, что уже не следит за чужим поведением. С головокружительным восторгом взглядом переступает он с ветки на ветку, путается в их сплетениях и тонет в этой немыслимой кроне.

«Борхес "Сад расходящихся тропок"», – почему-то вспомнил он. Здесь не было прямой аналогии. Ассоциация явно возникла из бесконечного и причудливого переплетения веток, как тяжелых, толстых, искривленных, так и молодых, тонких зеленых, веток, которые множились, разбегались, рассыпались по мере их стремления ввысь. И все же идея времени в рассказе Борхеса по-своему относилась и к этому гиганту.

– Здесь, наверно, снимали «Аватар», – прервала Марина его размышления. – По крайней мере, мысль о жизни людей на деревьях точно родилась здесь. Это же не дерево, а целый город!

Саша кивнул.

– Оно единственное?

– Думаю, такое огромное единственное. Во всяком случае, самое знаменитое. Здесь в Эль-Туле еще растет его сын. Он моложе и, соответственно, изящнее.

Марина улыбнулась.

– По сапотекской легенде, этого гиганта посадил примерно полторы тысячи лет назад жрец бога ветра Эхекатля, одного из воплощений Кецалькоатля, – начал рассказывать Александр. – По другой версии, такие деревья, мексиканские таксодиумы[25], отмечали стороны света…

– Розу ветров? – подхватила Марина. – Опять ветер!

– Розу Ветров… Скорее, опять Ветров, – мрачно хмыкнул Саша.

– Вот видишь, опять совпадение! – воскликнула девушка.

Она окинула взором ствол исполина, достигавший, согласно официальной информации, четырнадцати метров в диаметре, и заговорила таинственным голосом сказочника:

– И налетел сам Эхекатль своими могучими ветрами, и собрал воедино целые кипарисовые леса, и срослись они стволами, и родилось это невообразимое дерево в самом сакральном месте!

– Еще его называют Древом познания. Присмотрись, и ты увидишь разных представителей животного мира и природы в его стволе и кроне.

Огромные ноги гигантских слонов мерещились в стволе. Уродливые старческие наросты роднили его со сказками про троллей. Неожиданно ствол превращался в монолитную деревянную крепостную стену, выставляя непреодолимую преграду для защиты своих обитателей.

– Время… – тихо и весомо заключил Беловежский свои мысли о Борхесе.

– Да-да, ты прав, пора ехать, – заторопилась Марина, не зная Сашиных мыслей и по-своему истолковав его слова. – Вокруг этого дерева можно бродить вечно.

Дерево Эль-Туле манило, притягивало, завораживало и наводило на размышления. Они просто молча блуждали взглядом по могучему воплощению времени, вечности и бесконечности. Дерево – это тайна жизни и времени, олицетворение единства и многообразия мира, один корень, порождающий множество жизненных путей, и каждый путь несет право выбора.

– Вечность и бесконечность, – вздохнул Александр.

Беловежский любил небольшой ресторанчик «Эль-Мирадор». По возможности он приходил сюда ужинать. С террасы открывался потрясающий вид. Море веселых разноцветных огней большого города разлилось в темноте, вся Оахака у ног. По освещенным башням соборов он угадывал улицы, с высоты наблюдал за маленькими юркими машинками. «Мы кладем Оахаку к вашим ногам!» – гласил девиз заведения.

После насыщенного дня и дневной жары он привел сюда новую знакомую и попутчицу. Они пешком прогулялись по оживленному вечернему городу. К заведению вела длинная, узкая, извилистая улочка. Мощенная крупными булыжниками, она круто взбиралась наверх. Каждый раз он радовался, преодолевая этот подъем по наклонной плоскости. Он чувствовал себя активным, спортивным, живым. Он тренировал дыхание, и каждая группа мышц на его теле была задействована.

Однако Томина не оценила вечернюю разминку на чудесной улице. Она сильно отстала уже на полпути. Правда, не капризничала, а молча и терпеливо карабкалась с сосредоточенным выражением лица. И только местная живность: трехцветная кошка, отдыхавшая по-хозяйски на высокой ступеньке, и овчаристый пес, грустно вильнувший хвостом не то в знак приветствия, не то для порядка, – развлекли ее и вытянули улыбку из ее души.

И сейчас, на террасе, он все ожидал выражения восторга, что вся Оахака распростерлась перед ними в долине внизу. А ты взираешь на огромный город с горы, и дух захватывает.

– Да, красиво, – как-то без особого энтузиазма заметила Марина и помрачнела.

Александр помог ей разобраться в меню и, когда можно было приступить к еде, поинтересовался, все ли в порядке.

– Я замерзла. Даже не ожидала, что здесь так холодно, – простодушно призналась девушка и зябко закуталась в легкую джинсовую курточку. Больше согреться было нечем, и молодой человек предложил уйти с террасы в зал.

После неловкой паузы, уже в тепле, Беловежский заговорил первым:

– Общался тут с Антоном по Скайпу, это мой друг и коллега, рассказал ему про сосуд и про смерть коллекционера. Он был немного в шоке, посоветовал порасспрашивать нашего научника Танеева, вдруг тот в курсе.

– Забавно. Опять Ветров.

– Да не опять, а снова, – огрызнулся Саша. – И что? Меня очень зацепил этот «сосуд Ветрова». Просто не идет из головы. Как вспомню, какие там иероглифы на венчике!

– Не кипятись! Я сказала «опять», потому что мне звонил Леонардо Гарсия, тот, кто рассказал мне о коллекционере.

– И-и?

– Он поинтересовался, как у меня дела, все ли в порядке. Я рассказала ему про тебя, сообщила, что теперь я поеду не одна…

Беловежский пристально посмотрел ей в глаза.

Она улыбнулась в ответ и сказала неожиданное:

– Саша, я очень рада, что еду теперь не одна. И мексиканец с этим согласился, узнав о тебе подробней.

– Ты знаешь обо мне подробней? – усмехнулся он.

– Я читала твои заметки во «ВКонтакте», забыл?

– Ах да! Там весь я, – съязвил он.

– Не весь, но добрая половина.

– И что дальше? – поторопил он.

– А дальше – вот. – Томина торжественно положила на стол листок бумаги.

– Что это?

– Посмотри.

– Список городищ майя. И что?

– Это те городища, которые он рекомендует посмотреть.

– Ух ты! Круто! Отлично! – обрадовался Саша, осознав, что список почти полностью совпал с его планами. – Почему ты решила его спросить?

– Он же возил Ветрова как раз по городищам майя. Я еще в Мехико записала его рассказ. Конечно, не все городища я смогла воспроизвести по памяти. И теперь я их уточнила у Леонардо.

– Здесь и городища Юкатана, правда, не все, но все же… – Саша внимательно изучал список.

– Да, и Гарсия мне сказал, что на Юкатане еще многое можно посмотреть. Я помню, он рассказывал, что после Тулума передал коллекционера какому-то его русскому другу со странным именем, которое я не запомнила.

– Думаю, имя искажено испанским произношением. И мы опять невольно вернулись к теме Ветрова, – констатировал Саша.

– Она витает в воздухе.

– Вероятно, – улыбнулся Беловежский. – Что ж, завтра отправляемся в путь согласно списку?

Глаза девушки возбужденно заблестели.

– Так что, наше путешествие начинается? Операция «Рута майя[26], или В поисках конца света»!

Саша засмеялся и поднял кисть руки в знак согласия, и Марина ловко среагировала на жест, хлопнув своей ладошкой по его ладони.

Они вышли на террасу. У Марины было уже совсем другое настроение:

– Смотри, это светится тот монастырь, который мы проходили вечером.

– Санто-Доминго. Там Музей Оахаки.

– Как же красиво! И ощущение праздника от этого обилия огоньков! И величие бескрайнего светящегося океана! И умиротворение от слияния света города и звездного неба!

«Наконец оценила! – подумал Александр с облегчением. – Тяжело было бы провести много дней в тесном общении с человеком, не способным видеть красоту».

Томина, взглянув на него, заметила его чуть насмешливый, изучающий взгляд:

– Саш! О чем ты думал там?

– Там? Где?

– В Эль-Туле. Когда смотрел на дерево.

– Борхес «Сад расходящихся тропок».

Марина задумалась.

«Не читала», – решил Александр.

– Это тот рассказ, где во время Первой мировой китаец должен был передать информацию?

– Ага!

– А дерево при чем?

– Сам не знаю. Такая прошла ассоциация. Сейчас думаю, это как-то символично. История с сосудом – сад расходящихся тропок.

– Как это?

– На одной тропке, Леонардо Гарсия и есть убийца русского коллекционера. На другой – некий, как ты сказала, русский друг может оказаться убийцей. На третьей – Ветров и вовсе самоубийца. И много еще версий, которые мы просто не знаем. Так вот.

– Да ты что? – Марина отчаянно замахала на него руками. – Они же друзья!

– Возможно. Но ничего не исключено.

В задумчивом молчании они покинули ресторанчик и поднялись на смотровую площадку, где снова замерли над городом.

– Не та ли это смотровая площадка, про которую ты писал в своей заметке?

– О чем?

– Дескать, когда вы стоите на площадке в Оахаке и видите, как подруливает машина… – шутливым тоном произнесла Марина.

– … и из нее выходят несколько человек, не проявляйте к ним особого любопытства, – подхватил Александр, – проходите мимо. Не смотрите на того, кто держит в руках что-то большое, завернутое в ткань. Не обращайтесь в полицию, даже если вы мимолетно заметили, что в ткань завернута отрубленная человеческая голова.

Томина смотрела вдаль. В глазах ее застыл ужас.

Саша вещал, развлекаясь ее реакцией:

– Наслаждайтесь видами Оахаки, как будто ничего не происходит. И проходите мимо!

Беловежский проследил за ее взглядом. К смотровой площадке подъехала машина, из которой выгрузились четыре человека. Один из них держал в руке большой сверток.

– И проходите мимо. И для вас ничего не произойдет, если вы пройдете мимо, – пролепетал Саша.

– Пойдем! – хрипло проговорила Марина, потянув его за рукав.

Но было поздно. К ним решительно направлялись те четверо со свертком. Беловежский отвернулся и стал нарочито показывать что-то вдалеке.

– Добрый вечер! – окликнул Александра молодой парень. – Где здесь ресторан «Эль-Мирадор»?

– Добрый! Да вот он. Здесь небольшая лестница, спускайтесь. – И Саша указал на затерявшиеся в темноте ступеньки, по которым они сами поднялись пять минут назад.

– Здесь холодно наверху. Хорошо, я куртку захватил, – сказал второй, тот, кто нес сверток. И через секунду «сверток» превратился в куртку, которую тот накинул на плечи. – Девушки, не замерзли? – обратился он к двум спутницам.

– Не-а, с вами тепло. – Девчонки кокетливо захихикали.

Вся компания нырнула в темноту.

– «Так любезные наркодилеры объявляют городу о своем недовольстве, последовавшем за действиями властей или полиции», – торжественно завершил цитирование своей заметки Александр. – Что ж, проходите мимо!

Марина подавилась нервным смешком и призналась:

– Было страшно!

* * *

– Алло!

– Тата[27], есть новости.

– Говори.

– Васиха[28]. О ней не забыли.

– Кто?

– Двое русских.

– Они знают, где она?

– Вроде нет.

– Они ее ищут?

– Возможно.

– Узнай о них все. Не спускай с них глаз. Но без фокусов!

Часть вторая

Март-апрель 2012 года

Глава четырнадцатая

Ламбитьеко

Беловежский разговаривал по Скайпу с Антоном Комодовичем в интернет-зале хостела. Он специально рано встал, чтобы застать Антона до работы и до своего отъезда. В восемь утра они с Томиной собирались стартовать из Оахаки.

– Интересно все-таки, где в итоге он осел? – размышлял Александр о «сосуде Ветрова».

– А черт его знает, но пока нет фотографий развертки вазы, то с текстом работать бессмысленно. Зато иконография хороша.

Саша прикрыл окно Скайпа и кликнул на изображения сосуда, присланные ему Антоном. Несколько секунд разглядывал фотографию и спросил:

– Что за тип тут изображен?

– Тут их, похоже, больше одного. Ты о котором?

– Который основной. Как назло, ракурс не самый удачный.

– Ан Михыч считает, что это, скорее всего, Болон-Октэ.

– Болон-Октэ? – Беловежский уткнулся в картинку.

– Привет, Саш! Ты встал? Так рано?

– Привет!

Он нехотя оторвался от рисунка на экране.

Марина Томина подошла к его компьютеру:

– «Сосуд Ветрова»?

– Да, – буркнул Саша как-то недобро и вернулся в Скайп: – Тоха, картинка действительно потрясная. Очень живая, деятельная, что ли.

– Вот то-то и оно!

– Привет, Антон! – Марина помахала в экран. – Я Марина Томина, попутчица твоего приятеля.

– Привет! Знаю про тебя. Удачи вам! Заезжайте к нам в Плайю. У нас есть море.

– Непременно! Плайя-дель-Кармен ведь есть у нас в списке? – уточнила Марина у Беловежского.

– Нет, так будет! Море – это важно. Ладно, Тоха, нам пора. Планов громадье. Намерены доехать до Тустлы-Гутьеррес. А это больше пятисот кэмэ.

– Удачи! Пока!

Выйдя из Скайпа, Саша на секундочку все же завис над фотками вазы и резко выключил компьютер:

– Пошли завтракать, и в путь!

Столовая находилась на террасе в симпатичном патио хостела «Паулина», обрамленном яркими цветами, фикусами, пальмами и прочей бурной тропической зеленью. Марина выбрала столик по своему вкусу, чтобы взирать на всю эту экзотику. Побалагурив с буфетчиком, Саша получил две порции завтрака, включенного в стоимость проживания. Традиционная яичница с сальсой по выбору, традиционная коричневая фасоль – это мексиканская часть трапезы. Тосты с маслом и мармеладом, чай или кофе из аппарата – часть европейская. Ко всему этому еще полагались сок и салат из фруктов.

– Как чудесно! – восхитилась Марина. – Съем все! Надо как следует подкрепиться перед дальней дорогой.

– Так как мы едем? – осведомился Беловежский и разложил на столе карту Оахаки.

– Я очень хочу побывать в Ламбитьеко и Митле. Вот видишь? – Она ткнула пальцем в трассу на карте. – Это 190-е панамериканское шоссе. Как раз можем посетить эти городища и добраться засветло до Тустлы, как планировали, и там заночевать.

– А тут еще Ягул какой-то по пути.

– Ты там не был?

– Не успел. Все только собирался облазить окрестности Оахаки.

– Тогда Ягул отложим?

– Пожалуй.

– Ночуем в Тустле и на следующий день уже будем в Тонине.

– Заметано. Тебе чай или кофе? – Саша поднялся из-за стола.

– Кофе, спасибо.

Через пару минут он вернулся и застал свою попутчицу вперившей удивленно-завороженный взор в экран телевизора, висевшего на стене напротив. Проследив за ее взглядом, он на мгновение застыл в изумлении, но нашел в себе силы полюбопытствовать:

– Что это?

– Ягул. Это Ягул!

– Круто! – констатировал он, когда закончился небольшой рекламный туристический ролик про сапотекское городище Ягул. – Что скажешь?

– Что скажу? – тихо и осторожно переспросила девушка. – Надо ехать туда!

– Однозначно! Но доедем ли мы до Тустлы засветло?

– Обязательно засветло?

– Да, меня настоятельно предупреждали, что только засветло!

– Думаю, доедем. Мы ненадолго заскочим в Ягул. Пятьсот кэмэ – это ерунда. Я до Питера семьсот ездила без проблем. Не бойся!

– Я и не боюсь! – заверил Саша. – Дашь мне руль, я тебя вмиг домчу!

– Не могу. В страховке указан только один водитель.

– Успокойся! Не претендую. Хотя, может, иной раз?..

– Осторожно, «топе»!

Вопль Беловежского заставил Марину инстинктивно ударить по тормозам:

– Что???

– «Лежачий полицейский», официально – reductor de velocidad[29], в просторечье – tope. Аккуратней, их здесь море. До и после каждого пешеходного перехода и в других местах, где нужно быть внимательней.

– Я уже с ними знакома. Сейчас просто отвлеклась на беседу с тобой и знак проморгала, – отметила Томина. – Но восхищает, что о них заявлено заранее. Смотри, знак: «топе» через 350 метров, «топе» через 250, «топе» через 150 и, наконец, бинго! «Топе» – и стрелочка вниз, дескать, вот он, лежит!

Саша улыбнулся:

– Да, здесь много забавных знаков. Есть дорожные, информационные, социальные, типа, не бросайте мусор, а то смерть.

Марина расхохоталась, но тут же напряглась:

– Опять эта чумовая улица. Мы тут как-то уже ехали.

– Да, здесь странным образом меняется рядность. Осторожно, не окажись на встречке. За теми машинами держись…

– Я вообще не понимаю, куда ехать, – паниковала Томина.

– Эх, надо было мне за руль!

Девушка с минуту молчала, сосредоточенно глядя на дорогу, и, когда непонятная дорожная ситуация благополучно разрешилась, соизволила ответить:

– За руль тебя не пущу и не проси!

– Не гунди! Это тебе нельзя вести машину. Видишь, вот и знак специальный: «Si toma, no maneje»[30]. Если ты Томина, не садись за руль.

Девушка сделала сердитое лицо, но не выдержала и смехом отреагировала на каламбур.

– Эти знаки здесь на каждом шагу, так что частенько будет напоминание, что водитель у нас неправильный, – продолжал шутить Саша, исподволь наблюдая за настроением спутницы.

Он пока еще не разобрался до конца в ее характере. То она казалась избалованной и капризной, то слишком серьезной и правильной, то наивной и непосредственной, а то даже самоуверенной и высокомерной. Он по-своему истолковывал моменты ее молчания. А она через минуту произносила что-то такое, что совершенно опровергало его размышления и несказанно удивляло его. Нет, простой она не была. И еще она явно не глупа и даже скорее умна. Главное – она красива. В общем, он считал, что ему повезло. Он ехал не один, ехал на машине, ехал с прелестной девушкой, которая к тому же говорила на его родном языке, что тоже приятно после двух месяцев в Мексике.

– Саш, мы не проехали Ламбитьеко? Следи за указателями.

– Слушаюсь, мэм. Тебя почему так тянет в Ламбитьеко?

– Там же обалденная маска какого-то бога.

– Гм. Да?

– Я ее в маминой брошюре про Оахаку видела.

– Это меняет дело, – хмыкнул Александр и тут же заметил указатель.

– И где эта твоя маска?

Томина гордо прошествовала мимо пирамидальной конструкции, как будто знала дорогу. Они подошли к скрытому под тентом сооружению.

– Так, что у нас здесь? – Саша пробежал глазами информационную табличку. – Ага, это Платформа Сто Девяносто. Интересно, где остальные сто восемьдесят девять? Предположительно, это резиденция верховного жреца поселения. Ламбитьеко – часть крупного сапотекского поселения. Заселяться эта территория начала в далекой древности, примерно веке в восьмом до Рождества Христова. Перед нами частная усадьба одного семейного клана, вероятно, правителей Ламбитьеко. Поселение достигло своего наибольшего развития с VI по VIII век новой эры…

– Вот она! – перебила его Марина, шагнув под тент. – Да тут их две!

На дальней стене обширной прямоугольной площадки красовались две вычурные крупные каменные маски.

– Ну вот! – расстроилась Марина. – К ним не пройдешь. Тут все загорожено. А они так далеко. Отсюда плохо видно.

– Не дрейфь! Здесь деревянная калиточка, ее можно легко отодвинуть, – подбодрил ее Саша.

– И знак «Проход закрыт».

– А ты такая законопослушная, что не нарушишь правил во имя объекта своего вожделения? Здесь же нет вообще никого. Мы одни, не считая ящерицы и того парня, что продал нам билеты. Так он в своей будке телевизор смотрит.

Томина подергала деревянную загородку.

Саша решительно сдвинул ее с места:

– Вуаля! Вперед!

Девушка смело шагнула в запретную зону, но тут же присела и, подобно утице, на корточках начала пересекать расстояние до предмета ее интереса. Тем временем Беловежский развлекался. Снимая на видео ее забавное передвижение, он начал громко вещать:

– Скорее сюда! Смотрите все! Аттракцион неслыханной жажды знаний! Злостная нарушительница дерзко проникла в запретную археологическую зону! Скорее сюда!

Марина оглянулась, смеясь, помахала ему, дескать, присоединяйся.

– Ты отлично вписываешься в это помещение. Тебя почти не видно. Твои светлые джинсовые шорты и белая маечка сливаются с серым цветом окружающей среды.

Марина уже не обращала внимания на балагурившего Беловежского. Она, как была, на корточках, застыла перед одной из масок.

«Моя красная футболка и черные с красными лампасами шорты вряд ли сольются с серостью штукатурки, но мы викинги!» – подумал Александр, не дождавшись ответа спутницы, нагло в полный рост ступил на запретное поле и в несколько шагов, не пригибаясь, преодолел расстояние до Марины. И остолбенел.

Одна из масок сохранилась плохо и представляла собой грубоватую гипсовую копию, зато со второй на пришельцев грозно взирал исподлобья сапотекский бог. Голова его терялась в величественном каменном плюмаже.

Саше показалось, что Марина уж слишком долго в напряжении и неудобной позе взирала на маску. Он тронул ее за плечо:

– Сапотекский Перун, прошу любить и жаловать!

Она, конечно, улыбнулась, но не сразу, а, как в замедленной съемке, осторожно повернула голову на звук Сашиного голоса, с опозданием воспринимая информацию.

– Это Косихо – сапотекский громовержец. Довольно значимое божество в доколумбовой Америке, чуть ли не на уровне создателя всего сущего.

Теперь уже Марина слушала Беловежского. Разговор происходил странным образом: девушка продолжала сидеть на корточках, а Саша возвышался над ней так, что она задрала голову, чтобы внимать его словам.

Чувствуя неловкость, он присел и продолжил:

– Маска, конечно, потрясающая! Вот на лбу, видишь, такая изогнутая линия, похожая на рога барана, – это сапотекский иероглиф С. Якобы он отображает стилизованную морду ягуара. Но, по-моему, он соответствует миштекскому знаку воды.

– Откуда ты все знаешь?

– Миштекское письмо я совсем недавно изучал.

– В Монте-Альбане?

– И там тоже. Но сначала мне попались надписи на одном мосту…

– Ой, помню! Ты еще заметку размещал во «ВКонтакте»!

– Было дело.

Александр уставился на каменного божка, помолчал и заговорил снова:

– Справа – рука, видишь, возле уха, точнее, ушного кольца, что-то вроде серьги?

Марина перебралась поближе:

– Это волосы, что ли, в руке зажаты?

– Нет. Это льющаяся вода – символ повелителя дождей.

– А справа нет руки, – разочарованно протянула Марина.

– Не сохранилась. По идее, должна быть рука, держащая стрелы молний.

– Может, на левой маске есть?

Саша встал и подошел к левой маске. Марина утицей проследовала за ним.

«Упрямая!» – про себя отметил он, а вслух сказал:

– Есть! Правая рука, а в ней что-то.

– Жаль, что на той маске утрачен этот символ громовержца, – грустно подытожила девушка и, переваливаясь, на корточках направилась к выходу.

– А нас уже ждут с наручниками как злостных нарушителей, – предрекал Беловежский.

Но никто их не ждал. Они беспрепятственно вскарабкались на небольшую пирамидальную платформу и уперлись в проволочное заграждение.

– Такое маленькое городище, и ничего нам не показывают, – сокрушалась Марина.

– Правильно! Чтоб турье всякое не шлялось, когда здесь ведутся исследовательские работы.

– Мы не всякое турье…

– Мы вообще не турье.

Глава пятнадцатая

Ягул

Белый «додж аттитьюд» свернул с трассы и побежал по узкой дороге, скорее напоминавшей аллею.

– Здесь точно нет полиции. Дай порулить, – попросил Беловежский.

– Не дам.

– Ну, дай!

– Не ной.

– Помнишь же, si toma, no maneje? На повороте как раз такой знак висел.

Томина улыбнулась и сдалась. Они быстро поменялись местами, и девушка получила возможность расширить угол обзора окрестностей.

– Стой! – издала Марина душераздирающий вопль через несколько минут.

Саша ударил по тормозам:

– Что?

– Там.

Вдалеке параллельно дороге вырастала необычная горная гряда. Полуразрушенная стена из гигантских, ровно стесанных на стыках друг с другом, каменных глыб, словно водруженных одна на другую великанами.

– И что? Ради этого я как ненормальный давил на тормоз? – возмутился Александр.

– Ты, что, не видишь?

– Согласен, каменные напластования, мягко выражаясь, не совсем обычные. Но это Мексика. Рельеф здесь весьма своеобразный. Поверь, я уже всякого насмотрелся.

– Это не может быть природным. Ну, смотри же, на том среднем выступе.

«Не дай бог, сейчас про инопланетян скажет», – Беловежский весь внутренне сжался.

Девушка куда-то упорно тыкала пальцем:

– Удивительно! Пожалуй, эти выступы действительно придают всей этой гряде вид рукотворной…

И тут он увидел.

– Ничего себе! Похоже на наскальные рисунки! – пробормотал он.

– Похоже? Это они и есть!

– Может, это современный прикол?

– Ага, альпинисты развлеклись: свесились с отвесной скалы и давай малевать, – ерничала девушка.

– А древние люди, по-твоему, как это сделали?

Томина сникла, пожала плечами, потом встрепенулась:

– И все же это петроглифы! Ты меня не разубедишь. Эх, жаль времени мало! Я бы с удовольствием прогулялась до этих скал.

Ягул не обманул их ожидания. Чудесный археологический памятник с частично укрепленными, а кое-где еще и не раскопанными руинами административно-религиозного центра этого древнего города.

– Ягул – по-сапотекски «дерево» или «старая палка», – немного запыхавшись от быстрой ходьбы, рассказывал Беловежский.

– Ты же еще утром ничего про него не знал? – зацепила его Марина.

– Я умею читать, если ты не в курсе.

– Хорошо, ври дальше! Это сапотеки?

– Насколько я понял, сначала город был сапотекским, но наивысшего расцвета достиг при миштеках где-то в восьмом – десятом веках.

Перед ними раскинулось необыкновенное сооружение. Две прямоугольные трибуны наподобие амфитеатра с гладким склоном смотрели друг на друга. Вся территория была огорожена невысоким каменным забором, и площадка между трибунами и в пределах заграждения образовывала заглавную букву I. На ее прямой линии в межтрибунье торчал, точно кнопка, каменный кругляшок.

На одной из трибун, будто самый главный зритель, восседал огромный кактус. Его многочисленные отростки, словно волосы, встали дыбом не то от удивления, не то от страха.

Сделав потешные фотографии друг друга в смешных позах на «пуговице» посреди поля, они углубились в развалины. Вверх по ступенькам, прыжками с камня на камень, вниз по ступенькам. Так добрались они до самого сердца городища – Дворца шести двориков. Руины этого сооружения представляли собой укрепленные и покрытые желтой штукатуркой остатки стен местами по пояс, а местами и в рост человека.

Путешественники бойко шагнули в это «помещение» и разбрелись по разным «комнатам». Небольшие прямоугольные отсеки сменялись причудливым образом и перетекали в просторные дворики – патио – с остовами округлых колонн.

Беловежский подумал, как весело было бы прочесать все эти помещения и посетить все шесть двориков. Он вышел в очередное патио с пятью пнями бывших колонн и, осознав, что это уже осмотрено, нырнул обратно в проем.

«Странно, похоже, это единственный выход», – удивился он и сию секунду вернулся в патио. И обомлел.

Как из-под земли выросли посреди дворика люди. Они точно не могли добраться до центра этого широкого пространства за те доли секунды, что потребовались Саше на вход, выход и возвращение в патио. Саша изумился и решил, что их просто не было видно за колоннами. Он направился к пожилой паре. Мужчина и женщина говорили по-английски. Поприветствовав их, Саша пошел к другому проему, было шагнул в него, но тут же выглянул, так, ради эксперимента. Пару ветром сдуло, как и следовало ожидать. Он даже не удивился, только ухмыльнулся и упрямо объяснил себе, что они опять потерялись за колоннами. И внезапно истошный чуть отдаленный крик заставил его вздрогнуть. Ему померещилось, что на помощь звали именно его. Марина? Где Марина?

– Марина! – крикнул он.

– Саша, ты где? Я заблудилась. Здесь ловушка. – Крик доносился вроде издалека, а вроде и совсем рядом.

– «То ли чудится, то ли кажется, то ли старый колдун куражится!»[31] Чертовщина какая-то! – в сердцах сказал Саша, ринулся в запутанный клубок помещений и вскоре добежал до Марины, точнее, до источника ее голоса.

– Я тебя вижу, ура! – раздался радостный возглас его потерянной спутницы.

– А я тебя нет. Ты где?

– Слушай, здесь такая непонятная маленькая комнатушка метров шесть от силы. Во всем дворце стены желтые, а здесь – «этюд в багровых тонах». Я сюда проникла, перешагнув через небольшой порожек. А теперь – караул! Замуровали! Кругом высокие стены и только маленькое окошко, через которое я тебя и вижу. Куда только делся тот порожек?

И он ее увидел. Она торчала в прорези каменных стен. Видны были только плечи и голова.

«Врет, – мелькнула мысль, когда он оценил выпуклую каменную кладку со своей стороны. – Мистики напускает».

– Вылезай отсюда. Нам еще далеко ехать, – сердито велел он.

– А мне без твоей помощи не вылезти. Здесь довольно высоко и гладкая стена, – заверила она и игриво добавила: – Только ты сначала сфоткай меня здесь. Зря я, что ли, тут замуровалась?

Фотосессия и операция по спасению заняли пару минут.

– Ты рисковал остаться без водителя.

– Так за тобой глаз да глаз!

– А-а, я тебя раскусила! Ты решил избавиться от меня как от шофера и завладеть моим авто.

– Разгадала мой коварный план!

Так перекидываясь шутками, они без труда прошмыгнули через анфиладу проемов Дворца шести двориков и добрели до возвышенных окраин городища.

– Туда? – Беловежский указывал на убегавшую ввысь тропинку.

– А что там?

– В официальных стендах значится крепость.

– Туда! – задорно кивнула Марина и весело заскакала вверх по тропинке.

Александр изумлялся – та же ли это девушка, что вчера с одышкой тащилась, еле передвигая ноги, в Эль-Мирадор?

Вдоль будто изрытой оспинами известняковой скалы по каменистой коричневой почве извилистая крутая тропа привела их на небольшую площадку. Сквозь густые засохшие заросли, вероятно, можно было пробраться дальше наверх. На поросшем колючим сухостоем горном склоне кое-где топорщились остатки каменной кладки, захваченные кактусами и беспорядочным кустарником в безраздельное пользование. Все, что беспощадное время сохранило от некогда могучей крепости. С возгласом «Тут что-то интересненькое!» Беловежский ринулся в прямоугольную яму посреди площадки.

– Очевидно, гробница! Какая тут резьба по камню! – вещал он из подземелья.

Томина шагнула за ним, поглазела на барельеф и стелу из-за широкой спины своего компаньона и выбралась наверх. Поднявшись из ямы, Саша успел заметить, что она быстро и целеустремленно удалялась к другому краю площадки. Навстречу ей вышла небольшая группа туристов, которых она весело приветствовала. На секунду они застили ее фигурку, и, когда он увидел ее снова, у него захватило дух. Она передвигалась по узкой тропке, созданной природным выступом горы и доведенной до ума рукотворной каменной кладкой. Тропка вела к мощным обломкам скал, которые некогда, возможно, исполняли роль донжона. Теперь же они довольно нелепо, хотя и устрашающе торчали над стеной.

Александр ускорил шаг. Место показалось ему опасным. Девушка стояла в расщелине между обломками «донжона», отчаянно жестикулировала, куда-то показывала, явно с кем-то беседуя. Собеседника Саша не увидел.

– Марина! – крикнул он.

Она обернулась на его голос и призывно помахала. Он как раз ступил на эту небезопасную стену, чувствуя себя почти канатоходцем. Он старательно смотрел под ноги. Однако каким-то не то зрением, не то чутьем он вдруг заметил, что Марина подалась еще вперед и исчезла из поля зрения, будто шагнула в пропасть.

– Марина-а-а! – как оглашенный отчаянно завопил Саша и побежал.

Глава шестнадцатая

Ягул. Митла

Помаячив за Сашиной спиной, Марина вернулась на площадку над Ягулом. Ее с самого начала манил вид сверху на удивительные окрестности. С небольшого пятачка, как со смотровой площадки, являла себя глазу обширная долина, отороченная разномастными выпуклостями. На горизонте, слегка затемняя небесную лазурь, едва угадывались очертания гор, отливая приглушенным рериховским фиолетом. Будто на подносе, лежали руины поселения, серыми развалинами разбросавшись по высохшей желтой траве.

Лабиринт Дворца шести двориков, который недавно поглотил девушку и мороком бросал от стены к стене, пока не замуровал в кроваво-красной комнатенке, отсюда виделся уравновешенным, упорядоченным сооружением. Осмотревшись, Томина заприметила две громоздкие глыбы в отдалении. Скрытые кустарником, они несуразно топорщились в стороне от горы, как будто даже парили без опоры, несмотря на свой многотонный вес.

Любопытство влекло Марину к этому странному объекту. Приблизившись, она осознала, что два грандиозных обломка скалы крепятся к узкой, едва заметной каменной кладке. Спотыкаясь о торчащие повсюду каменюки, она ринулась к этим «парящим» утесам, окрестив их для себя словом «донжон». С трепетом и предвкушением чего-то невероятного ступила она на неширокую перемычку между твердой надежной почвой и «донжоном». В самом узком месте ей пришлось разминуться с возбужденной гурьбой возвращавшихся с «донжона» туристов. Они восторженно поприветствовали друг друга. Это место никого не оставляло равнодушным.

Правый обломок скалы возвышался несгибаемым стражем. Вечность его, безусловно, потрепала, но он не сдался. Более жестоко она обошлась с левым утесом, превратив его в тяжеловесную груду беспорядочно наваленных массивных глыб.

Вот Марина уже трогает изъеденную временем жесткую поверхность скалы. Темно-серую с белесыми залысинами, ржавыми подпалинами, едко-желтыми подтеками и зеленоватыми мшинками, будто здесь природа тренировалась на этих глыбах, подбирала краски и примеряла кисти для своей более значимой картины шедеврального уровня, картины, которая открывалась взору окрест из этой уникальной крепости. И Томина залюбовалась этим шедевром.

– Добрый день!

Я вздрогнула. Откуда-то из-за скалы показалась красивая женщина в национальном одеянии – уипиле[32]. Ее иссиня-черные волосы отливали на солнце, свет непостижимо отражался от скалы, и вся ее фигура словно озарялась ореолом, что придавало ей нереальность и ощущение невесомости. Я воззрилась на непонятно откуда материализовавшуюся на утесе незнакомку с восхищением, граничащим со страхом.

– Не пугайся, дитя мое! Это мой сын Уицилопочтли[33] развлекается со своим огненным оружием.

Женщина ласковым, едва ощутимым жестом придвинула меня к скале, поставив в более безопасное место.

– Сын? Уицилопочтли? – пролепетала я.

Женщина звонко засмеялась. Нежным переливом колокольчиков прозвучал ее смех.

– У меня много детей. – Веселые искорки заплясали в ее бездонных черных глазах. Она светло, по-доброму улыбнулась в ответ на мое недоумение и представилась: – Я Тонанцин, богиня, великая мать. Люди верят, что я олицетворяю женскую природу, плодородие и щедрость земли.

– Богиня? – прошептала я.

– Я женщина. Все мы женщины – матери.

– Ах, ну да, конечно, – обрадовалась я, принимая образную игру мексиканки. – А я Марина, будущая великая мать, в смысле, потенциальная.

Тонанцин рассмеялась. И голос ее снова засеребрился колокольчиками. Что-то изменилось в ее облике. Я вперила взор в ее одеяние, не веря глазам своим. Вместо разноцветных лент на юбке уипиля шевелились, сплетались и расплетались змеи. В медленном танце две змеи поднялись с двух сторон своеобразным нимбом к голове женщины. На груди ее блеснула внушительных размеров брошь в виде черепа в окружении раскрытых в дарующем жесте ладошек. Неожиданно землю накрыла тьма. Я закрыла глаза, руками нашарила шершавую поверхность утеса как опору, чувствуя, что теряю ощущение реальности.

– Я – Коатликуэ, Мать Земля, «змеиное платье», – журчал голос моей собеседницы где-то внутри моего существа. – Природа наделила меня множеством имен и подарила мне несметное количество божественных детей. Мне ведомо прошлое и мне ведомо будущее. Будущее в прошлом, а прошлое в будущем. Мне ведомо все в этом мире. Отверзь очи свои и воздень к небесам взор свой!

Будто под гипнозом, я повиновалась. Иссиня-черная под цвет волос Тонанцин распахнулась глубокая небесная бездна, и яркими блестками брызнули мне в глаза бесчисленные звезды.

– Это мои сыновья – четыреста звезд. А была у меня и непокорная дочь Койолшауки.

– Была? – тихо охнула я.

– Однажды я наткнулась на клубок драгоценных перьев колибри. Я запрятала их в фалдах одежды, чтобы не утратить. Однако перья исчезли, словно испарились, а я непорочно зачала. Койолшауки всегда отличалась недобрым нравом. Силу свою природную готова была обратить во зло. Она рассвирепела, узнав мою новость. Не то зависть, не то ревность свою она прикрыла словами о моем позоре. И стала подговаривать братьев убить меня. – И Тонанцин изящным движением руки обвела искрящийся звездами небосвод. Светящиеся точки потускнели. – Стыдно им теперь. Ничего, дело прошлое, да и заплачено сполна…

И звезды вспыхнули с новой силой.

– Во чреве своем, однако, носила я верного и храброго своего защитника. Он появился на свет во всеоружии, во всем своем боевом облачении и воинствующем величии и с огненным оружием Шиукоатлем, «бирюзовым змеем». Гнев свой он первым делом обрушил на предательницу Койолшауки и разрубил ее на части своим огненным мечом.

Богиня замолчала, точно паузой закрепляла произведенное впечатление. Мне тут же вспомнилась огромная круглая плита со странным барельефом изломанной женщины. Я видела ее в Музее Темпло Майор в Мехико и долго разглядывала со всех ракурсов, пытаясь вникнуть в суть этого насыщенного деталями неестественного изображения. И только теперь его смысл приоткрылся мне. Четвертованная и обезглавленная Койолшауки, уложенная в окружность каменной плиты и с такой издевательской тщательностью высеченная ее создателем, явственно всплыла в моей памяти.

– Голова побежденной негодницы скатилась со «змеиной» горы Коатепек, служившей нам домашним очагом. Никто не обнаружил ее потом, сколько ни искал. Мой храбрый воитель Уицилопочтли закинул голову сестры на небо, там она и до сих пор.

Она вздохнула и подняла глаза к небу. Черная бездна просветлела. И светлый диск луны выплыл и обосновался на небосклоне.

– Расправился он и со многими неверными братьями. И они теперь мигают в ночи, устыдившись своего бесчестного порыва против матери.

И снова Тонанцин махнула рукой на небо и этим жестом, смахнув луну и звезды, словно включила свет.

Я от неожиданности зажмурилась, когда яркое солнце в полном сиянии проступило в небесной бирюзе.

– Вот он, мой возлюбленный сын Уицилопочтли, играется своим жарким Шиукоатлем, освещая и согревая все вокруг, – с гордостью завершила рассказ мексиканка.

Глаза мои пропитались лучами солнца. Я проморгалась, все еще глядя наверх. Но оторвала взор от небесной сферы и обернулась к новой знакомой. Уипиль то развевался на ветру, то облегал ее женственные формы. Змеи исчезли. Колыхалась длинная легкая светлая накидка, покрывавшая ее голову. Я не заметила раньше этой детали ее одежды. Игра света и теней создавала иллюзию грота наподобие ракушки вокруг Тонанцин. Лучи так преломлялись, что вся ее фигура буквально утонула в ореоле, отливающем перламутром. Я чуть слышно ахнула, узнав образ Девы Гваделупской[34].

– Марина! – Знакомый голос отвлек ее от загадочной собеседницы.

Она обернулась и радостно замахала Беловежскому, чтобы он присоединился.

– Тебя интересует эта местность, – проговорила Тонанцин, оторвавшись от скалы. – Давай присядем на тот удобный выступ внизу.

Марина кивнула, с удивлением окинув мексиканку взором. Куда-то исчезла накидка, видимо, это все же развевались фалды уипиля на ветру. Красота ее казалась более земной, исчезло свечение вокруг. Девушка успокоилась, легко спрыгнула на маленький выступ, словно на ступеньку на нижнем уровне груды каменных обломков, и покорно уселась рядом с мексиканкой на этой природной грубой скамейке.

Истошный крик Александра, звавший ее по имени, заставил ее вскочить от неожиданности. Она испугалась, что он оступился на узком перешейке, ведущем к «донжону», и рисовала себе страшные картины падающего с высоты и бьющегося о скалы молодого человека. Какая-то сила вытолкнула ее на поверхность утеса, словно пробку из бутылки, и она почти столкнулась с Александром. Они поддержали друг друга за локти, сохраняя равновесие. Саша тяжело дышал.

Марина какое-то время слушала свое неистово колотившееся сердце, но вспомнила о своей собеседнице и хотела что-то сказать Саше, но тот накинулся на нее:

– Куда ты ушла? Я испугался за тебя. Здесь же опасно!

И тут он увидел мексиканку в расшитом уипиле и замолк.

– Это Тонанцин, мать богов науа. А это Алехандро. Мы путешествуем вместе, – сказала Марина.

Беловежский пробормотал что-то про приятность знакомства.

– Тонанцин поведала мне много интересного, – продолжила девушка.

– Да, я с удовольствием делюсь тем, что мне ведомо, – скромно подтвердила женщина.

Александр вдруг оживился:

– Вам известно что-нибудь про рисунки на том скалистом массиве? Они древние?

– Кабальито Бланко?[35] Конечно, они очень древние. Неужели вы сомневаетесь? – удивилась женщина. – Они созданы охотниками и собирателями, заселявшими эти места, по подсчетам некоторых ученых, в период между десятым и четвертым тысячелетиями до рождения Христа, согласно вашему летоисчислению.

– Десятое тысячелетие? – обалдела Марина, а Саша спросил:

– Нашему? У вас иное летоисчисление? Ацтекское, сапотекское, майя?

– Я воспринимаю время иначе, – уклонилась от ответа мексиканка.

Марина наблюдала за Сашиным выражением лица.

– Однако эти рисунки находятся на такой невероятной высоте! Невозможно себе представить, как древний человек мог именно на том месте что-то накалякать, – выразил свое сомнение Александр, воздержавшись от дальнейших расспросов о восприятии времени и посчитав это заявление чудачеством. – Впрочем, и современный человек тоже испытал бы трудности, если б вздумал создать свой живописный шедевр в том месте и на такой высоте…

– Что лишний раз доказывает древность рисунков, – подхватила мексиканка.

– Как это? – хором спросили Саша и Марина.

– Окиньте взором эту долину, – призвала Тонанцин.

Долина распростерлась, словно лоскутное одеяло, сотканное из зеленовато-пепельного мохера, песочно-бежевой замши, серой мешковины, светло-коричневого твида, нефритовой шерсти, сочного изумрудного бархата. То тут, то там топорщились беспорядочно пришитые помпоны разного размера и фасона темно– и светло-зеленых крон деревьев и кустов, тянулись пристроченные извилистые серебристо-серые ленты дорог. Это одеяло было выкроено точь-в-точь, чтобы уложиться между холмами и цепью утесов, тех самых, с наскальным творчеством древних. За ними туманилась неясными цветами узкая равнинная полоска, на нее наползали тяжелой непрозрачной взвесью горные кряжи на горизонте. Там, на границе с небосводом, их сиреневато-темный абрис казался невесомым и нереальным.

Я добралась взглядом до этого предела, грани неба и горной линии, и начала возвращаться пядь за пядью к ближним отрогам. Спустившись со скалистой поверхности, взор мой внезапно ослепила водная гладь, стальным блеском отливая под солнечным светом.

Мексиканка говорила:

– Обширную часть долины Тлаколула, которую ты видишь перед собой, в далекой древности занимало озеро. За тысячи лет рельеф местности изменился.

– И эта горная гряда, напоминающая плато, могла быть пригодна для жилья, утесы ее доступны для людского творчества, – подхватил Саша. – Конечно! Как я сразу не догадался.

– Я помню, что люди здесь, на берегу озера, обитали с незапамятных времен, – подтвердила мексиканка.

Марина покосилась на Сашу, среагировав на слова Тонанцин «я помню». И спросила:

– А Ягул?

– Озеро уже отступало и расчищало для людей жизненное пространство. Мы наблюдали первые поселения на месте Ягула примерно с третьего тысячелетия до Рождества Христова, по вашему летоисчислению.

Александр задумался, вперив взор в скальное плато.

Я развернулась к Ягулу и краем глаза захватила водное пространство вместо парковки, а на его дальнем берегу внезапно во всей древней красе возник культовый центр сапотекского поселения.

Легкое шуршание вывело обоих из оцепенения. Они глянули друг на друга и обернулись к собеседнице. Но Тонанцин исчезла.

– Где же она? – удивилась Марина.

– Ушла, – пожал плечами Саша.

– Ничего не сказав? Не попрощавшись?

– У богов свои причуды. Тонанцин же богиня! – И Саша пристально посмотрел на свою попутчицу. Марина внутренне съежилась от этого взгляда. И дурашливо вскричал: – А я бог!

– Скорее бес! – съязвила Марина.

– Ты зря. Здесь красиво. Смотри, какой вычурный орнамент и такой разный!

Томина зашла в очередное помещение дворца археологического комплекса Митлы. Стены его покрывала мозаичная каменная резьба. Разнообразие узоров изумляло, казалось, они не повторяются.

– По мне, так здесь как-то слишком прилизано, – критиковал Беловежский.

– Миштекское барокко, – пояснила Марина.

– Откуда ты знаешь?

– Я умею читать.

– К тому же на языке науа Митла – «место смерти», – мрачно констатировал Александр. – И миштеки их в этом поддержали.

– Мне больше импонирует сапотекское «место отдыха».

Из дворца они спустились на залитую полуденным зноем и туристами площадь Митлы.

– Людно, – заметила Марина.

– Это важная археологическая зона. Ламбитьеко и Ягул – мелочи, – начал рассказывать Саша. – После Монте-Альбана Митла приняла на себя фактически роль сапотекской столицы. С 1000 года здесь хозяйничали уже миштеки, превратив ее в культовый центр.

– Сапотеки, миштеки, науа… можно запутаться в этих племенах. Но круто! – Марина кивнула на дворец и вдруг радостно вскрикнула: – Ой, пес!

Откуда-то из-за развалин появилась собака и, следуя какой-то ей одной ведомой цели, уверенно зашагала через всю площадь.

– Такой деловой! – не сдержал улыбку Саша.

Пес перебрался на другую сторону площади, вскарабкался по насыпи из камней к руинам другого сооружения, уже наверху окинул победным взором не то всю вселенную, не то следивших за ним ребят и устроился в тени под стенами развалин. Цель была достигнута.

– Знал, куда шел, – усмехнулся Саша.

– И все-таки Митла – место отдыха!

Глава семнадцатая

Теуантепек

– Что, перекус обломался? Там тормозни у магазинчика. Купим хотя бы рефрескос[36] и чипсы.

Они так и не нашли открытого кафе в современной части Митлы и уже подъезжали к трассе.

– Ничего, на заправках обычно бывают кафешки, – успокоила Сашу Марина, когда он вернулся с нехитрой снедью.

– Угу, есть тут заправочка, – согласился он, сверившись с атласом. – Кстати, внимание, тут скоро надо уйти правее.

– Надеюсь, там будет указатель на Тустлу.

– Не надейся!

Указатель Тустлу не упоминал. Значились какие-то неизвестные названия. Поворот остался позади. Позади осталось и широкое шоссе. Панамериканская трасса 190 оказалась после развилки однополосной.

– Черт, он сломался, сейчас встанет, и его не объехать, – расстроилась Томина, заметив, что впереди идущий автомобиль включил аварийку.

– Не сломался он. Предупреждает тебя, что впереди что-то происходит и надо быть осторожными, – пояснил Александр. – Включи и ты аварийку, дай сигнал тем, кто сзади.

– Да ладно? Так надо всегда делать? – восхитилась Марина.

– Здесь такая водительская этика. Аварийка служит предупреждением, и не важно, что именно случилось: машина на обочине, ремонт дороги, кто-то сломался, авария и даже иногда простые маневры вроде поворотов они обозначают аварийкой.

– Интересно. Хотя с поворотами кажется не совсем правильным.

– Почему? Аварийка уведомляет тебя, что ты должен повысить внимание и быть готов притормозить, так что какая разница, в какую сторону ты поворачиваешь. Впрочем, поворотники они тоже используют.

Томина затормозила, они остановились.

– Похоже, ремонт моста. Впереди вереница мигающих машин, – выглянул в окно Беловежский.

Наконец они тронулись, потихоньку, почти шагом, чуть быстрее, ускоряясь, ускоряясь. В начале ремонтируемого участка стоял молодой человек в рыжей дорожной форме и отчаянно махал флажком, дескать, проезжай, проезжай. Завершение ремонтного куска также было обозначено присутствием мужчины с застывшим в руке флажком, дескать, путь свободен. Это впечатлило Марину, добавив в ее копилку положительных эмоций по поводу ее возлюбленной Мексики. Они набрали скорость, изрядно повеселели, и девушка радостно предположила, что с недолгим перекусом на заправке они запросто доберутся до Тустлы-Гутьеррес, вполне уложившись в световой день.

И тут случилось непонятное. Сразу после этих ее слов. Время летело, машина старательно ехала, но километры не двигались. Бесплатный горный серпантин скрупулезно и с любовью обнимал каждую гору, скалу или холм. Томина начала инстинктивно прижиматься к горам и вздрагивала каждый раз, когда из-за поворота неожиданно выпрыгивало встречное авто.

– Ты же едешь почти по встречке. Что ты прилипла к горам? – подтрунивал Александр.

– Пассажира берегу, чтобы он не висел над бездной, – невесело огрызнулась девушка.

Редкий участок прямой дороги позволил Томиной разогнаться до восьмидесяти километров в час, как вдруг Беловежский завопил:

– Топе!!!

Марина вовремя вжала ногу в пол, тормоза сработали, и машина неуклюже перевалилась через «лежачего полицейского».

– Это поселок.

– Я уже поняла. Только чуть быстрее поехала, и на тебе – топе, топе, топе, – сокрушалась девушка. – А это что еще за знак? Что такое peatones?

– Пешеходы. Знак: «Внимание, пешеходы!». Чтоб ты знала, зачем тут топе бесконечные.

– Ясно. Питоны, значит. Многовато питонов на такую маленькую деревушку, – сетовала Марина. – Штук восемь топе уже попалось!

Через некоторое время им удалось покормить своего верного «железного» или, скорее, «пластикового» коня. К их величайшему удивлению, эта заправка в забытом богом, затерянном в горах местечке отличалась ухоженностью и клумбами с обилием цветов. Но что потрясло до глубины их русской души, так это чистый туалет. Мужской и женский отдельно, на несколько персон каждый. Там в наличии имелись туалетная бумага, жидкое мыло, бумажные полотенца и поразительная официальная табличка, оповещавшая о необходимости мыть руки после того как. К туалету прилагалась уборщица, которая сразу после их выхода засуетилась.

Призаправочное кафе только строилось – видимо, заправка возникла здесь недавно. Однако на другой стороне дороги к телу горы прижималось неказистое строение. Кустарная надпись гласила «Ресторан». Выбора у них не было. Последний прием пищи состоялся рано утром в хостеле, не считая чипсов, скрашивавших их мотание по серпантину. Казалось, с утра прошла вечность: столько впечатлений они впитали за день.

Помещение этого так называемого ресторана оказалось бедноватым, но чистым. Простые квадратные столики покрыты бумажными скатертями. Навстречу вышла приятная невысокая молодая женщина, смуглая, с индейской внешностью, с уложенными в косу иссиня-черными волосами. Поверх национальной теуаны[37] повязан расшитый яркими узорами передник.

Когда заказ был сделан и хозяйка ушла его выполнять, Марина проводила ее отрешенным взглядом и какое-то время так и сидела, задумавшись о чем-то своем.

– Что опять? – как-то странно сформулировал свой вопрос Беловежский.

– Это она, – прошептала девушка.

– Кто она?

– Тонанцин, та женщина из Ягула.

Саша открыл было рот, чтобы возмутиться, но Марина затараторила, не дав ему пожалеть потом о сказанном, и взахлеб поведала об услышанном на утесе Ягула. Конечно, ей все это померещилось. Звездное небо и Койолшауки – плод ее воображения, не говоря о змеях на юбке и о Деве Гваделупской. Она слышала раньше, что непорочное зачатие одной из ипостасей Тонанцин, богини Коатликуэ, той, что породила звезды и Уицилопочтли, позволяло мексиканцам в христианской традиции отождествлять ее с Девой Гваделупской, главной мексиканской католической Богоматерью. Там на скале сработало ее подсознание.

– Прикинь, я словно это видела своими глазами, – завершила Марина свой рассказ.

– Наверно, ты очень впечатлительная девушка, – заметил он. – И, по-твоему, эта хозяйка – та же самая женщина, перенесшаяся сюда, за тридевять земель от Ягула, на метле?

– На чем она перенеслась, не знаю. Но прямо одно лицо.

– Она же богиня! – съерничал Александр. – А боги все могут.

– Наверно, она просто очень похожа. Мексиканки вообще чем-то похожи между собой. И все-таки ты не веришь в чудеса?

– Нет. Я верю в факты. Та Тонанцин рассказывала нам о рисунках, называла даты. Это факты.

– Да, но, если ты помнишь, называя даты, она оговаривалась, «по вашему летоисчислению».

– Не удивительно. Индейцы, возможно, до сих пор используют свою календарную систему, – парировал Александр. – Я знаком, например, с системой летоисчисления у майя.

Томина решила больше не спорить.

– Расскажи мне про календарь майя, – перевела она разговор, но не удержалась и съязвила: – Только факты.

Саша пропустил фразу мимо ушей:

– Обязательно. Но это сложная тема, а нам уже несут еду.

Появилась Тонанцин-2 с дымящимися тарелками, которые она ловко держала в одной руке. Во второй она несла плошку с небольшим тряпичным свертком. «Тортильи», – догадалась Марина. Женщина, приятно улыбаясь, обслужила единственных клиентов и пожелала им приятного аппетита.

– Ваше имя Тонанцин? – обратился вдруг к ней Александр с улыбкой.

Она секунду молчала, потом широко улыбнулась (Марина потом уверяла, что загадочно, а Саша спорил, что дружелюбно) и медленно проговорила:

– Нет. Я не Тонанцин. Тонанцин звали мою мать. Почему вы спросили?

– Вы похожи на нее, – брякнула Марина.

– Все женщины-матери похожи на нее, – ласково проговорила хозяйка. – Вам что-нибудь еще нужно?

– Нет. Спасибо. Все очень вкусно, – вежливо ответила Марина.

Хозяйка ушла.

В этой бедной лачуге с гордым названием «ресторан» и загадочной обаятельной хозяйкой они ели необыкновенно вкусное мясо с традиционной коричневой фасолью и рисом. И это была пища богов!

– И что у нас получается? – спросил Беловежский. Они сидели в машине и разглядывали атлас. И сам себе ответил: – А то, что за два часа мы проехали всего ничего. Если учесть, что до Тустлы мы собирались добраться засветло, то это совсем негусто. Нам еще около четырехсот километров.

– No way![38] – расстроилась Марина. – Поехали, куда доедем. Тут нам указатели упорно тюхают какой-то Те… Теу…

– Теуантепек, – подхватил Саша. – Пожалуй, единственная более или менее реальная цель. Не огорчайся. Жизнь всегда вносит свои коррективы. Man proposes, God disposes[39].

Девушка посмотрела на Беловежского. «А все-таки он прикольный, хоть и зануда иногда», – мелькнуло у нее в голове.

Она улыбнулась, завела мотор, решительно положила руки на руль:

– Что ж, перезагрузка операции «Рута майя, или В поисках конца света».

– И все же лучше – операция «Рута майя, или Конец света отменяется»! – поправил Беловежский.

– Почему отменяется? Майя же предсказали конец света в 2012 году?

Беловежский издал нечленораздельный звук, в котором слышалось усталое возмущение.

– Ах да, ты же майя занимаешься, – воскликнула Марина. – И что, не настанет конец света?

– Не-а, конца света не будет!

– Почему? Откуда тогда ноги растут?

– Давай так. Вот лично ты что слышала о предсказании майя?

После секундного размышления Марина произнесла:

– Свой календарь майя довели до 2012 года. Это означает, что дальше апокалипсис и всякие ужасы.

– Так я и знал! – взвыл Александр. – И что ты считаешь календарем майя? Ту круглую плиту с мордой посередине?

– Обижаешь. Это ацтекский алтарь!

– Откуда ты знаешь?

– Я умею читать! – огрызнулась Марина.

Саша засмеялся, оценив шутку.

– Вообще-то я это давно знаю. Я все-таки Мексикой занималась. К тому же в Мехико я заглянула в Музей антропологии и лично познакомилась с этим кругляшком.

– Ладно, и на том спасибо, – примирительно сказал Саша. – Но запомни, никакой календарь у майя не обрывается в декабре 2012 года. Календарь – это вообще не то, что можно повесить на стену. Календарь – это система летоисчисления.

– Не держи меня за дуру. Я это понимаю, – обиделась Томина. – И какая же у майя была система летоисчисления?

– Если хочешь серьезно в этом разобраться, то за рулем – не самый лучший момент.

– Расскажи пока в двух словах. Будешь развлекать меня, чтобы я чувствовала себя бодро.

Саша окинул ее оценивающим взором:

– Что ж, ты права. За беседой ты как-то реже стала вздрагивать. И от гор немного отдалилась.

– Наверно, привыкаю потихоньку к горной тропе. Не отвлекайся, ври уже!

– Вру, – согласно усмехнулся Саша. – Эта календарная система очень древняя. Майя ее заимствовали, возможно, от эпиольмеков.

– Кого? Ольмеков знаю. Поселение Ла-Вента. Огромные негроидные головы из камня и прочие скульптуры.

– Эпиольмеки жили на той же территории после ольмеков, поэтому они и эпи-, но это другой народ. Так вот сложность календаря состоит в том, что майя применяли как линейную, так и циклическую систему летоисчисления. Это понятно?

– Вроде да. Циклы – это недели, месяцы. А линейная – счет лет от начальной точки отсчета. Так и у нас так же.

– Не совсем. В нашей системе линейность касается только лет, а дни мы по факту считаем уже в системе циклической, то есть с помощью дней недели, чисел месяцев и т. п. У майя было несколько иначе. Они считали дни, и в их линейной системе солнечный год не играл роли, он даже содержал в себе на пять дней меньше для удобства счета. Суть их линейной системы заключалась в банальном подсчете дней от одного момента времени до другого. Восход и закат солнца – самое удобное астрономическое явление с точки зрения подсчета времени. Но когда их прошло уже много, то можно образовать из них месяцы из двадцати дней, уже упомянутые укороченные годы, потом двадцатилетия и т. д. и т. п. И делалось это чисто механически для удобства. Иначе пришлось бы оперировать большими числами, типа от точки отсчета прошел один миллион тысяча четыреста тридцать восемь дней. Это намного менее удобоваримо, чем сказать, что прошло столько двадцатилетий, лет, месяцев и дней.

– Интересно. А известна начальная точка отсчета? – заинтересовалась Марина.

– Да. 13 августа 3114 года до новой эры в переложении на наш календарь. – Александр все больше и больше увлекался излюбленной темой. – Дата мифологическая и с чем связана, пока неизвестно.

– Ох, люблю я эти точные даты! Рим основан 21 апреля 753 года до новой эры! Красота!

– Да уж! Этими точными датами придается значимость событию. Правда, в данном случае мы пока не докопались до самого события. Для майя это очень древняя дата, а до классического периода, когда уже существовала письменность, было еще далеко.

Марина подумала, что Беловежский особенно нравился ей своей увлеченностью, интересными и, пожалуй, глубокими знаниями. Такие молодые люди теперь встречались редко. В основном они обычно говорили о деньгах, где их достать, что сколько стоит. Даже само слово «интересно» имело совершенно иной смысл и означало «выгодно». Их мечты и устремления ограничивались покупкой такой-то тачки или такого-то гаджета новой модели. Ей же всегда импонировали мужчины, занятые любимым делом, разбирающиеся в нем так, что глаза горели. Как у ее начода Гурова! Точно. Гуров до сих пор был ее идеалом. И, вспомнив сейчас о нем, она даже затосковала, почувствовала, что соскучилась по своему язвительному, умному начальнику. Конечно, Беловежскому еще далеко до Максима Анатольевича, и все-таки он душка. Это слово, пришедшее на ум, ее покоробило. И опять же, он недурен собой. Она искоса глянула на Сашу, но слегка вильнувшая машина вернула ее к действительности. Она вцепилась в руль и спросила:

– Что же все-таки с концом света?

– Об этом на «суше», с бумажкой в руках, обязательно поведаю, – заверил ее попутчик.

Тустла-Гутьеррес так и оставалась заоблачно недосягаемой. Время неуклонно близилось к закату. Начинало смеркаться. Нет, здесь в Мексике, как оказалось, не смеркается. Просто сразу становится темно. Но свет несколько потускнел. Наползла пасмурность. Они стремились теперь добраться до какого-то Теуантепека, упорно предлагаемого им указателями. Желательно до темноты, естественно, «когда силы зла»… Как там в «Собаке Баскервилей»? С затухающим освещением они оба почему-то нервничали. Что уж такое страшное могло случиться, когда стемнеет, они не представляли. Но очень спешили. Насколько позволяла петляющая дорога. Так спешили, что последний отрезок пути ехали молча. Томина сосредоточенно рулила. Беловежский о чем-то серьезно размышлял. И внезапно свет выключили. Стемнело резко и мгновенно. И в Теуантепек они въехали в половине седьмого вечера уже в кромешной тьме. Но успели прямо в момент срабатывания выключателя. Это был уже город. Неведомые «силы зла» остались позади. Сначала Марина испытала облегчение, тут же смешавшееся с тревогой. Что дальше?

– И что дальше? – озвучил, посмеиваясь, Александр. – Мы в городе, мы спасены. Но где-то надо искать ночлег.

– Я думала, въедем в город – станет легче. Но мы до сих пор ехали по трассе, не задумываясь, теперь здесь куча улиц. Куда?

– Неважно. Едем прямо.

Ее осенило:

– Когда я готовилась к поездке, читала, что в маленьких городках, помимо дешевых отелей, есть возможность остановиться в…

– Casa de huespedes![40] – вскричали они хором.

Они ехали по узкой улочке, свернув с главной дороги наобум в первый попавшийся проулок. И прямо перед ними выплыла вывеска: «Гостевой дом».

– Сбегаю, узнаю, посиди пока на аварийке, – бросил Беловежский, уже выскакивая из машины, и скрылся в арке.

Через пару минут он снова появился и жестами показал Марине заезжать в арку.

– Номера есть. Дешево. Авто можно поставить прямо перед дверью номера, – затараторил Саша. – Думаю, нам одного номера хватит. Он двухместный с двумя кроватями.

«Он говорит это как само собой разумеющееся, – неприятно резануло Марину. – А ведь мы это не обсуждали. Хотя надо бы».

– Почем номер?

– 250 песо.

– А одноместный?

– Здесь нет одноместных. Это гостевой дом, а не отель.

– Все равно. Берем два номера, – твердо сказала Марина.

– Зачем? Только трата денег, – удивился Саша. – Приставать я к тебе не буду, не бойся. А так и безопаснее, и обсудить еще нам многое надо. Удобства в номере. Ничего особенного, но дверь закрывается.

Томина сосредоточенно молчала, даже как-то нахохлилась. Ее больше всего бесила собственная безалаберность. Этот вопрос должна решать она, причем постановить, как именно будет, она должна была еще перед всей поездкой. Она отвлеклась на кучу других впечатлений, обрадовалась попутчику. И совершенно упустила из виду такой важный момент. Теперь же он поставил ее перед фактом, привел неопровержимые доводы. Надо как-то красиво выйти из этой ситуации, чтобы право решения все же осталось за ней.

– Все равно. Берем два номера, – повторила Марина.

К ее удивлению, Саша пожал плечами и пошел договариваться. Дальше все было очень странно. Пацаненок лет четырнадцати-пятнадцати вынес им ключи от номеров и поруководил парковкой машины. Номера находились рядом, и машина как раз удачно загораживала обе двери. Безопасно, да и машина на виду. Но Томина почувствовала какое-то внутреннее смятение. Она не смогла нащупать его причину, какое-то смутное дежавю разливало по ее душе страх. Она взяла себя в руки, кокетливо улыбнулась, торжествующе вскинула голову с вызовом и заявила:

– Хорошо, берем один номер. Но имей в виду, я не обещаю, что не буду к тебе приставать.

– Это всегда пожалуйста. – Беловежский вызов принял.

Машину передвинули чуть вперед, теперь она загораживала только одну дверь. Паренек равнодушно забрал вторые ключи, открыл номер, все показал и рассказал, включил вертушку, дал пульт от допотопного телевизора, помог с вещами. И уже собрался уходить.

– А деньги? – хором вслед ему в недоумении спросили путешественники. – А квитанция?

– Деньги завтра, – отмахнулся мальчуган и убежал.

Путешественники переглянулись.

– Подозрительно это все, – поежилась девушка.

Беловежский пожал плечами:

– У них тут все проще, на доверии. Я уже привык.

– Наверно, ты прав. Я сужу по нашим меркам: без бумажки ты букашка, – вздохнула девушка и плюхнулась на кровать возле стены, тем самым обозначив свою территорию.

Саша не обратил на ее действия никакого внимания.

– Ты знаешь, – проговорил он, – я этого еще никому не рассказывал. В первый же день приезда в экспедицию я потерял паспорт.

– Да ты что?

– Да. Причем я не знал, где и когда я его потерял, и пропажу обнаружил на второй день. Но меня потрясло, что все люди, кого я спрашивал, предпринимали активные действия, стараясь мне помочь.

– Как это?

– Водитель маршрутки связался по рации с коллегами и, сообщив им о потере, спросил, не находили ли. То же самое сделал водитель автобуса из Ночиштлана в Оахаку. В интернет-кафе Оахаки, где я побывал накануне, ребята все перерыли и опросили всех клиентов.

– И что же? – нетерпеливо подгоняла Марина. – Нашелся?

– Я уже отчаялся. Зашел в магазин в Коиштлауаке, где в самый первый день покупал ящик пива, чтобы явиться на базу не с пустыми руками и, как положено, познакомиться с коллегами. И продавщица вдруг выкладывает на прилавок мой красненький в целости и сохранности и говорит: «Вы забыли». Так-то!

– Потрясающе!

– А не сгонять ли нам искупаться в Тихом океане? – вдруг осенило Александра.

– Что-о?

– Когда мы въезжали в город, я заприметил развилку. Указатель гласил: «Салина-Крус – 17 км». Салина-Крус на Тихом океане. Подумаешь, всего семнадцать километров по прямой-то дороге!

– А силы зла? Темно уже. Да и где мы там будем искать это море?

– Надеюсь, там везде море.

– А давай позавтракаем с видом на океан?

– Отличная идея! Заметано!

Они какое-то время ковырялись в вещах, когда Александр спросил:

– Есть силы смотреть ночной Теуантепек? Или бобик сдох?

– Ты что? Ни в коем случае не сдох. – Марина радостно вскочила. – Гулять! И может, в кафешку какую зайдем перекусить.

– Ух ты! Я думал, ты устала ехать.

– Гулять – не ехать по серпантину. Вперед!

Идти, перебирая ногами, разминая мышцы, было невообразимо приятно. И пусть немного душновато, но не жарко. Марина погрузилась в свои мысли и ощущения, иногда искоса поглядывая на спутника.

Они остановились на набережной какой-то странной реки. Широченное русло в каменных границах набережной казалось совсем безводным. И только где-то посередине серебрилась при свете фонарей узкая змейка воды.

Саша взял Марину за руку:

– Устала ты! Нелегкая была дорога!

Марина руку не отняла. Она почувствовала благодарность за поддержку. Хороший он парень, отзывчивый. Оба вздрогнули, когда раздался телефонный звонок Сашиного мобильного.

– Да, Тоха… Нет, когда? Я же ехал целый день… Мы в Теуантепеке… Здесь нет интернета… С кем говорил? С Танеевым?.. Что считает?.. А кто это может знать?.. Ладно, пока, на связи.

Томина терпеливо ждала, расскажет ли ей Беловежский, о чем шла речь.

И он сказал:

– Наш научник Танеев считает, что «сосуд Ветрова» не украден во время его убийства, а, возможно, спрятан им самим.

* * *

– Алло!

– Педро, есть новости о русских?

– Тата, они в Теуантепеке.

– И что?

– Ничего. Передвигаются на машине. Номера столичные.

– Это все неважно. Наблюдайте за ними. Все!

Глава восемнадцатая

Салина-Крус

Из Теуантепека выезжали рано утром. Беловежский пошел разыскивать, кому бы заплатить. И тот же мальчонка принял от них нехитрую сумму денег за номер.

– Забавно, – прокомментировала Марина, – мы могли бы уехать, не заплатив.

– Могли. Но не уехали же, – улыбнулся Александр. – Здесь так. На доверии.

– Куда путь держим?

– Как куда? Уговор же был. Завтрак с видом на Тихий океан. В Салина-Крус, шеф!

– Слушаюсь! Грех не позавтракать на берегу океана.

До Салины долетели. Дорога ровнехонькая. Предвкушение близости океана. Однако это ощущение быстро сменилось недоумением. Долго колесили по улицам Салина-Крус в поисках возможности увидеть хоть клочок моря. Город производил впечатление производственно-портового центра. Море упорно не желало показываться на глаза. Завидев призывно белевший на скале маяк, Саша решил, что это уж точно дорога к морю. Взяли курс на маяк. И только когда въехали в зону за шлагбаумом и вовремя затормозили перед каким-то КПП, он признал свое поражение:

– Разворачивайся!

Маяк так и остался маячить на скале. А Марина поспешила убрать машину с сомнительной территории и вглядывалась в заднее стекло, нет ли за ними погони.

– Мы явно едем вдоль моря, – рассуждал Александр. – Смотри, тут какие-то морские школы, яхт-клубы на огороженной территории. Из-за них-то мы и не можем подъехать к океану. Во, район Мирамар[41]! Здесь уж непременно должен быть вид на море.

– Едем туда. Все равно терять нечего, – усмехнулась Марина.

Улицы петляли, пока одна из них не начала карабкаться вверх. Вода так и не появилась.

– Ресторан «Коста брава», – прочитал Беловежский вывеску. – Тормози. Раз Коста, значит, берег где-то здесь.

Марина успешно припарковалась прямо возле входа. Дверь в ресторан была открыта. Казалось, судьба им все же улыбнулась. Помещение представляло собой огромную крытую террасу, нависавшую прямо над песчаным пляжем.

– Океан! Наконец-то! – вскричала Марина и подбежала к перилам.

– Чудесное место для завтрака. А вот и официант, – заметил Беловежский.

К ним шел с приветливой улыбкой дяденька средних лет. Они не преминули ему поведать, как рады найти море в конце концов и позавтракать в этом чудесном заведении. Он разулыбался, но тут же огорчил их: ресторан еще закрыт – и радушно пригласил их вернуться через час.

Выйдя из заведения, они направились вверх по улице, к морю, как им думалось, и вскоре очутились на обширной смотровой площадке. Взору их предстал Тихий океан. Внизу простирался песчаный пляж.

– Сколько времени? – поинтересовалась Марина.

– Начало восьмого. Ого! Это мы, конечно, погорячились в семь утра требовать завтрак. Зато мы нашли океан.

– Вопрос – Тихий ли?

Океан тихим не был. Он бушевал. Огромные волны собирались с силами еще вдали и, закручиваясь, всей мощью набрасывались на песчаный берег. Над морем, несмотря на солнечный день, нависла широким, туго скрученным жгутом тяжелая, плотная узкая туча, протянувшись от скалистой гряды, что массивно темнела с левой стороны, и терялась где-то над открытым океаном. Солнце тоже не сдавало позиций, прочертив между тучей и водой яркую светлую полоску строго над горизонтом.

– Хоть бы ножки помочить, – мечтательно вздохнула девушка.

– Прыгай отсюда.

– Была охота ноги ломать!

– Тогда еще пару минут отсюда с высоты полюбуемся – и в путь. Нас ждут великие дела! Например, не мешало бы хоть сегодня доехать до пресловутой Тустлы-Гутьеррес.

– Смешно, – хмыкнула Марина.

Покидая площадку, Саша вдруг увидел в уголочке неприметный спуск к пляжу:

– Ну что? Пойдем ноги мочить?

– Да нет, поздно уже. Только душу травить.

– Тогда у нас есть еще приятная перспектива – завтрак. И, кажется, я знаю, где мы чудесно ему предадимся.

– Видимо, на заправке Pemex.

– Ага! Тоже видела заправочку?

– А как же!

– И еще важно, что мы начинаем с тобой одинаково мыслить. Значит, ночь в одном номере не прошла даром, даром что спали на разных койках, – радостно скаламбурил Саша и краем глаза отметил, что Марина покраснела, но губы ее дернулись в легкой улыбке.

На выезде из Салина-Крус огромная заправка Pemex предоставляла путешествующим большой выбор кафе на все вкусы. Они выбрали уже знакомый и полюбившийся им «The Italian Coffee Company», где вкусили вполне приличный кофе, круассаны с ветчиной и зеленью.

– Вчера ты обещал, что на «суше» расскажешь мне, почему конца света не будет, – напомнила Марина. Круассаны почти съедены, но кофе еще оставалось много, поэтому был повод еще посидеть за столиком.

– Обещал. Выполняю. Есть листочек? А, вот салфеточка. – Беловежский не стал даже отказываться. Тему эту он любил. Вчера она осталась незавершенной, и он с превеликим удовольствием мечтал развенчать этот дурацкий миф о конце света еще хотя бы перед одним человеком. И он положил салфетку перед собой. – Ой! Здесь писать нельзя. Смотри, на салфетке много какого-то текста.

– Да, я уже в курсе. Они рекламируют кофе как очень полезный божественный напиток.

– Что же, нельзя с ними не согласиться. Гони листочек.

Марина извлекла из сумочки блокнот и ручку и протянула Александру.

Он на минуту задумался, вспоминая, что уже было рассказано, и начал:

– Как я уже сказал, у древних майя была своя дата ноль – 13 августа 3114 года до новой эры, от которой они считали количество времени, чтобы обозначить конкретный день. Грубо говоря, 23 августа 3114 года до н. э. они бы передали, сказав, что от даты ноль прошло 10 дней. Но когда этих дней насчитывается больше двадцати, то, как я уже упоминал, они вводили понятие двадцатидневных периодов. Их условно можно назвать месяцами. Например, если от даты ноль прошло 87 дней, то для древних майя было удобнее выразить это как 4 месяца и 7 дней. Месяцы, в свою очередь, складываются в годы. Но в данном случае поскольку система является линейной, то в этом году было не 365, а 360 дней: так удобнее считать, ведь в одном таком 360-дневном периоде как раз умещаются восемнадцать двадцатидневных месяцев. То есть если от даты ноль прошло 405 дней, то древние майя записали бы это как 1 год (360 дней) 2 месяца (40 дней) и 5 дней. Ведь так намного проще, не нужно выдумывать крупные числа. Эти условные 360-дневные годы складывались, в свою очередь, в двадцатилетия (катуны), в которых было 7200 дней, а эти двадцатилетия образовывали четырехсотлетия (бактуны) из 144 тысяч дней. Как ты понимаешь, большинство событий, которые майя датировали в письменных источниках, случились сильно позже 3114 года до н. э., поэтому они использовали вышеописанные понятия, записывая дату с помощью пяти цифр, первая из которых – это как раз бактуны, вторая – катуны, третья – годы, затем – месяцы и, наконец, дни. Эта линейная система называется «долгий счет».

– И при чем тут конец света?

– Я к этому только подвожу. Дело в том, что периодов этих на самом деле не пять, а намного больше, только следующий крупный из них содержит не 20 бактунов, как мы могли бы ожидать, а 13.

– Почему именно 13?

– До конца непонятно. Но для майя это было особое число, сакральное, что ли. Так вот мы подошли к самой сути. Как ты думаешь, когда заканчивается 13 бактунов, состоящих из двадцати катунов, которые содержат двадцать 360-дневных лет, прошедших от даты ноль?

– Несмотря на то что ты меня совсем запутал этой фразой, я все же догадываюсь. 21 декабря 2012 года?

– Совершенно верно, только не 21 декабря, а 23-го, по уточненной датировке. Кстати, это яркий пример того, как люди, говорящие о «конце света», далеки от науки, они даже не следят за новостями, так как им это уже не интересно.

– А что же означает окончание этих бактунов?

– Да ничего. Просто закончится большой период из 5200 360-дневных лет. Ни больше ни меньше. Подобные события происходили в Григорианском календаре, например, в 2000 году. Тогда, кстати, тоже пророчили конец света, а по факту просто завершился очень крупный период из тысячи лет, который был таким вторым, если считать от рождения Христа. Но для древних майя окончание циклов очень важно. Они отмечали окончания пятилетий, десятилетий, двадцатилетий и так далее. Чем крупнее завершившийся период, тем крупнее праздник. Однако, по иронии судьбы, ни один из древних майя (то есть из тех, кто знал календарь) не жил при смене такого крупного цикла, поскольку в прошлый раз это произошло в 3114 году до новой эры, когда они еще, возможно, не были знакомы с этой системой, а в следующий раз это произойдет вот в 2012 году, когда все майя уже давно не древние и значимость этого события понимают совсем по-другому.

Беловежский придвинул к Томиной испещренный его выкладками листок и наблюдал за ее реакцией. Девушка вникала в записи с минуту и проговорила:

– Все понятно. Откуда же тогда шум про конец света?

– Просто дата по долгому счету 23 декабря 2012 года выглядит как 0.0.0.0.0, хотя это не совсем корректно, так как мы должны учитывать, что к еще большим периодам должна прибавиться единица, то есть +1.0.0.0.0.0. Но люди увидели много нулей и решили, что календарь майя тем самым закончится. Обнуление каждого цикла якобы несло какие-то катаклизмы. Обнуление всего календаря – не иначе как апокалипсис, конец света. С этой идеей выступил кто-то из ученых, посчитав, что календарь майя начнется заново. Конец света весьма, кстати, коммерческое предприятие, если подумать.

– Это точно. Столько шумихи. Кое-кто нехило заработает, – хихикнула Марина, на секунду задумалась и вдруг произнесла: – Но ведь это линейная система летоисчисления. Как же она может начаться заново? Тогда она станет циклической!

– Сечешь! – воскликнул Саша. – Вот об этом и речь. Так что смело можешь строить планы на самый конец декабря. К примеру, можем замутить что-нибудь в кабаке накануне нового, 2013 года, так сказать, «в шесть часов вечера после конца света».

– Что?

– Фильм такой был советский «В шесть часов вечера после войны».

– Да-да, точно, знаю. Отлично! Заметано! – обрадовалась девушка.

– Перейдем к более близким планам. Это вчера мы ехали в Тустлу. Сегодня мы уже едем в Тонину. Ты помнишь об этом?

Марина кивнула:

– Да, мы едем до Окосинго, а Тонина от него в тринадцати километрах.

– И если повезет, мы сегодня же погуляем по городищу майя Тонине.

Глава девятнадцатая

Из Теуантепека в Тонину

Не успели они покинуть окрестности Теуантепека, как дорога опять потянулась тяжелой, завязанной узлами лентой. Она уводила все выше, под самые облака. Они сгущались в темные тучи, с которыми пока успешно боролось солнце. На крутом вираже на обустроенной небольшой парковочке можно было полюбоваться видами и осознать пересечение границы штатов. Зеленая вывеска над трассой гордо гласила: «Добро пожаловать в Чьяпас, землю традиций и красоты!»

– Прямо скажем, штат Оахака тоже славен и тем, и другим, – восстановил справедливость Беловежский и попрощался ненадолго с Оахакой, ставшей для него домом. – Однако надо отметить, что Чьяпас – это уже зона майя.

Разминая уставшие кости, они дышали горным воздухом и удивлялись, что трасса оказалась пустынной. Вскоре мимо промчалась одна машина, и они опять остались совершенно одни в этом мире.

– Странный звук. Словно металлический скрежет, слышишь? – спросила Томина.

– Невозможно этого не слышать. По нервам царапает. Я бы подумал, что это цикады, но звук кажется механическим. – Саша огляделся.

– Может, здесь недалеко пилорама какая-нибудь?

– Не похоже. Здесь глухой перевал, – возразил Александр.

– Пожалуй.

– Кроме этих дорожных знаков и вывески Чьяпаса да самой дороги здесь нет никаких следов цивилизации, – рассуждал он. – И звук какой-то непрерывный. Если бы резали металл, затихали бы изредка. Видимо, это какие-то насекомые-монстры а-ля цикады.

Серпантин повлек их дальше. Плюшевыми зелено-коричневыми волнами убегали горы к скрытому за массивными тучеподобными облаками горизонту. Местами сквозь неплотную вату облаков пробивалось солнце и высвечивало фалды мягкого плюша на горных склонах. Ватными клоками беззастенчиво разлеглись облака на сглаженных вершинах. Неожиданно горы расступились и взяли под защиту небольшую долину. Неровная водная гладь красивой кляксой разбрызгалась в центре ровного пространства. Под низкими темно-серыми тучами вода отливала сталью.

Наконец после долгого пути достигли еще вчера вожделенную Тустла-Гутьеррес. Крупный город, в недрах которого необходимо отыскать единственно верную дорогу среди множества хаотично двигавшихся машин и недальновидных указателей, вызвал у Беловежского приступ ненависти. Именно он как штурман изучал карту и одновременно следил за указателями. Марина настолько устала от перемещения по улицам вслепую, от лежащих на каждом шагу «лежачих полицейских», что старалась без эмоций реагировать на инструкции своего спутника.

– Указатель на Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, – прочитал Александр. – Нам туда, шеф. Кстати, топе.

– Вижу, не слепая, – огрызнулась девушка.

Машина жестко подпрыгнула на «лежачем полицейском».

– Видишь, а не тормозишь! – возмутился Саша. – Я чуть язык не откусил. Штурман без языка не сможет прокладывать путь.

– Все силы ушли на то, чтобы нагрубить тебе, – улыбнулась Марина. – Скоро выедем из города. Ух ты, какой потрясающий мост! Фоткай быстрее!

– Покидаем ненавистную Тустлу.

Они проехали по высокому мосту через широкую полноводную реку, которая еще какое-то время сопровождала их, словно следила, чтобы они не заблудились.

– Река Сумидеро, – торжественно провозгласил Беловежский.

– Красиво! – констатировала Томина.

Александр украдкой глянул на свою спутницу. Она слегка улыбалась. Лицо ее как будто потихоньку оттаивало после длительного напряжения. Однако руки цепко держались за руль. Он понял, что она еще не готова расслабиться, причем отметил про себя, что и такая сосредоточенность ей к лицу, легкая же улыбка кажется загадочной и придает особый шарм.

– Что серьезная такая? – вразрез со своими мыслями поинтересовался он. – Если устала рулить, дай порулить другому. Вон и знак соответствующий: "Si toma, no maneje", что в переводе означает: «Томину за руль не пускать!»

Он хотел развеселить ее, пусть даже услышать колкости в ответ, но чтобы она немного отвлеклась от утомительной дороги. Но она, наоборот, посерьезнела:

– Саша, теперь, когда трасса требует от меня только не шарахнуться в бездну, когда путь у нас один и не надо плутать по улицам чужого города, я вполне могу внимать твоему трепу на интересующую меня тему.

– Значит, руль не дашь? – Он все еще ждал колкостей и улыбку.

– Не дам! – И она улыбнулась.

– Тогда выкладывай, что за тема такая тебя интересует?

– Когда ты утром излагал мне линейную систему летоисчисления и называл дату ее обнуления, я собиралась спросить, почему вдруг вспомнили, что именно в такую дату календарь обнулится. Упоминается ли где-нибудь в источниках майя эта дата – 23 декабря 2012 года? Ведь если они действительно придавали ей значение конца света, они бы непременно о ней рассказали.

«Правильно ставит вопрос», – подумал Беловежский и снова оценивающе скользнул взглядом по своему водителю. В который раз он дал себе отчет в том, что так и не может разгадать эту странную девушку. Они выпорхнули из одного образовательного гнезда, где в основе полученных навыков лежало умение скрупулезно собирать факты и максимально объективно их анализировать. Получение информации путем сомнительных видений никоим образом не преподавалось на истфаке. У нее глюки? Это отклонение от психической нормы? Не хотелось бы ему оказаться один на один с психически неуравновешенным человеком в этом долгом странствовании по неведомой стране. А может, это игра? Кокетство? Воплощаемая ею самой в реальность слепая вера в чудеса? И в то же время его везла по Мексике умная, образованная девушка, умеющая в нужный момент трезво оценить ситуацию и задать правильные вопросы. Завершив свое размышление, занявшее буквально несколько секунд, он вновь признал, что одно совершенно очевидно. Марина Томина ему нравилась. Все больше нравилась. Очень нравилась.

– Такой источник есть, – произнес он после паузы. – Ты не слыхала о Монументе Шесть из Тортугеро?

– Вроде нет. Хотя погоди, мне кажется, я могла видеть его в Музее антропологии в Мехико. Там была интересная выставка по майя. Кстати, там наглядно показывалась календарная система. Там я, возможно, его и видела на фотографии.

– Так ты уже знакома с летоисчислением? – удивился Саша.

Марина засмеялась:

– Я все там внимательно прочитала, не придав особого значения и ничего не поняв. И благополучно забыла. Теперь, после твоего объяснения и в связи с концом света, я постараюсь в этом разобраться. Так что же монумент?

– Эта стела была найдена довольно давно в майяском городе Тортугеро в штате Табаско. Это вполне значимое поселение в истории майя. Одно время оно было тесно связано с династией из Паленке, одного из крупнейших и влиятельнейших городов. Поэтому найденные там памятники представляют большой интерес. Но Монумент Шесть из Тортугеро превзошел все ожидания. Там и встречается та самая дата.

– Ух ты! И что же там сказано, вернее, предсказано? Землетрясения, катастрофы, апокалипсис?

На долю секунды Марина обратила заинтересованный взгляд на Беловежского. Машина слегка дернулась в сторону.

– Э-э! Долой Томину с руля! – воскликнул он. – За дорогой смотри, а то не буду ничего рассказывать.

– Я кочку объезжала, – попыталась оправдаться девушка. – Продолжай!

– Нет.

– Что нет? Не будешь рассказывать? – возмутилась Марина.

– Нет, – снова резко сказал Саша. – Нет там никакого апокалипсиса.

– Нет? А что есть?

– Там сказано, что в день, когда закончится «тринадцатый Бактун», то есть тринадцатое четырехсотлетие, вероятно, откуда-то спустится Болон-Октэ или что-то в этом роде. По нашему летоисчислению это 23 декабря 2012 года.

Он замолчал.

– Болон-Октэ, – тихо проговорила Марина. – Болон-Октэ. И кто это?

– Некое божество, чье значение не до конца очевидно.

– Не до конца света очевидно.

– Точняк, – улыбнулся Саша.

– Так за что все же этот божок отвечает?

– Трудно сказать. Кто говорит, что он связан с войной, кто называет его божеством света.

– Ты говоришь «спустится»? Откуда? Что это значит?

– Видимо, для тех, кто сделал надпись на монументе, это было очевидно, но мы не до конца понимаем, что конкретно там написано.

– Болон-Октэ, – пробормотала девушка. – Погоди! Где я его уже слышала? Ой! А это не он ли изображен на «сосуде Ветрова»?

Беловежский опять изумился тому, как Томина на лету схватывала информацию. Профессиональное? Журналистское?

– Он самый.

И про себя он отметил это странное совпадение. Болон-Октэ – главный герой на сосуде погибшего Ветрова, сосуде, так взбудоражившем его в последние дни. Болон-Октэ – главный герой ожидаемого всеми апокалипсиса, вернее, источника, где значится дата предполагаемого конца света.

– Какое совпадение! – Марина озвучила его мысли. – Опять Болон-Окте.

Оба замолчали. Беловежский погрузился в размышления. Он силился представить, какие именно иероглифы выбиты на стеле из Тортугеро. Потом обращался мыслями к «вазе Ветрова» и с досадой понимал, что невозможно оценить ее значимость и прочитать заложенную в ней информацию. Где же она может быть? Ветрова убили, а между тем ваза не проявилась за все эти годы ни на аукционах, ни в частных коллекциях. Он мысленно усмехнулся, вспомнив, с какой небрежной легкостью заявил он мексиканскому семейству в Монте-Альбане, что отправляется на поиски сосуда и непременно найдет его. Что значит найти его? Где? Может, его уже нет в природе. Или убийцы Ветрова, тупые, кровожадные бандиты, просто поставили его на полку в своем доме и теперь хвастаются, что обладают майяской реликвией. Здесь вся земля полна таких реликвий. Зачем было убивать человека? Чем так важна именно эта ваза? Он настолько глубоко ушел в себя, что не заметил, как за окном замелькали населенные улицы.

– Похоже, Сан-Кристобаль, – нарушила тишину Томина, чем вывела его из оцепенения. – Надо бы заправиться. Неизвестно, как дальше с заправками. Ну-ка, штурман, поруководи процессом.

Александр очнулся, нырнул в карту и доложил, что заправка прямо по курсу. Заправки Pemex были добрыми маяками на их пути. Их восхищало, что для того, чтобы покормить железного коня, им не надо даже выходить из машины. Специальные молодые и не очень люди осуществляли все нужные действия и принимали оплату в открытое окошко. При особом везении в окно могли даже просунуть маленький аппаратик для оплаты карточкой. Не менее приятным моментом оказывались неизменно чистые и оснащенные всем необходимым туалеты. Наконец, на заправках почти всегда можно перекусить.

Все ритуальные телодвижения проделаны в строго означенном порядке. И важное завершение – очередной кофе с очередным круассаном. Подкрепившиеся и повеселевшие, они продолжили путь. Правда, знакомство с городом Сан-Кристобаль-де-лас-Касас ограничилось посещением данной заправки. Тем не менее город славился страницей современной революционной истории Мексики: именно здесь вспыхнуло в 1994 году восстание сапатистов – Сапатистской армии национального освобождения, борцов за права и светлое будущее индейского населения Чьяпаса. И к тому же город мог гордиться своей красотой.

Указатели на Окосинго, куда они направлялись, уводили их по окружной дороге Периферико, и город вскоре совсем остался в стороне. Беловежский вернулся к своим размышлениям о сосуде. Томина тоже молчала, сосредоточившись на дороге и указателях.

– Жаль, – подытожил Саша вслух свои невеселые думы.

– Что жаль? – удивилась Марина. – Что мы проехали мимо Сан-Кристобаля?

– Нет, революционное прошлое и настоящее Мексики меня сейчас не увлекает.

– Нельзя быть таким односторонним, – пожурила она.

– «Меня сейчас больше Фокс интересует», – усмехнувшись, процитировал он «Место встречи изменить нельзя».

– Под Фоксом, смею предположить, ты разумеешь «сосуд Ветрова», не так ли?

– Верно.

– И что жаль?

– Да все жаль! Жаль, что ваза эта, скорее всего, никогда не всплывет, осев в частной коллекции или в доме у бандитов, потому что за ней мокруха.

– Это если ее украли во время убийства…

– В смысле?

– Что тебе вчера сказал твой приятель?

– Да, но это лишь предположение научника. И мне пока не понятно, на чем оно основано.

– Саш! – вкрадчиво начала Марина после секундной паузы. – А что бы ты сделал, если это предположение небеспочвенно, если сосуд не украден, а спрятан самим Ветровым до убийства?

– На что ты намекаешь?

– Ни на что. Просто спрашиваю. Ведь ты сказал: «Жаль!»

– Я сказал: «Жаль!», – медленно заговорил Беловежский, – потому что я так сильно жажду увидеть этот артефакт воочию, что, если бы он не был украден, я бы начал его искать.

– Это возможно?

Саша пожал плечами:

– Не знаю. Но, по-моему, нет ничего невозможного. Помнишь, в Эль-Туле у меня возникла ассоциация с «Садом расходящихся тропок»?

– Конечно, это так красиво!

– Так вот, теперь нужен сад сходящихся тропок.

– Как это?

– Каждая версия поиска по какой-то причине окажется просто несостоятельной. И тогда все версии, все тропки, сойдутся в одну, потому что логика того события одна-единственная.

– И как этого достичь?

– Только скрупулезно собирая информацию и отсекая тем самым остальные тропки.

– Так мы ищем убийцу Ветрова? – с наивным восторгом вскричала Томина.

– Этого я не говорил. В лучшем случае надо было бы расследовать убийство русского коллекционера. Однако к жизни его уже не вернешь. Поэтому для меня самое главное – найти утраченный сосуд. И сейчас я, пожалуй, готов искать сосуд его имени. – Он вздохнул, словно собрался с духом, и сказал: – И я собираюсь этим заняться. Ты со мной?

– Болон-Октэ! – выдохнула Марина, будто говоря: «Вот это да!»

И снова повисла пауза в разговоре. Беловежский сосредоточенно прикидывал, какие шаги надо предпринять для поиска вазы.

Дорогу нельзя было назвать прямой, однако серпантин остался позади. Ехалось явно быстрее и легче. Шоссе весело змеилось по лесистой местности. Попадались небольшие поселки или сельскохозяйственные постройки. Если бы не ярко-рыжий цвет почвы, иногда прорывавшейся из-под травяного покрова на придорожных склонах, можно было бы подумать, что это средняя полоса России, где-нибудь в Тамбовской области. Сосны сменялись смешанным лесом, который здесь никак не напоминал джунгли, обещанные в зоне майя.

– Пожалуйста, едем по Мексике. Джунгли, понимаешь, непроходимые джунгли! – не удержался Саша от ироничного замечания, в изумлении обозревая ландшафт.

– Да уж, на джунгли пока не очень тянет, – откликнулась Марина. – Но дорога красивая, а главное, почти прямая.

– Внимание, населенный пункт! Будут топе.

Девушка притормозила перед «лежачим полицейским». Деревня прижималась к дороге маленькими мазаными хижинами. Кое-где висели кустарной работы вывески, написанные от руки: «Кафе», «Отель», «Бензин».

– Даже отель, – отметил Саша. – Если что, есть где переночевать.

– И бензин в розлив, – добавила Томина. – Так что не пропадем.

– Страшноватенько, конечно, бензин тут покупать. Нальют тебе черт знает что, так что не уедешь потом.

– Смотри, люди!

Впереди по обеим сторонам дороги прямо на пластиковой горочке «лежачего полицейского» сидели мужчина и женщина и продавали какие-то не то фрукты, не то орехи. Они вскочили и поспешили к затормозившему авто, потрясая перед окнами пакетиками с товаром. Марина отрицательно помотала головой, и «доджик» аккуратненько переполз через препятствие.

– Прямо-таки деревушка коммерсантов, – усмехнулся Беловежский, указывая на торговцев, оседлавших следующего «лежачего полицейского».

Сцена повторилась. И еще раз. И еще раз. Деревушка заканчивалась. Домики попадались все реже. К дороге начал подступать лес. Вдруг Марина вскрикнула и резко ударила по тормозам. Машина вросла в асфальт, не доехав до топе полметра. Над топе в воздухе через всю ширину дороги протянулась веревка с колючками. Казалось, она висит сама по себе. Но вскоре стало понятно, кто ее держит. За кустами прятались дети. Двое остались держать веревку, а несколько ребятишек сбежали с пригорка прямо к машине и застучали по стеклам с обеих сторон.

Александр открыл окно. Тут же ему в окно дети просунули пакеты с какими-то чищеными фруктами и орехами. Он попытался вежливо отказаться, но не тут-то было. Дети галдели и упорно пихали пакеты внутрь автомобиля. Саша начал закрывать окно. Дети снова забарабанили по стеклам.

– Ну, нет! – И разъяренная Марина, приоткрыв окно, закричала: – А ну, отойдите от машины и уберите веревку!

От неожиданности дети немного отпрянули и сбавили напор. Но веревка осталась натянутой. Тогда Марина рукой надавила на сигнал, а ногой нажала на газ. Машина резко дернулась. Громкий звук сигнала разорвал тишину и эхом пробежал по лесу. Дети бросились врассыпную. Веревка безвольно пала на дорогу.

– А ты жестокая, – скорее с восхищением, нежели с осуждением констатировал Александр.

– Жесткая. Иногда. Они меня взбесили. Ненавижу втюхивание. Взрослые вели себя корректнее.

– Детишки непосредственные. Взрослые уже устали от этого.

– Если честно, мне их жалко. Не от хорошей жизни они так торгуют.

– Конечно. Но сколько деревушек мы проехали, такого торгового азарта нигде не встречали. Встречали шахматистов или доминошников. Просто праздно сидящих возле дороги. Здесь кто-то живет с коммерческой жилкой. Вероятно, все же этот бизнес у них идет, раз они так массово его практикуют.

– Думаю, не очень, – возразила Марина. – Дети устраивают проезжающим настоящую засаду, потому что взрослым мало что удается продать.

– Это игра для детей.

– Все же лучше пусть торгуют, чем просто попрошайничают. Теперь жалею, что мы ничего у них не купили.

– Вернемся? – усмехнулся Саша.

Марина промолчала.

Глава двадцатая

Тонина

– Ура-а-а! Окосинго! – вскричала Томина.

Они въехали в небольшой городок, опутавший неровный холмистый рельеф местности узкими извилистыми улочками.

– Куда? Ищем отель?

– В поисках отеля мы потеряем время, – откликнулся Беловежский. – Мы еще можем успеть на городище. Сколько до Тонины?

– Тринадцать кэмэ.

– Думаю, успеем. А какой-нибудь задрипанный отельчик или гостевой дом, без сомнения, отыщется для нас и потом.

– Твоя правда. Видишь, вот и указатель: Ruta maya. Тонина – 13 км. Все четко. Надо же, они взяли название нашего проекта!

– Просто мы въехали в зону майя. А они готовятся к концу света и пометили эти места для туристов апокалипсиса, – пошутил Александр.

Близость цели привела обоих в бодрое расположение духа. Два тяжелых дня сплошной дороги, и наконец они будут вознаграждены. Марина ощутила подъем сил и радостное возбуждение от мысли, что вот-вот перед ней предстанет настоящий город цивилизации майя.

Неширокая дорога спокойно извивалась по зеленой местности без крутых виражей и горных перевалов. Вскоре они подкатили ко входу на территорию археологического комплекса. Пара машин на парковке и автобус, куда как раз загружалась кучка усталых, но довольных туристов. Усталые, но довольные, Марина и Александр выгрузились из «доджа» и направились за билетами. Широко улыбаясь, приятной наружности пожилой мужчина встретил их как родных:

– Добро пожаловать в Тонину! Это прекрасный археологический памятник! – И тут же огорчил: – Но, к сожалению, сегодня вы немного опоздали. Городище и музей открыты до половины пятого. Ждем вас завтра.

– Мы так издалека ехали, из Теуантепека… – начала Марина в надежде уговорить. – Сейчас как раз полпятого. Мы быстренько пробежимся…

– Я бы разрешил вам, но до зоны еще далеко идти и там вас могут не пустить, – с сочувствием заметил мексиканец.

– Что ж, возвращаемся в Окосинго, ищем отель, – скомандовал Беловежский Марине по-испански, видимо подсознательно еще надеясь надавить на жалость администратора.

– Зачем в Окосинго? – удивился тот. – Здесь есть прекрасные cabanas[42], специально для туристов. Там вас и покормят. Располагайтесь, погуляйте, здесь красиво. А завтра в восемь утра милости просим!

Из машины, которая только что подъехала на парковку, вышли два мексиканца средних лет.

– ¡Hola! – приветствовал один из них Сашу. – Не подскажете, где здесь билеты?

– Городище уже закрыто, – ответил Саша.

– Жаль, мы ехали издалека.

– И нам жаль. Здесь, говорят, есть cabanas.

– Да-да, мы уже там остановились, спасибо!

И они почему-то направились в сторону музея, словно хотели сами убедиться в правоте Сашиных слов.

– Пожалуй, нам тот средний домик с двумя кроватями, – взял в свои руки решение вопроса жилья Беловежский.

Миловидная молодая женщина индейской внешности, которая только что показала им коттеджи, ответила:

– К сожалению, тот коттедж только что заняли. Остались этот, маленький и самый дешевый, и вон те, большие, трех– и более местные.

– Что скажешь? – обратился Александр к Марине.

– Выбираем самый дешевый.

– Да, но самый дешевый с одной двуспальной кроватью.

– Но ведь с двумя кроватями уже занят, – слукавила Марина.

– Полагаю, это те двое, кого мы встретили возле городища.

– Тем более. Двум мужчинам важнее. Им не пристало спать в одной кровати. Оставим им две, – продолжала ерничать Томина.

– Но мы вполне можем взять трехместный. Разницу в деньгах беру на себя, – настаивал Саша.

Томина дерзко вскинула голову, одарила Беловежского чуть насмешливым взором и сказала как отрезала:

– Самый дешевый берем!

– Йес, мэм! – принял вызов Александр. – Только чур я с краю. Когда ты начнешь ко мне приставать, я быстро сползу на пол.

Марина рассмеялась:

– Валяй!

Очаровательный маленький деревянный домик на пологом зеленом склоне холма с парковочкой для «доджа» прямо возле крыльца, служившего по совместительству уютной терраской, со столиком из круглого среза древесины и плетеным креслом. Широкая двуспальная кровать порадовала их наличием двух краев, так как стояла посреди комнатки, так что у каждого была возможность в случае чего ретироваться на пол. Та же хозяйка в небольшом ресторанчике а-ля таверна подала им первую за этот долгий день горячую еду.

За склоном с бунгало вверх на холм протянулась дорога. Она вилась меж корявых, кривляющихся разлапистых деревьев, и недра этой рощи сотрясались от уже знакомого электро-металлического звука. И все-таки его издавали местные цикады. Орды этих огромных темно-серых мух, маскирующихся под цвет коры деревьев, заполонили лес. Томина вооружилась фотографической техникой, чтобы познакомиться с ними лично. Александр быстро потерял к ним всякий интерес и потопал вперед, вверх по дороге. Вдруг снизу послышались голоса. Марина инстинктивно затаилась за деревом, надеясь, что с тропинки ее не будет видно. Показались двое, те самые, кто приехал почти за ними. Похоже, они тоже решили прогуляться по окрестностям.

– И долго мы будем за ними разъезжать? – спрашивал один мексиканец.

– Сколько велят. Не знаю.

– А зачем это надо?

– Нам с тобой это знать не положено, – отвечал его спутник.

– А кому положено?

– Тем, кто выше.

– Даже выше тебя?

– Даже выше меня.

– А нам что положено?

– Докладывать, куда едут и что делают. А если будешь задавать лишние вопросы, ты никогда не сможешь приблизиться к…

Голоса отдалились, и последние слова Томина не расслышала. Ее охватила неясная тревога, и, стараясь двигаться параллельно тропинке, укрытая среди деревьев, она поспешила к Беловежскому. Он стоял высоко, словно на краю обрыва, и мирно общался с подошедшими к нему мексиканцами.

Завидев Марину, он кивнул им, откланиваясь, и пошел ей навстречу:

– Вообще-то, девушка, лучше бы ты не бродила одна.

– Вообще-то, юноша, это ты ушел вперед и даже не оглянулся, где я и что со мной, – упрекнула та с негодованием.

– Прости, ты права, – тут же сдался Саша, загасив ее возмущение.

– Смотри! – Она перевела тему, показывая вдаль.

С высокого холма, на вершину которого они добрались, прямо у них из-под ног сбегали вниз утопавшие в темной при вечереющем освещении зелени негустые заросли сельвы и простирались, куда хватало глаз, то карабкаясь вверх по окрестным холмам, то сползая с них. А прямо у подножия холма, на бархате зеленой лужайки, паслись не то коровы, не то похожие на них существа, неожиданно настолько белые, что казалось, они светились в этом сумеречном пространстве. Небо подернулось розовой пленкой.

– Красота! Лепота-а! – протянул Александр.

– Саш! О чем ты говорил с этими? – вдруг спросила Марина.

– Ни о чем. Они полюбопытствовали, кто мы и откуда. Не гринги ли, я так полагаю. И ты как раз подошла.

– Они кого-то преследуют. Я слышала их разговор. Вдруг нас?

– С чего бы это? Бред какой-то!

– Да я и сама понимаю, что бред. Но почему-то испугалась. – И она пересказала услышанное. – Теперь-то я думаю, что это вырванный из контекста разговор. Да и людей, кроме нас, в Мексике хватает.

– Вот именно.

Неожиданный звук телефонного звонка заставил обоих вздрогнуть.

– Это мой, – удивленно определила Марина, – мексиканский. Hola!.. Sí, señor García… Estamos en Toniná…[43] Все хорошо, но у нас не было связи в Теуантепеке. Передайте сеньору Гурову, что все в порядке и завтра я с ним свяжусь…

Марина помолчала долю секунды, размышляя, не стоит ли рассказать о подозрительных мексиканцах, но решила не тревожить его глупыми домыслами. И попрощалась.

– Что? Разыскивают тебя с собаками? – пошутил Беловежский.

– Что-то вроде того. Мой начальник ждет от меня материал. Родители волнуются…

– Потерялась маленькая девочка. Увез ее страшный бородатый дядька, – продолжал развлекаться Саша.

– Прекрати, – обиделась Томина. – На самом деле не нравятся мне эти два типа.

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю.

Марина замкнулась. Легкомыслие и дурацкие шутки Беловежского вызвали у нее внезапный приступ раздражения. Она сравнивала это мальчишество с рассудительностью Леонардо Гарсии и зрелой ироничностью Максима Гурова. Она снова ощутила странный приступ тоски по своему начоду. Вот если бы он был сейчас ее спутником, он бы точно знал, как поступить, сердито рассуждала она, шагая в упорном молчании чуть позади ничего не подозревавшего о своей опале Александра. Он тоже не проронил ни слова, погруженный в какие-то свои думы. Потому их молчание не казалось неловким.

Темнота наступала им на пятки и догнала их как раз, когда они приблизились к своему уютному домику. Томина зажгла свет на крылечке и устроилась с ноутбуком в плетеном кресле. Беловежский с кем-то разговаривал по мобильнику, разгуливая по лужайке перед коттеджем. Мексиканцев видно не было. Но возле соседнего домика отдыхал их автомобиль, а в самом доме горел свет.

Поработав, Марина немного успокоилась: и подозрения в адрес неизвестных мексиканцев виделись ей беспочвенными, и разговор их уже не казался ей необычным, а перед Сашей она даже чувствовала себя виноватой. Но не знала, как выйти из несуразного молчания, которое длилось уже пару часов.

Александр сидел в комнате также с ноутбуком и ковырялся в майяских иероглифах. Марина не придумала ничего лучше, как задать идиотский женский вопрос:

– С кем ты разговаривал?

Саша спокойно оторвался от компьютера и поднял взгляд на Марину:

– С Антоном. Они через два дня будут в Паленке.

– Они?

– Да, с Аней Львовой. Там у них задание от центра эпиграфики.

– И что?

– А то, что после Тонины мы поедем не в Паленке, как планировали, а в Бонампак.

– Хорошо, как скажешь.

– Я доложил Тохе, что мы ищем «сосуд Ветрова». Мы рассуждали, за что бы зацепиться. Ты сегодня говорила со своим мексиканцем, который тебя опекает. Может, у него что-то узнать?

Томина задумалась, перебирая в памяти рассказ Гарсии, и вдруг встрепенулась:

– Он же упоминал общего друга со странным именем. Надо переспросить. Я завтра ему позвоню.

– Точно! – обрадовался Саша. – С этого бы и начать!

Напряжение спало. Марина даже повеселела. Однако, дабы не допустить излишней радости своего спутника в предвкушении их чрезмерно близкого соседства на одной койке, озорно, но решительно заявила:

– А теперь выйди, я разденусь и лягу спать.

Она тщательно отмерила свое жизненное пространство на их совместном ложе и старательно отвернулась, демонстрируя неприступность. Беловежский же скромненько свернулся калачиком на другом краю, не выказывая ни малейшего интереса к ее персоне. Теперь, когда она перестала волноваться, Томина уснула с мыслями о своем неповторимом начальнике Максиме Анатольевиче Гурове.

Рано утром они уже шагали по приятной дороге, как будто шли по ухоженному фермерскому хозяйству. Стройные араукарии, причудливо постриженные зеленые кусты и усыпанные нежно-розовыми цветами изящные деревца радовали глаз. А в загонах за тщательно побеленным невысоким забором паслись зебу, сытые, но подтянутые белые быкоподные с горбом и висящим зобом.

– Ого!

– Опа!

Издав эти нечленораздельные восклицания, оба застыли как вкопанные. Вдалеке на возвышении из буйных зеленых зарослей вырастала, кутаясь в утреннюю дымку, огромная пирамида. Она напомнила им затерянный в джунглях дворец. «Как обиталище бандерлогов в "Маугли"», – подумала Марина. По лесной тропинке они пробрались на открытое пространство и очутились на обширной площади.

– Уфф! Это мое первое в жизни майяское городище! – восхитился Беловежский.

– Мое и подавно! Восторг! – улыбнулась Марина.

– Знаменательно, что знакомство с миром майя мы начали с города, который завершил могущество всей классической цивилизации майя.

– Как это?

– Здесь, в Тонине, есть стела с последней в истории майя упоминаемой датой по долгому счету, то есть по линейному. И это 909 год. Именно он считается концом классического периода майя, и всякие мистики начинают говорить, что майя исчезли, вознеслись и все в таком духе…

Последние слова Саша произнес с подчеркнутой иронией, которую Марина тут же справедливо приняла на свой счет, но виду не подала.

А между тем Саша продолжал, пока они осматривали стадион для игры в мяч:

– К этому времени все великие державы, города-государства и их сателлиты, уже пришли в упадок, некоторые были заброшены, а Тонина пережила их всех. Но потом и ее постигла та же участь.

– Грустно! В чем же причина такого упадка?

– Думаю, причин много. Так одним словом и не скажешь.

Большая площадка для игры в мяч располагалась в яме ниже уровнем, а напротив весь этот простор был увенчан высоким холмом с рукотворными террасами, которые и образовывали ту самую пирамиду, увиденную ими с дороги.

– Большой акрополь Тонины во всей красе! – провозгласил Александр.

– Что значит Тонина? Это название современное?

– У майя это царство называлось, скорее всего, Попо, так, во всяком случае, по надписям «эмблемный иероглиф» именует местных правителей – «кухуль ахав царства Попо», что означает «божественный правитель царства Попо».

– «Эмблемный иероглиф»?

– Да-да, титулатура в надписях: «божественный правитель такого-то царства». А название Тонина, – продолжал Саша, – на языке индейцев цельталь означает «дом из камня», однако один из мексиканских исследователей Тонины, Хуан Ядеун, считает, что здесь таится важный сакральный смысл – дом, то есть «место, где возвышаются строения из камня, прославляющие само время».

Они с благоговением приближались к этой потрясающей воображение конструкции.

– Смотри, этот акрополь служил церемониальным центром города. Здесь на семи террасах-платформах расположены дворцы, жилища знати и жрецов, а главное – тринадцать храмов.

– Тринадцать – священное число?

– Вот именно. У майя сложная космологическая система. Я, пожалуй, не очень в ней силен. Расскажу, как понимаю.

– Давай. Интересно же, – подстегнула девушка.

– В языческих верованиях Солнце всегда верховное божество или, во всяком случае, центральная фигура. Под его контролем ход времени. В его ведении и смена четырех времен года, и движение стихий, и течение вод, и сила ветров. Солнце определяет и стороны света на горизонте. И эти четыре направления присутствуют на каждом из трех уровней существования…

– Бр-р-р! Как это? – Марина, смеясь, замотала головой, сигнализируя непонимание.

– Под уровнями существования понимаются Небеса, Земная твердь и Подземный мир.

– А-а-а! Как интересно!

– Еще занимательней то, что на всех этих трех уровнях у Солнца имеется положение в каждой из четырех точек, то есть сторон света. Итого получается, что Солнце проходит по двенадцати точкам.

– Тогда храмов должно быть двенадцать?

– Да, но тринадцатый, венчающий эту пирамиду храм символизирует последнюю точку, кульминацию путешествия Солнца, там, где сходятся день и ночь, свет и тьма, небеса с землей и преисподняя, где жизнь и смерть сливаются в сновидении.

– Ух ты!

– Так вот эти тринадцать позиций Солнца, вероятно, и влекут за собой идею о тринадцати небесах в космосе и тринадцати божествах, управляющих календарем. Получается, здесь, в Тонине, мы видим космологическую пирамиду с тринадцатью храмами.

– Откуда ты такой умный? – изумилась Марина.

– Я умею читать, – улыбнулся Саша. – Вчера ознакомился со статьей того самого Ядеуна.

– А это не может быть совпадением? Ну, типа, хотели построить четырнадцать храмов и не успели, или четырнадцатый был, но рухнул. Неужели они думали о таких высоких вещах, когда строили?

– Я же сказал, что это церемониальный, то есть культовый, центр. Есть и еще одно подтверждение, что случайность не случайная. К тринадцатому храму через все семь уровней ведут двести шестьдесят ступеней! – торжественно объявил Беловежский, как раз когда они начали подъем.

– И что?

– Это совпадает с основным календарным циклом майя – Цолькином – 13 периодов по 20 дней, то есть 260 дней.

На ступеньках копошилась кучка мужчин и женщин в перчатках, сомбреро и с савочками.

– Археологи, что ль?

– Скорее всего, это рабочие, просто чистят лестницу от травы, – предположил Саша. – Опа! А вон и наши старые знакомые!

На первой террасе фотографировались вчерашние мексиканцы.

– Туристы, – облегченно вздохнула Марина.

– Конечно, а ты сомневалась? – хохотнул Александр.

Марине опять послышались издевательские нотки в его смешке, и вчерашняя обида готова уже была снова заползти в душу.

Но Беловежский отвлек ее от этих внутренних разборок:

– Какой план? Осматриваем тщательно уровень за уровнем или лезем сразу к Солнцу через 260 годовых дней?

– К Солнцу.

– К Солнцу!

Они стояли на самой вершине среди руин Храма Дымящегося зеркала. Вся долина Окосинго простерлась до самых гор, которые возникали и таяли на горизонте. Площадь городища оказалась своеобразным плато. Его украшали одинокие деревца и невысокие останки сооружений, либо топорщившиеся каменной кладкой, либо вспучившиеся нераскопанными холмиками. Основная масса туристов еще не добралась до Тонины столь ранним утром. И только две мелкие фигурки уже знакомых мексиканцев далеко внизу карабкались по ступенькам. По соседству с вершиной, чуть ниже, еще ниже, все ниже и ниже почерневшими каменными остовами, кое-где покрытыми травой или густой растительностью, кое-где даже приютившими одинокое дерево, гордо, будто памятник могуществу времени, дыбились развалины храмов, дворцов и других построек.

– Какая красота и величие! – выдохнула Марина – Действительно, здесь сейчас центр Вселенной. Когда же это построили?

– Заселение Тонины произошло еще с незапамятных времен, но ее возвышение начинается с VI века новой эры. Этот холм застраивали постепенно, менялся его облик со сменой концепций и функций, которые он выполнял. А к IX веку Тонина достигла своего наивысшего расцвета и мощи.

– Как же, в таком забытом богом месте? Мы так долго ехали, да еще по серпантину.

– Наоборот, Тонина имеет очень выгодное географическое и стратегическое положение, – возразил Беловежский. – Город примостился прямо на границе высокогорья и низменности, и к тому же на крайнем западе влияния майя. Это не рукотворная пирамида, а холм, который майя приспособили под культовые церемонии и на протяжении всего существования города застраивали ритуальными террасами, и получилась этакая священная гора.

Спускаясь, они внимательно изучали каждый уровень. Священная гора изобиловала изъеденными временем барельефами, скульптурами, стелами, алтарями. Особенно часто встречались изображения пленников. Их тут было множество. И служили они доказательством военной мощи Тонины и могущества ее правителей. Беловежский зависал возле надписей. Томина впитывала атмосферу и стремилась заарканить ее при помощи фотоаппарата, точно прикнопить булавкой бабочку.

Глава двадцать первая

Тонина. Инфрамундо

Металлический тент, покрытый пальмовыми листьями, защитил остатки гигантского штукового барельефа на скате кладки из небольших плоских камней, типичной для всех построек Тонины. На шестнадцать метров в длину и четыре метра в высоту раскинулось монументальное панно, точнее, то, что от него осталось. Очевидно, изначально оно представляло собой фриз из четырех частей, будто бы страниц огромного кодекса. «Страницы» отделялись одна от другой широкой полосой, похожей на ленту из перьев. Аналогичная широкая горизонтальная перьевая лента обрамляла весь барельеф по верху. На пересечении вертикальной и горизонтальной лент с насмешливой улыбкой взирал на происходящее череп в роскошном округлом плюмаже. Вероятно, когда-то их было три или четыре, однако полностью сохранился лишь один подобный персонаж. Более узкие ленты из перьев пересекали, словно перечеркивали, каждую из «страниц» по диагонали. Строго по центру на их пересечении снова в круглом богатом оперении были помещены перевернутые головы со свисающими вниз длинными волосами. Три головы сохранились хорошо, а четвертая лишь угадывалась на полностью утраченной первой слева «странице» фриза.

Фриз назывался «Стена четырех Солнц или четырех Эр». Барельеф призван был поведать некий миф о смене эр, и перьевые полосы отделяли его «страницы». Время пощадило только отдельные части панно, где разворачивалось активное, но трудно постигаемое действо. К тому же непосредственно перед стеной высилось, закрывая обзор изображений на фризе, непонятное нагромождение камней а-ля большой трехчастный диван или тройной каменный трон. Над этим каменным постаментом просматривалась лишь верхняя половина доминировавшего во всем полотне устрашающего существа. Череп с шевелюрой, ушами и зубами осклабился в жутковатой улыбке. Костлявая рука в перчатке выдавала в нем скелет. Однако упитанное туловище принадлежало скорее какому-то насекомому вроде гигантской мухи.

Беловежский долго молчал, будто онемел. Томина издала лишь невнятное междометие. Не было слов, чтобы выразить шок, вызванный первым взглядом на этот грандиозный фриз. Когда ступор прошел, Марина услышала, как Саша явственно чертыхнулся, упорно пытаясь примостить фотоаппарат, чтобы можно было запечатлеть хотя бы те части фриза, которые были доступны глазу. Весь отсек с «троном» и барельефом был огорожен металлической сеткой. Возмущенно что-то бормоча, Саша все-таки изловчился сделать несколько снимков, то просовывая объектив в сетку, то запрыгивая на соседнюю невысокую постройку в попытке охватить все изображение.

– Там еще что-то есть, да с текстами, – крикнул он Марине и отошел от фриза.

Томина рассеянно кивнула, поскольку все это время старательно вникала в смысл длинного и запутанного якобы пояснительного текста, чтобы разобраться хоть немножко в этом совершенно фантастическом полотне. Завершив чтение, она то запрыгивала на соседнее возвышение, как это делал Беловежский пять минут назад, то ходила вдоль ограждения, силясь разглядеть со всех сторон скрытые каменным постаментом фигуры.

Луч солнца дерзко просочился сквозь тент, осветил одну из перевернутых голов на фризе, оттолкнулся и ударил мне прямо в глаза, так что от неожиданности я невольно зажмурилась. Проморгавшись, я вдруг обнаружила себя прямо перед фризом возле каменного «трона» в пределах огороженного сеткой пространства. Подняв глаза, я обожглась о полный страданий взгляд одной из перевернутых голов. Конечно, это мне померещилось, ведь через мгновение я уже глядела в закрытые веки этого «поверженного Солнца», так назывались эти головы в описании фриза. Я осторожно шагнула в узкий коридор за «троном» и внимательно рассматривала сохранившиеся изображения. «Сейчас одним глазком гляну, что не видно снаружи, и буду выбираться отсюда», – подумала я, раз уж каким-то непонятным образом проникла в запретную зону, и посчитала, что за каменным постаментом меня не будет видно.

Я поравнялась со скелетообразным страшилищем. Его оскал почудился мне еще более издевательским. И даже послышалось, как он громко клацнул непомерными для черепа зубами. И зловеще сверкнул его огромный глаз. Меня парализовал первобытный страх. Я тупо уставилась на монстра. Отсюда было видно, что его вторая костлявая рука в перчатке держит за волосы отрубленную голову с безвольно открытым ртом и вывалившимся языком. Я невольно поежилась от отвращения.

– Не бойся! Это просто отзвук старинных мифов. Призраки, ушедшие в небытие, – раздался чей-то громкий голос, сопровождаемый легким гулким эхо.

Откуда он исходит, я уловить не могла. Казалось, говорит само скелетообразное чудовище.

– Кто это? – пролепетала я, спрашивая не то про скелет, не то про того, кому принадлежал вещавший неизвестно откуда голос.

– Это, несомненно, божество смерти.

– Череп с ушами и глазами? Волосы еще как-то можно понять. – Я немного отошла от испуга и попыталась даже придать некую ироничность своему тону.

– Бог потустороннего мира, бог смерти все видит и все слышит! – торжественно провозгласил «голос».

– Что означает вся эта стена? – Любопытство все больше брало верх над страхом.

– Теперь трудно точно сказать. Может быть, миф о четырех эрах, эрах творения, о четырех солнцах, поверженных Солнцах, и возвышении царства мертвых, подземного царства…

«Голос» на мгновение замолк.

– Или? – нетерпеливо поторопила я, угадав по интонации, что будет еще версия.

– Ха-ха-ха! – эхом прокатился хохот, отражаясь от стены, так что, казалось, все ее участники поддержали смеявшегося, даже страдающие головы. – А ты любознательна! Недаром ты здесь очутилась. Может быть, миф о двух божественных близнецах и их борьбе с владыками преисподней.

Я огляделась: «голос» как будто слышался откуда-то сзади.

– О двух близнецах? – переспросила я, чтобы уловить его источник.

– Приблизься к правому краю стены. Перед тобой фигура в странной позе. Это один из близнецов – Шбаланке[44].

Я повиновалась, неохотно выйдя из укрытия, в надежде, что и собеседник наконец явит себя. На сохранившейся нижней части правой «страницы» панно был изображен человек, как будто приземляющийся ничком и опирающийся на правую руку и левую ногу. Вокруг него фигуры, и изо рта у него изрыгались стилизованные под завитки не то языки пламени, не то клубы дыма.

– Были у великих Прародителей Шпийакока и Шмукане сыновья Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу, – снова заговорил «голос». – Однажды, играя в мяч, не на шутку прогневили они владык «места ужаса», Шибальбы.

И повелели владыки братьям спуститься к ним в преисподнюю и погубили их обоих.

Отрезанную голову Хун-Хун-Ахпу повесили владыки Шибальбы на бесплодное дерево возле дороги.

Наутро же покрылось дерево плодами.

Строго-настрого запрещено было сбивать плоды обитателям Шибальбы.

Однако проходила мимо дерева дочь одного из владык, девушка по имени Шкик, и привлекли ее необычные плоды.

И тогда услышала она голос Хун-Хун-Ахпу, возвестивший, что на дереве и не плоды вовсе, а черепа.

Из жалости протянула руку Шкик к вещавшему, и капля слюны скатилась ей в ладонь.

И вновь послышался голос Хун-Хун-Ахпу: «Во влаге моей даровал я тебе потомство».

И девушка зачала.

– И тут непорочное зачатие, – усмехнулась я.

Не обратив внимания на мое замечание, «голос» продолжал:

– Хитростью и с помощью божеств-создателей ускользнула Шкик от расправы владык Шибальбы.

И выбралась наверх, где и родила она двух божественных близнецов.

И звали их Хун-Ахпу и Шбаланке.

И росли они озорными, вплоть до хулиганства, и хитрыми, вплоть до коварства, мальчуганами.

Обожали они стрелять из выдувных трубок и достигли в этом особого мастерства.

Однажды разыскали они каучуковый мяч, тщательно спрятанный их бабушкой, Прародительницей Шмукане, дабы не постигла ее внуков участь несчастных ее сыновей.

И затеяли громкую игру в мяч, чем вновь прогневали владык Шибальбы.

И, подобно своим отцу и дяде, были призваны в подземное царство.

«Голос» замолчал, как будто наблюдая, не угас ли мой интерес к рассказу.

– Что же дальше? – встрепенулась я через минуту.

– Так же, как когда-то их отец, спускаются братья в Шибальбу по крутым ступенькам.

Преодолевают они извилистую реку в узком ущелье. Преодолевают они изменчивую реку среди колючих тыквенных деревьев.

На своих выдувных трубках переправляются они через реку крови и реку гноя.

Благодаря москиту выведывают они, как прозываются все одиннадцать владык Шибальбы, и тем самым справляются с одним из испытаний.

И наотрез отказываются они сесть на раскаленный камень, который владыки, желая их погибели, представляют им как скамейку.

– Находчивые ребята! – восхитилась я. – На этом препятствия закончились?

– Отнюдь. Все только начинается. Повелели близнецам провести ночь в Доме мрака, дабы сожгли они выданные им лучины.

Но красные перья попугая обманули владык Шибальбы, и лучины остаются нетронутыми, а братья ж. ивы. ми.

Не удается владыкам расправиться с братьями и в фальшивой игре в мяч.

Верную гибель уготовили им владыки, отправляя их на ночь в Дом ножей.

И уже торжествуют свою победу над близнецами, ибо невозможно увернуться от смертоносных лезвий.

Однако Хун-Ахпу и Шбаланке договариваются с ножами, посулив им мясо всех животных мира.

И недвижимы остаются ножи на протяжении всей ночи.

Я медленно, как во сне, продвигалась вдоль стены с барельефом и, как зачарованная, внимала этому эхоподобному голосу, доносившемуся неведомо откуда и отовсюду.

– Не погубят близнецов ни в Доме холода, ни в Доме ягуаров…

Прямо над жабо из оперения с перевернутой головой угадывалась голова ягуара. Это можно было предположить по прорисованным круглым пятнам. Я кивнула, скользнув взглядом по этому изображению. Облокотившись на каменный «трон», я уставилась на барельеф в правом треугольнике второй «страницы» монументального полотна.

– Но в Доме пламени всепоглощающий огонь не нанесет им вреда.

Последнюю надежду лелеяли владыки Шибальбы.

И уготована близнецам ночь в Доме летучих мышей.

А обитает в нем зловещее чудовище Камасоц в облике летучей мыши.

Острый нож, настоящее орудие убийства, таков был нос у этого монстра.

Нещадно расправлялся он с каждым, кто вторгался в его обиталище.

Но Хун-Ахпу и Шбаланке устроились на ночлег в своих выдувных трубках.

И ни Камасоц, ни верные ему летучие мыши никак не могут добраться до братьев.

Эти слова рассказчик произнес особенно высокопарно и затих.

– Это, наверно, один из близнецов здесь изображен? – Я воспользовалась паузой и указала на неплохо сохранившуюся фигуру лежащего человека. – Ой, а здесь выше ноги второго, и он тоже лежит, – почти радостно добавила я, но тут же охнула и умолкла.

Я уперлась взглядом в какое-то фантастическое чудовище, по виду насекомоподобное, хотя это мог быть кто угодно. Это был явно хищник с огромными клыками и острым саблевидным хоботом.

Снова зазвучал «голос»:

– Решают перехитрить близнецов летучие мыши и, прекратив возню, затаиться до окончания ночи.

Стих шелест крыльев, улеглась суета летучих мышей.

И братья думают, что светает, и значит, опасность миновала.

А лежа в своих выдувных трубках, они не могут понять, наступило ли утро.

И тогда вызывается Хун-Ахпу выглянуть и узнать, наступило ли утро.

И в то же мгновение Камасоц отсекает ему голову.

– Это он, Камасоц? – в волнении спросила я, не сводя глаз с ужасного чудовища.

– Как знать. Возможно. Но, возможно, это другой миф.

– Но все так похоже, – прошептала я, – хотя… Что же дальше? Они погибнут оба?

– Вовсю торжествуют уже владыки Шибальбы.

И вывешивают отрубленную голову Хун-Ахпу на всеобщее обозрение на площадке для игры в мяч.

– А Шбаланке? Он ведь жив? – Я не на шутку разволновалась.

– Остался Шбаланке рядом с телом своего погибшего брата, в то же время и оплакивает его и действует.

И приходят к нему на помощь мудрецы с небес.

Даже сам бог Хуракан, Сердце Небес, наблюдает за всем происходящим.

Из черепахи изготавливают новую голову Хун-Ахпу.

Размахом огромных крыльев скрывает Коршун наступление зари и затемняет небо.

Так у Шбаланке и его помощников получается больше времени, чтобы лучше подготовиться.

Ведь на рассвете должны братья явиться и продолжить игру в мяч с владыками Шибальбы.

И последние наставления дает Шбаланке Кролику, договариваясь с ним о чем-то, никому не ведомом.

Насмехаются владыки Шибальбы над близнецами, заставляют Шбаланке сбить голову с брата своего Хун-Ахпу.

Не обидится Шбаланке, ибо знает, что головой служит черепаха.

И наносят наконец владыки Шибальбы решающий удар.

Но неожиданно на поле выскакивает Кролик и, схватив мяч, бежит прочь.

Догонять его бросаются владыки Шибальбы, а за ними и все ее обитатели.

И воспользовался суматохой Шбаланке.

Он снимает со стены настоящую голову Хун-Ахпу и немедленно надевает ее на брата своего.

А на место, где висела она, вешает голову из черепахи.

И снова вместе братья-близнецы.

А в том и была их сила.

Счастливые, они вновь обыграют владык Шибальбы.

Тем временем я с содроганием еще раз осмотрела скелетообразного божка смерти и в ужасе застыла перед новым персонажем. С ним я познакомилась впервые: из-за сетки и каменного постамента он не просматривался вовсе. Это была огромная крыса, стоявшая на задних лапах. В передних же она держала какой-то мешок, внутри которого чудились очертания головы.

– Это вряд ли Кролик, – с сомнением рассуждала я.

– Вряд ли Кролик, – эхом отозвался «голос».

– Тогда кто это?

– Но, возможно, это другой миф, – ответствовал «голос». – Возможно, это другой миф, – сам себе эхом отозвался «голос».

– Здесь столько утрачено, – с сожалением протянула я. – Понять трудно. Но многое похоже.

«Голос» молчал. И я было подумала, что очередной сеанс сумасшествия окончен, но все же вслух задала вопрос:

– В чем же мораль сего мифа про близнецов?

– Это далеко не вся история.

Отомстили сполна потом близнецы за отца своего и дядю.

Хитростью расправились они с двумя главными владыками Шибальбы, виновными в их преследовании.

И остальным владыкам пригрозили братья уничтожением.

Бросились к ногам их обитатели Шибальбы и начали каяться.

И признали вину свою и перед ними и перед Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу.

И вынесли Хун-Ахпу и Шбаланке свой приговор обитателям Шибальбы.

Отделена стала отныне власть Подземного мира от Небес и Земли.

И это дало возможность заселить Землю обычными людьми, простыми смертными.

Это ознаменовало победу Света над Тьмой, Жизни над Смертью.

А божественные близнецы вознеслись на Небеса.

И было дано Солнце Хун-Ахпу.

И была дана Луна Шбаланке.

И осветился тогда Небесный свод!

И осветилась тогда Земная Твердь!

Последние фразы «голос» произнес громче и с особенной торжественностью, и отзвук еще долго звенел заключительным аккордом. Я ждала продолжения. Меня терзали вопросы, но я догадалась, что «голос» ушел.

Смущенно озираясь, Марина протиснулась за «троном» к правому краю фриза. Там каменная кладка образовывала угол и граничила с сеткой, и она надеялась, что сможет по камням выбраться из-за загородки. Неожиданно она заметила металлическую калитку как раз в том месте, куда направлялась. Калитка была приоткрыта. Она не замедлила осторожно пробраться наружу. Вдруг сердце ее бешено заколотилось. Чуть поодаль стоял мужчина в форме работника археологической зоны, наверняка призванного следить, чтобы посетители ничего не нарушали. Он, к счастью, отвернулся и, скорее всего, не видел, как Марина покидала огороженную территорию.

Лучший способ защиты, как известно, нападение, и она решительно двинулась к «охраннику», чтобы задать ему свои накопившиеся вопросы. Например, почему такое явное прославление смерти наблюдается в этом фризе и вообще во всем этом комплексе. Он улыбнулся и с готовностью человека, которому не с кем общаться, заговорил:

– Величие правителей майя зависело от их побед в военных походах. Пленных затем приносили в жертву божествам подземного мира. Особенно ценились поверженные правители враждебных царств. Считалось, что в жилах правителей течет божественная кровь, а ее предпочитали боги. Значит, чем больше жертв будет принесено богам смерти, тем могущественней правители города-государства…

– Ах, вот ты где! – прервал «охранника» подошедший Беловежский. – Добрый день! Извините, что прервал. Вы фриз обсуждаете? А когда это было создано?

– Этот барельеф создан в эпоху наивысшего могущества Тонины. Как раз тогда ее правители одержали решительную победу над правителями великого Паленке, после чего те не смогли оправиться. А Тонина фактически приобрела роль главной державы империи майя. К концу девятого века многие великие города-государства клонились к упадку, – продолжил свой рассказ «охранник».

Его голос показался Марине знакомым. Чем больше он говорил, тем больше она убеждалась, что именно этот голос поведал ей миф о близнецах. Только сейчас он звучал более обыденно, более плоско, без эха и пафоса.

– В подтверждение особого значения подземного царства в последний период существования Тонины вы можете увидеть здесь и Храм Монструо де ла Тьерра[45], охраняющего вход в Инфрамундо[46]. А на одной из нижних террас – лабиринт Дворца Инфрамундо. Впрочем, может, вы уже там побывали?

– Нет еще. Мы как раз туда направляемся, – поспешил заверить Александр и тронул Марину за локоть, будто слегка подтолкнул.

Они поблагодарили «охранника», откланялись и продолжили спуск.

– Где ты была? – Беловежский тут же набросился на Марину. – Как ты попала за ограждение?

Томина попыталась инсценировать невинность. У нее не было желания рассказывать ему о своем приключении, или видении, или, точнее, «слуховой галлюцинации». Она предвидела, что это снова вызовет шквал насмешек и неприятие с его стороны.

– Не ври. Я все видел. Я видел, как этот тип открыл калитку и вскоре ты оттуда вышла. Что ты там делала? Что вообще вы там делали?

– Ты что, сдурел совсем? – Марина захлебнулась от негодования. – Раз так… Это вообще не твое дело. Ничего я тебе не расскажу.

– Только не зови потом на помощь в случае чего, – буркнул Саша.

Благородное возмущение кипело в Марине так, что она горела желанием просто взять повернуться и уйти. Только куда тут уйдешь с пирамиды? Тогда просто не идти с ним рядом.

«Кто ты такой, чтобы я отчитывалась перед тобой? Ненавижу!» – думала она в сердцах, но в то же время в глубине души ей не терпелось поделиться услышанным, обсудить и сам миф, и его уместность на этом фризе, и причастность самого фриза к Тонине.

– Так и будешь дуться? – полусердито-полупримирительно спросил Александр.

– Я и не дуюсь, – как можно безразличней проговорила девушка.

– Вот и хорошо. Ты можешь мне ничего не говорить. А мне есть что рассказать. И я молчать не буду.

– Я вся внимание, – нарочито вежливо сказала Марина.

– Я осматривал этот уровень. И вдруг появились эти двое, ну, вчерашние. Возле Храма Монструо де ла Тьерра, помнишь?

– Это такой гротик с прической и каменным мячиком внутри? – Марина немного оживилась.

– Да-да, он самый. Только это не гротик, а пасть монстра, вход в подземный мир, и не мячик, а поглощенное солнце, видимо, из той же серии поверженных солнц, – поправил Беловежский. – Но это сейчас не столь важно.

– И что?

– Я стал наблюдать за ними. Они вроде тебя проникли прямо за нехитрое ограждение прямо в грот, то есть прямо в пасть к этому монстру. Один из них, тот, что пониже и постарше, вынул нож.

Марина ойкнула.

– Он постоянно что-то бормотал, но я не слышал: далеко стоял. Второй, что повыше и помоложе, протянул к нему руки… – Саша сделал паузу. – И тот, первый, поколдовал ножом сначала над его руками, а потом полоснул по пальцам и отошел.

Марина зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть и не помешать рассказу.

– Второй руки простер прямо над поверженным солнцем, тем каменным мячом, как ты выразилась, и с рук его на камень обильно капала кровь. А первый продолжал что-то беспрерывно вещать. Вскоре он обнял того, раненого, как родного.

Саша замолчал.

– А дальше? – подстегнула девушка.

– А дальше ничего. Они огляделись, перелезли обратно и пошли гулять, как ни в чем не бывало.

– Подозрительные типы, я же сразу сказала.

– Пожалуй. Я вот что подумал, – медленно, словно размышляя, заговорил Александр, – что это действо напоминало какой-то ритуал.

– Майяский?

– Не исключено. Майя любили кровопусканием заниматься. Может, они из какой-нибудь религиозной группы, соблюдающей обряды майя? Вид у них вполне индейский.

– А за кем они могут следить?

– Да за кем угодно. Это, возможно, и не связано с их верованиями.

– Вряд ли. Я помню, этот старший сказал: «Нам это знать не положено». А положено, дескать, тем, кто выше.

– Тогда точно, скорее всего, они из секты со своей иерархией. Кстати, это мог быть обряд посвящения в какой-нибудь более высокий уровень.

– Ты прав. Этот помоложе еще спросил: «Выше, чем ты?» Значит, он ниже рангом, – рассуждала Марина. Она не могла понять, успокоило ее это объяснение или, наоборот, еще больше взволновало.

Саша неожиданно предложил:

– Давай и ты теперь про себя расскажешь?

Томина вздохнула и неохотно начала:

– Я не знаю, как я попала за ограду. Я очнулась уже внутри. Честное слово!

Беловежский промолчал. Она приободрилась и вкратце изложила, как некий «голос» поведал ей легенду о борьбе божественных близнецов с владыками Шибальбы.

Александр с минуту никак не реагировал, но потом его прорвало:

– Опять за свое! Опять фантазии, сказки, чудеса, видения! Да что ты за человек такой? Вроде умная, образованная девушка. Тьфу!

– Я так и знала, – огорченно и устало прошептала Марина и уже громко и эмоционально добавила: – Поэтому и не хотела говорить. А знаешь что? Думай, что хочешь! Ты мне не брат, не сват, ты мне вообще никто, так, попутчик! И мне наплевать, что ты обо мне думаешь!

Они как раз подошли к стоявшей прямо на ступеньках на одной из нижних террас стеле, монументу какого-то правителя, которая давно манила Беловежского. Каждый из них призвал царя в свидетели. Они стояли друг напротив друга, опершись с разных сторон ему на плечи, и произносили свои гневные речи. Говоря свою тираду, Томина невольно наблюдала за выражением Сашиного лица. Ей показалось, что он слегка поморщился, когда она назвала его просто попутчиком.

– Ты права, мы попутчики, – мрачно констатировал он, достал фотоаппарат и стал старательно снимать иероглифы, изобиловавшие на монументе.

Марина отошла в сторону, утомленно опустилась прямо на ступеньки и пыталась успокоиться, обозревая пейзаж.

– Пойдем, – через какое-то время Саша вывел ее из задумчивости.

Они продолжили спуск и изучение оставшихся уровней пирамиды.

– И вообще, – вдруг начал Беловежский, – это не похоже на миф о близнецах.

– Почему? – машинально спросила Марина.

– Не знаю. Там много непонятного. Некоторые ученые считают, что существа, которые там выложены, это духи-двойники правителей Тонины.

– Что еще за двойники?

– Те, кто действует за них в потустороннем мире.

Марина пожала плечами:

– Вопросов много, но легенда про близнецов, по-моему, там просматривается. Тебя рядом не было, а ведь ты мог прочитать иероглифы.

– Это не так просто, как ты думаешь, – задумчиво возразил Саша.

Они приблизились к Дворцу Инфрамундо, заманивавшему всех в свой темный лабиринт. Каменная постройка имела три арочных входа. И Марина, все еще не оправившаяся от обиды, нарочно вошла в другую дверь. Она блуждала в полной темноте по узкому коридору, так что иногда упиралась в стену, не понимая, где свернуть. Изредка в стене светилось маленькое крестовидное окошечко, через которое, вероятно, небесный свет проникал в глубины подземного мира. Зеленый, залитый солнцем мир за окошком резко контрастировал с гнетущим мраком преисподней, вызывая невольное сравнение между миром света и миром тьмы.

Ни разу не столкнувшись с Беловежским, она уже начала волноваться, но упрямо бродила одна. Внезапно где-то совсем рядом послышался шорох, кто-то явственно охнул и вскрикнул. Поглощенная мраком, она стояла в оцепенении и слушала громкие, учащенные от страха удары своего сердца.

Глава двадцать вторая

Окосинго

– Упрямая девчонка, – пробормотал Беловежский, осознав, что Томина нырнула в другой вход в лабиринт. – Ну и черт с тобой! Выбирайся сама, как хочешь.

Он освещал себе путь фонариком в телефоне, деловито фотографировал коридоры, своды с типично майяской кладкой, когда выдвинутые наполовину камни в результате сходились наверху, образуя ступенчатую арку. Маленькие окошечки в форме креста привлекли его особое внимание. Засняв их со вспышкой, он сумел оценить немалую толщину стены. Чтобы лучше запечатлеть очередной изгиб лабиринта, Александр попятился, выбирая удобный ракурс, и вдруг наткнулся на что-то мягкое. Он повернулся, слегка охнул и, осветив неожиданное препятствие, невольно вскрикнул. На полу лежал без движения человек. Лицо и руки его были в крови.

– Марина-а-а! – заорал было Саша, но тут же пожалел: вдруг убийца где-то рядом?

Томина возникла сразу, вынырнула из-за поворота, который он минуту назад фотографировал.

– Смотри, – на всякий случай зашептал Саша. – По-моему, это тот мексиканец, что помоложе.

– Он жив? – еле выдохнула девушка в ужасе.

Саша наклонился и услышал явственное дыхание мексиканца. Они облегченно вздохнули.

– Это, наверно, тот с ножом все же пытался с ним расправиться, – предположила Марина.

– Возможно.

– Надо поискать помощь, – сказала Марина. – Ты побудь с ним, а я сбегаю к охранникам. Это рядом.

– Страшно отпускать тебя одну, но и оставлять одну здесь, в темном каменном мешке, тем более страшно.

– Спасибо за заботу! Я не беспомощная маленькая девочка, – едко произнесла Марина и скрылась за поворотом.

– Как знать, – пробормотал Александр.

Он потрепал лежавшего по плечу. Тот слегка шевельнулся. Намочив салфетку, Саша протер ему лоб. Тот открыл глаза.

– Сеньор! Что с вами?

– Не знаю, – пролепетал потерпевший.

– Вы можете встать?

– Попробую.

Он затряс головой и, опираясь на Сашу, поднялся. Послышались шаги, и через мгновение, освещая путь, появилась Марина в сопровождении второго мексиканца.

Саша вопросительно взглянул на девушку и по-русски одними губами прошелестел:

– Он? Почему?

Та пожала плечами и заговорщически зашептала:

– Он сам спросил меня, когда я вышла, не видела ли я его друга.

Саша кивнул.

Мексиканец кинулся к приятелю:

– Что с тобой? Я там стою тебя жду. Я давно вышел отсюда.

– Видимо, от духоты и гнетущей темноты кровь пошла носом. Это со мной бывает. Закружилась голова. Я только помню, как оперся о стену. Наверно, потерял сознание, – чуть задыхаясь, заговорил потерпевший.

– Скорее на воздух, – поторопил Саша.

Старший обхватил приятеля за плечи, бережно повел к выходу и тихо проговорил:

– Inframundo es siempre una gran prueba[47].

Беловежский и Томина переглянулись. Уже на воздухе они предложили мексиканцам помощь. Те отказались, заверив, что теперь все в порядке. Второй подошел к Беловежскому со словами особой благодарности и обещанием в свою очередь прийти на помощь.

– Тогда удачи вам! А нам пора ехать, – простился Саша.

– Да и нам пора, – улыбнулся старший. – Мы хотели еще успеть на водопады Агуа-Асуль. Вы не бывали еще на этих водопадах?

– Нет, – откликнулась Марина. – Это, наверно, красиво?

– Это потрясающе красиво! Не пожалеете. К тому же это здесь совсем недалеко, по дороге на Паленке.

– О, это нам по пути, – обрадовался Саша. – Спасибо за совет!

– Все-таки странные типы, – говорила Марина, пока они шли к машине.

– Пожалуй. – Александр глянул на часы. – Одиннадцать. Давай перекусим в Окосинго. И дальше в путь!

– И заскочим в интернет-кафе, – добавила Марина, – если оно тут есть.

– Даже в Коиштлауаке имеется интернет-кафе, а Окосинго все-таки город.

– Отлично. А потом в Агуа-Асуль.

– Время потеряем.

– А я приехала смотреть Мексику, причем не только древние каменюки, но и ее уникальную природу.

– Согласен. Я тоже, – быстро сдался Саша.

– Кстати, зачем ты этим мексам сказал, что мы едем в Паленке?

– Разве я сказал? Я сказал, что Агуа-Асуль нам по пути, это во-первых. А во-вторых, мы едем не в Паленке, а в Бонампак и Йашчилан, забыла? Паленке – послезавтра, когда туда стечется цвет майянистики: приедут Тоха с Аней.

– С какой еще Аней?

Александр слегка ухмыльнулся, глядя на собеседницу. Она уже довольно долго пребывала не в духе, и сейчас ему почудилось, что на лице ее отразилась еще большая досада.

«Что это, ревность? – с надеждой размышлял он. – Или она просто продолжает дуться?»

А вслух ответил:

– Я же тебе говорил, что Аня Львова – майянист из центра эпиграфики.

– А-а, ну да, – как можно более равнодушно пробормотала Томина.

– Поедем в Агуа-Асуль. Главное, засветло добраться до Бонампака, – нарочито задорно провозгласил Беловежский.

– Смотри, наши старые знакомые! – воскликнула Томина, указав на остановившуюся рядом на светофоре машину.

Ее пассажиры тоже их заметили и приветливо помахали в окошко.

На развилке в Окосинго мексиканцы ушли налево, а Марина, следуя указателю на Паленке, свернула направо и издала возглас облегчения:

– Уф-ф-ф! Не нас пасут.

– Да на что мы им сдались? – чуть раздраженно буркнул Беловежский. – Ты хотела интернет. Тормози.

На узкой улочке, что почти вертикально карабкалась вверх вдоль невысоких обшарпанных строений, они удачно припарковались прямо возле застекленной двери с вывеской, гордо предлагавшей интернет-услуги.

– Ты утром говорила с этим твоим археологом. Как, говоришь, зовут русского друга Ветрова? – уточнил Александр.

– Странное какое-то имя. Николас Вистроу, – откликнулась Марина.

– Думаю, искажено испанским прононсом.

– Безусловно.

Марина углубилась в разбор заметок, которые она отправляла Гурову. Саша решил напрямую связаться по Скайпу со своим научником:

– Андрей Михайлович, Окосинго на связи.

– Эка вас занесло, приятель, – чуть насмешливо, с долей преподского превосходства приветствовал его Танеев. – Загорел, зарос, заматерел.

Изображение сильно отставало от голоса, и это сначала развлекало Сашу, потом отвлекало и начало бесить.

– Андрей Михалыч, связь плохая, а разговор важный. Вы уже налюбовались мной. Я отключу видео.

– Валяй! Я наслышан о твоем интересе к «сосуду Ветрова». На твоем месте, осуществляя подобную поездку, я бы, возможно, тоже соблазнился поиском концов этой странной истории. Хотя это полное безумие…

– Антон сказал, вы считаете…

– Да, кто-то еще давно упоминал, что есть сведения: ваза не украдена, а спрятана… Иными словами, я слыхал, как кто-то видал, как барин едал.

– Да уж, – грустно засмеялся Александр.

Он краем глаза с удовольствием отметил, что Марина отвлеклась от своего занятия и пытается прислушаться к его разговору.

– К сожалению, да, на таком примерно уровне, – согласился Танеев. – Но если принять это за точку отсчета, то отсюда можно плясать, по крайней мере, попробовать развить эту линию.

– Возможно, у нас есть зацепка. Самого Ветрова по Мексике возил археолог Леонардо Гарсия. Моя попутчица знакома с ним лично. От него и узнала эту печальную историю. По его словам, он довез коллекционера до Тулума и сдал с рук на руки другу Ветрова, русскому археологу со странным именем Николас Вистроу, полагаю, искаженным испанским произношением.

– Без сомнения. В интернете смотрели?

– Пока нет, но подозреваю, в таком варианте мы вряд ли найдем его.

– Пожалуй. Ясно, что это Николай. Хорошо, что мы знаем, что он археолог. Впрочем, за давностью лет он мог сменить род занятий. Ладно, я понял, это зацепка. Я поищу этого человека.

– Да, но пока мы не выяснили, кто это, что мы можем предпринять? Где он мог спрятать вазу?

– Надо рассуждать, исходя из того, что мы знаем: его маршрут, что происходило в пути…

– Да-да, моя попутчица подробно записала все это со слов Леонардо Гарсии. Она журналистка.

– Только пусть не вздумает публиковать эту информацию, – обеспокоился Танеев.

– Ни в коем случае. Она все понимает.

– Кстати, о журналистах. Надо поднять прессу тех лет, когда все это случилось, как мексиканскую, так и нашу. Российские СМИ наверняка не прошли мимо такого дела. Очень уж странное, с одной стороны, а другой – жареная такая история: загадочная смерть олигарха в какой-то неведомой Мексике.

– Я думал об этом. Беда в том, что мы в основном в пути и редко имеем общение с интернетом. Сейчас поищу, пока мы в интернет-кафе.

– Давай, ты ищи у мексов, а я посмотрю Россию. Минут через пятнадцать созвон, лады?

– Договорились. Спасибо!

Беловежский вышел из Скайпа и многозначительно посмотрел на Томину. Он был уверен, что она все слышала, и не ошибся. Она кивнула, будто отвечая на его беззвучную реплику: «Ты слышала?» – и произнесла:

– Саш, ты пока ройся в интернете, а я как раз отправила материал начоду и сейчас попробую с ним созвониться по Скайпу. Он же журналист. Может, он что-то знает. Или сможет узнать по своим каналам. К тому же именно он поручил Леонардо Гарсии опекать меня. Надо узнать, откуда они знакомы.

Беловежский погрузился в дебри интернетных поисковиков, вводя ключевые слова «убийство русского коллекционера», «смерть Ветрова» и все в таком духе. Тоннами шли пустые ссылки, реагируя на «убийство» и «смерть».

А рядом он слышал долгие мелодичные призывные гудки, которыми Скайп вызывал собеседника, и гулкий, словно падение в пропасть, отнимающий всякую надежду звук сброса. Гуров явно не был доступен для общения с Томиной.

Александр столь же безуспешно перебирал бесполезные ссылки. Он уже было отчаялся, но попробовал добавить слово «наркодилеры», памятуя, что именно на них повесили эту смерть. Пролистав несколько новых ссылок, он остолбенел, прочитав: «Смерть русского наркобарона». Он кликнул на ссылку. Открылась небольшая заметка в какой-то мексиканской газетенке. Ее суть сводилась к тому, что в Четумале найдено тело российского наркобарона, что убийство его явно представляет собой разборку в мире наркодельцов. Иными, словами, «братки что-то не поделили, пусть сами разбираются». Ни слова о том, что он коллекционер древностей, зачем приехал, где и с кем путешествовал, куда направлялся. Но ведь те, к кому он ехал, знали, кто он на самом деле.

«Трусы!» – в сердцах подумал Саша и вызвал Танеева.

Будто оборвалось, ухнуло в преисподнюю сердце, прозвучал сигнал сброса звонка. В ответ выскочило сообщение: «Саш, говорить не могу. Ничего пока не нашел. И как это ты меня вовлек в такую безумную затею? Ладно, если что найду, напишу тебе эсэмэс и сообщу инфу Антону. До связи! Удачи! Аккуратней там в пути!»

– Что, не дозвонилась? – зачем-то спросил он погруженную в невеселые думы попутчицу.

Томина огорченно кивнула.

– И я нет. А у мексов нашел возмутительную чушь.

И Саша пересказал в двух словах мексиканскую заметку.

– Кстати, не исключено, что он-таки погиб из-за наркотиков, – предположила Марина, – в смысле, от рук наркодельцов. Видел что-нибудь, попал куда-то не вовремя…

– Не вяжется. Кто тогда его преследовал и почему?

– А не может это оказаться не связанным одно с другим?

– Наверно, может. Хотя очень сомнительно. И все же возмутительно, что они окрестили его наркобароном.

– Не удивительно. Следствие зашло в тупик. И чтобы не разбираться в этом запутанном деле, проще было списать это на внутренние разборки дельцов.

– Ну да, типа, собаке собачья смерть, – с горечью проговорил Саша. – Ладно, надо ехать. Может, мы перекусим с видом на водопад, а не в этом захолустном городишке? Тем более что нам уже однажды не удалось перекусить с видом на океан.

– Поедем.

* * *

– ¡Hola!

– Тата!

– Докладывай, Педро.

– Наши люди вступили с русскими в контакт.

– ¡Puta madre![48] Надо сменить эхекуторов[49]. Где сейчас русские? Куда едут? Есть следы «васихи»?

– По «васихе» новостей пока нет. Они едут в Паленке. Но эхекуторы направили их в Агуа-Асуль, сказав, что и сами туда едут.

– Ладно. Это последняя их встреча. Дальше будет подозрительно.

– Что делаем?

– Пришлите новых эхекуторов в Агуа-Асуль. Немедленно!

– Вас понял!

Глава двадцать третья

Агуа-Асуль

– Что с погодой? Здесь бывает дождь? – изумилась Томина, когда крупные капли начали сыпаться все быстрее на лобовое стекло.

– Конечно, бывает, – откликнулся Беловежский. – В целом сейчас не сезон, но иной раз налетит тучка.

Однако тучка не налетела, а наползла, расползлась и надавила на горную трассу, по которой они следовали. Начинавшийся как тропический ливень с бурным, но непродолжительным потоком воды с небес, дождь превратился в нудную данность. Горный серпантин, да еще мокрый горный серпантин. От напряжения оба молчали. Чтобы тишина не оглушала, Саша поставил диск с рок-музыкой:

– Будет нас бодрить.

– Угу! – односложно согласилась Марина.

Пассажи рока с элементами джаза ритмически ложились на бесчисленные крутые виражи. Кульминация музыкальной пьесы – тревожное джазовое соло на скрипке с изломанным рисунком ритма – пришлась на участок дороги с отвратительным покрытием и отсутствием разметки. И все бы ничего. Но дорога пролегла по самому эпицентру тучи. Сначала это напоминало легкий туман, размывший очертания окружающего мира. Но туман густел. Размытость превратилась в стертость и невидимость. Еле-еле различим кусок асфальта прямо перед машиной. Ориентироваться, куда ведет дорога, можно было только по белой линии разметки, если она наличествовала. Чаще же разметка съедалась плохим асфальтом, и изгибы шоссе практически не просматривались. Ехать пришлось просто вслепую, будто бы колесами нащупывая каждый следующий сантиметр пути. Настроение безысходности нагнеталось нескончаемостью тумана и озвучивалось паническими музыкальными интонациями.

– Жесть! – всхлипнула Марина.

На территорию заповедника «Водопады Агуа-Асуль» въезжали все еще под дождем. Надежды посмотреть каскады в солнечную погоду не оправдались. Скопление автобусов и машин на стоянке свидетельствовало о популярности этой достопримечательности.

– Не повезло вам. Из-за дождя вода в реке совсем не голубая, – посетовал продавец билетов.

Небольшой дождь не мог их напугать, и они сразу направились к реке, которая призывно отливала серебром, прячась за растительностью. Перед ними предстала небольшая голубая лагуна, место, специально отведенное для купальщиков, о чем доложило висевшее тут же объявление. И несколько смельчаков плескались под дождем.

– Небо немного просветлело. Может, дождь все же кончится, – протянула Марина.

– Давай сначала пообедаем, – предложил Александр. – Во-первых, перефразируя известное высказывание, голодное брюхо к созерцанию глухо. Во-вторых, глядишь, за это время дождь-то и уймется.

Они устроились в одной из ближайших кафешек, что в изобилии были понатыканы вдоль основной туристической тропы. Маленький ресторанчик, явно семейный бизнес, уютно, по-домашнему оформленный, представлял собой террасу, примостившуюся под крышей из пальмовых листьев. Не занятые в обслуживании туристов члены семейства, дети и бабушки, тут же на диванчике прильнули к телевизору, прикованные к сериалу. Развешенные вокруг экраны позволяли и посетителям при желании наблюдать за мексиканскими страстями.

Саша с Мариной заняли столик, покрытый традиционной мексиканской тяжелой разноцветной скатертью, и изучали меню. Отсюда открывался прекрасный вид: за прибрежными зарослями маячил один из каскадов Агуа-Асуль. Приветливый официант – он же, по всей вероятности, хозяин – с готовностью помогал им разбираться в тонкостях местной кухни.

– Такос – прекрасный выбор, – говорил он. – У нас есть несколько видов такос. Можете попробовать любой, а можете – разные.

– Такос – объедение. Бери такос, Марин, не пожалеешь, – со знанием дела наставлял Беловежский.

Внезапно что-то крупное и темное пролетело сверху и хлестко шлепнулось на пол. С запоздалым удивлением Саша оцепенел. К счастью, Марина беседовала с официантом и не успела толком оценить всю прелесть ситуации. Саша же проникся ею сполна, ибо через секунду осознал, что с потолка только что почти на него, чудом проскочив буквально в паре сантиметров, упала крыса. Упала и проворно скрылась с глаз долой.

– Что это было? – Марина наконец заметила Сашино крайнее изумление.

– Крыса.

– Крыса? – И Марина вопросительно взглянула на мило улыбавшегося хозяина.

– Крыса, – хладнокровно подтвердил тот и с такой же готовностью, как две минуты назад разъяснял меню, пояснил: – Крысам нравится жить в пальмовых листьях, они там часто прячутся.

– Ах вот оно что! Это все объясняет, – подавился иронией Саша. – И им нравится падать на головы посетителям?

– Возможно, – столь же приветливо и невозмутимо ответствовал хозяин. – Правда, я вижу это впервые.

– Лиха беда начало, – усмехнулся Александр по-русски и с любопытством посмотрел на Марину, ожидая ее возмущенной реакции на происходящее.

Он удивился, заметив, что она терпеливо и спокойно ждет возможности сделать заказ, держа палец на выбранном в меню блюде.

– Мы не перейдем в другое кафе? – полувопросительно-полуутвердительно произнес он.

– Зачем?

– А крыса?

– Но здесь она уже спрыгнула и убежала. А в другом кафе она еще, может, затаилась и ждет, – обезоруживающе улыбнулась девушка.

– Резонно, – согласился Саша и радостно отметил про себя, как достойно и с каким юмором отнеслась его попутчица к этой, прямо скажем, не каждый день случающейся ситуации. Другая наверняка подняла бы визг, закатила истерику, устроила скандал любезным хозяевам. Нет, по правде говоря, хозяин же не может предугадать передвижение крыс даже в собственном заведении.

– Сеньор, вы можете рассказать про водопад? – поинтересовалась Марина у хозяина, когда он принес аппетитные такос.

– Конечно. Я давно здесь живу и могу быть экскурсоводом, – улыбнулся он в ответ.

– Почему вода в реке такая неестественно голубая?

– Это зависит от состава воды. Там присутствуют особые минеральные соли. Пороги возникают в том месте, где в реку впадают притоки и образуют рукава.

– Спасибо!

– Всегда к вашим услугам!

– Как такос? – полюбопытствовал Александр, когда Марина завершила трапезу.

– Очень вкусно!

– Да. И крыса не испортила настроение?

– Совсем не испортила. – И она лукаво склонила голову набок. – Наоборот, это забавное приключение!

– Shit happens![50] Но нельзя не согласиться, что приключение забавное и с хорошим концом, – усмехнулся Саша. – Просто потому, что крыса не сиганула мне прямо на голову, а чуть-чуть промахнулась.

– Ничего себе не голубая вода! – воскликнул Беловежский. – Какая же она тогда в солнечный день?

Они стояли на деревянной палубе, специально построенной, чтобы туристы могли насладиться видом каскадов. Дождь почти закончился, но небо оставалось серым, и солнце не показывалось, справедливо полагая, что среди такой серости ему не место. И, несмотря на пасмурный день, дух захватывало от невообразимой красоты, явившей себя перед их очами. Целая серия порогов, каскадов, водопадов пропускала через себя пенно-белые потоки воды, которые стекали, ниспадали, пробирались по бесчисленным руслам, с разных сторон выныривали среди густых темных зарослей, собирались в одну реку ясно-бирюзового цвета, а она убегала вдаль и снова разделялась на голубые рукава. Вероятно, из-за дождливой погоды над всем этим великолепием парила еле заметная взвесь, притушевывая пейзаж и придавая ему черты акварели.

Немые от восторга, поднимались наши путешественники все выше по деревянным настилам, знакомясь с каждым уголком этого чарующего места. Могущественная, неостановимая, гордая грохочущая громада воды то устремлялась с отвесных обрывов, то бело-голубым бархатом обволакивала сглаженные непрерывным течением разноуровневые плоские рыжие пороги. Несокрушимая мощь стихии, ее величие и красота рождали чувство уважения, благоговения и восхищения.

Саша с Мариной добрались по деревянным мосткам до самой высокой точки осмотра. И вдруг вспыхнуло солнце. Яркими красками засверкало все вокруг. Отсюда небесно-голубая бурная нескончаемая стремнина с белоснежными пенными водоворотами с напором и непоколебимо стекала вниз, обходя все данные ей природой препятствия: огромные рыжие каменные глыбы, мелкие темные обломки скал, островки с зеленым кустарником или даже запутанным сплетением деревьев. Она уносила с собой все, что посмело встать на ее пути, и окаменевшие ломаные остовы деревьев, как поверженные идолы, то тут, то там торчали из воды. Она убегала вдаль лазурной лентой в обрамлении скрытых густыми зелеными джунглями берегов.

– Настоящий гимн природе! – провозгласил Беловежский. – Человек не может соревноваться с этой махиной и не должен. Он может смириться с такой мощью и порадоваться тому, что его допустили восхищаться этим праздником жизни и торжеством природы и стихии. Он может жить в гармонии с ней и носить это в своем сердце!

– Да ты философ! – улыбнулась Томина.

– Навеяло. – И он вздохнул полной грудью.

Часа через полтора белый «додж» остановился на заправке у развилки Паленке – Бонампак. Расплачиваясь через окошко, Беловежский уточнил у заправщика:

– Сколько до Бонампака?

– Часа за два с небольшим доедете.

– Засветло успеем?

– Вряд ли. Уже шестой час.

– Так темнеет в семь.

– Не, в полседьмого уже темно.

– А дорога не горная?

– Нет, прямая. Hay una u otra curva[51], но в целом прямехонькая. – И мексиканец сопроводил свои слова активной жестикуляцией. – Только осторожней в поселках: там очень много острых незаявленных «топе».

– Не знаете, есть ли отель в Бонампаке?

– Говорят, там есть cabanas. Да, точно, не сомневайтесь, там есть коттеджи.

– Спасибо!

– Счастливого пути!

Саша обернулся к Марине:

– Перекусывать здесь не будем, лучше быстрее добраться и поесть на месте.

Она согласно кивнула. Александр уже закрывал окно, когда блямкнул его телефон.

– Что это?

– Эсэмэска… о, от Танеева. – И он прочитал: «Имя археолога Николай Быстров. Об убийстве писал журналист Максим Гуров. Ссылку послал на имейл».

Глава двадцать четвертая

Путь к Бонампаку

– Гуров? – вскричала Томина и застыла как громом пораженная.

– Что Гуров? – не понял Беловежский и поторопил: – Поехали уже. Хотелось бы засветло, до того как «силы зла»…

– Как что Гуров? – Марина осторожно вырулила на трассу. – Гуров, Максим Анатольевич Гуров…

– Кто такой Гуров?

– Это мой начальник, тот, кому я не дозвонилась сегодня, тот, благодаря кому я сейчас тут с тобой разъезжаю по Мексике.

– Опа! Вот это да! То-то, думаю, имя мне смутно знакомо.

– Конечно, имя Николая Быстрова можно было бы вычислить из испанского, но предположить, что мой начод имеет к этому отношение… – тараторила Марина, забалтывая свое крайнее изумление.

– Что ж, потерпим до вечера.

– Думаешь, там будет интернет?

– А вдруг!

Дорога радовала приятной прямизной. Колеса весело крутились. Машина бойко перемещалась, оставляя позади километры за километрами.

– Смотри, та река, синяя! – воскликнула Марина, проезжая небольшой мост.

– Тормозни.

– Так встать негде, обочины нет.

– Смелее, сдай назад и встань на аварийку. Дорога пустынная, – подбодрил Александр. – Я быстро сфоткаю.

Они встали прямо на мосту. Оба выскочили из машины. По одну сторону моста откуда-то из-за поворота окаймленная пологими холмами плавно и вальяжно текла, перескакивая через каменистые отмели, бирюзовая река. По другую сторону пейзаж поражал тем, что при закатном освещении голубизна воды казалась густой и непрозрачной, на отмелях же речную бирюзу словно разбавили молоком. Этот широкий лазурный водоем терялся в густых зарослях, так что река втекала в дремучие джунгли. Завидев вдалеке движущийся транспорт, Марина нырнула в машину и поторопила Александра.

Стемнело быстро. Они все ехали. Ровная дорога проходила по малозаселенной местности. Однако эти редкие населенные пункты задерживали движение. Приходилось старательно кланяться щедро разложенным по деревушкам остроконечным «лежачим полицейским». Пару раз истошный вопль Беловежского «Марина, топе-э-э!» звучал слишком поздно, несчастный «додж» со звоном взлетал и приземлялся, со всей дури на скорости спотыкаясь об недружелюбные каменные препятствия.

– М-да, самая лучшая дорога – это дорога «topless»[52], – сострил Беловежский.

Затем километрами, десятками километров тянулась совершенно пустынная трасса. Им казалось, что они едут одни во всем мире по этой богом забытой дороге. Они передвигались в кромешной темноте, и только фары выхватывали из тьмы кусок асфальтовой ленты. Мрак обволакивал их, преследовал и опережал. Что творилось за обочинами: высились ли горы, дышало ли волнами бескрайнее море, раскинулись ли непролазные джунгли, а может, там извивались полноводные реки, или чернели болотные топи, или голая пустыня пролегла слева и справа от их неширокого шоссе, – это было никому не ведомо. Эта неизвестность рождала в Марининой душе тревогу. В этот момент ей стало очевидно, почему Сашин начальник экспедиции не велел ему передвигаться по Мексике в темное время суток.

– Штурман, сверься с атласом. Мы не проехали? Что-то едем и едем, и нет конца пути, – беспокоилась Томина.

– Нет. Нам нужен какой-то Сан-Хавьер, где будет наш поворот.

Наконец, в долгожданном Сан-Хавьере, обозначенном в атласе как крупный населенный пункт, но на деле оказавшемся или показавшемся в ночи улицей с тремя домами, они свернули на Бонампак и через какое-то время прибыли на место.

Редкие фонари пыжились хоть как-то осветить тусклыми лампочками темную улицу. Но вдалеке наблюдалось что-то ярко освещенное. Подъехав к этому празднику света, они радостно прочитали на солидном деревянном сооружении под треугольной крышей из пальмовых листьев: «Ресторан "Бонампак"».

– Это то что надо, – обрадовался Беловежский. – Время к восьми. Пора бы и подкрепиться.

– Вполне разделяю твой взгляд на вещи, – откликнулась Томина, заезжая на освещенную территорию.

Александр направился к ресторану выяснять обстановку и через минуту вышел в сопровождении мальчишки лет десяти с удивительно светлыми для жителя этих мест волосами. Они абсолютно на равных оживленно беседовали, что вызвало у Марины любопытство, и она присоединилась к беседе. Удивительный мальчуган поражал своей бойкостью, и она окрестила его Томом Сойером.

– Он говорит, что нас сегодня уже не покормят, но на ночлег отлично устроят, – сообщил Александр.

«Том Сойер» подтвердил сказанное и ушел за ключами.

– Это он нас поселит? А взрослые есть? – засомневалась Марина. – Пойдем узнаем. Глядишь, и еда найдется.

Сквозь открытую как окно верхнюю створку двойной деревянной двери они увидели двух индейского вида женщин и спросили их про еду и ночлег. Те переглянулись и ответили, что еды нет совсем, а ночлегом уже занимается Мигель.

– Мигель? – переспросила Марина.

Саша расхохотался:

– Мигель – это и есть наш пацаненок.

«Том Сойер» как раз вышел из соседней «полудвери» и призывно помахал ключами.

– А взрослые есть? – теперь Марина обратилась к нему.

– Отец занят. Велел мне помочь. Пойдемте, – серьезно отвечал мальчонка.

– «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу», – хмыкнула Марина.

– Почем номер? – поинтересовался Саша.

– 400 песо.

– Ого! Дороже, чем в Мехико, – ужаснулась Марина.

– В Мехико конкуренция и есть выбор, – по-русски намекнул Саша.

– Это очень хорошая комната, просторная, с двумя кроватями кинг-сайз, с большой ванной комнатой и двумя вертушками, – деловито нахваливал «Том Сойер».

– Ну, если с двумя вертушками, – невесело усмехнулась Марина.

– У нас здесь особого выбора-то нет, – напомнил Беловежский по-русски.

– Это понятно, – согласилась Томина и шутливо добавила: – Опять же кровати кинг-сайз.

– Что весьма немаловажно, – улыбнулся Саша.

Марина с интересом наблюдала, как Беловежский по-взрослому, на равных общался с мальчуганом. Он расспросил его, есть ли возможность перекусить где-то в поселке.

– Не-ет, это вам надо в Сан-Хавьер.

– Но это далеко.

– Да, девять километров.

– Да и вряд ли там есть что-то, – вставила Марина.

– Девять туда, девять обратно… уже восемнадцать. А мы не знаем, где и когда сможем завтра заправиться.

– Вы можете заправиться во Фронтере-Коросаль, – объяснял Мигель, энергично жестикулируя и потряхивая белобрысой головкой.

– Ну, деловой, все знает! – восхитилась Томина.

– Во Фронтере точно есть бензин? – переспросил Саша.

– То-очно, – со знанием дела подтвердил пацаненок.

– Зачем нам Фронтера? Ах да, мы же оттуда плывем в Йашчилан, – вспомнила Марина, как они выстраивали завтрашний непростой маршрут.

Тем временем они приблизились к одноэтажному каменному корпусу с верандой по всей длине. «Том Сойер» сам открыл одну из дверей и пропустил гостей вперед, предварительно щелкнув выключателем. Комната действительно оказалась просторной, даже, пожалуй, слишком просторной. Две огромные кровати, каждая и правда кинг-сайз, прикроватные тумбочки, журнальный столик и два плетеных кресла возле окна – вся эта мебель затерялась в просторах комнаты, где еще оставалось достаточно места, чтобы устраивать танцы.

Мигель важно прошествовал через всю комнату и радостно продемонстрировал еще одно ее серьезное достоинство, которое, по его мнению, непременно оценят постояльцы. Он торжественно распахнул небольшую стеклянную дверь у окна и провозгласил, будто осчастливил:

– А здесь можно выйти погулять прямо в джунгли.

– Упс! – пробормотала Марина. – Только этого не хватало!

– Круто! – поддержал мальчугана Александр. – Но давай пока прикроем эту дверку. Нам же еще надо машину подогнать и с вещами разобраться.

Мигель закрыл дверь на защелку и, направляясь к выходу, на полном серьезе сказал:

– Машину можете поставить прямо возле корпуса. А с вещами я вам помогу.

Марина невольно прыснула, представив, как этот шкет потащит ее тяжелый чемодан, который она возит по всей стране в багажнике.

«Том Сойер» продолжил экскурсию:

– Здесь ванная комната с душем.

Ванная тоже поражала размером. А в небольшом предбаннике, на радость Марине, оказалось огромное, во всю стену, зеркало со столешницей для всякой женской всячины.

Когда они вернулись к машине, Саша спросил:

– Деньги завтра папе отдать?

– Зачем? Сейчас мне отдадите. Пойдемте, нам еще надо все оформить. – И «Том Сойер» завел их во вторую «полудверь» ресторана.

Мигель уселся за массивный письменный стол, деловито извлек из ящика амбарную книгу и попросил гостей написать свои имена и расписаться. Затем он все с той же взрослой важностью принял от Саши деньги, выписал чек, поставил печать, погремел тяжелой связкой ключей и старательно спрятал деньги в сейф.

– Ушлый какой! – снова поразилась Марина.

– Умный! – поправил Саша.

Томину охватило чисто женское любопытство, граничащее с каким-то, вероятно, материнским инстинктом, и она начала задавать мальчику свои вопросы:

– Мигель, тебе лет-то сколько?

– Десять.

– Ты в школу ходишь?

– Да. Но иногда не хожу. Сейчас надо помогать отцу. Школа далеко. А машины нужны для туристов.

– Зачем для туристов?

– Машины возят туристов в археологическую зону Бонампак.

– Туристы же на автобусах и своих машинах.

– Туристические автобусы – да. А на своих машинах туда нельзя.

– Как нельзя?

– Не положено. Отсюда утром идет автобус или машина. Это зависит от количества туристов, – пояснил мальчуган. – Это стоит 70 песо с человека.

– Бизнес у них такой, – понял Александр. – Здорово устроились.

– Погоди, давай завтра со взрослыми побеседуем, – не поверила Марина.

– Взрослые тебе то же самое скажут. Смотри. – И Саша кивнул на объявление на стене, подтверждавшее слова мальчика.

– Вам помочь с вещами? – крикнул вдогонку Мигель, когда они направились к машине.

Томина хихикнула, Беловежский улыбнулся и, поблагодарив, отказался. Но «Том Сойер» уже выскочил за ними на улицу, чтобы проследить, правильно ли они припаркуют машину.

– Он, наверно, денег ждет, – осенило Сашу. – А мы олухи недогадливые. Ишь, парень расстарался.

– Он заслужил, – поддержала Марина.

Они подъехали к своему зданию и позволили мальчугану поруководить процессом парковки.

– Спасибо тебе за все. Вот, возьми денежку. – Александр протянул пацану монету.

– Не надо. Спасибо. Я делал свое дело, – гордо отказался тот.

– Возьми, не стесняйся. Мы от души, – подбодрила его Марина.

– Спасибо. – Мальчонка взял монету. – Вы правы. Отец говорит, деньги никогда не лишние. Спокойной вам ночи!

И он наконец по-мальчишески побежал прочь.

– Что будем делать? Я рассчитывал на какой-никакой ужин, – обратился Саша к Марине.

– Надо было все-таки поесть на той заправке, – посетовала она. – Все равно ехали в кромешной тьме.

– Это замечание теперь вряд ли поможет нам насытиться, – фыркнул Александр. – Есть какие-нибудь более конструктивные предложения?

– Пойдем поищем что-нибудь в округе, заодно прогуляемся…

– Аппетит нагуляем, – добавил Саша.

Они побрели по той полутемной улице, по которой прибыли сюда, похоже, единственной в этом малонаселенном поселке, где изредка встречались маленькие мазанные домики с пальмовыми крышами.

– На такой населенный пункт одного ресторана более чем достаточно, даже если в этом ресторане не кормят, – невесело пошутила Марина.

– А там что? – И Саша указал на деревянный в отличие от остальных дом с открытой верхней створкой двери, где горел свет. – Не магазин ли?

Заглянув в открытое окошко, они с радостью увидели стеллажи со всякой снедью. Нижняя створка двери легко подалась, и они очутились в небольшом помещении с земляным полом и множеством полок с товарами. Из-за прилавка их поприветствовала молодая индианка в национальном уипиле, красочно расшитом диковинными узорами. Голодными глазами они начали шарить по полкам.

– Чипсы-шмипсы, сникерсы, орешки, кока-кола и всякая хрень… – Беловежский недовольно хрустел пакетами.

– Да уж, чипсы как-то ни к чему.

– Что бы вы хотели? – обратилась к ним хозяйка, догадавшись, что они что-то ищут и не находят.

– Понимаете, мы проехали много километров по тяжелой горной дороге, приехали издалека. Обедали рано. А ресторан, где мы остановились, не работает, – начал объяснять Александр.

– Так вы голодны? – просто спросила индианка.

– Да, – ответила Марина. – Может, у вас в магазине есть какая-нибудь еда?

– Если хотите, я могу вас накормить, – предложила женщина. – Правда, ничего особенного нет. Яичница с беконом и фасоль вас устроит?

– Конечно! Спасибо огромное! – наперебой начали благодарить Саша и Марина.

Женщина вышла. Через минуту появился индеец, тоже молодой, симпатичный, с длинными, ниже плеч, черными волосами. Одет он был в футболку и джинсы. Он принес два деревянных раскладных стула и кивнул, чтобы посетители располагались.

– Какая красивая женщина, да и муж ее тоже очень приятный, – отметила Марина, когда мужчина вышел.

– Да, видимо, это майя-лакандоны. Здесь их место обитания, – начал Саша. – И эта пара поистине красива, что удивительно. Майя ведь в принципе не отличаются приятной наружностью. Они вообще скорее страшные.

– Ну, ты скажешь тоже!

Беловежский улыбнулся:

– Наш научник иногда шутит, что майя создавали красивую архитектуру, потому что сами были уродливы.

Вернулся мужчина с небольшим раскладным столом и поставил его перед сидевшими посетителями. Он тщательно протер стол влажной тряпкой и постелил две матерчатые салфетки. А через несколько минут красивая индейская пара вынесла тарелки с яичницей, беконом и коричневой фасолью и плетеную корзиночку с завернутыми в кухонное полотенце горячими тортильями. Женщина извинилась, что вынуждена покинуть их, потому что пора укладывать спать маленьких детей. Ее муж остался за прилавком – видимо, час закрытия магазина еще не наступил. Томина не находила слов, чтобы выразить переполнявшее все ее существо чувство благодарности.

– Я ничего вкуснее не ел за всю жизнь! – Очевидно, Беловежский вполне разделял ее настроение.

За едой они рассказали хозяину, что они вовсе не гринго, а приехали из России, что они путешествуют по зоне майя – в общем, ответили на все вопросы, которые он охотно задавал. В ответ на их удивление, что ресторан не готов покормить туристов, хозяин сказал, что здесь это частенько бывает.

– Так вам не впервой спасать голодных скитальцев? – засмеялся Александр.

Индеец назвал им до смешного низкую цену за ужин. Саша настоял на том, чтобы дать больше. Хозяин долго отнекивался, а потом долго благодарил. Тепло простившись с гостеприимными лакандонами, спасшими их от голодного обморока, они наконец добрались до своего номера.

– Интернет? – вдруг вспомнила Марина.

– Я спрашивал у нашего «Тома Сойера». Ежу понятно, что здесь нет никакого вай-фая.

– Я так и подумала. Значит, Гуров не получит мой потрясающий материал про Тонину, а я не получу от него взамен информацию про убийство Ветрова, – сокрушалась Томина.

Беловежский признал, что их расследование откладывается на сутки.

– А ведь мы уже посещаем те места, где бывал Ветров, и где он вполне мог припрятать вазу.

– Саша, здесь еще вряд ли. Исходя из рассказа Гарсии, он долго не хотел верить, что его преследуют.

– Да и я думаю, что, скорее всего, он припрятал ее ближе к Юкатану: все же именно там он должен был встретиться с учеными.

– Слушай, не мог ли он вообще передать сосуд этому своему другу… как его… Быстрову? – вдруг осенило Марину.

– Вряд ли. Тогда сосуд не был бы потерян.

– Но Николай мог не обнародовать местонахождение сосуда, потому что из-за этой вещицы убили его друга.

– Загадок много, – задумчиво проговорил Александр.

Томина подошла к своей кровати и резко повернулась к Беловежскому:

– Саш! Молния на моем чемодане застегнута не так, как я обычно это делаю. Я застегнула чемодан по-своему и убрала под кровать, когда мы уходили.

– Да брось ты, на что ты намекаешь?

– Ни на что. Проникнуть сюда ничего не стоит. – И она кивнула на стеклянную дверь, ведущую в джунгли.

– Приходил ягуар, – попытался пошутить Саша, но поперхнулся: – Да уж.

Он подошел к этой странной двери. Ее верх представлял собой стеклянные жалюзи. Ровно на уровне замка одна стеклянная планка отсутствовала.

– Так было?

– Было. Я еще после Мигеля подходила и обозревала вязкую темноту сквозь этот «портал» злых духов.

– Не нагнетай!

– Это была попытка пошутить. – Марина смущенно улыбнулась.

– Ладно! Проверяй, все ли на месте. Наверняка, все ценное мы носим на себе.

– Это уж точно, – согласилась Марина, перебирая вещи в чемодане, и с облегчением признала: – Ничего не пропало.

– Вообще, я думаю, ты просто забыла: возможно, впопыхах застегнула иначе, – предположил Саша. – Нам надо отдохнуть. Давай, Мариночка, ко сну.

Он назвал ее так впервые и произнес это с какой-то особой нежностью. Марина невольно откликнулась ответным «да, Сашенька!». Она испытала наконец умиротворение. Человек, который сопровождал ее в этой поездке и с которым она волею судеб или своей собственной две ночи провела в одной комнате и одну даже в одной постели, человек этот сейчас казался ей очень надежным. С ним было не страшно. С ним было легко. Его юмор и ирония, пусть иногда направленные острием на нее самое, упрощали сложное, проясняли запутанное, облегчали тяжелое. С этими мыслями она вошла в ванную комнату и от неожиданности громко вскрикнула. Беловежский немедленно прибежал на крик, но предварительно постучал. В углублении душевого отсека на белом кафеле чернел огромный паук с пушистыми тонкими лапками.

– М-да! Этого еще не хватало. Сначала крыса. Теперь этот. Убить? – с готовностью спросил Саша.

– Тарантул? – в свою очередь задала вопрос Марина.

– Скорее детеныш тарантула. Хотя я что-то подзабыл арахнологию[53], особенно виды пауков, – ухмыльнулся Саша. – Так какие решительные действия предпринимаем?

– Никаких. Жалко. Он же не придет к нам в комнату?

– Не думаю, да нет, конечно, – как-то слишком рьяно заверил Саша.

– Может, он сам уйдет?

– Может. Ты душ-то сможешь принять?

– Он мне не мешает.

– Ну, смотри, друг всего живого. Ни крысами тебя не запугать, ни пауками. Дай пожму твою мужественную лапу. – И Беловежский протянул руку для рукопожатия.

Марина с готовностью подала ему свою. Он бережно взял ее за пальцы, слегка склонился и поцеловал ей руку.

– Пожалуй, я готов идти с тобой в разведку, – добавил он.

Марина улыбнулась:

– Я польщена.

* * *

– Тата!

– Слушаю.

– Мы их потеряли.

– Mierda![54] Как?

– Вели их от Агуа-Асуль до Паленке. Последний раз видели на заправке.

– Ну?

– Проехали чуть вперед, чтобы не светиться. Но русские в Паленке не въехали.

– Куда они могли деться?

– Там развилка. На Бонампак.

– Есть свои люди в Бонампаке?

– Думаю, да.

– Действуйте. Ищите. А эти эхекуторы пусть ждут их в Паленке.

– Вас понял.

Глава двадцать пятая

Бонампак

– Нас постигла тяжелая и невосполнимая утрата, – траурным голосом заявил Беловежский, выйдя из ванной и тряся влажной головой, как отряхивается мокрый пес.

– Что еще случилось? – мрачно спросила Томина.

– Наш черный приятель с волосатыми ногами почил в бозе, угас во цвете лет.

– Паук? – догадалась Марина. – Ты шутишь?

– Вовсе нет. Он либо спит в неудобной позе, либо случилось непоправимое.

– Не могу сказать, что я очень жажду увидеть его еще раз, но все же трудно поверить, и пойду посмотрю…

Она вернулась через минуту:

– Похоже, он утонул или захлебнулся. Не в добрый час заглянул он к нам в ванну на огонек.

– Думаю, о нем позаботятся, и организация похорон пройдет без нашего участия.

– Тьфу на тебя! – грустно засмеялась Марина. – Не нравятся мне эти шуточки с утра пораньше.

– Жизнь продолжается. Вперед, на встречу с завтраком! – подбодрил Александр.

– Надеюсь, нас покормят наконец.

К счастью, несмотря на раннее утро, ресторан был готов предложить им завтрак.

– За ночь куры нанесли яиц, поросенок предоставил бока для бекона, наросла фасоль и поспела кукуруза, – усмехнулся Саша, когда им подали неизменную в качестве традиционного мексиканского завтрака яичницу с беконом и темной фасолью с горячими тортильями.

– Ура, даже кофе дают! Это важно, – обрадовалась Марина.

За обещанные 70 песо с носа на такси им удалось проникнуть на предусмотрительно перекрытую шлагбаумом лесную каменистую дорогу, отделявшую несколькими километрами поселок от археологического памятника.

Бонампак стоил всех этих приключений. И вот они уже ступают на постриженную лужайку, отвоеванную у джунглей и облагороженную человеком, и за деревьями маячит залитая солнцем площадь, ограниченная сооружением наподобие амфитеатра с неловко примостившимися на разных его уровнях руинами нескольких небольших храмов. Вершина этого акрополя утонула в густых зарослях.

– Здесь уже сельва дает о себе знать. Даже на этом, отнятом у леса и ухоженном пространстве видна прожорливая сущность джунглей. Все растет на всем. – И Беловежский обратил Маринино внимание на те немногие деревья, что украшали площадь городища. Их ветки были сплошь покрыты разнокалиберными растениями-паразитами. Они либо изящно и бесцеремонно устроились на изгибах древесины, либо свисали бесстыжими толстыми, как палки, лианами, либо торчали наглыми беспорядочными пучками мха.

Внезапно тишину и умиротворение ясного солнечного утра разорвал донесшийся из зарослей, где-то совсем близко, леденящий душу звук – ужасающий рык какого-то страшного зверя. Он надрывался в своей агрессивной злобе и приближался. Его перекрывал громкий отрывистый собачий лай, словно свора собак шла по следу этого монстра. И снова этот раскатистый рев. Он длился долго и переходил в устрашающий вой, как будто огромные псы все же настигли его и ранили.

– Господи! – Марина побелела. – Что это? Да оно приближается! Саша! Бежим! Скорее! Оно же сейчас выскочит…

Она схватила Беловежского за руку и пыталась тянуть его в сторону акрополя. И опять этот выворачивающий душу наизнанку рык. Саша почувствовал, что Маринина хватка ослабла. Ее парализовал страх. Белая как полотно, она начала оседать, вот-вот рухнет оземь.

– Марина, Мариночка, ну, что ты? – Саша обнял ее за плечи, прижал к груди, держал крепко, гладил по темным блестящим волосам и успокаивающе шептал: – Ну, что ты, глупенькая! Крысы и тарантула не побоялась, а обезьян-ревунов так сильно испугалась.

Обхватив ее за талию, он осторожно повел ее к ближайшему небольшому строению, усадил на ступеньки, сел рядом и, обняв, положил ее голову себе на плечо.

– Это же обезьяны-ревуны, совершенно безобидные создания, – продолжал уговаривать он. – Шуму много, а толку нет. Лазают себе по веткам в джунглях и орут что есть мочи.

Так, сжимая ее в объятиях, слегка целуя в макушку и ощущая тонкий, еле заметный запах ее духов, Саша вдруг осознал, насколько дорога ему эта девушка, случайно встретившаяся на его пути в этой далекой стране и неожиданно составившая ему компанию в таком непростом путешествии. Конечно, она давно пришла в себя и успокоилась. Саша с удовольствием отметил, что она не отстраняется и принимает его невольно выплеснувшуюся нежность. Вскоре он сам положил конец этому эпизоду, протянул ей воду и участливо спросил:

– Ты нормально?

Она кивнула и слегка, с благодарностью сжала его руку, прошептав «спасибо».

Беловежский поднялся и помог ей встать.

– Не знаю, что на меня нашло. Вообще-то я не трусиха вроде, – оправдывалась Томина.

– Вообще-то обезьяны-ревуны не для слабонервных, если уж на то пошло. Я и сам услышал их впервые и в первую минуту тоже обомлел. Но просто я про них знал. Осведомлен – значит вооружен.

Марина засмеялась. Напряжение спало. Они вскарабкались на акрополь, заглянули во все маленькие храмики и пробрались к джунглям, поглотившим вершину пирамиды. Здесь обнаружились пожранные джунглями нераскопанные сооружения. Получалось, что до верхушки пирамиды еще копать и копать. Высоченные деревья тяжелой, цепкой поступью, вгрызаясь в ступени корнями, по-хозяйски шествовали вверх по древней лестнице.

– Ого! – изумилась Марина. – Сколько тут еще копать. Как ты думаешь, будут дальше раскапывать?

– Наверно, когда-нибудь и будут. Однако главная достопримечательность этого города уже открыта для осмотра.

– Фрески?

– Откуда ты знаешь?

– Я умею читать, – пошутила Марина. – Расскажи мне про это городище.

Беловежский на секунду задумался и заговорил:

– О Бонампаке мне известно не очень много. Находится на реке Лаканха, притоке великой Усумасинты.

– Усумасинта, где Йашчилан? Куда сегодня поедем?

– Именно. Его расцвет приходится на VII–VIII века, когда он стал одним из самых мощных городов царства Шукальнах. Это самый разгар позднеклассического периода истории майя.

– Почему называется Бонампак?

– На юкатекском это означает «расписанные стены». Так окрестили этот памятник, когда обнаружили фрески.

– Когда же?

– Эти руины были давно известны майя-лакандонам. В 40-е годы прошлого века они показали это место одному американскому режиссеру, Джайлсу Хили, вероятно искавшему подходящую площадку для съемок. Он-то и обнаружил, что в одном из строений сохранилась настенная роспись. Начались тщательное изучение фресок, их осмысление и реставрация.

– И где же фрески? – нетерпеливо поинтересовалась Марина.

– Думаю, в том длинном здании под тентом в правой части акрополя, – предположил Александр.

– Здесь так любовно все объекты укрыты тентами, – восхитилась девушка.

– Поэтому все стелы и памятники такие белоснежные. Видимо, их недавно чистили.

Беловежский погрузился в размышления. Его внимание привлекла одна из стел, о которых он только что рассуждал. Но, рассматривая и фотографируя ее, он поймал себя на том, что думает он о Марине. Изменилось ли что-нибудь в их взаимоотношениях, а точнее, в ее отношении к нему после истории с обезьянами-ревунами? Томина тоже какое-то время молчала: то ли переваривала информацию, то ли впитывала окружающую экзотику, то ли… Из задумчивости их вывел очередной оглушительный рев. Они многозначительно переглянулись. Саша подбадривающе кивнул, Марина смущенно опустила глаза.

Они приближались к строению под тентом, верх которого по всей длине был отделан штуковым фризом.

– Очевидно, фрески здесь. – Александр нарушил молчание. – Кстати, до открытия этих росписей еще оставалась вера в то, что майя – миролюбивая, высокодуховная цивилизация астрономов, философов, поэтов, музыкантов, никогда не участвовавшая в войнах, разве что по необходимости.

– А это не так?

– Сейчас увидишь. Впрочем, ты уже побывала в Тонине и видела, что от количества пленников зависит величие правителя, видела, как с ними обращались, и знаешь, что принесение их в жертву обеспечивало благосклонность богов и возвышало города-государства.

– Да, конечно. Но так обидно расставаться с красивыми иллюзиями, – призналась Марина. – Люди всегда мечтали о какой-нибудь высокой цивилизации вроде Атлантиды.

– Согласен. Но правда, увы, иная.

Войдя в первое помещение, они застыли в изумлении. Они очутились внутри небольшой комнаты, будто внутри шкатулки с вытянутой углом крышкой. На самом деле это был заштукатуренный майяский свод. По периметру трех стен протянулась широкая каменная лавка, оставляя лишь маленький прямоугольный пятачок для желающих обозревать внутреннее убранство. Всю поверхность стен этой каморки покрывали росписи в несколько ярусов. Время их не пощадило, однако яркость и разнообразие красок были очевидны.

Беловежский задрал голову и старательно вглядывался в многочисленные фигуры, протянувшиеся по всему широкому верхнему ярусу стены, вероятно, основному в сюжетном отношении. Одетые в разнообразные одеяния с причудливыми головными уборами и в белых накидках, люди, по-видимому, являлись участниками какой-то церемонии. Средний узкий ярус был покрыт иероглифами, и Александр погрузился в их созерцание.

– Ну вот, а ты говоришь, они не музыканты! – вскричала Томина. – Да тут целая процессия музыкантов! Вижу трубачей и людей с большими погремушками. Похоже, тут разворачивается какое-то театральное действо. Эти ребята в немыслимых костюмах: кто-то с огромными клешнями, кто-то с мордой крокодила, двое с птичьими мордами. Классно!

– Да, в этом зале явно отображено какое-то торжество или церемония, отсюда и музыканты и одетые богами актеры. – И Саша приобщился к изучению нижнего яруса, на который указывала его спутница. – Эх, жаль, иероглифы трудноразличимы! Но, насколько мне известно, праздник здесь не вечен. Пойдем дальше.

В другом зальчике сохранность фресок оставляла желать лучшего. Вся стена напротив входа изобиловала едва различимым месивом силуэтов в темных тонах. Смутность происходящего усугублялась черными махровыми пятнами плесени, поразившими истинные краски.

Марина охнула и пролепетала:

– Что это?

– А-а… то-то, я предупреждал, что зрелище здесь не из приятных, – злорадно ухмыльнулся Беловежский.

На стене над входом вполне ясно просматривалась жуткая сцена. Согбенные люди с искаженными от страданий лицами сидели на ступенях и держали на весу руки, с которых обильно стекала кровь. Другие протягивали руки в мольбе, обращаясь к величественной фигуре в богатых одеждах, стоящей на ступенях выше.

– А вот и ахав, судя по шкуре ягуара, – радостно констатировал Саша.

– Ахав?

– Правитель. Царь Бонампака – Яахав Чан Муван Второй. И перед ним простерлись пленники с выдранными ногтями.

– Ужас! – поморщилась Марина. – Откуда тебе известно, что это именно тот правитель? Как ты его назвал?

– Яахав Чан Муван Второй. В 787 году он одержал победу над соседним царством. Это запечатлено на стеле в Бонампаке, даже, по-моему, не одной, – объяснил Саша. – Вероятно, этот зал как раз посвящен самой битве и грандиозной победе, где было захвачено множество пленников.

– Известна настолько точная дата? – изумилась Томина.

– Именно. Ты же помнишь, как майя относились ко времени, с какой скрупулезностью они фиксировали события? К счастью, мы понемногу учимся разбирать иероглифы и постигать их даты. Со временем будет восполняться неведомая история майя.

В последнем зале удалось рассмотреть еще одно торжество: снова люди в белых накидках, музыканты и танцоры в неправдоподобных костюмах.

– Здесь, наверно, празднество по случаю победы и прославление царя-победителя, – предположил Александр.

– Это что-то потрясающее! – Марина стояла в проеме на выходе, задрав голову вверх.

– Ух ты! Какие притолоки! – с восторгом присвистнул Саша. – Притолоки – особый вид искусства и передачи информации, точнее, способ запечатлеть важные события. Видишь, здесь и надпись есть.

Широкая притолока была украшена изощренным детальным барельефом воина, занесшего копье над поверженным врагом. Что самое удивительное, на ней сохранились голубая краска фона и немного кроваво-красной охры, обрамлявшей всю притолоку.

– Придется мне пробежаться по всем проемам. Это важно. Я быстро, – крикнул Саша.

– Погоди, смотри, кто это там ходит? Мы здесь были одни. – Марина с тревогой указала на человека, будто прятавшегося за деревьями.

– Может, еще какого туриста привезли, это же туристическое место. – Саша пригляделся. – Да это же наш водитель. Уже вернулся и пришел за нами? Странно, вроде у нас еще минут десять есть.

– Наверно, вернулся порожняком и решил побродить по древним камням, – успокоилась Марина.

– Ты спускайся потихоньку, а я мигом. – И Беловежский нырнул в соседний проем.

Томина собирала вещи, а Беловежский относил их в машину. Они планировали сдать номер и направиться во Фронтеру-Коросаль, когда возле их машины возник небольшого роста мужичок и спросил:

– Вы едете в Йашчилан?

– А что? – Александр втаскивал чемодан в багажник и не был расположен к любезности.

– Во Фронтере до Йашчилана вам придется взять ланчу… – начал мексиканец.

– Что за ланча такая? – полюбопытствовала Марина.

– Это лодка с мотором, на которой вы поплывете в Йашчилан.

– Мы не поплывем. – Саша счел разговор оконченным.

Они с Мариной вошли в номер за очередной порцией вещей.

– Не нравится мне этот тип, – пожаловалась девушка.

– Он, наверно, ушел, – откликнулся Саша.

Однако мексиканец не ушел. Он сидел на скамеечке прямо возле их номера и терпеливо ждал.

– Послушайте… – Он опять потянулся за Беловежским к машине.

– Что вы хотите? – по слогам спросил тот.

– Ланча во Фронтере обойдется вам в 1500 песо: 750 – туда и столько же обратно. Я предлагаю вам свою ланчу за 1000 песо. – Мужичонка заговорил быстро, боясь, что его снова прервут и не дадут договорить.

– Что-что? Сколько что? – переспросила Марина: она из-за скорости его речи перестала улавливать смысл.

Он медленно повторил и добавил:

– У меня во Фронтере есть своя ланча. Мы поедем туда вместе, и я за 1000 песо готов отвезти вас в Йашчилан.

– На чем мы поедем вместе? – Беловежский резко разогнулся от багажника, повернулся к мужичку и воззрился на него сверху вниз.

– На вашем автомобиле, конечно, – невозмутимо ответил тот.

– Ах, на нашем, – хмыкнул Саша. Он снова скрылся в номере и обратился к Марине: – Что скажешь?

– Не нравится мне этот тип, – повторила она.

– Ну, если честно, я не вижу тут никакого злого умысла, кроме желания заработать и стремления втюхать грингам-туристам услугу…

– Безусловно, но, во-первых, я не люблю, когда мне что-то тюхают, и ты это уже знаешь…

– Еще как знаю, – засмеялся Саша, вспомнив происшествие с детьми и веревкой из колючек.

– Тем более, – продолжила Марина серьезно, почти сердито. – А во-вторых, мы не знаем, сколько эта ланча стоит на самом деле во Фронтере-Коросаль.

– Верно. Да ты гений практичности! – Несмотря на свою шутливую иронию, он сейчас изнывал от желания заключить в объятия эту сердитую девчонку. И вдруг сказал: – А ты мне нравишься, когда злишься!

– Я и не злюсь вовсе. Так вот, в-третьих, мне совсем не улыбается брать этого мужичонку в нашу машину, – продолжила девушка.

– И мне это совсем не импонирует. Итого, что делаем?

– Говорим, что не едем в Йашчилан.

– Хотя, думаю, он ушел, наверно.

– Это вряд ли.

Мексиканец не ушел. Он топтался возле машины.

– Сеньор, мы не едем в Йашчилан. Спасибо за предложенную помощь и скидку, – вежливо, но решительно произнес Беловежский, садясь в машину.

Марина завела мотор.

– А куда вы едете? – с отчаянной настырностью вдогонку крикнул мужичок и тут же спохватился: – Может, вы хотя бы подбросите меня до Фронтеры-Коросаль. Я вам заплачу.

Марина взяла ситуацию в свои руки. Она открыла окно и с капризным женским очарованием доверительно поделилась:

– Сеньор, мы повздорили и теперь сами еще не знаем, куда едем.

Она закрыла окно и надавила на газ. Саша посмотрел на нее с восхищением.

* * *

– Тата!

– Педро?

– Они в Бонампаке. Я дал указание проверить их вещи. Пока ничего не нашли.

– Какого черта? Вы рылись в их вещах? Это опасно!

– Говорят, все оставили, как было. И ничего не нашли.

– Так рано еще. Что за самовольство?

– Простите, Тата!

– Что дальше?

– Сопроводить русских в Йашчилан не удалось. Куда они едут, неизвестно. Следовать за ними было не на чем.

– ¡Puta madre! Ладно. Развилку Бонампак – Паленке они не минуют, куда бы ни ехали. Установить там круглосуточное дежурство. Их надо найти!

Глава двадцать шестая

Йашчилан

Узкое шоссе до Фронтеры-Коросаль пролегло среди настоящих джунглей. Деревья, деревца, кусты, кустарники, вьюны, лианы и прочая растительность пребывали в густой тесноте, росли друг на друге, налезали друг на друга, обволакивали друг друга, толпились, переплетались, соревновались, тянулись к солнцу, карабкаясь по телам соседей.

«Воистину, все растет друг на друге», – подумала Томина.

Пейзаж за окном напоминал бесконечный зеленый океан, который дышал и колыхался разными оттенками зелени, высотой и густотой зарослей. Его салатовые, оливковые, малахитовые, нефритовые, изумрудные волны то набегали, то вздымались, то падали, образуя темно-зеленую бездну.

Последние несколько километров перед Фронтерой дорога была ужасна. Марине приходилось лавировать между бесконечными выбоинами, а иногда и откровенными ямами. Она чертыхалась и нервничала, волнуясь за прокатный автомобиль.

На въезде в городок молодой человек предложил им лодку со скидкой, за 600 песо. В основном же ланчи стоили 750 песо. И они радостно согласились.

– Хороши бы мы были, если бы приняли предложение того обормота, – хмыкнул Беловежский.

Река Усумасинта производит неизгладимое впечатление. Противоположный ее берег принадлежит Гватемале. На протяжении многих сотен километров река служит границей между двумя государствами. Берег, подобно настоящей лодочной станции, утыкан десятками причаленных ланчей, длинных моторных лодок в форме пироги с пластиковыми и пальмовыми тентами. Перевозка по Усумасинте – вероятно, чаще всего до Йашчилана – была отлаженным бизнесом.

Они разместились в ланче под пальмовым тентом, и молодой ланчеро, приветливый и дружелюбный, выдал им спасательные жилеты и с радостью отвечал на их вопросы, пока не завел оглушающий двигатель.

– Саша, а ты уверен, что 600 песо – это вся поездка? – тревожилась Марина. – Надо бы уточнить.

– Я уверен.

– Помнишь, тот тип говорил, что ланчи здесь 750 туда и 750 обратно?

– Он врал.

– Возможно. Но лучше переспросить.

– Не занудствуй. Смотри, у нас есть квитанция на поездку, – начал раздражаться Саша.

Она собралась было сама выяснить волновавший ее вопрос у ланчеро. Но мотор уже вовсю гудел, лодка проворно рассекала водное пространство, и идти в конец ланчи, ни за что не держась, можно было только ползком. Марина замкнулась, даже обиделась и некоторое время размышляла о своем спутнике. Сначала сердито, потом с интересом, потом с нежностью. Она вспомнила утренний эпизод в Бонампаке, его неожиданное трепетное участие и пыталась понять, имеет ли это какое-то особое значение и как она сама к этому относится. Да, она не отстранилась тогда и сейчас призналась сама себе, что находиться в его объятиях ей было даже приятно. И все же вдруг за поездку обратно придется еще заплатить? Она вернулась к будоражившему ее вопросу. И мысли о Беловежском возвратились в прежнее русло. Но вскоре она забыла свою досаду и наплевала на стоимость ланчи, потрясенная окружающим ее миром.

Широкая река с удивительно голубой водой между рыжими песчано-глинистыми берегами, покрытыми буйной растительностью, то текла безмятежно и неспешно, то клокотала вокруг незримого препятствия, то усмиряла волнение и успокаивалась. Она не была еще полноводной в это время. И иногда казалось, что ланча цепляется днищем за дно реки. Ланчеро вдруг что-то крикнул и, привлекая их внимание к чему-то, кивнул в сторону берега, стараясь приблизить туда лодку. Там, на глинистой почве, почти сливаясь с ней по цвету, полз, активно перебирая короткими уродливыми ногами, крокодил и в конце концов скрылся в воде.

– Усумасинта ими кишит, – улыбнулся молодой человек. – Наверняка увидим еще.

На гватемальской стороне на песчаной круче вросло корнями могучее дерево со строгим серым стволом.

– Какая красота! – вскричала Марина. – Это сейба?

– Она. Роскошное дерево! – согласился Александр.

Внизу ствол подпирали плоские лопасти, как будто фалды широкой юбки, развевающиеся в танце. Крона снова напомнила Марине сравнение с «Садом расходящихся тропок». Она казалась пушистой от бесчисленных ветвей, веток и веточек, бесконечно переплетенных и скрещивавшихся. Листва отсутствовала, но толстые ветки ближе к стволу обильно поросли паразитами, словно плюшем, что придавало дереву ощущение мягкости. Созерцание этого прекрасного дерева опять наводило на думы о вечности, величии, умиротворении и могуществе природы.

Вскоре и еще одно подтверждение ее могуществу опять вогнало их в трепет. Под песчаным отрогом на отмели мирно дремал, вальяжно валяясь и грея бока на солнце, огромный, на сей раз жирный крокодил.

Когда лодка сделала крутой поворот, Беловежский заметил:

– Скоро приплывем. Йашчилан находится как раз на выступе этакой петли Усумасинты.

– Какие дебри! Плывем уже минут сорок. Наверно, мало кто посещает это труднодоступное городище, – предположила Марина.

– Как бы не так. Видела, сколько во Фронтере лодок? А теперь сюда посмотри!

На берегу стояла вереница ланчей, и одинокого знакомства с археологическим памятником это не сулило. Выторговав у ланчеро хотя бы три часа на осмотр и удостоверившись, что все оплачено сполна, они спрыгнули на усеянный людскими следами влажный песок.

– Когда они успели здесь натоптать? – поразилась Марина.

– Они не посещали Бонампак, – напомнил Саша.

Углубившись в дебри, они очутились среди первых руин, где в едином порыве джунгли каменные сливались с природными. В темной галерее их приветствовали мелкие черненькие летучие мыши, гроздьями висевшие под майяским треугольным сводом. Вот послышалось устрашающее приветствие обезьян-ревунов, будто на всякий случай предупредивших, кто здесь хозяин.

– Это же наши старые знакомые – ревуны! – неожиданно обрадовалась им Марина. – Показались бы нам, чтобы мы могли с ними по-дружески поздороваться.

Беловежский расхохотался:

– Не боишься их больше?

– Я вообще ничего не боюсь.

– Верю.

Они выбрались на обширное открытое пространство, Главную площадь. По всему периметру ее окружали развалины построек разного размера и предназначения. Это были и разрушенные временем храмы с остатками вычурных «кокошников» и штуковых масок, и небольшие платформы с заросшими травой ступенями, и руины майяской бани, и площадка для игры в мяч, и просто беспорядочные нагромождения камней, некогда, вероятно, служившие для какой-то цели, и внушительных размеров холмы, в чьих очертаниях угадывались нераскопанные пирамиды.

Городище кишело туристами, «турьем», как выразился Александр.

– А мы разве не турье? – улыбнулась Марина.

– Мы нет. В этом городище мы однозначно не турье! – заявил Саша и резко присел на корточки возле поросшего мхом камня в форме ровного плоского цилиндра. – Ах, какой алтарь! – бормотал он, доставая фотоаппарат, и начал пальцами и первым попавшимся прутиком счищать мох.

– Почему именно в этом городище? – не унималась девушка.

– Ты вообще здесь во всей Мексике по работе, а я именно в Йашчилане тоже, считай, по работе.

И он продолжил скрупулезно фотографировать алтарь. Марина тем временем вскарабкалась на ближайшую платформу и любовалась видами реки и леса. Городище утонуло в настоящей сельве. Совершенно уместной здесь оказалась фраза одного из путеводителей: «Джунгли поглотили город».

Она заметила, как к ним приближается мужчина в форме охранника, и испугалась, вдруг Беловежский нарушает какие-нибудь правила, снимая алтарь. Она решила пойти и сама побеседовать с секьюрити, чтобы отвлечь его внимание.

– Здесь много алтарей, – охранник начал первым, – и многие с надписями.

Марина опоздала.

Он подошел вплотную к Саше, сидевшему скрючившись возле священного камня:

– Вы ведь снимаете надписи?

– Да.

– Правильно. Время и климат не щадит их. С каждым годом они видны все хуже. Надо, чтобы специалисты читали эти бесценные письмена.

– Вы сотрудник городища, историк? – обрадовалась Марина таким справедливым речам.

– Нет, но мне интересна история. Мы слишком мало знаем об истории своего народа. И даже читать не умеем наши письмена. А вы, вероятно, археолог? – обратился он к Александру.

Марина среагировала раньше, чем Саша успел распрямиться. Она с гордостью проговорила:

– Он занимается цивилизацией майя.

– Я эпиграфист, – добавил Саша.

Слово это было не совсем понятно охраннику, и Саша разъяснил.

– Вы майя-лакандон? – в свою очередь полюбопытствовала Томина.

– Нет. Я чоль[55].

– Но вы здесь живете?

– Живу во Фронтере-Коросаль, а здесь работаю.

– А ночью городище тоже охраняется? – Маринино любопытство зашкаливало.

– Бывают ночные дежурства.

– Наверно, страшно? Ревуны и дикие звери.

– Страшно и величественно! – Охранник явно был романтиком. – Представьте себе эту площадь, залитую лунным светом, а среди развалин разгуливают ягуары.

– Души бывших царей Йашчилана? – засмеялся Александр.

– Почему? – удивилась Марина.

– У многих правителей в царственном имени присутствовало слово «ягуар».

– Ночь – время ягуара, – мечтательно проговорил чоль. – У моего народа есть поверье, что Бог солнца ночью странствует по Подземному миру и для этого превращается в ягуара с его желтой пятнистой шкурой, с его повадками, быстротой, храбростью, напором, умением видеть во мраке, способностью преодолевать водные преграды, которыми полна преисподняя. Поэтому ягуар – это «ночное Солнце».

– Какое замечательное поверье! – восхитилась Томина.

– Днем здесь не страшно, – поспешил успокоить мексиканец. – Ягуары не потревожат вас. Гуляйте с удовольствием!

– Спасибо вам!

– Йашчилан грандиозен! – с восторгом выдохнула Марина. – Во всем пространстве царит природное благородство. Во всех постройках сквозит монументальность.

– Да. Это действительно великолепный город. Он занимал обширную территорию в эпоху расцвета, – откликнулся Беловежский. – И самое замечательное то, что его история здесь задокументирована.

Они переходили от сооружения к сооружению, и Саша то и дело хватался за фотоаппарат и не то оправдывался, не то радовался:

– Здесь же все испещрено надписями!

– Ты знаком с историей Йашчилана? – спросила Томина.

– Немного. Я не просто так сказал тебе, что я здесь по работе. Мы с Тохой сейчас имеем задание максимально разобраться в надписях из Йашчилана.

– У вас нет фотографий надписей?

– К сожалению, фотографии старые, не очень хорошие. Есть только прорисовки. Но их надо уточнить.

– Прорисовки?

– Да. Видишь иероглифы? – Он показал ей похожие на рисунки письмена на первой попавшейся стеле.

– И?

– В зависимости от сохранности, от ракурса, от освещения, от качества фотографии может варьироваться рисунок. Смотри: вот так эту черту, например, видно, а с этого ракурса не видно, а вот так она вообще сливается с другой линией. Это искажает истинный смысл. Фотографии надо делать с разных сторон и при разном освещении и затем прорисовывать максимально приближенный к истине вариант.

– Вот это да! Да ты тут годами будешь фоткать!

– Верно. Тут фоткать не перефоткать, – рассмеялся Беловежский и неожиданно ласково обратился к девушке: – Мариша, ты не обидишься, если я попрошу тебя пока погулять одной? А я тут побегаю, пофоткаю.

Она удивленно на него посмотрела.

– Нет, ну, я тут рядом. Просто я постоянно отвлекаюсь, а времени у нас не очень много. Ты не бойся, тут вон турья полно. И кричи, если что. – При этих словах он бережно взял ее за плечи и слегка сжал, как бы обещая свою поддержку.

– Да не вопрос, – легко согласилась девушка. – И не страшно совсем. Разве что страшно интересно! – И она сама засмеялась над собственным каламбуром.

Беловежский погрузился в свой мир. Марина развлекалась, наблюдая, как он фотографировал стелы, алтари, притолоки, косяки, ступеньки – все то, на чем древние майя запечатлели свои тайны. Чтобы добраться до самой сути и найти подходящий ракурс, Саша принимал самые экзотические позы: полз, скрючивался, ложился пластом и навзничь с задранными ногами, сидел по-турецки, на корточках и на коленках, висел, сворачивался калачиком.

Томина зачарованно разглядывала вычурные изображения на стелах. Фантазии художников, сотворивших эти невероятные сцены из жизни самих майя и их божеств, не было предела. В тени под тентом ее внимание привлек лежачий каменный монумент в форме крокодила. Она вспомнила слова ланчеро, что майя делали изваяния крокодилов или других амфибий, потому что верили, что они позаботятся о проблеме воды в их городах.

Оторвавшись от рептилии, она с восхищением взирала на выложенную на холме, убегавшую высоко вверх лестницу с изъеденными временем ступеньками, отороченную с обеих сторон зеленой порослью. Помимо туристов по ней то тут, то там карабкались деревья. Всех их манило маячившее на самой вершине лестницы ажурное сооружение, сквозь которое просвечивало голубое небо.

Томина заметила, как Беловежский взбежал по нескольким ступенькам на первую террасу и углубился в исследование живописной группы руин, красовавшихся на фоне заросшего холма. Прямо перед глазами у нее оказалось молодое дерево. Тонкий серый ствол его разделился на две основные ветки, и в этой развилке примостился наглый, но совершенно очаровательный паразит. Присосавшись к стволу, он безвольно свесил тонкие корни и выпростал пучком длинные узкие язычки листьев. Будто в доказательство своей ценности, заявляя, дескать, я красивый, мне все можно, он выпустил прелестный ярко-красный цветок. Марина улыбнулась.

И в тот же момент послышалось громкое душераздирающее рычание. Я застыла, не в силах пошевелиться, вперив широко раскрытые от ужаса глаза в великолепную лестницу. Рычание доносилось оттуда. Этот звук принадлежал не обезьянам-ревунам, их за сегодняшний день я научилась отличать.

Изменилось освещение – видимо, солнце слегка померкло, спрятавшись за тучу. Воцарилась полная тишина: смолкло пение птиц, стрекотание насекомых, не посмели подать голос ревуны. Куда-то исчезли туристы. Наверно, я не заметила, как эта большая группа покинула городище.

И вновь рычание. Ему вторит еще рычание… и еще. На самом верху лестницы перед ажурным сооружением показался большой рыжевато-черный зверь. На секунду он задержался, медленно повернул голову в одну, затем в другую сторону, словно осматривая свои владения. И начал неслышно и неспешно спускаться, грациозно и горделиво выставляя вперед одну за другой мощные мягкие лапы и изящно поигрывая длинным тонким хвостом. Постепенно стал вырисовываться весь его облик: огромная пятнистая морда с небольшими, слегка закругленными ушками выдавала в нем представителя семейства кошачьих. Можно было бы принять его за львицу, если бы не обилие черных пятен, изысканным узором украсивших всю его отливающую на солнце шелковым блеском рыжую шкуру. Он добрался до нижней платформы и застыл, мягко опустив свой зад, возле невысокой стелы.

Я встретилась взглядом с умным, всепроникающим взором небольших желтых глаз этого короля джунглей – ягуара. Почему-то я не испытывала страха. Я чувствовала учащенное биение своего сердца, но осознавала, что так оно бьется не от страха, а от восторга и благоговения.

Ягуар издал оглушительный рык, широко разинув пасть в агрессивном оскале, обнажив огромные острые клыки и сморщив рыжий бархат на носу. И в то же мгновение на разных уровнях лестницы с двух сторон, издавая ответные рычания, возникли еще четыре ягуара и, точно смена караула, стали парами чинно и синхронно стекать вниз, лапа за лапой, в ногу, с присущей всем кошачьим грациозной пластикой движений.

Первые два спустились на площадь прямо передо мной и сели изящными статуэтками по краям лестницы. Два других остановились у левого и правого крыла первой террасы и тоже опустились на задние лапы. Все пять благородных рыжих с черными рисунками красавцев ягуаров обменялись беззлобными рыками, будто производя перекличку. Самый первый – вожак – остался сидеть возле стелы. Остальные величавой поступью медленно тронулись в разные стороны.

Я не сходила с места. Без страха, с восхищением наблюдала за потрясающим действом, невольным свидетелем которого оказалась. Но вдруг я увидела Беловежского. Он вышел из какой-то развалины, отступил на пару шагов, точно взвешивая, стоит ли она его внимания. Прямо на него, не убыстряя хода, столь же размеренно, двигался ягуар. Я уже собралась крикнуть, но испугалась, что крик только вызовет агрессию у всех зверей. Саша как раз обернулся, широко улыбнулся мне, приветливо помахал и скрылся внутри строения на секунду раньше, чем я успела жестами предупредить его об опасности. Ягуар спокойно проплыл мимо. Прямо по зеленой траве площади, опережая того на несколько шагов, ступал другой зверь. Они бесстрастно продолжили обход вверенного им городища.

Вожак еще раз незлобиво зарычал, несколько раз пружинисто переступил лапами в одну и в другую сторону, словно исполняя ритуальный танец, и двинулся прямо на меня. Я прижалась к дереву, но опять поймала себя на мысли, что совсем не боюсь. Вот сейчас разорвет меня этот хищный зверь, еще секунда, и мне конец, а страха нет.

Ягуар скользнул по мне осмысленным взглядом и царственно прошествовал мимо, по прямой пересекая площадь. Через несколько мгновений он скрылся за древними камнями в чаще.

Томина выдохнула. Солнце снова вспыхнуло с прежней силой. Городище наполнилось звуками. Проводив взглядом последнее шевеление веток в зарослях, где исчез ягуар, Марина вспомнила Сашины слова о душах ушедших правителей и подумала, что они теперь его хранители: «Надо бы расспросить Сашу подробней».

От этих мыслей он и оторвал ее, окликнув:

– Маришка! Я все здесь закончил. Поднимемся по лестнице, там роскошный храм виднеется, Здание Тридцать Три.

Она смущенно улыбнулась ему в ответ, что-то пролепетала и, как сомнамбула, потащилась за ним. Очень скоро морок испарился, она оживилась, с восторженным изумлением взбираясь по истертым древним ступенькам. Самые верхние ступени отсутствовали, их заменили полностью поглотившие лестницу толстые змеевидные корни.

И вот перед ними восхитительный храм, одноэтажный, на небольшой платформе с еще рядом ступенек. На его «голове» покоилось совершенно немыслимое сооружение – своеобразный высоченный «гребень» со множеством сквозных квадратных окошек, наподобие сот. Ровно посередине несуразно восседала нелепая роботоподобная фигура, вероятно, некогда изображавшая правителя или даже божка.

– Саша, как правители Йашчилана связаны с ягуарами? – приступила Марина к допросу.

– Не то чтобы связаны. Просто такие у них имена.

– Почему? Они имели в виду «ночное Солнце»?

– Вижу, тема ягуаров зацепила тебя, – улыбнулся Беловежский.

Томина почувствовала, что краснеет.

– Думаю, они больше вдохновлялись другой ипостасью этого хищника. Ягуары ассоциировались с охотой, с войной, с победой из-за тех же своих качеств, которые упомянул чоль: доблести, отваги, силы, сноровки.

– Йашчилан вел много войн?

– О да! Из этих многочисленных надписей складывается более или менее полная династическая история этого царства с красивым названием «Пачан» – «Расколотое Небо». Нам известны почти все его правители с четвертого века.

Они проникли в самую гущу джунглей и по змееподобным, переплетавшимся запутанными узлами корням пробирались по указателю к Малому акрополю, совершая длительные подъемы и спуски, петляя, спотыкаясь и цепляясь за разнокалиберные лианы, болтающиеся упругими канатами или свисающие тугими плетьми.

– Это мы шагаем по улицам города, – усмехнулся Александр и кивнул на еле-еле заметную в толще из сети мелких корней и густых зарослей пирамидальную кладку, поглощенную лесной чащобой.

– Да ладно!

– Мы сейчас идем к акрополю, где один из самых ярких царей Йашчилана оставил нам свидетельство о своих многочисленных войнах. Это Ицамнах-Балам Третий[56], правивший почти шестьдесят лет в VII–VIII веках. «Балам» на языке майя «ягуар». В одном из храмов, кажется, в Здании Сорок Четыре, сохранилась его своеобразная военная летопись: в притолоках и надписях на лестнице перечислены его победы и пленники. Его называют Великим, потому что он превратил Йашчилан в одну из самых влиятельных держав на Усумасинте.

– Удивительно! Так далеко, в таких дебрях! – воскликнула Марина.

– На самой крупной водной артерии! – возразил Саша. – Тогда это не были такие уж дебри. Отсюда была связь со всем миром майя. Кстати, его последняя жена была из Калакмуля.

– И что?

– А то, что союз с могущественным Калакмулем много значит. И к тому же я занимаюсь как раз Калакмулем.

– Еще есть Баламы?

– Сын Ицамнаха от этого брака, взошедший после десятилетнего междуцарствия, как полагают, не совсем законным путем. Его звали Яшун-Балам Четвертый, или Птица-Ягуар.

– И здесь интриги?

– Борьба за власть. Говорят, тот еще был манипулятор, но продолжал укреплять Йашчилан. Этот чудесный храм с резным набалдашником посвящен как раз ему. Он распространил свое влияние и на Бонампак.

– Йашчилан был сильней Бонампака?

– Безусловно. Последний из великих царей, сын Яшуна, Ицамнах-Балам Четвертый, участвовал в той знаменитой битве как союзник Бонампака вместе с небезызвестным уже нам с тобой Яахавом-Чан-Муваном и, возможно, даже изображен на фресках.

– Не тот, кто был в одежде ягуара? – предположила Марина.

– Думаю, тот все же сам Муван. Шкуры ягуара обычно в принципе носили правители или даже представители знати.

– Йашчилан – красивое название. Это что-то означает?

– «Зеленые камни». Но это уже современное название. Ведь после Ицамнах-Балама Четвертого, фактически в IX веке, Йашчилан, подобно другим царствам майя, приходит в упадок. И этот некогда процветающий, могущественный город превращается в добычу сельвы, в зеленые камни и во владение диких зверей, – грустно завершил свой рассказ Беловежский.

– И ягуары становятся его хозяевами, – торжественно проговорила Марина.

Прямо над головой, словно иллюстрация к Сашиным словам, прозвучал вопль ревуна. Разглядеть наглеца за густой листвой не удалось.

Саша рассмеялся:

– Как видишь, не только ягуары.

Внезапно Марина оступилась, охнула и, пытаясь сохранить равновесие, поскользнулась на влажном гладком корне. Она лихорадочно старалась ухватиться за какую-нибудь лиану. Идя чуть позади, Саша исхитрился ловко обхватить ее и удержать от падения. Она повернулась к нему со словами благодарности. Глаза их оказались на одном уровне, и они схлестнулись взглядами. Дальше произошло что-то совершенно неожиданное для обоих. Во всяком случае, Марина потом так и не смогла объяснить себе, как это случилось и почему. Но в тот момент она вдруг порывисто обняла Сашу за шею и на мгновение крепко прижалась к нему всем телом. Когда она слегка отстранилась, чтобы продолжить путь, он уже перехватил инициативу и не выпустил ее из своих рук. Еще секунду удержав ее в объятиях, он затем бережно взял ее голову в руки и осторожно поцеловал прямо в соленые от пота и трепетные от сбивающегося дыхания губы.

Когда поцелуй закончился, она выдохнула:

– Я видела ягуаров!

– Не сомневаюсь, – ласково шепнул Саша и снова закрыл ей рот поцелуем.

Все это время над их головами надрывался ревун.

Глава двадцать седьмая

Город Паленке

Еще засветло удалось добраться до города Паленке и найти симпатичный задрипанный отельчик с номером о двух кроватях, с внутренней парковкой и вай-фаем всего за 350 песо.

– Хорошо, что мы подкрепились на заправке. Давай немного отдохнем и чуть позже сходим в какой-нибудь ресторанчик для более серьезной трапезы, – предложил Беловежский. – Глядишь, и ребята мои подтянутся к тому времени.

Марина дорвалась до интернета и тут же обнаружила письмо от Гурова с требованием немедленно связаться с ним в любое время дня и ночи. Она озвучила это Александру.

– Ну, не знаю. В Москве сейчас третий час ночи, – засомневался тот. – Ты готова звонить начальнику в такое время?

– Не пробовала. Наверно, он увидел мои настойчивые звонки по Скайпу, поэтому так написал.

Томина стала отправлять Гурову свои заметки по Тонине и Агуа-Асуль, а Беловежский приступил к ознакомлению с материалом, присланным Танеевым: со статьей Гурова десятилетней давности. Звонкий позывной Скайпа заставил обоих вздрогнуть от неожиданности. Марине звонил сам Максим Гуров.

– Максим Анатольевич, вы не спите? – удивилась она вместо приветствия.

– Уснешь тут с вами, – в свою очередь странно поприветствовал тот.

Саша заметил, как девушка вся засветилась от радости и смущения и в волнении спросила:

– Вы получили мой материал?

– Да, потому и узнал, что ты сейчас в зоне интернета, потому и позвонил. Время дорого.

– Мы в Паленке, мы… – начала было Марина, но начод прервал ее:

– Марина, что ты удумала? Я обещал твоим родителям, что ты в безопасности! Что вы удумали?

– О чем вы?

– Мне звонил некто Танеев с очень тревожным разговором.

Беловежский пробормотал:

– Наш пострел везде поспел.

– Александр с тобой? Рядом? – поинтересовался Гуров.

– Я здесь. – И Саша сел перед монитором. – Здравствуйте, Максим Анатольевич, наслышан!

– Здравствуйте, Александр! И я наслышан. Насколько я понял, Танеев – ваш научный руководитель?

– Совершенно справедливо.

– Так вот, он сказал мне, что вы заинтересовались одной старой печальной историей и хотите расследовать убийство…

– Мы не хотим ничего расследовать, – поправил Саша, – мы хотим попробовать найти след утраченного предмета.

– Ясно, – кивнул Гуров. – Вы отдаете себе отчет, насколько это опасно?

– Теоретически – да, – отвечал Александр, – но практически это опасно, только если об этом кто-то знает. Но ведь никто не знает. Кто мы такие? Кому мы можем быть интересны?

– Как никто не знает? Я знаю, ваш научник знает, наверняка кто-то еще из ваших знает, – улыбнулся Гуров. – И еще будут люди, с кем вам придется сталкиваться, Гарсия, к примеру.

Марина открыла рот, а Саша озвучил ее удивление только более деловым тоном:

– Вы можете его подозревать?

– Я могу подозревать кого угодно. Гарсия сопровождал Ветрова, мог украсть сосуд…

– Но он же уехал, во время убийства его не было, – возмутилась Марина.

– Да, Мариночка, у него алиби, но любое алиби может оказаться ложным, – возразил начод.

– Максим Анатольевич, это же ваш друг, вы же поручили ему опекать меня. Как вы можете? – негодовала Марина. – И он вообще не знал про сосуд.

– Это мы знаем с его слов.

Марина помрачнела.

– Я не подозреваю его ни в коем случае, – заверил Гуров. – Я рассуждаю о том, что это опасно.

– Максим Анатольевич, – решительно начал Беловежский, – время для вас позднее, а у нас много вопросов накопилось. Андрей Михайлович говорил, что именно вы писали в российских СМИ об этом происшествии. Я только что открыл присланную Танеевым вашу статью, но, может, лучше я вас самого расспрошу.

– Да, я писал тогда о Ветрове, но столько лет прошло, – отнекивался Гуров.

– Я потом прочитаю статью, – говорил Саша, – и детали уточню. Но все-таки, как вы думаете, какова судьба вазы?

– Точно неизвестно, но есть мнение, что она не украдена, а спрятана самим Ветровым, – почти слово в слово повторил Гуров слова Танеева.

– Откуда такая информация?

– Сейчас трудно сказать, но вроде это исходит от самих мексиканцев… – Гуров задумался, вспоминая, и начал рассказывать: – В те годы я писал статьи про археологию, археологов, разные находки и артефакты. Я бывал на конференциях, встречался с людьми этой профессии. Отсюда мое знакомство и с Леонардо Гарсия, и с Николаем Быстровым…

– Вы знакомы с Быстровым? – хором воскликнули Саша и Марина. Саша удивленно, Марина возбужденно.

– Конечно. Сначала в новостях прошло краткое сообщение о гибели Ветрова, а потом Николай попросил меня провести журналистское расследование, выражая сомнение в результатах официального следствия. В Мексике мне помогал Гарсия.

– Значит, рассказ Леонардо Гарсии о его поездке с Ветровым вам известен? – обрадовалась Марина, переживавшая за репутацию своего мексиканского знакомого. – Он же не знал о сосуде!

– Да-да, Марина, – подтвердил наконец Гуров, – он так и не знал до последнего, что именно искали у его спутника. Ветров не доверился ему, вероятно, из осторожности. Он, видимо, полагал, что о сосуде никто не знает.

– А кто мог знать? – спросил Александр.

– С Ветровым вели переписку представители Института истории, потом пригласили его приехать на какой-то их симпозиум для демонстрации сосуда. Я наверняка подзабыл сейчас имена, но они есть у меня в материале. Вот эти люди точно знали.

– Максим Анатольевич, мне эту историю поведал мой руководитель экспедиции, американец Джордж Полонски, – вдруг вспомнил Александр.

– А он кто?

– Ученый – археолог, антрополог. Он должен был участвовать в этом симпозиуме.

– Вот видите. Вероятно, повестка дня была оглашена заранее. Вот и получается, что любой, кто знал о сосуде, мог по каким-то своим причинам охотиться за ним. И кто стоит за этим человеком или людьми и что ими двигало, так и неизвестно, – подытожил Гуров. – Так что давайте-ка лучше, ребята, оставим эту безумную затею.

– И все же, – не унимался Беловежский, – кто считает, что сосуд спрятан? И если так, кому мог доверить эту информацию Ветров?

Гуров, несмотря на глубокую ночь на его континенте, увлекся воспоминаниями этой давно им забытой истории и охотно отвечал на Сашины вопросы:

– Я общался с сотрудником Института истории… как-то на «рэ»… Родригес, что ли, или…

– Рамирес? – подсказал Саша, просканировав взглядом статью Гурова в своем ноутбуке.

– Точно, Рамирес.

– Опа! Рамирес! – опешил Беловежский. – Да я его знаю.

– Мир тесен, или в данном случае вернее сказать, прослойка тонка, – усмехнулся Гуров.

– А еще с кем?

– С директором какой-то лаборатории в Кампече, кажется, его звали Буеналус. Рамирес из Мехико, такой чиновник весь из себя. Мало что знал, да и особо не высказывал мнений. Просто предъявил свою переписку с Ветровым. Выражал сердитое недоумение, что мы ковыряемся в этом деле и сомневаемся в официальной версии гибели Ветрова, потому что считал ее обоснованной.

– В смысле про наркодилеров? – уточнил Саша.

– Ну да! А вот директор лаборатории в Кампече Буеналус был ярым противником версии о наркодилерах и был уверен, что Ветрова убили из-за предмета, который он вез.

– Да это же ежу понятно! – в сердцах вскричала Марина.

– А что из себя представлял этот Буеналус? – поинтересовался Александр.

– Буеналус – симпатичный такой дядька, общительный, очень жалел Ветрова. Оно и понятно: его учреждение оказалось замешанным в такой неприятной истории. Но тем не менее он охотно шел на контакт, рассказал, что переписывался с Ветровым, о своих впечатлениях. Дескать, хороший был человек, преданный науке. Он даже выражал надежду, что коллекционер мог передать сосуд в дар Мексике.

– Да ладно! – поразилась Марина.

– И что он думал про судьбу сосуда? – Саша гнул свою линию.

– Если я не ошибаюсь, он и высказывал мысль о том, что Ветров его спрятал, – вспоминал Гуров. – Да-да, вроде в самом последнем разговоре с ним Ветров дал ему понять, что ему пришлось спрятать сосуд.

– Ах вот оно как! – пробормотал Саша. – Тогда сомнений нет. А Ветров не рассказывал ему о местонахождении сосуда?

– Видимо, нет. Если б рассказал, то сосуд не был бы потерян.

– Почему же он не рассказал? Не доверял?

– Не думаю. Не директору лично не доверял. Просто, наверно, собирался все объяснить при личной встрече, – предположил Гуров.

– Максим Анатольевич, кому он мог доверить эту тайну? – спросила Марина.

– Своему другу, Николаю Быстрову. Но Николай говорит, что ничего о судьбе сосуда не знает, даже сомневается, что он не украден во время убийства.

– Вы общаетесь с Николаем Быстровым? – поинтересовался Александр.

– Очень редко, практически нет. Насколько мне известно, он много времени проводит в Испании на раскопках.

– Вы дадите нам его телефон? – Напор Беловежского не ослабевал.

– Ох, ребята, вовлекли вы и меня опять в эту историю, – невесело вздохнул Гуров и, чуть колеблясь, добавил: – Я попробую с ним связаться и скину вам его координаты.

– Спасибо! – обрадовался Александр.

– Максим Анатольевич, – заговорила Марина, – как вы думаете, за что можно зацепиться, если Быстров все-таки действительно ничего не знает? Что бы лично вы сейчас предприняли на нашем месте? Поговорить с Рамиресом, с Буеналусом?

– Нет-нет, этого совсем не надо. Если бы им хоть что-то полезное было известно, они бы уже что-нибудь предприняли и разыскали сосуд. – Он задумался и продолжил: – Хорошо, давайте рассуждать. «Кто ищет, тот всегда найдет». Для начала исходим из того, что считаем сосуд спрятанным. Почему, когда и где он мог его спрятать? Кто может если не знать, то помочь понять это? Думаю, это, прежде всего, два человека: Леонардо Гарсия и Николай Быстров. Хотя… – он умолк на секунду, размышляя, – возможен и третий.

– Третий? – удивились молодые люди. – Кто же?

– Его имя я точно сейчас не вспомню. Но оно имеется в моей публикации. Дело в том, что из Кампече в какой-то город, кажется Мериду, директор направил сотрудника, чтобы тот встретил и привез Ветрова. Буеналус еще сокрушался, что потерял ценного молодого сотрудника, хорошего ученого и доброго малого.

– Потерял? А что с ним случилось?

– Это-то и неизвестно. Точнее известно, что он, по всей вероятности, стал свидетелем убийства, потом был главным обвиняемым, но за недостатком улик был отпущен и исчез из поля зрения.

– Вот это да! Так он мог знать, куда Ветров спрятал сосуд? Или они вообще его вместе прятали? Может, он потому и исчез? – воскликнул Беловежский.

– Буеналус предполагал, что он мог быть впоследствии убит теми, кто охотился за Ветровым, так как был свидетелем, – добавил Гуров.

– Разве он не рассказал на следствии, что видел?

– Когда я изучал это дело, то понял так, что ему не поверили, – уточнил Гуров.

– Почему?

– Очень там все странно. Место убийства, указанное этим якобы свидетелем, и место, где нашли тело, находятся в противоположных концах Юкатана.

Саша присвистнул.

– Ясно одно, этот третий мог знать о том, почему, когда и где Ветров спрятал сосуд. – Гуров сделал паузу. – А мог и не знать.

На минуту воцарилось молчание. Ребята переваривали услышанное. Гуров задумался.

– Очень темная история! И все же, отвечая на ваш вопрос, скажу, – продолжил Маринин начод с сомнением, – можно, наверно, расспросить Гарсию. Не знаю, какие-то детальки их поездки, какое-то настроение Ветрова – что-то смогло бы дать ключ, в какой момент Ветров принял решение спрятать сосуд. И только тогда уже думать, где удобно его спрятать.

– Максим Анатольевич, огромное вам спасибо, – проговорила Марина.

– Да, спасибо вам, вы очень помогли, – поддержал Саша. – Извините, что мы лишили вас сна. Отдыхайте!

Гуров грустно усмехнулся:

– Да уж, теперь не усну, конечно. Ах да, Марина, по работе: материал очень интересный, замечания есть, изложу в письменном виде по имейлу, продолжай в том же духе.

Саша заметил, как Марина покраснела от удовольствия, когда смущенно пролепетала:

– Спасибо, Максим Анатольевич! Спокойной ночи!

– Пока, ребята! Будьте осторожны!

Отбой. Некоторое время Беловежский в прострации пялился на скайповую заставку Марининого ноутбука. Потом очнулся и посмотрел на свою спутницу, которая, казалось, пребывала в аналогичном состоянии.

– Да, Мариночка, ну и заварили мы кашу, – произнес он наконец нарочито весело и хотел было обнять ее, так по-дружески, но не рискнул.

– Это ты заварил, – буркнула девушка.

– Ладно уж, вместе заварили. Ничего, расхлебаем. Мы викинги! – провозгласил он.

– Ты прав, она у нас как-то одновременно заварилась, – признала Марина. – Мне Гарсия, а тебе твой босс в одно и то же время поведали эту историю. И это неспроста. Кстати, босс твой знал тогда про сосуд?

– Если честно, я не понял. Он рассказал, что был приглашен на тот симпозиум, куда ехал и Ветров. Но он из другой секции, он не майянист. Похоже, он узнал эту историю потом от кого-то из участников, возможно, от Рамиреса.

– Откуда ты знаешь этого Рамиреса?

– Он координатор нашей экспедиции от INAH. Я видел его один раз. Такой напыщенный индюк. Впрочем… – и Саша вдруг ясно представил, как Рамирес добродушно пошутил, назвав их «шпионами» и пожелав доброй ночи, – может, это ошибочное впечатление.

– Ты не хочешь поговорить со своим боссом? Только осторожно как-то.

– С Полонски? – Саша задумался. – Не знаю. Что это даст? Что он может знать?

– Например, настроения на этом симпозиуме, слухи и пересуды какие-нибудь, когда стало известно про Ветрова.

– Слухи? – Беловежский оживился. – Ты опять гений! Слухи часто бывают небеспочвенными. Пожалуй, стоит позвонить ему. Но сначала я звякну своим друзьям, узнаю, скоро ли их ждать. И пойдем погуляем по городу да забуримся куда-нибудь в кабак.

– Поесть? Прекрасная идея! Видимо, от возбуждения я сильно проголодалась.

– Вообще-то, девушка, вы посетили сегодня два крутых майяских городища, потом рулили стопятьсот кэмэ по непростой дороге и, прямо скажем, еще толком ничего существенного и не ели, – поддержал Саша.

– Это точно. День такой длинный, такой насыщенный! Впрочем, и вчера тоже тот еще денек выдался!

– Ты устала?

– Нет. Что самое удивительное, совсем нет. Наоборот, у меня столько энергии. Нравится мне такая активная жизнь!

Томина встала, провела расческой по густой копне темных волос, неяркой помадой чуть прошлась по пухлым губам. Серые глаза ее блестели от азарта.

Она широко улыбнулась:

– Пойдем гулять!

Александр любовался ею, пристально наблюдая нехитрый женский ритуал, и неожиданно брякнул:

– Красивая ты, Маринка! Это я тебе как попутчик говорю.

– Ты тоже симпатяга, Сашка! Заявляю тебе как попутчица! – И она кокетливо кивнула ему.

Они расхохотались и так, смеясь и подтрунивая друг над другом, вышли в сумеречный город. Приятным теплом вечера, именно теплом, когда жара спала, а ночная прохлада еще не наступила, встретил их вечерний Паленке.

– Как там твои друзья? – поинтересовалась Марина.

– Едут. Не очень понял, где они, да и сами они, похоже, не очень в курсе, – усмехнулся Беловежский. – Доедут когда-нибудь. Я сказал им, где нас искать. В отеле и встретимся.

Они поднялись по узкой лестнице на просторную крытую террасу под высоким тентом из пальмовых листьев, нависающую над улицей. Симпатичный, оформленный гипсовыми барельефами, очевидно копиями из майяского городища Паленке, ресторан был практически безлюден. Они заняли столик с обзором на распростершуюся внизу улицу.

Пока ждали заказ, обсуждали беседу с Гуровым. Марина при этом то и дело поглядывала на улицу внизу. А Саша не спускал с нее глаз и поймал себя на мысли, что впадает в романтическое настроение и готов так часами лицезреть каждую деталь ее красивого лица, ловить оттенки ее лучистых глаз, изучать утонченные очертания ее носа, млеть от неуловимой невольной мимики ее прелестных губ и растворяться во всем ее восхитительном облике.

«Да ты, паря, никак влюбился, втюрился, так сказать», – подумал он и, насмехаясь сам над собой, тихонько крякнул, чем привлек ее внимание. Она глянула ему прямо в глаза, улыбнулась и снова перевела взгляд на улицу, словно что-то притягивало ее там как магнитом. Александр пытался оценить ее взгляд: почудилась ли ему мимолетная нежность или в нем сквозила простая дружеская теплота. Он раньше даже не подозревал, что можно стремиться распознать эту тонкую грань в секундном выражении глаз.

– Что тебя там так заинтересовало? – полюбопытствовал он.

– Не каждый день обозреваешь жизнь провинциального мексиканского городка, – охотно ответила она. – Иногда мне кажется, что люди, живущие в теплом климате, дружелюбнее от природы.

– По-разному бывает. Вспомни пленников в Бонампаке.

– Тьфу на тебя! Уж и помечтать нельзя.

– Помечтать как раз можно, – улыбнулся Беловежский и ответил на раздавшийся звонок его телефона: – Да… Устраивайтесь и подходите к нам. Мы сидим недалеко в ресторанчике.

– Ну привет, чел! Привет, Анют! – Александр ударил по рукам с высоченным детиной с обильной черной растительностью на лице, а потом заключил в объятия высокую стройную блондинку.

– Милости просим к нашему шалашу! Это Антон, это Анна, это Марина, и я Александр, – весело представил всех Саша.

За едой он изложил вновь прибывшим последние новости. Комодович в свою очередь рассказал про бурную деятельность их научника Танеева:

– Он же давно подбирался к этому сосуду и сам уже готов приехать на поиски. Он считает, что там может быть важная информация…

– Мне кажется, что там «эмблемный иероглиф», и в таком случае там может оказаться чье-то правление, но так на фотках не видно, – возбужденно заговорил Саша.

– Чел, ты че? Нет там никакого «эмблемного иероглифа», – возразил Антон. – Дата там вроде просматривается…

– Хорошо, хоть ты дату не отрицаешь.

– А вот и не подеретесь, – засмеялась Анна и подмигнула Марине. – Предлагаю вам полюбоваться на фотки сосуда в ноуте и тогда уже спорить.

– Спор останется беспредметным, пока сосуд не окажется в наших руках, – признал Саша, – но на фотки полюбуемся. И Марине покажем, что мы с ней ищем.

И он ласково кивнул своей спутнице, но она почему-то демонстративно опустила голову. С момента появления его друзей она не проронила ни слова, кроме изначального приветствия. Он приписал ее явно упавшее настроение усталости, посчитав, что от еды ее все-таки сморило и тяжелый день дал о себе знать. И чтобы не засиживаться, он подозвал официанта.

– Пойдем все к нам в номер, – пригласил Антон. – Сашка, нам еще много тебе надо показать. Мы с Анютой в Шкарете один проект замутили, потому мы и здесь.

– Да, Сань, отвлекись от этой вазы и обсудим более реальные вещи. – И Аня бесцеремонно схватила Сашу за руку и потащила за Антоном.

– Саша! – окликнула его Марина.

Она остановилась возле их номера и не сдвинулась с места.

– Пойдем, Марина, – позвал тот.

– Саш, я, пожалуй, останусь, не буду вам мешать, – сказала Марина. – К тому же мне надо поработать.

Беловежскому послышалось огорчение в ее голосе, но, наверно, все же утомление сказывается. Однако он с досадой подумал: «Нашла отмазку», а вслух сказал:

– Ладно.

– Кстати, у меня есть деловое предложение. – Марина посмотрела на него ясными глазами. – Мне кажется, вам лучше быть в одном номере с Антоном, а Анна может лечь со мной.

Эта совершенно логичная идея почему-то неприятно кольнула Сашу, но он не подал вида:

– Я предложу Ане.

Марина кивнула и скрылась в номере.

Глава двадцать восьмая

Паленке-Лакамха

Томина дописала статью по Бонампаку и Йашчилану. За работой необъяснимая обида на Беловежского улетучилась. К тому же ее переполняла радость от личного общения с Гуровым. Она любовалась им во время беседы, восхищалась его умением анализировать ситуацию и все понимать, его увлеченностью и неравнодушием, и даже его сомнение и скепсис вызвали ее одобрение. Она отдала должное и Александру, который с азартом гнул свою линию и сумел заразить Гурова. В общем, вечер удался, и Беловежский мог спокойно общаться с друзьями без всякой претензии с ее стороны.

Перечитывая пассаж с ягуарами, она задумалась о том, насколько по-разному за два дня ей открылся подземный мир в представлениях древних майя. Зловещий монстр на фризе, мрачный лабиринт инфрамундо в Тонине и романтическое поверье о «ночном Солнце» в образе красавца ягуара. Воспоминание о Тонине зацепило ее эпизодом с двумя мексиканцами. Она уже давно собиралась поинтересоваться, что за ритуал такой наблюдал Беловежский. Благо вай-фай не подводил, и она полезла в интернет.

Ритуал кровопускания был весьма распространен у майя. Она равнодушно пролистала ссылки про древний обряд, памятуя Сашины рассказы. Конечно, удивляло, что этим занимались в основном сильные мира сего. Кровь – божественная субстанция, скрепляющая мироздание. Тем самым кровопускание, по верованиям майя, кормило богов и обеспечивало их благосклонность, что влияло на судьбы людей. Одна из статей гласила, что в третьем зале с фресками в Бонампаке изображен обряд кровопускания среди знатных женщин. Разглядеть этого в Бонампаке они, конечно, не сумели.

И все же главный вопрос – существование ритуала в наши дни. Она добавила соответствующие ключевые слова, и выскочил целый ряд ссылок: «современные секты майя», «секты, ритуалы и конец света». Она было кликнула на одну из них, как раздался осторожный стук в дверь.

– Кто там?

– Это Аня.

Марина открыла.

– Ты еще не спишь? Не потревожила? – спросила девушка. – Ребята утонули в иероглифах, и я решила пойти спать. Камило, наверно, двадцатый сон видит.

– Камило?

– Да. Наш коллега из Плайя-дель-Кармен. У него здесь родня. Он нас выгрузил, а сам к своим подался. – Анна заметила открытый ноутбук: – Работаешь? Не буду мешать.

– Нет-нет, я тут любопытствую…

– Секты? Почему секты? – удивилась Аня.

И Марина поведала ей историю двух мексиканцев в Тонине.

– Да, сейчас в связи с концом света все, вероятно, с ума посходили, – усмехнулась Львова.

– Ты тоже майя занимаешься? – Марина решила поддержать светскую беседу с новой соседкой по комнате.

– Ага! Учусь в аспирантуре в РГГУ, занимаюсь Паленке.

– Ух ты! Да ладно! Значит, завтра нам обеспечен гид, – обрадовалась Томина.

– Непременно.

Марина, закрывая ноутбук, краем глаза ухватила ссылку со словами «секта… Болон-Октэ». Она дернулась, но страница уже закрылась.

– Ой! Секунду!

И она попыталась восстановить историю ссылок, но решила отложить свое любопытство на потом.

– Что тебя там увлекло?

– Мелькнула ссылка на Болон-Октэ. Ты знаешь что-нибудь о нем?

– Мало, туманный божок, – пожала плечами Аня. – Знаю только про стелу из Тортугеро. Кстати, есть его упоминание в Паленке, на панели Храма Четырнадцать.

– Да ты что? И о чем там?

– Как бы тебе это объяснить? Якобы богиня Луны повелела, чтобы Болон-Октэ первым принял символ власти, так называемый кавиль. И произошло это, не пугайся, 931 тысячу лет до нашей эры.

– М-да! С ума сойти!

– Он тебя в связи с «сосудом Ветрова» интересует? – спросила Анна.

– Ну да! Прикинь, убить человека из-за какой-то вазы! Что-то должно быть в ней особенное!

– Пожалуй. Это загадка. А ты чем занимаешься?

Девушки разговорились. Томина призналась себе, что Анна Львова ей симпатична. Миловидная, светловолосая и светлоглазая. Взгляд слегка насмешливый или, скорее, просто веселый, она много улыбается, разговаривает запросто и открыто. Марину, правда, почему-то цепляло частое и, на ее вкус, несколько фамильярное упоминание Беловежского: Сашка то, Сашка это. Но, как человек здравомыслящий, она объяснила себе, что Анна – однокурсница и коллега Беловежского и давно его знает. К тому же он получался этаким связующим звеном между двумя девушками. И Марина постаралась засунуть свои необоснованные неприятные ощущения в далекие закоулки души и общаться с интересной собеседницей с приязнью. Уже в постели с погашенным светом девушки еще с полчаса болтали.

– Какая прелесть! – Томина держала в руке изрядно покоцанное красивое блюдце из старинного фарфора, на котором принесли кружку кофе.

Рядом на не менее трогательных старых, со сколами разномастных блюдцах и тарелочках были поданы фруктовые салаты и гренки.

– У нас дома в таком виде дореволюционный кузнецовский фарфор, трепетно хранимый родителями, – произнес Беловежский.

– Ты крут! – воскликнула Львова. – Ты из дворян, что ль?

– Возможно. Думаю, в каждой семье найдется такая миленькая кузнецовская посуда или хоть одна тарелочка, – отнекивался Александр.

– Я из рабоче-крестьянской среды, у меня нет, – хохотнула Аня. – Правда, классная кафешка?

– Угу! – кивнул Комодович.

Все четверо сидели в симпатичном кафе, куда их привела Аня, совсем недалеко от отеля. Оно представляло собой одно обширное пространство под уже привычной высокой пирамидальной крышей из пальмовых листьев. Разношерстная мебель, от простых деревянных и дачно-пластиковых до изящных ажурных металлических столов и стульев. Все столы покрыты разными, неизменно традиционными, цветастыми и расшитыми мексиканскими шерстяными тяжелыми скатертями. Стены украшены с одной стороны нехитрой утварью и примитивными картинами из мексиканской жизни, а с другой – фотографиями из бурного революционного прошлого Мексики.

– Я звонил Джорджу Полонски, – заявил Беловежский.

– Кто это Джордж? – полюбопытствовала Аня.

– Это Сашкин шеф в Коиштлауаке, – быстро ответил Комодович, явно желая услышать продолжение. – И что?

– Всю эту историю, как я и предполагал, он узнал уже там, в Кампече, после гибели Ветрова.

– Чем ты объяснил ему свой интерес? – забеспокоилась Томина. – Сказал, что ищешь сосуд?

– За дурака меня держишь? – обиделся Александр.

– Ты что! Сашка у нас умный! – подбодрила Львова.

– Спасибо, Анюта, – делано поклонился Саша. Его явно раздражало, что его перебивают.

Марина отметила это, но ее коробило постоянное внимание Львовой к Сашиной персоне. Это панибратство, хотя и не без основания, виделось ей излишним. Она ждала ответа на вопрос, но постановила для себя Сашу больше не перебивать, не то из принципа, не то из любопытства.

– Я вообще сделал вид, что звоню ему по другому поводу, – продолжил Беловежский. – Сказал, что сейчас в Паленке, а потом еду в Кампече, и, вспомнив его рассказ, подумал, что он может порекомендовать мне кого-нибудь из лаборатории майянистики. И могу, дескать, я сослаться на него?

– А он? – подгонял Антон.

– Он тут же клюнул, – ухмыльнулся Александр. – Назвал сеньора Буеналуса, директора лаборатории, дескать, это как раз тот самый и тэ дэ и тэ пэ. Тут-то я и выспросил все, что меня интересовало.

– Есть что-нибудь ценное в его инфе? – поторапливал Комодович.

– В рассказе мелькнул Рамирес, видимо, это его источник сведений. Подтвердил слова сеньора Буеналуса, что вазу не украли, а Ветров ее спрятал.

– Это важно! – отметил Антон.

– И вот еще что: он тоже начал мне талдычить про опасность и привел пример с неким Антонио Льосой…

– Это, наверно, тот третий, которого упоминал вчера Максим Анатольевич, – не удержалась Томина.

– Именно. Рамирес ему рассказал, что тот объявил себя свидетелем убийства и потому его взяли как главного подозреваемого. Это мы уже знаем от Гурова. Полонски опять же подтвердил со слов Рамиреса, что после освобождения Льоса бесследно исчез. В отличие от Буеналуса, Рамирес считает, что Льоса был связан с наркодельцами и те его либо кокнули, либо упрятали.

– Мы, похоже, уже расследуем убийство? Круто! – хихикнула Львова.

– Нет. Тут важно другое, – возразил Беловежский. – Якобы Льоса при допросе показал, что во время убийства сосуда при Ветрове уже не было. Так что…

– Камило, привет! Иди к нам! – крикнул Антон по-испански, подзывая светлокожего мексиканца, очевидно даже не метиса.

– Тему пока закрыли, – заявил Саша строго.

– Однозначно! Рот на замок! – поддержал Антон.

– Привет, Камило! Я Алехандро. Она Марина, – представился Саша.

Камило заказал кофе и обратился к Комодовичу:

– Тоно, если бы Алехандро мог отвезти вас с Анной в Паленке и помочь вам там, мы могли бы сэкономить время.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока вы работаете в Паленке, я смотаюсь в Тонину, передам те бумажки, которые нам велели доставить, и вернусь к вам. Тогда завтра мы сможем завершить здесь начатое и двинуться обратно.

– Отлично. Так и сделаем. Ребят, мы же вместе усядемся в ваше авто?

– Не вопрос, – ответила Марина.

– Сеньоры! – К столику шел вбежавший в кафе запыхавшийся юноша. – Хорошо, что я вас нашел.

Это был паренек из отеля, администратор с ресепшена. Вся компания удивленно воззрилась на него.

– Это ведь ваша машина припаркована у дверей отеля?

– Да, – ответила Марина, – я перегнала ее с парковки, потому что мы скоро поедем. Там нельзя парковаться?

– Не в этом дело. Я уже шел со своей смены и заметил, что у вашей машины спущено левое заднее колесо. Я опасался, что вы не обратите на это внимание и так и уедете, тогда колесо попортится. И я побежал вас разыскивать, зная, что вы ушли на завтрак. Хорошо, что нашел вас, – радостно заключил мексиканец.

– Что же делать? – растерянно пробормотала Томина.

– Вы не волнуйтесь. Здесь на соседней улице есть сервис, – подбодрил ее паренек. – Сделают быстро и хорошо.

– Спасибо!

Паренек ушел.

– Обеспечивает клиентов сервису? Сам и проколол? – хмыкнул Антон.

– Нет-нет, вряд ли, – заступились Саша и Камило в один голос.

– Это, наверно, результат вчерашней жуткой дороги в районе Фронтеры-Коросаль, – пояснила Марина. – Я ожидала чего-нибудь подобного.

– Я отвезу вас в Паленке, сгоняю в Тонину и вернусь за вами к закрытию городища, – предложил Камило.

– Идет! Спасибо, Камило! – радостно поблагодарил Антон.

Камило высадил их на красивой, ухоженной площади перед Музеем Паленке. Решено было сначала заглянуть именно туда, а потом на городище. Беловежский беседовал с Комодовичем, Анна беззаботно щебетала о чем-то, а Марина размышляла, правильно ли они поступили, перегнав машину обратно на парковку отеля и оставив ее ремонт на вечер. Улучив момент, она обсудила свои переживания с Сашей и повеселела.

Музей изобиловал стелами, панелями, украшениями из нефрита и другими экспонатами, многие из которых буквально испещрены были иероглифическими знаками.

– Боже! Это еще что такое? – обомлела Марина. – Это ж в каком наркотическом опьянении надо быть, чтобы такое сотворить?

Томина указывала Львовой на большое количество разнообразных рыжих керамических изделий примерно метровой высоты непонятного назначения. Все они были искусно выделаны со множеством изощренных деталей. Основу каждого представляло человеческое лицо или морда человекоподобного, зооморфного существа или монстра с выпученными глазами и часто с высунутыми острыми языками. Каждый имел вместо шеи черепообразную подставку и вычурный полый головной убор с совершенно немыслимыми образами и украшениями.

– Это вазы?

– Нет, это ритуальные курильницы, вернее, подставки под них, – пояснила Львова. – В начале девяностых их в изобилии обнаружили вокруг храмов Группы Креста в Паленке.

– И кто все эти монстры? В кошмарном сне такое не привидится! Умереть можно от ужаса!

Анна рассмеялась.

– Культура майя полна сакрального символизма, – проговорила она. – Мы потихоньку вникаем в эти образы. Что действительно очень сложно. Несмотря на существование общей для всех майя мифологии, есть еще и чисто местечковые божки и связанные с ними ритуалы.

– Эти чудовища – боги?

– В основном да. Но не все они такие уж монстры. Вот, посмотри, лицо женщины, и вполне привлекательное…

– Вероятно, потому что женщина, – хмыкнула Марина.

Девушки прыснули.

– На некоторых курильницах предполагают лица предков царей или даже вельмож. Впрочем, это все догадки. Все равно сама ваза богата некими символическими деталями, каждая из которых наверняка не случайна и несет свой сакральный смысл.

– Это меня поражает у майя, – призналась Марина. – Такое изощренное, в чем-то даже изысканное язычество с фантазией наркомана.

– Не без того, но все же, мне кажется, сама природа во всем ее здешнем многообразии подсказывала им эти сюжеты.

– Пожалуй, – согласилась Томина и спросила: – А где же наши мальчики?

– Как где? Фоткают иероглифы, естественно, – усмехнулась Анна. – Впрочем, вот и они.

– Опа! – Знакомый возглас Беловежского обозначил его встречу с невообразимыми курильницами.

– Командуй, шеф, ты у нас спец по Паленке, – обратился Комодович к Львовой.

– Пойдем через каскады, это красиво, и отсюда самый близкий путь, – радостно пригласила Анна.

Они пересекли музейную парковку, дорогу и начали подъем по неширокой лесенке, проложенной в джунглях. Шли спонтанно сложившимися парами. Саша с Аней, о чем-то оживленно беседуя, шли впереди. За ними Марина и Антон.

– Ты этнологию заканчивала? – спросил Комодович.

– Да. А вы все однокурсники?

– Нет. Анька с Сашкиного курса, а я на курс младше.

– Ты тоже аспирант?

– Ага, с Древнего мира. У нас с Сашкой один научник. А Анюта пошла в аспирантуру в РГГУ. Там сильный мезоамериканский центр и хорошая команда. Впрочем, все майянисты там тусуются.

Дальше Антон стал расспрашивать Марину о работе, о журнале, о ее интересах. Она отвечала рассеянно. Ее отвлекала впереди идущая парочка. Слышались Анин звонкий смех, иногда смешки Беловежского. Они задирали друг друга, и Аня то и дело хлопала его по плечу, а он слегка толкал ее в ответ. Казалось, Анна активно заигрывает с Сашей. Марину это сильно цепляло. Но еще больше беспокоило, почему это должно ее задевать. Она расстроилась окончательно, и только беседа с Антоном позволяла ей не утопать в этих самокопаниях. Она не могла понять, то ли Саша отвечает на Анино кокетство, то ли просто поддерживает этот стиль общения. Очевидно, что их связывают давнее знакомство и близкие отношения.

Александр изредка невольно оглядывался, словно проверял, идут ли Тоха с Мариной за ними. И это тоже Марина никак не могла взять в толк. Она говорила себе, что Беловежский ей никто, просто попутчик, ну, хорошо, конечно, они уже пуд соли вместе съели, поэтому он уже ей друг, но не более того. И тут же ощущала на губах его вчерашний долгий поцелуй в дебрях Йашчилана. Он будоражил ее так, что отогнать эти мысли уже становилось невозможно.

Тем временем они углубились в чащобу. И Томина сразу отвлеклась от своих дум. Изумительный каскад возник перед ними. Огромные сглаженные глыбы по центру образовывали грот со свисающим неправильной формы забралом из натеков. По бокам ровными плоскими широкими ступенями с округлыми скатами спускались террасы, по которым бежала шелковыми струями вода. Она на время ныряла в небольшое озерцо и оттуда торопилась дальше широким ручьем, спрыгивая с каменистых порогов, перекатываясь по корням, прокладывая себе путь прямо в сердце джунглей.

– Это «Купальня царицы» – самый красивый каскад, – сказала Анна. – Но здесь их еще много. Есть и покрупней.

– А вода-то голубая, хотя здесь и глубины-то нет совсем, – удивилась Марина.

– А не та ли это река, что и в Агуа-Асуль? – предположил Беловежский.

– Не знаю. Это река Отулум. Берет свое начало здесь, в Паленке, сбегая с самого высокого холма Эль-Мирадор. Мы еще его увидим. Здесь много ручейков, они стекаются и образуют каскады. Например, ручей Летучих Мышей.

И дальше им тоже попадались пороги, настоящие водопады, удивительно вплетавшиеся в ландшафт дремучей сельвы. Вода журчала со всех сторон, соскакивала по корням, размывала почву и обволакивала камни, сглаживая глыбы, которые торчали словно огромные носы троллей в гуще дебрей.

– Сколько речушек! – восхитилась Марина.

– Майя называли это поселение Лакамха, «большая вода», явно из-за обилия источников, – пояснила Анна.

Теперь они шли все кучкой или поодиночке разбредались, чтобы пробираться сквозь чащу. И Марина успокоилась, увлеченная окружающим фантастическим миром.

Глава двадцать девятая

Паленке – Группа Креста

Северную группу полуразрушенных храмов на небольших платформах замыкал Храм Графа, выделявшийся и высотой и сохранностью. Именно здесь компания начала знакомство с археологическим комплексом Паленке. Аня рассказала, что предположительно храмы этой группы являются самыми ранними постройками, в отличие от Храма Графа, который считается первым сооружением эпохи великого Пакаля.

– Тогда туда непременно стоит подняться, – весело заявил Беловежский и первым стал карабкаться по ступенькам.

Все ринулись за ним. С этой невысокой пирамиды открывался чудесный вид на залитую солнцем нежно-зеленую долину, зажатую джунглями, а по другую сторону – на великолепные руины городища Паленке.

– Аня! Конечно, мне известно, что в Паленке находится гробница Пакаля. Но про него самого я ничего не знаю, – призналась Томина.

– Династическая история царства Бакаль, благодаря многочисленным письменным источникам, которые мы могли наблюдать в музее, отслеживается примерно с середины V века, – начала рассказывать Анна. – Первой столицей этого царства предположительно был некий Токтан. Во время правления третьего из известных нам царей, скорее всего в 490 году, столица перенесена в Лакамху, в современный Паленке. С конца VI века на Бакаль ведет активное наступление Канульское царство, сейчас это городище Калакмуль…

Беловежский насторожился:

– Так, и…

– Что и? И Лакамха была неоднократно разгромлена войсками Калакмуля.

– Вот, знай наших, – гордо заявил Александр.

– Можно подумать, тебе это неизвестно, что ты так обрадовался, – съязвила Львова.

– Известно, конечно. Правда, столицей Кануля был в тот момент не Калакмуль, а Цибанче. Но лишний раз приятно отметить нашу победу. Не сердись. – И Саша шутливо чмокнул Аню в щечку.

Томина поморщилась и поторопила:

– Аня, не обращай на него внимания, рассказывай дальше. Интересно же!

– О, это их вечная пикировка, – вставил Антон. – Паленке versus Калакмуль – Львова versus Беловежский.

– Ну, у нас и с тобой свои счеты, Тоха, – напомнил Саша.

– Это точно.

– А ты чем занимаешься? – полюбопытствовала Марина.

– Тикалем. Это в Гватемале. Тикаль – главный соперник Калакмуля. Так что Комодович versus Беловежский. Так вот!

Они развеселились.

– А тем временем я продолжаю по просьбам экскурсантов, – отсмеявшись, заговорила Аня и легонько ударила Сашу кулачком по спине. – Из-за этих разборок с Калакмулем Бакальское царство сильно ослабло. И десятый его правитель даже не отмечал должным образом окончание двадцатилетия в 613 году.

– Да ладно! Ай-ай-ай! Как же это он? – дурачился Беловежский.

– Обычно это большое событие. Празднуется одариванием богов драгоценными украшениями и жертвоприношениями, а также кровопусканиями в их честь. Но, вероятно, у него не хватило сил и средств.

Марина внимательно слушала и с особым чувством причастности и присутствия обозревала окрестности. Взгляд ее упал на ступени храма. По ним поднимался мужчина в шортах из обрезанных джинсов и серой клетчатой рубашке. Он чем-то привлек Маринино внимание, и она не сводила с него глаз.

– И вот в 615 году на престол восходит двенадцатилетний Кинич Ханаб Пакаль, не имеющий прямого отношения к правящей династии, – продолжала рассказывать Анна. – Похоже, его мать играла большую роль в его восхождении, а возможно, и регентствовала при нем. Оказавшись на престоле не совсем законным путем, Пакаль, очевидно, ставит цель доказать свою легитимность через свое величие.

Томина наконец разглядела поднявшегося на пирамиду человека. Смуглый, некрасивый индеец средних лет с сильно выдающимся носом и пухлыми губами. Черные как смоль волосы его были стянуты на затылке в высокий пучок. Он царственно, по-хозяйски уселся на верхней ступени пирамиды и величественно обвел взором представшее перед ним поселение.

– Пакаль, – охнула Марина, ясно представив штуковую головку правителя, увиденную сегодня в музее.

– А похож! – поддержал ее Беловежский.

– Майя, что совершенно очевидно по его неземной красоте, – насмешливо добавил Комодович.

– Злые вы, – рявкнула Марина. – А еще изучаете их культуру.

– Правильно, Мариночка, так их! Они и мизинца моего Пакаля не стоят! – поддержала Аня. – Но справедливости ради надо сказать, что у знатных майя был обычай деформировать череп, оттого они все с вытянутыми головами, без лбов и с выпирающими прямо от лба носами. Этот дядька, конечно, с нормальным черепом, но ради сходства со знатью, вероятно, затянул этот пучок прямо на затылке.

– И как же Пакаль достигает величия? Войнами и пленниками? – спросила Томина, памятуя уже увиденное в других городищах.

– Безусловно, – признала Аня. – Но помимо всего прочего, он разворачивает монументальное строительство. И величайшим сооружением его эпохи является Дворец.

– Тогда пойдем скорее во Дворец, – предложила Марина.

– Нам бы уже и поработать, – намекнул Антон. – Нам нужно тщательно зафоткать панель в Храме Солнца. Она там подлинная, а время неумолимо сглаживает надписи и изображения.

– Да-да, а старые фотографии не совсем качественные, – подхватила Львова. – Нужны свежие фотки и новые прорисовки. Тогда давайте начнем осмотр с Группы Креста.

– Пусть ребята работают, а ты мне все покажешь, – предложила Марина.

– Э-э, хитрая какая! – возмутился Беловежский. – Я здесь тоже впервые, забыла?

Они прошли через поросшую свежей травкой площадку для игры в мяч, поднялись на платформу и двигались вдоль ручья, заключенного в глубокую рукотворную каменную кладку.

– Набережная, – улыбнулся Комодович.

– По территории города проходят несколько водных артерий, которые в зависимости от времени года то превращаются в ручейки, то разливаются, заполоняя все вокруг, – пояснила Анна. – Тогда при Пакале были созданы так называемые акведуки, которые позволяли решать проблему водоснабжения и одновременно усмирять реки. Поразительно, но часть этих акведуков проходит под зданиями города своеобразными подземными реками.

– Опа! Тот камень, самый длинный и крупный в кладке, как-то особо выделан, – заметил Александр.

– Ты глазастый, Санька, – похвалила Аня. – Это крокодил…

– Помнишь, Саш, нам лодочник в Йашчилане рассказывал про изваяния крокодилов, которые гарантировали, что вода не покинет это поселение? – напомнила Марина.

Саша кивнул.

– Да-да, он здесь с этой же целью, – подтвердила Аня.

Мимо Дворца по тропинке они выбрались на небольшую площадь, окруженную с трех сторон пирамидальными зданиями различной высоты и сохранности. С четвертой ее защищали густые заросли. Самая высокая ступенчатая пирамида с десятком пологих террас составляла единое целое с холмом. И не очень понятно, не то ее изначально построили на его основе, не то не раскопали до конца. На ее вершине высился храм с фасадом, жестоко сорванным временем. Правда, для равновесия оно пощадило двухуровневый изящный гребень на кровле.

– Туда! – вскричала Томина в восторге.

– Туда! Непременно туда! – радостно поддержали ее остальные.

Они быстро взобрались по пяти пролетам лестницы и замерли.

– Нереальная красота! – выдохнула Марина.

– Да, отсюда шикарный вид! – восхитился за ее спиной Александр.

– Справа огромное сооружение с башней – это Дворец, а слева прижался к джунглям Храм Надписей, – комментировала Львова. – Мы туда еще обязательно пойдем. Площадь, где мы сейчас находимся, называется Группа Креста. Пойдемте внутрь храма, тогда поймете, откуда такое название.

Мимо плохо сохранившихся пилястр, некогда украшавших фасад, они проникли внутрь святилища.

– Эта площадь оформлялась в самом конце VII века сыном Пакаля, Кинич-Кан-Баламом Вторым.

– Ягуаром? – удивилась Марина.

Беловежский ухмыльнулся, но промолчал.

– Ага! – улыбнулась Аня. – Храмы здесь посвящены трем богам, покровителям Паленке, чьи имена не до конца очевидны. Этот храм, Храм Креста, скорее всего, связан с Первым Богом, неким водным божеством. Теперь смотрим все сюда, на панель.

Внутренняя стена святилища была отделана триптихом в черных подтеках и трещинах. Левая и правая части панели сплошь покрыты иероглифами, а центральная содержит какое-то неясное рельефное изображение.

– Это ведь копия? – уточнил Комодович.

– Да-да. Судьба этой панели плачевна. Ее в 40-е годы XIX века обнаружили путешественники и исследователи, американец Стивенс и англичанин Казервуд[57]. Причем левая часть панели оставалась на месте, на стене, а центральная, с барельефом, валялась внизу, расколотая на две части. Здесь это воссоздано на копии. Правая вообще была разбита на куски.

Томина упорно силилась хоть что-нибудь рассмотреть. Вроде слева и справа намечались две человеческих фигуры, поменьше и побольше, и множество каких-то совершенно неразличимых деталей.

– Крест! – вдруг воскликнула она.

– Увидела? – обрадовалась Анна. – Вот отсюда и название всей группы храмов.

– Это ведь не крест в нашем понимании? Что это? – заинтересовалась Марина.

– Конечно, нет. Это сейба – Мировое дерево как центр мира. А на его верхушке сидит Верховное птичье божество.

– Надо же! Вылитый крест! – не переставала изумляться Марина.

Молодые люди, явно знакомые уже с этим крестом по прорисовкам, о чем-то спорили возле иероглифической части панели.

Анна тем временем продолжала:

– Дерево покоится на чаше для жертвоприношений с солярным знаком и символами Первого Бога. Понизу проходит так называемая небесная лента, символизирующая небо. Тем самым этот Храм как будто посвящен небесам.

– Да, это потрясающе! – отвлекся Антон от иероглифов. – Правда, здесь вся космология майя?

– Есть такое мнение. На этой площади три храма. Храм Креста, где мы сейчас находимся. Храм Лиственного Креста, куда мы сейчас пойдем.

Они вышли из святилища, и Львова показала на невысокий неровный холм, поросший травой, с беспорядочной грудой камней. Лестница в форме извилистой тропы вела к полуразрушенному храму с усеченной майяской пирамидальной аркой посередине и двумя углублениями по бокам, напоминавшими замочные скважины.

– И Храм Солнца, куда мы совсем скоро пойдем работать, – дополнил Антон.

– Именно, – улыбнулась Аня.

Марина вдруг приметила возле одной из широких опор фигуру того индейца в клетчатой рубашке и засмеялась:

– Опять Пакаль.

– Точно. За нами ходит, чтобы чего не натворили. Уходим, – пошутил Беловежский.

Они спустились с Храма Креста и по петляющей лесенке взбежали к Храму Лиственного Креста.

– Так вот, вся эта площадь, – снова заговорила Анна, – во-первых, возвеличивает самого царя, чье изображение присутствует во всех трех храмах в двух возрастах, мальчиком и вступающим на престол мужчиной. Во-вторых, здесь воспеваются три главных бога, покровителя династии Паленке, и, наконец, в-третьих, благодаря этим божествам площадь представляет собой модель мироздания.

– Как это? – Марина с упоением слушала Анну.

Эти заковыристые верования ее увлекали, и она изо всех сил пыталась в них разобраться. Опять же Анна Львова как ученый, как экскурсовод, как девушка ей очень нравилась сейчас, когда она не флиртовала с Александром.

– Храм Креста, как я уже сказала, олицетворяет небо. Этот храм, Храм Лиственного Креста, посвящен Второму Богу по имени Унен-Кавиль и ассоциируется с земной твердью. – И Анна обратила их внимание на панель в святилище: – Здесь на панели, видите, вместо Мирового дерева изображен маисовый стебель с лицами маисового бога. Вероятно, так обыгрывалась идея о плодородии, богатстве и жизненной силе обитаемого пространства – земли. А третий храм…

– Храм Бога Солнца, где нам давно пора работать, – перебил Антон.

– … прославляет Третьего Бога, покровителя Паленке, – повысив голос, продолжила Аня, – Кинич-Ахава, то есть солнечного божества, связанного с войной и подземным царством. Так что сам Храм Солнца символизирует пещеру подземного мира.

– А теперь, дорогие туристы, мы переходим в Храм Солнца, как велит нам долг и давно ноет Антон Комодович, – ерничал Беловежский и, дурачась, выбежал первым из святилища.

На верхней ступеньке он почти столкнулся с давешним индейцем, раскланялся с ним и вприпрыжку поскакал вниз.

Храм Солнца возвышался на небольшой пирамиде из четырех террас. Время пощадило его в отличие от его собратьев. Святилище полностью сохранилось, равно как и ажурный «кокошник» на кровле.

– Война здесь однозначно прослеживается, – отметил Антон, дорвавшись до панели, которую предстояло фотографировать. – Вот щит и скрещенные копья.

– Оставляем вас наедине с этой панелью. Поаккуратней тут, это все-таки оригинал! Саня, вперед на помощь Тохе! – И Аня легонько толкнула Сашу в глубь святилища.

– Не толкайся, я добровольно иду, – шутливо огрызнулся тот и вскричал: – Опа! Да тут веревочка натянута и написано «No pasar»[58]

– Это непреодолимое препятствие! – съязвила Томина. – Помнится, мы и не такими заграждениями пренебрегали.

Она поймала себя на том, что все время отсылает его к моментам, где они были вдвоем. Но Саша с неожиданной серьезностью парировал:

– По заграждениям это ты у нас спец!

Марина вскинула на него взгляд, полный негодования, но он уже отвернулся и шагнул за веревку.

И тут Комодович по-деловому распорядился:

– Так, девчонки, хоть мы вроде и при своем праве и во имя науки, проблемы не нужны ни нам лично, ни нашему начальству, так что стойте на шухере.

– Странно, какие могут быть проблемы? – удивилась Аня. – Мы же их историю сохраняем.

– Они считают, что пусть их история порастет быльем, в буквальном смысле, чем ее сохранят какие-то гринги. Все, мы работаем. – И Антон тоже решительно шагнул за веревку.

Девушки устроились на верхней ступеньке у входа в святилище. Марина переосмысливала услышанное, внимательно озираясь и впитывая все детали Группы Креста.

– Аня, ты говорила, что Пакаль пришел к власти, после того как Калакмуль нанес ряд поражений Бакальскому царству. Как же Пакалю удалось переломить ситуацию? – полюбопытствовала Томина.

– Есть версия, что Пакаль вообще ставленник Калакмуля, – заговорила Анна. – Но даже если так, он, видимо, потом выбрался из зависимости. Он вел войны с соседними царствами, сателлитами Калакмуля. Одержав над ними победу, он в жертву своим богам принес божества побежденных царств, среди которых упоминается один из покровителей Калакмуля. Так, Пакаль не только отомстил за поражение своих предшественников, но и возвысился в глазах своих подданных.

– А с кем воевал его сын?

– Кинич-Кан-Балам Второй воевал с Тониной, одержал значительную победу в конце VII века. Очень возможно, что именно в ознаменование этой победы он и затеял создание этой площади Храмов Креста. Тексты панелей несут еще и такую идею: возвеличивание царя в Храме Креста за счет памяти предков, в Храме Лиственного Креста – за счет его вклада в процветание города и в Храме Солнца военными успехами.

– Ой, сюда идет экскурсовод с парой туристов, – заметила Марина.

Девушки ринулись внутрь святилища, где молодые люди самозабвенно и деятельно фотографировали иероглиф за иероглифом.

– Ребята, шухер! – вскричала Анна. – Сюда идут.

– Ну, куда ты дернулся? – с досадой ругнулся Антон. – Свети мне сюда фонариком.

– Тоха, Сашка, выйдите оттуда, – волновалась Аня.

– Ща-ща, секундочку, – произнес Беловежский. – Тоха, ну что, переснимаем ту деталь? Ты говорил, она не в фокусе вышла.

– Вы что издеваетесь?

– Все-все, выходим, – проговорил Антон, не отрываясь от фотоаппарата.

Томина в тревоге оглянулась и обомлела. Проем двери загородил силуэт в клетчатой рубашке. Откуда он взялся, непонятно. Индеец простер руки, так что вся его фигура образовала крест, и запрокинул голову назад. Собранные в высокий пучок волосы выбились из-под резинки и свисали, будто перья неведомой птицы или причудливый головной убор. Гид небольшого роста забавно пытался обойти «Пакаля», как окрестила его Марина, тыркался то под одну руку, то под другую. Девушка прыснула, наблюдая эту уморительную сцену. Наконец индеец опустил руки и скрылся за колонной. Экскурсоводу удалось прорваться в вожделенный храм. Он застал Антона и Сашу перемахивающими через веревку с запрещающей надписью и с удивлением спросил:

– Что вы здесь делаете?

– Мы эпиграфисты из Центра Кнорозова, – неожиданно заговорил Комодович и расправил грудь, чтобы собеседник мог рассмотреть надпись на его фирменной футболке: «Центр эпиграфики и культуры майя имени Кнорозова». – У нас имеется разрешение от Института истории. Пожалуйста, проводите экскурсию. Вы нам не мешаете.

Последнюю фразу Антон произнес с долей превосходства, что должно свидетельствовать о его безоговорочных правах в этом святилище. Беловежский в изумлении воззрился на друга.

Гид кивнул, коротко рассказал туристам о значении сего храма, помахал руками в сторону панели, которая была практически неразличима с такого расстояния, и ретировался.

– Ты зачем ему все это сказал? – набросился Александр на Антона.

– Честно? Сам не знаю. Очень уж у него напыщенный вид.

– Ладно. Работаем, – примирительно проговорил Саша. – Девчонки, понаблюдайте, куда двинется этот гид, не заложит ли он нас кому-нибудь.

Девушки вернулись на наблюдательный пункт. Какое-то время они следили за перемещением маленькой экскурсионной группы. Гид, казалось, забыл о нарушителях в Храме Солнца и деловито водил своих туристов.

Марина успокоилась и вернулась к прерванному разговору:

– За Храмом Лиственного Креста поднимается гора. Мне почудилось, что на ней тоже есть руины. Это нераскопанная пирамида?

– Нет. Это священная гора Эль-Мирадор. Я упоминала вам о ней на каскадах. С нее берет начало река Отулум. Майя называли ее «Большой холм спускающегося кецаля», – ответила Анна. – И на его вершине есть разрушенное строение, вполне возможно, что храм.

– Ты знаешь, Аня, меня поражает во всех городищах, что все здания и памятники имели глубокий смысл, словно это было понятно и очевидно для каждого жителя. Но это настолько изощренная система верований. И все это не вяжется с жестокостью и человеческими жертвоприношениями. Наверно, вон тот алтарь по центру служил как раз для этих целей?

Томина указала на небольшое квадратное возвышение, платформу со ступеньками со всех четырех сторон, этаким пупком торчавшую посреди площади Храмов Креста.

– Считается, что этот алтарь – завершение данного микрокосмоса. Вероятно, здесь кроется идея четырех сторон света, четырех точек годового движения солнца. Это центр мира, axis mundi[59], вокруг которого солнце движется по нисходящей, от высокого Храма Креста до самого низкого Храма Солнца.

Марина, затаив дыхание, взирала на маленькую пирамидку посреди площади. В самом ее центре, скрестив ноги, уперев правую руку в коленку, а левую воздев вверх и повернув голову так, словно с интересом изучает эту левую руку, с развевающимся, словно перья, распущенным хвостом, восседал индеец, один в один сошедший с барельефа Кинич Ханаб Пакаль.

* * *

– Педро!

– Да, Хавьер!

– Мы их потеряли.

– Ка-ак?

– Вчера целый день ждали. Довели вечером до отеля. Сегодня мой напарник предложил сделать передышку и проколол им колесо в надежде, что они никуда не поедут.

– И что?

– Они исчезли.

– ¡Carajo! Идиоты! Это вы, cabrones[60], ляжете пузом кверху. А они и без машины побегут, куда им надо.

– Что делать?

– Думаю, они в Паленке. Дуйте туда. Немедленно! Это важно. Срочно найдите их!

Глава тридцатая

Паленке – Дворец

Археологический комплекс Паленке околдовал Беловежского. Он внезапно осознал, что начинает проникаться Марининым восприятием мира, не теряя при этом хладнокровия исследователя. Мистическая Группа Креста: здесь обретала новый смысл космогоническая философия майя и переплеталась мифология с реальной историей. Любимая работа на Храме Солнца – вытаскивание истинной сути из истертых рисунков, попытка заставить заговорить давно замолкшие камни.

Они двигались по Главной площади от Храма Черепа, мимо недавно найденной и открытой для посещения гробницы Красной Царицы, предположительно супруги Пакаля, в сторону Дворца.

– Кстати, есть версия, что Красная Царица родом из Тортугеро, – поделился знаниями Комодович. – Тортугеро – союзник Паленке. Вероятно, союз был подкреплен династическим браком.

– А где гробница Пакаля? В Храме Надписей? – уточнила Томина, когда они вышли на солнечную поляну из мрачного склепа, полюбовавшись на захоронение супруги.

– Да, – ответила Львова, – но ради сохранности она теперь закрыта для показа.

– Жаль, – вздохнул Александр. – Сама пирамида со святилищем – верх совершенства!

Восьмиступенчатая пирамида с целехоньким, явно отреставрированным, храмом на вершине выплывала из мрачной чащобы сельвы на залитую солнцем площадь. Святилище представляло собой растянувшееся по всей вершине пирамиды длинное здание с пятью проемами и украшенными барельефом пилястрами. Кровля напоминала парижские крыши. Кровельный гребешок был снесен бурей времени. Частоколом зазубрин торчали оставшиеся от него пеньки.

– Откуда название Храм Надписей? – Марина не скрывала своей любознательности.

– Там, в храме наверху, в XIX веке была найдена самая крупная панель с самым длинным из известных в культуре майя текстов, – охотно объяснила Анна.

Они подошли к Дворцу, занимавшему большую часть не только Главной площади, но и всего городища. Огромное четырехугольное сооружение неправильной формы и замысловатой архитектуры. На невысокой ступенчатой платформе по периметру трех сторон здания намечались крытые когда-то галереи. Однако только южная и западная части соотносились друг с другом под прямым углом. Восточная и северная его стороны вытягивались в остроконечном стремлении вперед. Вероятно, это имело какую-то астрономическую или сакральную функцию. Изначально кровля по всей длине галерей несла на себе ажурный гребень, а стены явно были выкрашены красной охрой, то там, то сям оставившей едва заметный след. Единичными кляксами просматривались также черный и голубой цвета. Все опоры, как внешние, так и внутренние, когда-то были покрыты динамичными многофигурными барельефами со множеством изощренных деталей. Некоторые из них частично сохранились.

Беловежский не переставал восхищаться, впитывая новое и воочию знакомясь с уже известным. И сейчас он завидовал Марине: она с ее буйным воображением и способностью к внутренним видениям могла представить себе этот древний город во всем его красочном великолепии времен майя.

Теперь они бродили по галереям Дворца. Внутреннее пространство этого сооружения содержало запутанную систему построек и двориков. Почти по центру его возвышалась четырехэтажная башня, которую привыкли называть обсерваторией.

– Это действительно дворец, резиденция правителя? Ну-ка, поведай нам всю правду, ходячая энциклопедия по Паленке! – обратился Саша к Ане Львовой, взяв ее за локоть, чтобы привлечь внимание к его вопросу.

– Это название взято у Стивенса и Казервуда. А они, в свою очередь, услышали его от местных индейцев, которые их сюда впервые привели, – заговорила Анна, обернувшись ко всем. – Вероятно, они были правы. Эта многофункциональная конструкция использовалась Пакалем и его преемниками и как государственный церемониальный центр, и как жилое помещение. Видно, что и патио тоже имели разные назначения: отлично служили для ритуалов, церемоний, представлений, а могли также быть местом военных шествий и даже казни.

– Дворец создан Пакалем? – прояснила Томина.

– Да. Это главное сооружение, созданное им для утверждения собственного могущества в самом сердце Лакамхи.

Перескакивая с одного каменного обломка на другой, то поднимаясь, то спускаясь по многочисленным маленьким лесенкам, то углубляясь в крытые проемы, то выныривая наружу, они проникли в самый центр Дворца рядом с башней.

– А вот и Сакнукнах! – радостно воскликнула Анна.

– «Здание Белой кожи»? – переспросил Беловежский. – То самое?

– Именно.

– Что это значит? – оживилась Марина.

– Это тронный зал. Здесь проводились коронации и аудиенции правителя. Стены окрашены в белый цвет, в отличие от других покоев, потому что символом власти являлась белая повязка из бумаги, которую вручали правителю в день восхождения на престол. Название этого зала известно из Панели Девяносто Шести иероглифов. Ее ведь нашли как раз здесь во дворце.

– У меня тут сплошное дежавю, – заметил Саша. – Одно дело читать книги и смотреть фотки, другое – видеть все своими глазами.

– И что там говорится, в Панели? – спросила Марина.

– Панель упоминает этот зал в связи с датой совершения ритуала огневхождения, – добавила Аня.

– Красиво, с помощью огня вселять в строение душу! – порадовался Антон.

– Сколько потрясающих ритуалов! – удивилась Марина.

– Вот бы где сосудик-то припрятать! – сказал вдруг Беловежский. – Столько удобных мест!

– Саш, здесь точно не может быть, – возразила Марина.

– Почему? – спросил Антон.

– В Паленке путь Ветрова только начинался. Он еще в тот момент и не осознал всей опасности.

– Понятно. Что ж, значит, здесь можем просто гулять, не думая о сосуде.

Беловежский исползал ступеньки наиболее крупного дворика, покрытые иероглифами. Комодович тоже разделял его интерес. К нему подошла Томина и начала о чем-то с пристрастием расспрашивать. Александр краем глаза зацепил их общение и вдруг подумал, что среди всего этого пира майяской культуры, мифологии, символики и психологии власти что-то сидит занозой в его душе. Это было непонятное поведение Марины. Безусловно, она тоже самозабвенно купалась в этом празднике мира майя, но тем не менее казалась чем-то не то расстроенной, не то встревоженной. Сначала он полагал, что ее огорчает спущенное колесо, но он вроде успокоил ее на этот счет. Она с удовольствием общалась с Анькой и последние полчаса не отходила от Тохи. Стоп! Вот оно! Антон? Ей понравился Тоха? Немудрено! Он красавчик, к тому же интересный и юморной. Но тогда почему она огорчена? Не вяжется. За весь день она почти ни словом не обмолвилась с ним самим. А он? Уделял ли он сам ей внимание? Он рассердился. Не маленькая, я же ей не нянька. Но почему вообще эти мысли крутятся в его голове? Конечно, он вполне отдавал себе отчет, что изнывает от желания быть с ней рядом, обнимать ее или хотя бы изредка касаться ее руки, просто впитывать все окружающее вместе с ней. От всего этого его удерживало лишь то, что сейчас они были вчетвером. Сначала его отвлекала и развлекала Анюта своими привычными подтруниваниями и пикировками. Однако он почувствовал, что сейчас этот обычный стиль их общения с Львовой был чрезмерным и, пожалуй, неуместным. Значит, возможно, Марину задевает их поведение? Ревнует она, что ли? Так ли это? Это должно было радовать его, ведь в таком случае он был ей небезразличен. Но ему совсем не улыбалось огорчать ее, делать ей больно. Она нравилась ему всякой: веселой, сердитой, задумчивой, вдумчивой, загадочной, даже фантазеркой. Но видеть скрытую боль в ее глазах он не желал. В конце концов, если речь шла о ее чувстве к нему, то оно только зародилось и могло еще не окрепнуть, и из чувства самосохранения она могла перекинуться на Тоху. Саша с трепетом подумал, что просто боится потерять ее.

– Ребят, тут этот тип бродит.

Анин возглас вывел Александра из задумчивости.

– Какой еще тип?

– Точно. Это тот экскурсовод из Храма Солнца, – подтвердила Томина.

– И что? Мы ему не мешаем, – отмахнулся Антон.

– «Сижу, никого не трогаю. Починяю примус», – подтвердил Саша.

– Ну да, вроде он просто туристов своих водит, – успокоилась Аня.

– Он на нас странно поглядывает, – отметила Марина.

Они поднялись из дворика в западную галерею и вдруг увидели, как этот гид беседует с девушкой в форме секьюрити, показывает ей в их сторону и они вместе решительно направляются к четверке.

– Эти четверо что-то делали в Храме Солнца, проникнув за заграждение, – ябедничал экскурсовод. – Они говорят, что у них есть разрешение от Института истории. Надо проверить их документы и вещи.

Девушка-секьюрити попросила их подтвердить сказанное, но все изобразили непонимание.

Гид возмутился:

– Они говорят по-испански. Во всяком случае, вот этот в синей футболке, – и он указал на Сашу, – точно говорит. Он со мной общался.

Настала очередь возмущаться Беловежскому. По-русски он вскричал:

– Он что, дальтоник? Это не синяя футболка, а сиреневое поло.

– Похоже, они поляки, – не унимался гид, заслышав их речь.

– Поляки? Как бы не так! – негодовал Антон.

– Ребята, валим. Причем врассыпную, – предложила Анна. – Нам проблемы не нужны.

Они быстро двинулись внутрь галереи. Уже уходя, Александр слышал, как девушка передавала по рации:

– Нарушители. Четверо поляков. Один из них в синей майке…

– Да пошла ты с синей майкой! – ругнулся Саша и заметил, что Марина идет за Антоном.

Спустившись в маленький дворик и укрывшись в одном из помещений, Саша снял сиреневое поло и остался в черной впитывающей влагу футболке, которую специально поддевал в особо жаркие дни:

– Все, покончили с синей майкой. Выходим с разных сторон Дворца парами и сливаемся через джунгли порознь. Мы с Мариной пойдем через каскады, к примеру, а вы идите через Северную группу, где мы сегодня пришли. Пойдем, Мариша!

– Я с Антоном, – неожиданно заявила Томина. – Мы с ним не закончили разговор.

– Отлично! Какая разница? Тогда мы с Сашкой. Главное, пошли уже! – поторопила Аня.

– Нет! Марина пойдет со мной! Я за нее отвечаю, – разозлился Беловежский, схватил Марину за руку и потащил за собой.

Комодович пожал плечами. Анна прыснула. И пары начали карабкаться по внутренним ступеням Дворца с разных сторон.

– Если б не было дорого время, – пыхтя от негодования, ворчала Марина, – я бы с тобой не пошла. Что ты вцепился в меня, словно я твоя вещь?

Александр выпустил руку девушки, зная, что они уже точно идут вместе. Он был сердит на Марину, зол на себя и страшно расстроен. Вскоре они подошли к дорожке с указателем на каскады. Там кучковались люди.

Дорогу им преградил охранник:

– Здесь выхода нет.

– Почему? – огорчился один из туристов. – Мы заходили здесь. У нас там машина.

– Этот выход уже закрыт. Идите через центральный вход.

Осознав, что в лицо их могут знать только двое, а «синяя футболка» мирно лежит в рюкзаке, Беловежский успокоился. Однако старался идти среди людей. Томина молча шла рядом. Перебравшись по мостику через Отулум, мимо Дворца, они вышли на Главную площадь. Центральный вход, а соответственно, и выход был со стороны Храма Черепа. Подходя к гробнице Красной Царицы, Беловежский заметил, что происходит что-то странное: люди кучками и группками активно направляются в сторону выхода.

– Ведь еще полчаса до закрытия, но, похоже, всех гонят к выходу. Неужели устроили облаву? – забеспокоился он.

Марина молча кивнула, но вдруг вскрикнула:

– Саша, эти двое, гид и та женщина, стоят возле дорожки на выход. Мы не пройдем мимо них.

Внезапно за Храмом Черепа раздался оглушительный вой, перешедший в дикий рев и устрашающий отрывистый лай.

– Ревуны!

– Точно!

– Может, это включили запись, чтобы погнать людей с городища, – предположила Марина.

– Возможно, но в таком случае они добились обратного.

Возле Храма Черепа скапливались люди. Все, кто шел на выход, останавливались и пополняли толпу желающих познакомиться с обезьянами-ревунами и насладиться их дивными голосами. Толпа росла и инстинктивно своей многотельной массой давила и придвигалась ближе и ближе к источнику звука. Кто-то слегка тронул Беловежского за плечо. Он не успел оглянуться, но ощутил, что его еле заметно тянут за руку. И тут он увидел впереди себя серую клетчатую рубашку и собранные в высокий пучок черные волосы.

– Пакаль, – не то услышал, не то угадал он Маринин шепот. И невольно подался вперед за клетчатой рубашкой.

Индеец нес на вытянутых руках фотоаппарат, и Саша почему-то тоже неосознанно извлек камеру, тем самым как будто показывая окружающим, с какой целью он так настойчиво двигается вперед.

– За ним, – шепнул он Марине.

– Зачем?

– Не знаю. Так надо.

Глава тридцать первая

Паленке – Храм Надписей

Индеец скрылся в зарослях гигантских, в человеческий рост, лопухов, кустившихся на углу возле Храма Черепа. На долю секунды он обернулся, приподняв лопух над головой, и сделал призывный жест рукой. Сомнений не осталось: он звал их за собой. Беловежский не понимал, почему так покорно шел за ним, но он ему поверил. Через мгновение он подтолкнул Томину под лопух и тут же нырнул сам в это растительное убежище. Впереди маячила фигура «Пакаля». Они отошли уже на приличное расстояние по густым зарослям. Над головой продолжался концерт ревунов.

– Derechito[61], – сказал вдруг индеец и показал рукой на тропку, бежавшую вверх по склону сквозь дебри.

Саша открыл было рот, чтобы спросить, что дальше, как индеец жестом остановил его и отрывисто проговорил:

– No, por la noche, no antes[62].

Он тут же исчез, только слегка потрескивали ветки и покачивалась листва.

Они добрели до каких-то развалин и устроились на ступеньках, не зная, что делать дальше. Марина молчала, погрузившись в изучение своих фотографий, потом извлекла маленький блокнот и начала что-то строчить. Саша наблюдал за ней.

Конечно, он, с одной стороны, чувствовал, что обошелся с ней грубо, и потому бремя вины давило ему на сердце. Но с другой, какого черта она, видите ли, пойдет с Антоном! Его захлестнула волна возмущения, граничившая с ревностью, но он счел это благородным негодованием, потому что они уже несколько дней были с этой девушкой в одной связке и, безусловно, он нес за нее ответственность.

– Надеюсь, ребятам удалось выбраться, – нарушил он наконец тягостное молчание.

Томина оторвалась от своего занятия и смотрела перед собой.

– А нам придется пробыть здесь до темноты, – продолжал Александр.

– Понимаю, – пролепетала девушка.

– Давай не падать духом. Давай посмотрим на это как на приключение. – Он пытался подбодрить ее. – Но и подойдем к этому по-деловому. Во-первых, что с телефонами? – Он достал мобильник. – Сети нет, как и предполагалось. Значит, чтобы сэкономить батарейки, ставим на авиарежим.

Марина проделала ту же операцию.

– Во-вторых… – Он задумался, тряхнул головой, потом даже вскочил: – Нет, это во-первых и в основных, давай уже мириться.

Томина улыбнулась, подняла на него серые глаза и протянула мизинец. Совершая ритуал примирения, они повеселели.

Саша воспрял духом и с жаром произнес:

– Ну, я неотесанный мужлан, берсерк[63], что с меня возьмешь. Прости дурака!

– Да нет, ты был совершенно прав, – неожиданно проговорила девушка. – Хоть и грубо, конечно. Но мы с тобой действительно в одной связке и друг за друга в ответе.

Саша поразился, что она слово в слово озвучила его мысли.

– Итак, в темноте мы выберемся и позвоним ребятам, – продолжил он рассуждать. – Уже скоро стемнеет. Это может означать похолодание. Мы-то викинги, и я не замерзну. А тебе отдам мою «синюю футболку».

Последние слова он саркастически произнес по-испански.

– У меня есть рубашка. Я брала ее, чтобы не сгореть.

– Прекрасно. Но что волнует меня больше холода, так это кровососы.

– Москиты?

– Так точно.

Марина порылась в своем маленьком рюкзачке и победно извлекла оттуда заветный балончик.

– Вот это да! – присвистнул Беловежский. – Ты просто кладезь! Я же сказал, что пойду с тобой в разведку!

Они выяснили, что имеют небольшой запас воды каждый.

– А без еды, думаю, мы продержимся, – бодро провозгласил Александр.

Настроение у обоих явно улучшилось.

– Конечно, очень глупо получилось, – произнес Саша. – Зря Тоха наговорил эти глупости гиду.

– На самом деле зря вы не вышли сразу из-за веревочки, – возразила Марина, секунду помолчала и вдруг сказала: – Но мне кажется, что все так и должно было произойти.

Беловежский глянул на ее задумчивый профиль и за мгновение прокрутил в голове весь сегодняшний день. Впервые он ощутил, что, похоже, думает то же самое. Впервые его не только не возмутили Маринины слова, но он готов был поклясться, что так оно и есть. Ведь шел же он безоглядно и бездумно за этим чудным индейцем.

– Тс! – прошептал он вдруг и прислушался: – Какой-то шорох. За мной.

Стараясь не шуршать, они проползли за угол сооружения, пригнувшись за беспорядочной грудой камней. Все ближе доносились осторожные шаги и приглушенные голоса. Чей-то знакомый женский голос тихо произнес по-русски:

– Как ты думаешь, ребята выбрались?

– Думаю, нет, – ответил голос Комодовича.

– Почему?

– Помнишь, что сказал этот забавный индеец?

– Я не расслышала.

– Он сказал: «Идите вперед. Там ваши друзья».

– И они действительно здесь! – негромко, но торжественно провозгласил выросший как из-под земли Беловежский.

– Двое хорошо, но вчетвером веселее, – пошутил Антон. – Что делаем, пока ждем вечера? Шахмат, шашек и даже карт у нас нет. Еды и пива тоже.

– Есть еда! Ну, не еда, но все же хоть что-то. – И Анна вытащила из своего рюкзачка чипсы и печенье.

– Пир! – восхитилась Марина.

– Живем! – обрадовался Саша. – Девчонки у нас запасливые. У нас теперь есть вода, еда и спрей от москитов.

– Брызгалка – это ценно, – заметил Тоха.

– Почему вы не ушли? – спросил Александр.

– А вы? – парировал Антон.

– Думаю, причины одинаковые, – грустно усмехнулась Аня. – Нас не выпустили возле Северной группы. Мы прошли к дорожке на каскады, та же фигня. Они всех отсылали к главному выходу.

– Да, люди толпами шли к Главной площади. Со всех закоулков повылезали охранники. Даже не думал, что их здесь такое количество, – дополнял Антон.

– И мы нырнули через веревочку в джунгли на лесенку за Группой Креста. Там ведутся археологические работы. И эта территория не для показа, – продолжала Львова. – К счастью, мы там никого не встретили, точнее, нас никто не встретил. Мы с Тохой даже поглазели на эти новые здания. И я рассказала ему, что знала.

– Повезло Тохе, – хмыкнула Марина.

– Потом перед нами возник этот смешной индеец с лицом Пакаля и куда-то нас повел…

– Так! – тихонько пробормотал Саша.

– Ребят, мы торчим здесь уже три часа, – заговорил вдруг Комодович, – в вязкой темноте джунглей с угрозой быть съеденными не только комарами…

– Которых почему-то нет, – перебила Анна.

– Это потому, что мы все побрызгались с перепугу, – заметил Беловежский.

– Наверно, не сезон, – предположила Томина.

– Но и дикими зверями, – пробился сквозь треп друзей Антон. – Мы, конечно, можем выслушать всю диссертацию Анны Львовой, но она уже охрипла.

– Ничуть, – возразила Аня, смеясь. – А что ты предлагаешь, раз уж ты не желаешь больше меня слушать?

– Тоха прав, – поддержал Саша. – Давайте рассуждать. Нас всех привел сюда этот непонятный майя. Почему сюда?

– Видимо, здесь безопасно, – допустила Марина.

– Или опасно? Может, он хочет нас оптом кому-то сдать? – высказал догадку Антон.

– Тогда что он ждет? – вступился Саша за индейца, он упорно желал ему верить. – В любом случае нам надо отсюда куда-то уйти. Не думал же он, что мы здесь останемся до утра. Он сказал мне: «Только ночью». Ночь в испанском – понятие относительное.

– Куда идти? – Антон взглянул на Аню. – Гид, мы вообще где, по-твоему?

– Мне кажется, мы где-то за Храмом Надписей.

– Пакаль, – зачарованно прошептала Марина.

– Именно! – воскликнул Беловежский. – Пошли к Пакалю.

– Это реально? Нас там не сцапают? Может, там сигнализация есть? – Комодович опять посмотрел на Львову. – Ань?

– Что все Ань да Ань? – засмеялась девушка. – Я не думаю, что там сигнализация. Смысла нет. Вытащить плиту с саркофага Пакаля вряд ли кому удастся. Тогда зачем? Чтобы ночью не нарушали запрет посещения? Так дурных нема. Кто отважится?

– Ну, мы, например. И я слышал, что бывают нелегальные ночные экскурсии в гробницу Пакаля, – доложил Александр.

– Ночью в гробницу? Верно, когда еще на кладбище ходить, как не ночью? – балагурил Антон.

– Экскурсии бывают. Надеюсь, мы на них не наткнемся.

– А если и наткнемся, с ними вместе и выйдем, – резонно заметил Антон.

– Идем!

– Идем! Когда еще сможем навестить старика Пакаля? – обрадовалась Анна.

– Старика? Он умер старым? – заинтересовалась Марина.

– Да, он прожил восемьдесят лет, из них шестьдесят восемь пробыл на престоле.

– Двигаемся тихо и осторожно, светим одним телефонным фонариком. Чьим-то телефоном в плане зарядки придется пожертвовать, – провел инструктаж Беловежский.

– Моим. Здесь он у меня служит только фотоаппаратом, – предложила Марина.

Небольшой отряд начал медленно пробираться в неведомом направлении. Когда они перестали весело переговариваться, заговорила сельва. Она полнилась совершенно фантастическими звуками: далеким и близким уханьем, курлыканьем и клекотом, шелестом и шуршанием, скрежетом и свистом, ворчанием и даже отдаленным рыком. Жара спала, но тепло не сдавало позиций. Оно смешивалось с наползавшей сыростью и заполняло пространство вязкой духотой.

Первыми шли Антон с Аней. Беловежский пропустил Томину вперед и незаметно подстраховывал ее сзади. Света фонарика хватало только на то, чтобы немного сориентироваться и нащупать тропку. Замыкающему шествие приходилось идти наугад, стараясь попасть в след впереди идущего.

Какая-то птица громко крикнула прямо над их головами. Львова застыла в оцепенении. Комодович тихонько подбодрил ее. Беловежский заметил, что Марина тоже пытается восстановить дыхание. Казалось, биение четырех сердец раздавалось на всю чащобу.

– Пирамида, наконец-то, – прошептала Анна. – Нам надо обойти ее справа. Слева с ней срастается Гробница Красной Царицы.

– Дай фонарик, я пойду на разведку, – вызвался Комодович.

– Иди без фонаря, – велел Александр. – Главное, понять, гуляют ли по городищу охранники.

Через несколько минут Антон доложил:

– Нет никого.

Они стояли на пригорке, который будто прилип и слился с тыльной стороной пирамиды. Таким образом, они оказались уже на четвертой террасе этого ступенчатого сооружения. Оставалось добраться до лестницы и преодолеть еще четыре террасы.

Прижимаясь к каменной кладке, отряд авантюристов двинулся вдоль левой боковой грани пирамиды. Антон шел первым, Саша замыкал группу, оберегая девушек. Наконец они свернули за угол и, моля бога, чтобы их никто не увидел, почти побежали к ступенькам. В лунном свете компания проворно карабкающихся нарушителей отлично просматривалась с Главной площади.

В конце концов они достигли храма. Два крайних проема по бокам были закрыты сетками. Центральный, на радость ночным посетителям, позволил им проникнуть внутрь святилища. Они осмотрелись. Первое помещение представляло собой длинный коридор.

– А вот и надписи! – объявил Комодович. – Кстати, Ань, это ведь оригинал?

– По-моему, да.

– Тоха, не увлекайся письменами, – неожиданно для себя предупредил Саша. – Нас ждут великие дела.

Они углубились в святилище. Аня предложила немного собраться с духом и мыслями и по-турецки уселась прямо на пол. Все согласились и последовали ее примеру.

– А ты тем временем расскажешь нам об этом храме? – попросила Марина.

Сидели в полной темноте. Запах сырой пыли и штукатурки сливался с духотой. Голоса джунглей сделались приглушенными и нереальными, отфильтрованные преградами.

– Думаю, все вы в курсе, раскопками Храма Надписей занимался с середины 40-х годов XX века мексиканский археолог Альберто Рус, – начала Аня.

– Тот, чей бюст на площади? – уточнила Марина.

– Не просто бюст, а могила. Рядом с Пакалем, – подсказал Саша.

– Однажды Рус наткнулся на странные затычки в полу. Когда их вынули, стало очевидно, что плиту можно сдвинуть…

– И сдвинули, – перебил Комодович, впавший в игривое настроение, – и понеслась душа в рай.

– Не в рай, а скорее в подземный мир, – продолжила Анна. – Лестницу они, конечно, заприметили, но весь спуск был завален камнями и мусором. И расчищать его пришлось года три.

– А когда расчистили… – протянул Саша.

Молодые люди дурачились, чтобы шутками отвлечь девушек и в первую очередь самих себя от реальности происходящего. Они сидели в кромешном мраке на вершине пирамиды-гробницы посреди джунглей, гонимые, и впереди их ждала только неизвестность.

– Да, – засмеялась Аня, принимая игру, – когда расчистили, спустились, естественно. И вуаля, уткнулись в тяжелую вертикальную треугольную плиту. Возле нее обнаружили шесть скелетов явно знатных людей, судя по инкрустации зубов и украшениям, принесенных с какой-то целью в жертву. В июне 1952 года Рус отодвинул треугольную плиту и оказался внутри гробницы. Как он потом описывал, он очутился в волшебном гроте со сталактитами и сталагмитами. Он испытал особое потрясение, когда увидел лежавшую внизу плиту, отделанную рельефом.

– Пожалуй, мы достаточно просветились. Пора и вниз, – позвал Антон, который уже подобрался к деревянной решетке, закрывавшей отверстие спуска в полу.

Друзья подошли к Комодовичу, тот протянул руку к решетке, как внезапно откуда-то из недр пирамиды, словно из преисподней, раздался глухой звук, напоминающий голос придушенного человека. Беловежский почувствовал, как в него вцепилась Марина, и ободряющее потрепал ее по руке. Аня ухватилась за Антона. Звук повторился, на сей раз можно было даже различить слова.

– Что он сказал? – пролепетала Аня.

– Спускаться, – ответил Беловежский.

– Я не успела вам рассказать, – нашла в себе силы Анна поискать происходящему научное объяснение, – что вдоль лестницы тянется полая отдушина, вроде канала типа вентиляционного. Однако считалось, что через него люди могли общаться с Пакалем и получать от него ответ.

– Значит, Пакаль нас приглашает, и было бы невежливым ему отказать, раз уж мы сюда приперлись. – Антон опять попытался снять напряжение шуткой.

– Пойдем, – обреченно согласилась Анна.

– Не зря же пришли, – поддержал Саша.

– Да, – прошептала Марина.

Теперь каждый вооружился фонариком, и они начали спуск в преисподнюю по узкой лестнице, ограниченной стенами, покрытыми штукатуркой, и ступенчатыми майяскими сводами над головой. На сей раз первым шел Беловежский. «Зов из гроба» не повторялся, и они сочли его групповой галлюцинацией, нервно посмеявшись, что у этих майя явно везде насыпаны наркотические вещества.

Топали долго, и после крутого виража лестницы спуск продолжился. Вскоре Александр уткнулся в металлическую решетку, загородившую треугольный проем, и осветил помещение, которое она оберегала. Предстал небольшой склеп с вытянутым сводом. Никакие сталактиты и сталагмиты уже не превращали его в таинственный грот, как это было когда-то задумано строителями майя, которые полагали, что умерший входил в пещеру, олицетворявшую вход в подземный мир, инфрамундо.

По очереди каждый приближался к решетке и рассматривал содержимое склепа, выхватывая фонариком отдельные детали. На каменном саркофаге покоилась великолепная массивная плита, полностью покрытая изощренной резьбой. Львова подсказала, что до недавнего времени крышку держали на бревенчатых подпорках, чтобы люди могли видеть саму могилу: тяжелый каменный блок со странным углублением в форме рыбы, где и лежали скелет Пакаля, украшения и осколки нефритовой погребальной маски. Не так давно подпорки убрали, потому что опасались за сохранность драгоценного барельефа.

– Это тот знаменитый «астронавт»? – уточнила Марина.

– Конечно, – откликнулась Аня. – Но ты теперь и сама сможешь увидеть, что нет там никакой ракеты.

– Точно, я вижу здесь тот крест. Это же Мировое дерево с Птичьим божеством на верхушке. Я с ним сегодня уже познакомилась.

– Ладно, убедили, что это не ракета, – дурачился Беловежский. – Но почему чувак в такой позе, будто перед пультом управления?

– Ну, ты еще скажи, что сам пульт различаешь! – возмутился Комодович.

– А вы, Александр Романович, уж точно должны знать, что Пакаль здесь изображен в позе маисового бога, возрождающегося в подземном мире, – шутливо-официально обратилась к Беловежскому Львова.

– Это символизирует начало новой жизни после смерти, – подхватил Александр и обернулся к Марине: – Так что никакой фантастики! И никаких инопланетян!

– Только мистика! – улыбнулась она лукаво.

– Мистики здесь хоть отбавляй, – согласилась Аня. – Но она на службе у реальности. Майя в своих текстах назвали эту пирамиду Болон-Йет-Нах, Здание Девяти Спутников.

– Болон? – встрепенулась Марина.

– «Болон» здесь означает «девять», – пояснил Саша.

– Так вот это название связано с изображенными в склепе девятью предками Пакаля. Перерожденные в образы фруктовых деревьев, они встречают царя в загробном мире, чтобы стать его проводниками. Так, К’инич-Ханаб-Пакаль, по чьему приказу были созданы эти изваяния, уже на пороге и после смерти снова утверждал свою законность и преемственность на престоле. Так-то.

– На той стене едва различим какой-то силуэт, но больше ничего не видно. – Марина старательно вглядывалась в стены гробницы.

– Пора, душно здесь, пойдемте, девочки, пока кому-нибудь не стало дурно, – позвал Беловежский.

– И не стоит злоупотреблять гостеприимством великого царя, – сострил Комодович.

Александр почему-то очень переживал за Марину. Лицо ее в таинственном полумраке склепа, освещенного лишь фонариками, казалось бледным и отрешенным. Он думал, что ей нехорошо, но она не хочет в этом признаться, и осторожно поддерживал ее за локоть при подъеме из гробницы. Он первым начал выбираться в духоту святилища и протянул Марине руку, как услышал чей-то голос:

– Не пугайтесь, пожалуйста. Это я, ваш проводник.

Беловежский резко выдохнул и вскинул фонарик, чтобы справиться с охватившим его невольным ужасом. Перед ним стоял тот индеец в клетчатой рубашке и джинсовых шортах.

– Путь свободен. Вам надо уходить, – призвал «Пакаль». – Пойдемте за мной. Я вас выведу.

– Спасибо. – И Саша крепко обнял выбравшуюся в святилище Марину, опасаясь, что она упадет от испуга. Но девушка, похоже, наоборот, воспряла.

Беспорядочной группой они спустились с Храма Надписей. Отряд следовал за индейцем, ступавшим пружинистой походкой по темному пустынному городищу. Волшебное освещение лунной ночи придало ему мистическое, загадочное очарование. Почти невесомым, изящным сооружением из слоновой кости выглядел Дворец. Его массивность скрылась во мраке, и луна высветила многочисленные пилястры, сделав их очертания тоньше и нежнее.

Нарушители покоя ночного города прижимались к стенам зданий, чтобы лунный свет ненароком не выхватил их фигуры и не выдал их неведомым потенциальным преследователям. Возле Северной группы они нырнули на каменистую тропку в джунгли. Здесь их проводник позволил включить фонарики. По туристической тропе идти было несложно даже в темноте. Пугала лишь завораживающая атмосфера ночи с колдовским голосом сельвы. Постепенно наметился и стал различим еще какой-то звук, он улавливался как таинственный фон, то чуть затихал и делал явственней звучание джунглей, то выпячивался и перекрывал неясным, но грозным рокотом эту ночную музыку.

– Это же шум воды! – осознал наконец Беловежский.

– Да, это песнь каскадов, – поэтично ответствовал проводник.

Они выбрались к «Купальне царицы» и вырвали фонариками из тьмы мрачное нагромождение каменных глыб, алчно блеснувшее потоками воды, которую засасывала черная бездна.

– Боже, днем это было лишь маленькое, неглубокое озерцо! А сейчас точно вход в подземный мир! – зачарованно проговорила Марина.

– Верно! Пасть пещеры и вода как своеобразный портал меж двумя мирами, – подхватила Анна.

– А вы неплохо знакомы с мифологией майя! – удивился индеец. – Надо двигаться дальше. Аккуратней, может быть скользко. И здесь мы сойдем с тропы.

– Почему?

– Там внизу пост охраны. Не будем рисковать.

Индеец проворно двигался по целине сельвы, прокладывая путь. Притихшие майянисты и сочувствующие покорно продирались за ним. Приходилось уворачиваться от возникавших из недр на каждом шагу тонких стволов, то и дело с усилием раздвигать листву и пригибаться под густо переплетенными ветвями, застревать и выпутываться из лиан. К тому же все они старательно отгоняли мысли о том, что здесь водятся змеи, скорпионы, ягуары и еще неизвестно кто и все эти невидимые и неведомые видят их и следят за ними, готовясь к атаке.

Где они шли и сколько, они не имели понятия. Но наконец индеец вывел их на асфальтированную дорогу. Налево вдалеке просматривалась освещенная площадь.

– Там музей, – указал туда индеец. – А там город Паленке. Вам туда. Мы пришли. Удачи! – И он махнул рукой на уходившую вниз дорогу направо. – Отсюда доберетесь?

– Да, спасибо! Спасибо! Спасибо! – наперебой заговорили ребята.

– Кто вы? – осмелился спросить Беловежский.

– Вы Пакаль? – вдруг брякнула Марина.

– Я друг. Пусть будет Пакаль, – улыбнулся индеец, поднял руку в прощальном приветствии и нырнул обратно в чащобу.

Комодович уже схватился за телефон:

– Камило! Это мы!

– ¡Ay, cabrón! ¡Órale![64] Где вы?

* * *

– Слушаю. Что там у вас?

– Педро, мы нашли их в Паленке. Они что-то делали в Храме Солнца. Их теперь четверо.

– Ты думаешь, они?..

– Не знаю. Но мы подняли тревогу и заявили сотрудникам, что они нарушители. На всякий случай назвали их поляками. Чтобы не подумали, что мы их знаем.

– Хорошо. И что же? Не тяни.

– На выходе всех посетителей досмотрели свои люди из охраны. Сказали, что никто ничего не вынес. Но только…

– Что? Что только?

– Педро, среди посетителей наших русских не оказалось. Мы их опять потеряли.

– ¡Mierda! ¡Pendejos![65]

Глава тридцать вторая

Баламку

– Вот это да! – воскликнула Томина, открыв почту, когда они вернулись в номер, оставив машину в сервисе неподалеку от отеля.

– Что такое?

– Гуров прислал координаты Николая Быстрова. А дальше письмо от самого археолога. Он просит с ним связаться как можно скорее.

– Надо звонить. Время у нас есть, пока машину делают. И в Европе, где бы ни был сейчас Быстров, подходящий час, по крайней мере, не ночь, – отреагировал Беловежский.

Быстров откликнулся мгновенно:

– Здравствуйте, Марина!

– Николай Андреевич! Добрый день!

– Максим Анатольевич рассказал мне о вашем намерении. Послушайте меня внимательно! – Археолог вздохнул, собрался с мыслями и продолжил очень эмоционально: – Христом Богом заклинаю вас, откажитесь от этой безумной затеи! Из-за этого артефакта я потерял друга. Игорь Ветров – мой одноклассник и друг с детства. Наши жизни тесно переплелись, и он во всех ситуациях проявлял себя как настоящий, надежный друг. Десять лет я живу с тяжелым бременем на сердце: я не был достаточно настойчив и не заставил его покинуть Мексику, когда угроза его жизни была совершенно очевидна.

Он замолчал, явно вновь переживая весь тот кошмар.

– Николай Андреевич, – взял слово Беловежский. – Простите, что потревожили вас. Но мы недавно узнали эту историю. А также до нас дошли сведения, что, возможно, ваш друг спрятал сосуд. Мы подумали, что вдруг у вас есть какая-нибудь информация, где это могло быть. Так получилось, что мы как раз едем по тому же маршруту… Если ваш друг спрятал сосуд на каком-то из городищ на пути… Если вы что-то знаете, у нас у всех появился бы шанс… – Он замялся, подбирая слова, и неожиданно сказал: – Ведь, по сути, ваш друг отказался уехать с вами во имя науки? Ведь так?

– Молодой человек, это действительно так, – с горечью начал Быстров, – но и в этом груз моей вины. Это из-за меня Игорь Ветров пожертвовал собой ради науки. И не в первый раз! Когда-то он не разделял моей преданности науке. Но потом не просто согласился со мной, но вложил в это немало средств. Однако тогда это были лишь деньги[66]. А теперь он отдал жизнь!

– Вот видите, – перебила его Марина. – Значит, это стало делом его жизни. И давайте попробуем все вместе разобраться в этой истории. Помогите нам, пожалуйста, Николай Андреевич!

– Но я ничего не знаю, – отнекивался археолог.

– Гарсия нам рассказал, что вы встретились с Ветровым в Тулуме, – продолжила Марина. – Скажите, не упоминал ли он случайно сосуд? Ведь он наверняка показал его вам как ученому, как археологу?

И Быстров попал в эту ловушку, расставленную ему девушкой:

– Нет, он сказал, что не может показать мне сосуд.

– Почему? – Беловежский решил не ослаблять напор.

Николай Андреевич Быстров осознал, что проговорился, вздохнул и произнес:

– Хорошо. Он действительно сказал, что сосуд спрятан. Этот факт он полагал гарантией своей безопасности.

– А почему Максим Анатольевич считает, что вы вообще ничего не знаете о судьбе сосуда? – спросила та.

Быстров помолчал и ответил:

– Марина, я не собирался разыскивать этот предмет. Он мне ненавистен, поймите правильно. Игоряшу он бы не вернул к жизни. Гурова я попросил расследовать именно убийство Ветрова. Где он спрятал сосуд, в той ситуации уже роли не играло. Поймите одно: убийцы, если они охотились за этим предметом, не знали, что он его спрятал.

– Но сеньор Буеналус якобы знал об этом, – вставил Саша.

– И это, по всей вероятности, доказывает, что именитый ученый, к счастью, не имеет к убийству никакого отношения.

– Точно. Просто мы сейчас подозреваем всех, с подачи Максима Анатольевича, даже вас, уж извините, – смущенно призналась Томина.

– И правильно делаете, – впервые за весь разговор улыбнулся Быстров.

– А почему ваш друг не рассказал вам, куда он его спрятал? – спросил Беловежский и лукаво добавил: – Или рассказал?

– Нет, – отрезал Быстров, не желая больше попадать в расставленные сети настырных молодых людей. – Я ничего о местонахождении сосуда не знаю. И еще раз призываю вас отказаться от этой идеи.

Археолог намекал на то, что разговор окончен. Но ребята боялись упустить что-то важное, и Марина спросила:

– Вы доверяете сеньору Гарсия?

– Да, абсолютно. Я знаю его много лет.

– Почему же Ветров не доверился ему? – в свою очередь подхватил Саша. – Или мог довериться?

– Нет, не думаю. Не доверился, очевидно, чтобы не осложнять жизнь ни ему, ни себе на всякий случай. Это я давно знаю Леонардо, Игорь же видел его впервые.

– Как вам кажется, можем ли мы доверять сеньору Гарсии? – Этот вопрос давно волновал Марину. – Он сам мне рассказал эту историю. И, по сути, только он может пролить свет, в какой момент поездки мог быть спрятан сосуд.

– Марина, – умоляюще проговорил археолог. – Уже десять лет я не знаю, кто и почему убил моего друга. Я в этом случае не доверяю никому, даже самому себе, как вы верно заметили, до тех пор, пока я не докопаюсь до истины.

– Вот мы и пытаемся докопаться до истины. Сосуд не всплыл ни в каких коллекциях, значит, может быть, чисто теоретически, хоть и почти нереально, но маленький шансик есть, что он все-таки еще покоится в том самом месте, куда Ветров его спрятал. Любая зацепка могла бы помочь понять, где именно то самое место. А мы как раз едем по этим городищам, – в отчаянии увещевал Беловежский.

Но Быстров его не захотел услышать:

– Еще раз умоляю вас не лезть в эту старую трагедию. Это опасно! К сожалению, мне пора! Надеюсь на ваше благоразумие и взываю к нему!

– До свидания! Спасибо вам в любом случае! – опустошенно произнес Саша.

А Марина заговорила с жесткими нотками в голосе:

– Я читала о вас, Николай Андреевич. И я знаю, что в свое время только ваша упорная вера в науку, ваша несокрушимая настойчивость, вопреки всем обстоятельствам, позволили вам совершить неоценимое открытие. Помогите же тем, кто близок вам по духу, кто с вами «одной крови»! Спасибо вам за разговор! Всего доброго!

Все молчали. Было заметно, что Маринины слова произвели на археолога сильное впечатление, что в нем идет какая-то внутренняя борьба. Через минуту он отрешенно проговорил:

– Да, вы правы. Удачи вам, молодые люди! – И отключился.

Томина сидела как в воду опущенная. Казалось, она истратила всю жизненную энергию на этот разговор. Беловежский, наоборот, оживился:

– Здорово ты его, Марина! Сразу видна журналистская хватка!

– А толку-то? Он был нашей единственной зацепкой.

Марина готова была расплакаться от бессилия. Они возлагали такие надежды на этот разговор. В дверь постучали, и послышался голос Комодовича:

– Ребята, поехали. Мы подбросим вас до сервиса.

– Мы поговорили с Быстровым.

– Ну вот, расскажете нам по пути по-русски. Извинимся перед Камило.

Они сдали номера, и все четверо вместе с вещами загрузились в машину Кнорозовского центра, на которой Комодович и Львова прибыли позавчера в Паленке и теперь отправлялись в обратный путь.

Курс на полуостров Юкатан. Томина сосредоточенно рулила, несмотря на то что они ехали по совершенно ровной дороге, которая к тому же долгое время оставалась четырехполосной, по две полосы в каждую сторону. Она обдумывала утренний разговор с Быстровым, и, так как Беловежский тоже молчал, она была абсолютно уверена, что он занят тем же.

Подъехали к пункту военного досмотра на границе штатов. Александр развеселился:

– Интересно, тормознут грингов? Или заловят тут наконец злостных нарушителей археологической зоны Паленке? И заметьте, сначала просто панель фоткали, невинное занятие, а потом-то в гости к самому Пакалю…

Машину остановили, и мексиканец в военной форме вежливо осведомился в открытое окно:

– Откуда?

– Из города Паленке.

– Куда?

– На полуостров Юкатан.

– Счастливого пути!

Он отдал честь и показал им следовать дальше.

– Штурман, где у нас заправка? Уточни, пожалуйста.

– В Эскарсеге заправимся и слегка перекусим. Оттуда прямехонько, derechito, как говорят наши друзья мексы, к самым важным городищам.

– Почему самым важным?

– Мариночка, я знаю, что ты расстроена общением с Быстровым. Я тоже ожидал большего. Но есть все же очень важный результат.

– Какой же?

– По-твоему, исходя из рассказов Гарсии, скорее всего, Ветров довез сосуд до Юкатана. Из беседы с Полонски мы знаем, что на месте убийства сосуда уже не было. Теперь же круг возможного местонахождения сузился еще больше. Со слов Быстрова мы узнали, что в Тулум Ветров прибыл уже без сосуда, – рассуждал Саша. – Итого получается, что во время перекуса ты достанешь список городищ, которые Ветров с Гарсией посетили на Юкатане до Тулума. Они самые важные.

– А ты прав, – повеселела Томина.

– А еще ты позвонишь Гарсии, – добавил Саша.

– Думаешь, можем ему довериться?

– Думаешь, у нас есть выход?

* * *

Диего Бернардо Рамирес выключил компьютер, откинулся на спинку кресла и задумался.

– Да, все правильно, – пробормотал он, вспомнив вчерашний разговор с Полонски.

– Веловешски – это ведь тот паренек, который заварил кашу с текистепекским мостом? – уточнил он тогда у Джорджа. – Бойкий юноша, от такого можно многого ожидать.

Сейчас он радовался, что сразу же придумал, кому его поручить.

– Привет! Это ты?

– Сеньор Рамирес?

– Да. Слушай, возьми под контроль русского парня.

– Как вы меня нашли?

– А я и не терял тебя из виду.

– Но…

– Прошу тебя! Пришло время действовать. – И он изложил обстоятельства.

«А теперь нужно выполнить просьбу мистера Полонски», – подумал он и снял трубку.

– Сеньор Буеналус? Это Рамирес из Института истории.

– Добрый день! Слушаю вас.

– Есть просьба к вам. Надо проконсультировать одного русского молодого человека. Меня просил за него добрый знакомый, американский ученый Джордж Полонски.

– Помогу. А в чем дело?

– Русский майянист. Зовут его Алехандро Веловешски. Он собирается посетить музеи Кампече. Хорошо было бы ему все показать, рассказать, ответить на вопросы.

– Когда он будет?

– Точно не знаю. На днях. Вчера он был в Паленке. Насколько я понял, он путешествует по зоне майя.

– А-а, ruta maya! Хорошо, сеньор Рамирес, непременно помогу. А чем он интересуется?

– Знаю, что он изучает письменность майя, очень любит надписи везде, где только встретит, будь то на монументах или керамике. Полонски рассказал ему и про «васиху Бетроу». У того глаза загорелись. Того и гляди разыщет исчезнувшую драгоценность. – И Рамирес снисходительно рассмеялся.

– Чудесно! – улыбнулся Буеналус. – Такому увлеченному ученому стоит помочь.

Они еще поболтали с минуту о музейных делах, и Рамирес повесил трубку. Теперь все было под контролем.

* * *

– Какой оживленный город, – огорчилась Томина, когда они въехали в Эскарсегу.

– Так город же.

– Ой-ой-ой! Улицы какие запутанные, многоуровневые! Куда, штурман?

– Видишь, указатель на Четумаль? Нам туда. Там и заправка.

Совершая свой привычный заправочный обряд, они приступили к его последнему, самому приятному пункту и устроились в кафе. Марина извлекла блокнот и открыла страницу со списком городищ, упомянутых Гарсией. В ту же секунду раздался телефонный звонок.

– Не поверишь, это Гарсия, – изумилась она, глянув на номер. – Вот закон парных чисел в действии. ¡Hola!

– Марина, добрый день! Мне сообщили, что вам с Алехандро нужна помощь.

Марина что-то невнятно пробормотала в ответ, пытаясь понять, что именно знает ее собеседник.

– Это же невыполнимая задача!

Марина все еще не нашлась что ответить и судорожно соображала.

– Не понимаю, как вы собрались искать что-то спустя столько времени, не зная при этом никаких подробностей.

– Но мы же не на полном серьезе, – вдруг придумала она линию поведения. – Мы все равно едем по маршруту главных археологических комплексов майя. Вдруг это где-то здесь?

И она засмеялась, словно наивная девочка, пытаясь придать своим словам значение шутки.

– А я-то чем могу помочь? – Леонардо Гарсия не поддержал ее шутливого тона.

– Так мы вот как раз хотели бы выяснить некоторые подробности, чтобы осмысленно смотреть по сторонам. Я дам трубку Алехандро, – ответила девушка, заметив отчаянные Сашины знаки.

– Сеньор Гарсия, не помните ли вы какие-нибудь детали в поведении Игоря Ветрова, которые могли бы натолкнуть нас на мысль, в какой момент вашей поездки он мог спрятать сосуд?

– Десять лет прошло, Алехандро. Мне надо подумать.

Марину вдруг осенило, и она выхватила у Саши телефон:

– Леонардо, вы ведь все время были вместе с Ветровым? Может быть, вы вспомните какие-то моменты, когда вы расходились в разные стороны? Или терялись? Или шли где-то поодиночке?

Беловежский поднял большой палец в знак одобрения.

– Сейчас мне кажется, что я старался не оставлять его ни на минуту, – задумчиво заговорил мексиканец. – Но ведь это нонсенс. Наверняка такие моменты были. Я постараюсь вспомнить и обязательно позвоню вам.

– Спасибо!

– Полагаю, что идея спрятать сосуд пришла ему уже на Юкатане. Я почти уверен в этом. Вероятнее всего, после того, как рылись в нашей машине в Баламку. Хотя как знать, может, он уже в Баламку его и спрятал. – Мексиканец помолчал и заговорил снова: – Марина, только я очень вас прошу, будьте очень осторожны и ни с кем без моего совета не разговаривайте на эту тему.

– Конечно, Леонардо, спасибо вам!

Завершив разговор, Томина вопросительно уставилась на Беловежского.

– Что такое?

– Почему вы все так уверены, что Ветров спрятал вазу именно в какой-нибудь археологической зоне?

– А где же еще? Не в отеле же. Не в ресторане. Не на заправке, – усмехнулся Александр. – Он ехал к людям науки. Им он мог объяснить, где надо искать сосуд. Он собирался им сам показать дорогу. Кстати, мы забыли спросить у Гарсия… Набери ему.

Марина передала Саше телефон.

– Сеньор Гарсия, это Алехандро. Извините. Еще один вопрос. Не расспрашивал ли Ветров с особым пристрастием о том или ином городище? – поинтересовался Беловежский.

– К чему этот вопрос?

– Не знаю… Может, хотел подробней узнать о городище, где спрятал сосуд, чтобы лучше запомнить, например.

– Я вас понял. Я помню, что он вообще был очень заинтересованным человеком, все время расспрашивал обо всех археологических памятниках, когда были обнаружены, кем исследовались, что обозначают их названия и как их могли именовать в древности. Десять лет прошло. Спрашивал ли более детально? Буду вспоминать.

От Эскарсеги до археологического комплекса Баламку долетели всего за час.

– Нравится мне штат Кампече, – брякнула Томина. – Ни тебе горных серпантинов, ни «лежачих полицейских» на каждом шагу, ни отвратительных дорог. Ехать кайф!

– И джунгли тут совсем другие, – добавил Беловежский.

Они оставили машину сиротливо стоять на пространной парковке и по благоустроенной тропинке пробирались к городищу.

– Да, джунгли здесь какие-то сухие, что ли, – отметила Марина.

– Приветствую тебя в Храме Ягуара, – торжественно-шутливо провозгласил Александр.

Марина вскинула на него удивленный взгляд.

– Здесь на стенде написано, «Баламку» – по-юкатекски «храм ягуара», – пояснил Саша. – Но это странно, потому что слово k’u или k’uh в первую очередь означает «бог, божество», а храм в словарях майя называется k’una, то есть «здание бога». Впрочем, это все равно современное название. Видимо, здесь где-то есть изображение ягуара.

– И что еще ты прочитал?

– Что люди обитали здесь еще до нашей эры. Однако расцвет приходится на классический период истории майя, на V–VII века. А закат уже на постклассический период, на начало второго тысячелетия новой эры.

Баламку оказалось милейшим городищем, не очень обширным, с невысокими строениями, множеством маленьких нереставрированных пирамидок, призывно торчащих кладкой из-под зарослей. Здесь царила непередаваемая прозрачная атмосфера. Безусловно, это тоже была сельва. Растительность буйно переплеталась и завязывалась в узлы, и все росло на всем. Но почва была сухая, не то пыль, не то песок. И солнце беззастенчиво и радостно просвечивало сквозь хитросплетения зарослей, делая их ажурными и легкими. Атмосфера чем-то напоминала залитую солнцем березовую рощу.

– Теперь ты мне скажи, где здесь, в Баламку, ты бы спрятала сосуд? – задал неожиданный вопрос Беловежский.

– Да тут где угодно можно спрятать. Понятия не имею.

– Ты знаешь, у нас есть семейная традиция рассказывать рождественские сказки, – вдруг разоткровенничался Александр. – Так вот перед моим отъездом в маминой сказке якобы я нахожу в одном из городищ кодекс майя.

– Как интересно! И где же?

– Это же сказка. Там говорилось просто, что надо зайти за левый угол небольшой пирамиды возле леса.

– Вон небольшая пирамида и ее левый угол как раз возле леска, – показала Марина. – Пошли.

Подобного рода истории она считала знаками и сейчас находилась в полной уверенности, что если не кодекс и не сосуд, то что-то они непременно найдут. И это что-то будет иметь смысл.

Они завернули за угол, и Марина не удержалась от удивленного возгласа:

– Дверь!

Приставная лесенка привела их внутрь пирамиды. Они вошли и предстали перед главной достопримечательностью Баламку – потрясающим по своим масштабам штуковым фризом. Скрытый внутри невысокой пирамиды со скругленными углами, огромный семнадцатиметровый барельеф «Дом четырех царей» со следами местами сохранившейся красной краски вызвал у Марины шок. Александр тут же вооружился фотоаппаратом, забыв и про сказку, и про сосуд, и ворчал, что сделать нормальную фотографию не представляется возможным. Внешняя стена пирамиды, защищающая это невероятное произведение искусства майя, отстояла от него всего метра на полтора, таким образом, фотографу просто некуда было отойти.

– Смотри, и здесь опять космология майя, – воскликнула Марина. – Кажется, я уже начала немного понимать. Понизу идут изображения монстра земли – эти клыкастые сомкнутые пасти. Видимо, их было четыре, но сохранилось только три. А это еще кто?

– Твои любимые ягуары. Один веселый, другой чем-то огорчен и, похоже, связан, потому и грустный.

– Ночное Солнце? Они в одном ярусе с монстрами земли, – подхватила Марина.

– Не забывай, они еще ассоциируются с войной, жертвоприношением, смертью, что по-своему часть жизни, – напомнил Беловежский. – В следующем ярусе чудище, похожее на жабу, а следующее с ногами, как у крокодила.

– Очевидно, это символизирует землю. Аня Львова рассказывала, что подземный мир представлялся майя водным, а земная твердь, соответственно, виделась им как какая-то амфибия, покоящаяся на воде.

– Из распахнутой пасти жабы и крокодила словно рождаются эти так называемые цари, – рассуждал Александр.

– Цари небесные? Может, они олицетворяют небо? – предположила Марина. – Или солнце? Солнц везде как раз бывает четыре, что связано с годовым солнечным циклом.

– Да, их явно было четыре. Но целехоньким сохранился только один царь.

– Здесь разъяснение дается. – И Марина погрузилась в чтение. – Так, слушай, теперь я тебя буду просвещать. Я тоже умею читать! По их мнению, весь фриз как-то заточен на плодородие, богатство и процветание.

– Верю. Видишь, тут обилие зерен какао? Это символ плодородия и богатства. И вообще, они у майя служили деньгами, – уточнил Саша.

– Еще здесь якобы представлена аллегория солярного цикла и судьбы царских династий, проходящих этапы восхождения, расцвета и умирания.

– Ну, не знаю, – засомневался Беловежский. – По-моему, никто уже с уверенностью не определит, что именно они здесь хотели сказать, тем более тут нет даже иероглифов.

– Зато есть подземный вход под ягуаром, явно пещера, вход в подземный мир.

– Не пойдем, – постановил Александр.

– Никто и не пустит. Веревочку видишь? – засмеялась Марина.

– Веревочек мы не боимся.

– Я вот думаю над сказкой твоей мамы, – посерьезнела Томина. – Знаю, что ты сейчас будешь возмущаться. Но я бы не стала на твоем месте от нее отмахиваться. Для меня совершенно очевидно, что все не случайно. Сейчас мы свернули за левый угол пирамиды и обнаружили этот обалденный фриз.

– Мариночка, – как можно мягче заговорил Саша. – Мы бы все равно мимо него не прошли. Это главная деталь городища.

– Ты не понял, – терпеливо разъясняла девушка. – Мы стали умышленно следовать этому указанию и тогда нашли фриз. Лично для меня это знак. Этот фриз – какой-то этап твоих поисков.

– Возможно, – смирился Саша. – И на что он указывает?

– Этого я не знаю. Будем думать.

Знакомый рык сотряс городище, когда они вышли на площадь перед пирамидой.

– И здесь ревуны? – удивилась Томина.

– Джунгли же, хоть и сухие, как ты выразилась.

– Вот они! – Марина задрала голову. – Вот это да!

В центре площади росли несколько деревьев, чьи кроны хорошо просматривались.

– Какие они симпатяги! Черненькие! – восхищалась Марина.

– Ты любитель живности, я погляжу, – засмеялся Саша.

– Ревунами любуетесь? – К ним подошел охранник.

– Да, мы их впервые видим, хотя уже не раз слушали их концерты, – улыбнулась Томина.

– Здесь у нас семья живет. Мы их подкармливаем. Имена им дали, – охотно рассказал охранник. – Это их территория.

Три крупных обезьяны-ревуна проворно перемещались по веткам деревьев, цепляясь лапами и длинными черными хвостами, и шумно переговаривались.

– Мне здесь понравилось, – говорила девушка, когда они шли к машине. – Восторг! Каждое городище по-своему незабываемо, у каждого есть своя изюминка, своя визитная карточка, что ли!

– Это ты красиво сказала! – похвалил Беловежский и в порыве обнял ее за плечи.

Марина ощутила невольный трепет от этого, казалось бы, дружеского жеста.

Но Саша тут же зачем-то перевел все в шутку:

– Здесь совершенно пустынно. Мы совсем одни. Ты в моей власти. Боишься меня?

– Нет, не надейся, – улыбнулась Марина. – Вот тебе.

И она резко повернулась к нему и подергала его за бороду. Потом вдруг перестала улыбаться.

– Я всю дорогу с тобой вдвоем, и вся в твоей власти, – двусмысленно пролепетала она и ласково огладила его бороду, легонько коснулась пальцами его губ, очертила брови.

Он замер. Она пыталась оценить его взгляд: он казался ей насмешливым, хотя, вероятно, во взгляде просто сквозило озорство, которое он не успел затушить. Она внезапно потеряла контроль над собой и запустила обе пятерни в его вечно всклокоченную шевелюру, словно стараясь пальцами придать ей божеский вид, а на самом деле наслаждаясь возможностью трогать его волосы. Все это время она не отрываясь наблюдала за выражением его лица, а он внимательно следил за ней. Взгляд его посерьезнел, потеплел. Даже зелень глаз стала интенсивнее. Он порывисто обнял ее и прошептал:

– Значит, не боишься меня? Значит, в моей власти?

– Нет, – тихо охнула она.

И уже стало не важно, на какой из вопросов она ответила отрицательно. Они стояли совсем одни в недрах прозрачной, хрустальной сельвы на ухоженной дорожке в двух шагах от парковки и самозабвенно целовались.

* * *

– Педро!

– Тата?

– Что там у вас?

– Их теперь четверо. Они сменили автомобиль. Едут на Юкатан.

– Педро, я теперь точно знаю, они идут за «васихой». Если они ее еще не нашли, Юкатан – самое вероятное ее местонахождение.

– Пожалуй. Какие указания?

– Подключайся сам. Нужны люди посвященные. Пусть эхекуторы их задержат, пока вы доберетесь до места.

– Вас понял.

Глава тридцать третья

Бекан. Шпухиль

– Курс на Калакмуль? – спросила Томина.

– Нет, ни в коем случае.

– Но ведь через пару километров будет поворот, – удивилась Марина. – Да и в списке Гарсии это следующий пункт.

– Калакмуль – огромное и очень важное для меня городище. И на знакомство с ним нужен целый день. А сейчас уже вечер, – возразил Беловежский.

– Ах, если два часа дня для тебя уже вечер, то конечно, – засмеялась Марина.

Александр почувствовал крайнее волнение от мысли, что совсем скоро он окажется в этом вожделенном городе майя. Но надо еще потерпеть, надо продлить это предвкушение, чтобы как следует подготовиться к встрече с мечтой.

– Едем в Бекан. И еще, вероятно, успеем посмотреть Шпухиль.

– Как скажешь.

Они вырулили на основную трассу и скоро с замиранием сердца проскочили поворот на Калакмуль. Изумительной красоты и превосходного качества дорога весело несла их, будто на крыльях, по полуострову Юкатан. Солнце, любовь и готовность к новым впечатлениям наполнили душу Беловежского радостным возбуждением.

– Саша, – Марина опустила его на землю серьезностью тона, – от кого Гарсия мог узнать о наших планах? Это не дает мне покоя. Он мне очень симпатичен. Но после разговоров с Гуровым и Быстровым мне страшно кому-либо доверять.

– Не знаю, Мариночка. Он мог узнать от кого угодно. Жаль, мы забыли его спросить впопыхах. От Гурова, от Быстрова, – он помрачнел, – даже от Полонски или от какого-нибудь Рамиреса.

– А Рамирес тоже про нас знает? Откуда?

– Теперь я полагаю, это совсем не исключено.

– Как?

– Ему мог невзначай сказать Полонски.

– И ты думаешь, Леонардо также знаком с Полонски и с Рамиресом? – поразилась Марина.

– А почему бы и нет. С Рамиресом, уж во всяком случае, наверняка.

– М-да. Этот Рамирес что-то мне совсем не нравится.

– Потому что я назвал его напыщенным индюком?

– Возможно. Еще потому, что он поддерживал версию про наркодилеров.

Беловежский думал предостеречь Марину, что, дескать, Гуров был прав: если знает хоть один, знают все. И теперь им надо быть очень осторожными. Опять же Полонски, вероятно, уже рассказал о нем Буеналусу. И неизвестно, в каком контексте это прозвучало. Однако, не желая пугать и без того обеспокоенную девушку, он решил ее подбодрить:

– Давай все же полагаться на твою интуицию. Леонардо Гарсия с самого начала производил на тебя впечатление надежного человека.

– Это да, – согласилась она.

– И еще. Давай порассуждаем… – И Сашу вдруг осенило. – Если предположить, что Гарсия знал о сосуде с самого начала и он, мол, и есть тот человек, который за ним охотился, то совершенно нелогично наличие каких-то других людей, тех, что на всем пути их следования рылись в их вещах.

– Он мог поручить это кому-то для отвода глаз.

– Тогда зачем он потом сменил автомобиль? Это не имело смысла, – продолжал размышлять Саша.

– Это мы знаем с его слов.

Александр замолчал, словно растерял все аргументы, но – эврика! – вот оно, самое главное психологическое алиби.

– Марина, Гарсия явно друг!

– Почему?

– Он никогда не рассказал бы тебе эту историю, если был бы в ней хоть как-то замешан. Кому-кому, но не тебе!

Томина повеселела. И у Саши отлегло. Ведь, перебирая аргументы в защиту мексиканского археолога, он думал прежде всего о том, могут ли они на него положиться и не несет ли он им угрозу.

Полсотни километров до Бекана по почти пустынной трассе они пролетели за полчаса. Главной особенностью этого поселения оказался древний ров. Когда-то глубина его достигала пяти метров, а ширина шестнадцати. Выложенный каменной кладкой, ров этот двухкилометровой лентой опоясал культовую часть городища.

– Да уж! – присвистнул Беловежский. – Такое в мире майя встречаю впервые. Это же настоящая крепость.

– Бекан – древнее название? – поинтересовалась Томина.

– Нет, по-юкатекски это как раз означает «ров». Очевидно, название было дано, когда обнаружили эту достопримечательность.

Александр находился в приподнятом настроении, душа его пела. Они бродили по территории городища, держась за руки. Оно потрясало необычными монументальными строениями, и они постоянно карабкались на пирамиды, ныряли в бесконечные полутемные помещения, протискивались вверх и вниз по узким внутренним лесенкам. Саша дурачился, прятался в закоулках переходов, скакал по камням. Марина невольно поддалась его веселью и охотно приняла условия игры: делано пугалась, когда он выскакивал на нее из-за угла. Она тоже радостно крутила пируэты и выделывала па на вершинах пирамид. И Саша любовался ею, радовался легкости их общения и нет-нет да и ловил ее в объятия.

По узкому темному коридору с майяским ступенчатым сводом они пробрались на обширную площадь. Все сооружения некогда были обильно отделаны лепным декором, от которого сохранились отдельные, но многочисленные завитки, геометрические фигуры, остатки масок.

– Тебе не кажется, что здесь какая-то совсем иная архитектура? – спросила Марина.

– Так и есть, – откликнулся Александр. – Этот регион относится к так называемому стилю Рио-Бек. Пирамиды и здания имеют округлые формы. Часто вершина пирамиды увенчана двумя симметричными, достаточно тяжеловесными башнями. Те, в свою очередь, завершаются кровельным перфорированным гребнем. Кстати, ты заметила, что лестницы, ведущие на вершину, гораздо более крутые, почти отвесные.

– Еще бы! Это трудно не заметить.

Оба слегка запыхались, взбираясь по высоким узким ступенькам на пирамиду, и обнаружили на ее вершине руины массивных башен по бокам, а между ними остовы крупных колонн, некогда, вероятно, державших фасад храма. Высокая стела впереди, состоявшая из двух скрепленных обломков, представляла собой печальное зрелище. Вечность стерла с ее лица какую-либо информацию, если она таковой обладала. Беловежский было метнулся к ней, разочарованно отошел: предпочел созерцание соседнего сооружения, самого высокого в Бекане, как гласило описание, достигавшего тридцати двух метров.

– О чем ты думаешь? – Марина взяла его за руку, привлекая внимание.

– Размышляю о том, что здесь история молчит.

– Почему?

– Мы с тобой прочитали, что Бекан был столицей, культурной, экономической и религиозной, этого района, – заговорил Александр задумчиво. – Но мне кажется, такой вывод сделан, исходя из археологических данных: из размеров городища, размаха монументального строительства и наличия этого удивительного рва, который превращает Бекан в крепость. Естественно, рядовое поселение вряд ли будут защищать с таким рвением. – Он вздохнул и продолжал: – Из той же археологии мы знаем, что люди здесь обитали с VI века до новой эры. А своего апогея город достиг в VII–IX веках нашей эры, то есть в позднюю классику. Но мы ничего не знаем о его политической истории: ни имен правителей, ни их деяний, ни их соперников, ни их пленников. Мы можем только строить догадки, от кого они оборонялись, соорудив ров таких внушительных размеров.

– Да, грустно, – признала Марина. – А почему так получается?

– Здесь почти совсем отсутствует иероглифическое письмо. При входе несколько стел со стертыми иероглифами, остальные же, если и содержали надписи, теперь полностью безликие.

Спустившись, они прошли мимо самой высокой пирамиды к небольшому строению с остовом храма на вершине, напоминавшим арку с вычурными лепными завитками и загогулинами в форме крупных «грекас»[67].

– Никак снова вход в пещеру? – усмехнулась Марина.

– А ты угадала: они пишут, что это «монстр земли».

Они взбежали к «пасти чудовища» и, обнявшись, обозревали только что изученную площадь.

– Боже, какое дерево! Да у него нет ствола! – поразилась девушка.

Огромная раскидистая крона, сотканная из несметного количества ветвей разной толщины и значения, не имела листвы. Самые крупные ветки не сходились в единый ствол, а либо, спрессовавшись со своими соседями, уходили прямо в почву, либо распадались на беспорядочную, запутанную массу тонких извилистых веревок, похожих на корни.

– Опять сад расходящихся тропок, – мечтательно вздохнула Марина.

– Угу! И единой версии данное дерево нам даже не предлагает, – посетовал Саша. – Глядя на него, понимаешь, что истина зарыта где-то очень глубоко. А мы с тобой так увлеклись, что даже не подумали, где бы мог быть спрятан сосуд.

– Точно. Давай применим принцип твоей мамы, – предложила Томина.

Беловежский было возмущенно глянул на нее, с недоумением покачал головой, но тут же повеселел и с задорным блеском в глазах осведомился:

– И где же, по-твоему, небольшая пирамида?

– Не знаю. Да хоть эта. Давай играть. Есть лесок за этой пирамидой?

– Да здесь за каждым зданием лесок.

– Тем более. Берем эту пирамиду за точку отсчета, заворачиваем за ее левый угол. И то, что найдем там, сочтем знаком. А потом будем разбираться, что все эти знаки нам могут сказать.

Саша с удивлением почувствовал, как им овладевает азарт.

– Квест! – воскликнул он. – Пойдем!

И Саша почти побежал вперед мимо низких платформ с плавными руинами и свернул возле лесочка направо. Его внимание тут же привлекла заботливо укрывавшая какое-то сокровище будочка. Из-за стекла восемью глазами на него взирал штуковый маскарон, сохранивший следы красной охры. Более или менее человеческое лицо с двумя крупными бусинами вместо усов сверху и снизу было зажато черепоподобными масками. На голове, словно головной убор, пялилось округлыми глазницами еще чье-то странное лицо с открытым от удивления или страха ртом.

– Что же все-таки они пили? – ужаснулась Томина.

– Это наш знак, какой уж есть, – ехидно заявил Беловежский. – Что скажешь?

– Что же, маскарон, как в маминой сказке, – констатировала Марина. – Вполне себе целый.

– Да, но в этой будке Ветров вряд ли мог что-либо спрятать.

– А будки лет десять назад могло и не быть, – парировала девушка.

– Принято. И над маскароном отверстие, куда вполне можно просунуть сосуд, – заметил Саша. – Идем дальше.

Величественное здание с двумя массивными полуразрушенными пирамидальными башнями и галереей с семью проемами по нижнему ярусу выглядело как дворец.

– Слишком крупная конструкция, а вот то здание вполне сойдет за невысокую пирамиду, – с азартом гончей, взявшей след, провозгласил Александр.

Они свернули за ее левый угол. Перед ними замаячила небольшая площадь, где они разглядели толпившихся людей.

– Турье набежало, – хмыкнул Саша. – Мексы.

– Саша, по-моему, это не туристы. Погоди, не выходи на открытое пространство. Давай понаблюдаем.

Беловежский кивнул и потащил Марину на пирамиду, чтобы с высоты обозревать происходящее. И они различили большой круглый алтарь посреди площади.

– Сейчас будет казнь! – дурашливо нагнетал Александр. – Сейчас прольется кровь!

– Да ну тебя! – Девушка потрепала его за бороду. – Ой!

Из стоящего посреди алтаря пузатого керамического сосуда тонкими струями тянулся черный дым. Нижнее кольцо алтаря было завалено кульками и тюками разного размера. Человек пятнадцать, мужчины и женщины, окружили алтарь. Мужчины были одеты в современные брюки и светлые рубашки. Одежда женщин отличалась разнообразием, от современной, вплоть до брюк, до национальных уипилей. В руках все держали крупные пиалы.

– Это посудина из тыквы, – предположил Саша. – А вот и жрец или шаман, кто он там у них.

На верхней ступеньке алтаря мужчина со странным головным убором, имитировавшим перья, воздел руки и что-то громко и монотонно произносил.

– Аминь! – сострил Беловежский.

Марина прыснула, потому что жрец совершенно отчетливо и громко воскликнул:

– Amén![68]

– Вот наглядный пример смешения вер! – отметил Александр. – Язычество и христианство рука об руку, и никакого фанатизма!

– Боюсь, у них может быть свой фанатизм, – возразила Марина.

Тем временем собравшиеся вокруг алтаря, как по команде, начали пить из тыквенных пиал. Жрец выкрикивал отрывистые слова и задергался в ритуальном танце. Сначала неуклюже, затем все более и более слаженно задвигались люди, повторяя движения вожака. Хороводом они пошли вокруг алтаря, смахивая капли из пиал, на лежащие кульки.

Томина внезапно закрыла глаза и застонала. Саша испугался:

– Что с тобой?

– Пойдем. Они пили кровь, смешанную с каким-то алкогольным напитком.

– Что-о? Откуда? Чью кровь?

– Саша, не спрашивай, не знаю. Но я не хочу видеть, что с ними будет дальше.

– Эх ты, а еще этнолог! – пожурил Саша. – Но, пожалуй, нам пора.

Пока они выбирались из археологического комплекса, он вдруг спросил:

– Это тоже знак?

– Еще какой!

– Шпухиль? Какое смешное название! – хихикнула Томина, когда они, быстро преодолев семь километров между Беканом и Шпухилем, уже шли по территории последнего.

– Ага! Перевод еще смешнее – «кошачий хвост». Вроде это юкатекское название какого-то растения, которое в изобилии растет здесь возле водных источников, – пояснил Беловежский.

– Не эти чудесные деревья? – И Марина указала на небольшую рощицу изящных деревьев с блестящими, будто отполированными тонкими красно-коричневыми стволами.

– Вот уж не могу сказать. Но рощица прелестная!

Восхищала и главная достопримечательность Шпухиля – сооружение с тремя огромными башнями-руинами. Пробивающееся сквозь ярко-белые облака закатное солнце неожиданно контрастно выдвинуло прямо на них три каменных громады, принявшие за века забвения неровные очертания.

– Три башни? Нетипично для стиля Рио-Бек, – рассуждал Александр.

– Но, похоже, майя четко соблюдали космологические принципы, – поразилась Марина. – Фасад обозначает восток, две башни – север и юг, а третья, вдавленная, – запад.

– Да, Мариночка. И только ты с твоим воображением можешь представить, какой красоты и мощи было это здание когда-то! – позавидовал Беловежский.

Марина рассмотрела рисунок, данный в аннотации к сооружению, и возразила:

– Нет, Саша, это оно сейчас выглядит тяжеловесным и мощным. Тогда оно смотрелось изящно и невесомо. Это просто удивительно!

– Кажется, здесь нет небольших пирамид?

– А эта? Мы тут уже шли. Лес кругом, в смысле лесок как раз. Что ж, заходим за левый угол? – предложила Марина.

– Нам как раз по пути, – сострил Саша. – И видим…

– Ой, кто это?

– И видим зверька.

– Симпатяга! Я такого никогда не видела.

– У тебя все симпатяги: крысы, пауки, ревуны, – хмыкнул Саша. – Нашла симпатягу! Похож на огромную крысу без хвоста. Ходит смешно, кверху попом, задние лапы выше передних.

– Милый все равно. Только кто это?

– Думаю, это агути. Если это они, майя их употребляли в пищу.

– Бедненькие!

– Кто, майя?

– Издеваешься?

– Зато я могу расшифровать этот знак, на что он указывает на нашем пути. Это знак, что пора подкрепиться, – ерничал Саша.

И все же, прежде чем предаться заслуженной трапезе, Беловежский предложил заскочить в интернет-кафе городишка Шпухиль на случай новой информации. Он нутром чуял: «сосуд Ветрова» здесь, на полуострове Юкатан, на этом отрезке прямой от Эскарсеги до Четумаля. Конечно, в Москве уже все спят, хотя теплилась надежда пообщаться с Танеевым, доложить ему об увиденном. Однако действительность превзошла ожидания. Пришло сообщение от Николая Быстрова с просьбой позвонить. Саша не стал жеманиться и тут же набрал его контакт в Скайпе:

– Николай Андреевич, извините. Ночь у вас…

– Здравствуйте, Александр, – перебил Быстров. – Не скрою, слова Марины ранили меня в самое сердце. И, видимо, я должен вам помочь.

Они приникли к монитору, затаив дыхание.

– Игорь Ветров не доверил бумаге название городища, а велел мне его запомнить. И дал мне листок с весьма условной схемой.

– Есть схема? – обрадовался Александр.

– Схема была, но я никак не могу найти листок. Очень надеюсь, что он не был выброшен. Столько лет прошло.

– А по памяти не воспроизведете? – взмолился Саша.

– Вряд ли. Я его особо не разглядывал. В тот момент не думал, что пригодится, а потом…

– Как же называется городище?

Николай Быстров замялся, явно силясь вспомнить:

– Боюсь, не вспомню оригинальное название. Но там упоминалась вода и камни.

– Понятно, – пробормотал Саша, как в воду опущенный и камнями пришибленный.

– Я попробую вспомнить и поищу листок со схемой, – снова заговорил археолог. – Удачи вам! На связи!

– Спасибо, Николай Андреевич! – вдруг расчувствовалась Марина.

Уже стемнело, когда, сытые и полные разных впечатлений, они покинули Шпухиль и отправились в направлении археологического комплекса Кохунлич, где, по словам официанта в ресторане, подтвержденным заправщиком на Ретех’е, специально для них существовали cabanas.

– Что скажешь? – нарушила молчание Томина.

– Я в растерянности, – отвечал Беловежский, который всю дорогу перебирал в голове известные ему переводы городищ.

– А вдруг это Паленке? – предположила Марина. – Лакамха – «большая вода». Что до камней, так там каскады.

– Возможно, Ветров давал не название, а описание места, – согласился Александр и тут же возразил: – Но ты же сама говорила, что из Паленке они только выезжали.

– Да. Не вяжется.

– Если по описаниям, то вода и в Йашчилане, и в Агуа-Асуль, – размышлял Саша. – Кстати, Тонина – «дом из камня»! Но все это очень вряд ли. Это труднодоступные места.

– Мы считали, что это здесь, на этой трассе. Ничего не подходит?

– Калакмуль не подходит. Это означает «две соседние пирамиды»… как-то так. Баламку – «храм ягуара».

– Но храм же из камней, – предположила девушка.

– Вряд ли.

– Ты Танееву рассказал? Я писала Гурову и отвлеклась.

– А то.

– Что он думает?

– Пока ничего не сказал. Обещал связаться напрямую с Быстровым, – ответил Саша и добавил: – Ты знаешь, пока больше всего подходит Бекан, «ров», ведь ров выложен камнями и, как правило, с водой.

– Точно, похоже.

– Опять же знаки, – сказал он с иронией.

– Что не так со знаками? – тут же набычилась Томина. – Играем же!

– Я не против. Маскарон тот с дыркой – ух, какой знак!

– Лично мне не дает покоя то действо, свидетелями которого мы невольно оказались в Бекане, – мрачно проговорила Марина.

– Подумаешь, обряды какие-то местные, – отмахнулся Александр.

– Что-то много обрядов на нашу долю выпало!

– Так для тебя стараются! Радуйся, ты же этнолог и журналист до кучи. Пиши себе статейки, мол, готовится местная паства к концу света, смешав все верования в кучу. ¡Amén!

Они расхохотались.

– О, кому это я понадобился? – Беловежский схватился за телефон. – Антон звонит. Алло, Тоха? Как вы? Где вы?

– Сашка, у нас чепэ, – услышал он голос Комодовича.

– Что?

Глава тридцать четвертая

Юкатан – Трасса Mex-186

Томина в тревоге прислушивалась к разговору.

– Да ладно! Как это произошло?.. Держитесь там!

Беловежский затих и сидел отрешенный.

– Что случилось? – нетерпеливо спросила Марина.

– Ребята разбили машину.

– Как?

– Сами не понимают. Мистика твоя, не иначе, – с горечью проговорил Александр. – Они в Эскарсеге решили перекусить на тихой узкой улочке. Припарковались возле кафе. Было светло. Дорога совершенно свободная: ни машин, ни препятствий. Отъезжали, когда уже стемнело. Впереди не заметили бетонный блок, неизвестно как туда попавший, словно кто-то выкорчевал бордюр и кинул на проезжую часть. Разнесли об него колесо вдрызг. Машина к передвижению непригодна. За рулем был Камило. Он и разбирается там с формальностями. К счастью, машина застрахована, принадлежит Центру эпиграфики Кнорозова. В Плайю поедут на автобусе.

– Жесть! Не дай бог!

– Да бред какой-то! – в сердцах вскричал расстроенный Беловежский.

Ехали молча, погруженные в невеселые думы.

– Воистину не надо ехать в темноте! – прервал Саша молчание, грустно усмехнувшись. – Что-то силы зла распоясались!

– А мы-то с тобой осмелели не на шутку! – заметила Марина. – Едем опять ночью в полную неизвестность.

– Мы вместе, нам не страшно! – хорохорился Саша.

– В целом, видимо, да, – согласилась Марина. – Да нам уже не привыкать в никуда во мраке… – Она помолчала и добавила: – Но как-то некомфортно после таких происшествий. Может, мы уже на трассе поищем ночлег, не доезжая до неведомого Кохунлича и его коттеджей.

Замаячил пограничный пост между штатами.

– Испытаем судьбу. Как здесь с грингами? – ухмыльнулся Саша. – Э-э, да они тут всех подряд тормозят.

– Почему?

– Во-первых, темно, как мы уже заметили. Во-вторых, въезжаем в штат Кинтана-Роо, который граничит с Белизом. Это одна из наркоопасных зон в Юго-Восточной Мексике, – пояснил Саша.

Машину остановили. Вежливо, но внимательно изучили ее содержимое. В чемоданы не полезли, но сокровища рюкзаков рассмотрели с пристрастием. Тем временем Беловежский развлекал военных рассказом о далекой стране России и ее стольном граде Москве.

Когда их доброжелательно готовы были отпустить, Марина решила уточнить:

– Мы направляемся в Кохунлич. Есть ли там коттеджи?

Мексиканцы переглянулись. Один из них уверенно сказал:

– Есть cabañas, точно есть.

Через несколько километров забрезжил тусклый свет населенного пункта.

– Ну что, попытаем счастья? – предложил Александр.

Марина кивнула, и на заправке Саша побежал выяснять варианты ночлега.

Вернулся разочарованным:

– Здесь нет отелей. Обещали отель в каком-то Франсиско-Вилья. Но заверили, что в Кохунличе, прямо перед археологической зоной, есть коттеджи.

Марина сверилась с атласом:

– Франсиско-Вилья – это как раз где поворот на Кохунлич.

Но там их также постигла неудача.

– Ничего. Время детское – всего девятый час. Поворачивай! – бодро заявил Саша. – До городища несколько километров.

Они свернули с трассы, и цивилизация немедленно закончилась. Неширокая дорога пролегла по джунглям и, казалось, пережила бомбежку. Томина резко снизила скорость и ползла, старательно объезжая выбоины, в темноте колесами прощупывая почву, словно передвигалась по болоту.

– Включи дальний свет. Машин здесь нет, какой идиот по такой дороге будет кататься, – посоветовал Беловежский.

– О боже! – не удержалась от возгласа девушка, когда дальний свет вырвал из тьмы предстоящий участок пути. – Рытвина на рытвине.

– Да уж, какой-то локальный конфликт с точечными бомбовыми ударами пронесся над этим шоссе.

– Ой! Указатель на аэродром! – удивилась девушка.

– Дюже покосившийся и ржавый. Может, недействующий? – засомневался Саша.

– Как же они туристов возят по этой дороге?

– Наверно, на вертолете до аэродрома…

– Но и дальше дорога не лучше.

Впереди забрезжил свет. Они въехали на отремонтированный кусок дороги. Направо и налево вверх убегали узкие асфальтированные дорожки, понизу отделанные изящными светящимися фонариками. Щит возле дороги приглашал получить все тридцать три удовольствия в отеле «The Explorean Kohunlich».

– Пафосно! Явно не cabañas, – хмыкнул Александр. – А мне обещали, что возле археологической зоны непременно будут коттеджи.

– Давай посмотрим этот отель. Так хочется уже куда-нибудь приехать. И я волнуюсь за сохранность машинки на этой дикой трассе, – взмолилась Марина.

По освещенной дорожке они поднялись в рай и притормозили возле огромного фонтана с плавно переливающейся через край с тихим журчанием водной гладью. За фонтаном под высоченным пальмовым шатром немногочисленные отдыхающие вальяжно завершали вечернюю трапезу и допивали свои прохладительные напитки. Повсюду сновал туда-сюда персонал в белоснежных одеждах.

– Пафосно! – повторил Саша и отправился на разведку.

– Не вопрос, – вернувшись, с веселой иронией заявил он. – Всего за четыреста зеленых за ночь этот рай наш.

– 400 долларов? За ночь? – не поверила Марина. – Поедем искать бунгало!

– Видимо, только отель не бомбили, – сострил Саша, когда они съехали на основную дорогу и продолжили зигзагообразное лавирование между ямами.

– Тормозни, – вдруг велел Беловежский. – Здесь справа вроде открытое пространство, и там что-то светится вдали. Не коттеджи ли вожделенные?

– Жутковато! – призналась Томина, разглядывая далекий мерцающий огонек. Он, точно тлеющий уголек, то разгорался, то угасал.

– Как будто одинокая свеча!

– Бр-р-р! Такой неровный свет создает глюки. Мне померещилась белая фигура, – поделилась Марина. – Ты не видел?

Марина зажмурилась, снова открыла глаза. Где-то вдалеке ей чудился летающий белый силуэт.

– Да. Глюк! Видимо, глаза так реагируют на мигающий свет. Страшноватенько! Не похоже на туристическое место, – поддержал Александр. – Едем дальше!

Когда машина тронулась, Саша попытался разрядить обстановку:

– Гримпенская трясина. «Там на болотах скрывается… убийца Селдон. И они его кормят»[69]. Ха-ха-ха!

– А там есть болота?

– Какая-то вода точно имеется. Есть речушки, всякие водоемы, запруды, озера – в общем, агуады[70], вероятно оставшиеся в том числе и от ирригационных экзерсисов майя, – предположил Саша.

Внезапно джунгли сгустились и сомкнулись над головой. После щита с надписью «Кохунлич» машина уперлась в закрытые ворота археологической зоны.

– Прибыли-с, – присвистнул Беловежский.

– Что делаем? Где спим? За 400 долларов?

– Может, в Четумаль махнем? Выдюжишь еще примерно семьдесят кэмэ?

– Думаю, да. Лишь бы сэкономить четыреста баксов.

И Марина начала аккуратно разворачиваться на узкой дороге между густыми зарослями.

– Такая мистическая красота! Как ты любишь! – воскликнул Александр. – Остановись. Я попробую это запечатлеть. Опа! Задними фарами мы осветили щит «Кохунлич». Глянь!

Зловещим красным отсветом окрасилось название городища, выделяясь из черноты джунглей, и полукруглым шатром нависли гигантские лапы пальм над уходящей в ночной мрак дорогой.

– Жуть и красота! – с этими словами Саша вышел из машины.

Томина тоже схватилась за фотоаппарат и пыталась заснять кусок шоссе, освещенный дальним светом фар. Джунгли создали туннель, плотно подступив к дороге, и обилие ветвей воздвигло над ней романский свод.

– Инфрамундо, – пролепетала девушка.

Там, куда не достигал свет, дорожная лента терялась, пожранная тьмой, словно там зияла черная пасть пещеры. Беловежский долго мостил свой фотоаппарат на двери машины, бормоча что-то о том, что в темноте надо бы снимать с опоры.

– А вот так еще? Нет. Так будет лучше. Опять рука дрогнула. А если на капот?

Неожиданно послышался неясный звук, будто чей-то болезненный вздох или всхлип. Потом громче и яснее, он превратился в заунывный женский плач.

Марина похолодела и крикнула:

– Сашка! В машину!

Но он и сам уже услышал этот странный звук и ринулся внутрь. Громко захлопнув дверь, он прошипел:

– Гаси фары!

Марина повиновалась. И они утонули в полном мраке. А между тем плач сменился рыданиями, надрывавшими душу.

– Это она? – одними губами спросила Марина.

– Это Льорона[71], – прошептал Саша.

– Ты что? Ты же не веришь в эти сказки?

– Не верю. Ты права! Этого не может быть.

Плач с завываниями повторился, и стали отчетливо слышны слова страдающей от горя женщины:

– ¡Mis hijos! ¡Mis hijos![72]

– Но оно есть! – лепетал Саша. – Она пока далеко.

– А кто это?

– Призрак. Страшный. Я потом расскажу.

Женщина стенала от горя, зовя своих детей. Кровь стыла в жилах от ее завываний. Наворачивались слезы, и возникало непреодолимое желание прийти к ней на помощь и хоть чем-то утешить ее. Звук начал затихать, будто отдаляться.

– Мы же в машине, нам нечего бояться? – ни жива ни мертва от страха, хорохорилась девушка. – Уходит?

– Нам нечего бояться просто потому, что бояться категорически нельзя, – шепотом наставлял Александр. – Только она не уходит, наоборот, приближается.

– Как? Слышишь, она почти затихла.

Последние стоны и всхлипы вдруг резко смолкли.

Неожиданно Беловежский выдохнул:

– Она здесь! Прямо над нами! Валим! Свет! И поехали! Быстро! Поем громко по-русски!

И заорал что есть мочи:

– Ничего не свете лучше не-эту,

Чем бродить друзьям по белу све-эту…

Томина врубила фары, отчаянно нажала на газ и завопила дурным голосом:

– Тем, кто дружит, не страшны тревоги!

Нам любые дороги доро-оги!

– ¡Mis hijos! ¡Mis hijos! – Срывающиеся рыдания Льороны становились громче, будто пытались перекрыть их песню.

– Уходит, – шепнул Саша. – Поем дальше.

– Поем, – покорно откликнулась Марина, чувствуя, как дрожат руки, колотится сердце и немеют ноги.

Машина несколько раз попадала колесом в яму.

Беловежский чертыхнулся и предложил:

– Давай я подменю тебя на этой адовой дороге. На трассе поменяемся обратно.

– Страшно выходить из машины. Тишина. Вдруг она здесь над нами?

– Но мы ее не боимся! Мы викинги! – Саша наигранно грозно захохотал. – Наоборот, мы запугали ее своим задором, и она убралась в свои болота.

– Опять болота?

– Ну, водоемы. Давай меняться. И я расскажу тебе ее историю. Кстати, где наша не пропадала! Не дадим ей возможности до нас добраться. – И он перелез на заднее сиденье, скомандовав: – Перебирайся на мое пассажирское местечко. Я нагрел.

Марина повиновалась.

Рокировка была завершена, и Саша победоносно заключил:

– Ура! Наконец-то мне удалось свергнуть тебя как водителя. Пришлось применить запрещенный прием и до смерти тебя напугать.

– Тебе удалось, – признала Марина и заметила, как у него дрожат руки. Конечно, он храбрился, и она решила, что ей почудилось.

За окном слышались заунывные завывания, не то стенания, не то вой ветра.

– Расскажи мне, кто это был. И как случилось, что ты, неисправимый скептик, приверженец научных фактов, в это поверил?

– Это Мексика! – вздохнул Саша. – Приходится поверить.

Он потихоньку поехал и осведомился:

– Льорона не заставит нас остановиться в отеле за четыреста баксов?

– Нет, тем более что она здесь летает. Едем в Четумаль.

– Как скажешь. – И он успокаивающе добавил: – Отдыхай, Мариночка! И слушай.

Он начал рассказывать медленно и с выражением, как отец, убаюкивающий дитя сказкой. Марина закрыла глаза и ощущала, как затихает отчаянно колотившееся сердце, как оттаивают заледеневшие от жути руки и ноги. Она с удовольствием слушала Сашин голос и думала о том, что заботливые интонации родителя рождают в ее душе еще более крепкое чувство привязанности к своему попутчику. Она еще боялась признаться себе до конца, но подсознание уже нашептывало ей, что речь идет о любви.

Речь пойдет о любви. В мексиканской деревне жила-была бедная девушка по имени Мария. Она была необычайно красива. Нежная персиковая кожа. Бездонные миндалевидные темные глаза. Шелковистые черные волосы. Походка ее была невесомой, движения грациозны. Деревенские парни сходили по ней с ума. Многие готовы были жениться на ней, не взяв ни песо приданого. Но девушка отшучивалась, звонко и просто смеялась в ответ на предложения руки и сердца, так что никто даже не обижался, принимая ее простодушие.

Мария выросла в бедной семье. Но между отцом и матерью всегда царила любовь. Вместе с остальными детьми, ее братьями и сестрами, она с детства наблюдала эти трепетные отношения своих родителей. Это вселило в нее глубокую веру в то, что в один прекрасный день и она встретит свою настоящую любовь: того единственного, с кем она захочет связать жизнь, и чтобы на всю жизнь.

Однажды она стирала у реки, стоя босиком на прибрежном валуне, подоткнув подол юбки и обнажив стройные смуглые ноги. Она услышала топот копыт и оглянулась. Белый конь стал на дыбы, внезапно остановленный своим наездником. Она обомлела. Вот с коня спешивался Он, тот самый, единственный. Он был богато одет, ухожен и отчаянно красив.

– Красавица! Правильно ли я еду до города?

– Да. – Девушка одернула юбку и стояла в растерянности.

Он приблизился, сорвав полевой цветок:

– Это тебе, возьми.

Мария смутилась, обтерла мокрые руки о старенький, опрятный и вышитый ею самой уипиль, взяла цветок и пролепетала слова благодарности. И вдруг неожиданно Он поскользнулся и, стараясь удержать равновесие, оперся рукой о траву.

– Ой! – Он поморщился. – Колючки! Помоги мне, пожалуйста. Кажется, одна вонзилась мне в руку.

Девушка сошла с камня на сушу и взяла Его руку своими, еще влажными, но прелестными руками. Осторожно она вынула колючку. Пошла кровь, и она неожиданно приникла губами к Его руке, слизывая капельку крови. Поколдовав над ранкой и остановив кровь, она отпустила Его руку и отошла.

– Как зовут тебя, спасительница?

– Мария, – робко отвечала она.

– Скоро увидимся. А сейчас мне пора.

Он ускакал. Но сдержал слово. Они встречались у реки, и Он клялся ей в любви. А она верила. Не может же лгать Он, один-единственный на свете, ее любимый?

Он взял ее в жены, на радость родителям и на удивление всей деревни. Он увез ее в свою асьенду. Он холил и лелеял ее. И казалось, не было предела их счастью.

Но что-то случилось, когда она родила детей: двух мальчиков-двойняшек. Он стал мрачен, реже ласкал ее, часто не ночевал дома. Он стал срываться на крик и даже поднял на нее руку. Она не понимала, чем вызвана такая перемена в ее возлюбленном супруге.

Да, Он взял ее из бедной семьи, без приданого, но теперь она подарила Ему сыновей. Наоборот, Он должен был бы еще сильнее привязаться к ней. Шло время. Он совсем отдалился от нее. Однажды в порыве скандала Он выкрикнул, что она любит детей больше, чем Его, что она променяла Его на детей, что, родив их, она все испортила. Это была настоящая ревность, но ревность яростная, разрушительная, сжигающая любовь.

Мария горько плакала, пыталась разговаривать с мужем, говорить Ему, что дети – лишь подтверждение ее огромного чувства, объяснять, что нельзя сравнивать любовь к детям с любовью к их отцу. Он зловеще тогда расхохотался и ответствовал, что поверит в ее любовь, только если она будет способна убить детей.

Она испугалась, что Он сошел с ума, что Он сам убьет мальчиков из ревности. Она собрала детей и возвратилась в отчий дом.

Шли месяцы. Мария отчаянно страдала. Он снился ей прежний, ласковый, предупредительный, нежный. Во сне Он звал ее вернуться и говорил, что не может жить без нее и без их малюток.

Однажды днем она гуляла с детьми возле реки. Она часто приходила сюда, на то место, где впервые встретила Его. Ей казалось, что если сон ее вещий, то Он придет непременно сюда.

И, о чудо, она заслышала топот копыт и заприметила белого коня. Правда, за ним шел гнедой жеребец, на котором восседала красивая богатая женщина.

Он подъехал к Марии и изрек:

– Ты сделала свой выбор. Ты выбрала детей. Ты доказала мне, что любовь твоя была ложью. Ты неблагодарная тварь, которую я вытащил из грязи и нищеты! Я бросаю тебя навеки и женюсь на благородной женщине.

Мария испытала сразу целую гамму чувств от негодования и досады до растерянности, страха и боли. Но главное было чувство всепроникающей любви и безвозвратной утраты. И в одночасье у нее помутился рассудок. Она вскричала:

– Ты не веришь мне? Так смотри же! Я люблю тебя одного!

Она схватила мальчиков за руки, потащила их к реке и, встав на тот самый валун, погрузила их в воду с головой.

Она воздела руки к небу и страшно завопила:

– Я люблю тебя одного!

Бурная стремнина уносила тела двух малюток прочь. Всадники в ужасе ускакали, чтобы не иметь к этой трагедии никакого отношения.

А Мария пришла в себя, разум вернулся к ней, и она вскричала:

– О Боже! Верни мне моих детей! Где мои дети?

Она шагнула в воду и ныряла до тех пор, пора силы не оставили ее, и река потащила ее бездыханное тело вслед за малышами.

Он вернулся поздно. Было душно, и, желая освежиться, Он направился через парк к реке. Не доходя, Он увидел Марию. Ее прозрачный силуэт в белом уипиле колыхался над тропинкой. Он зажмурился. Видение исчезло. Но послышался горький женский плач, переходящий в рыдания, и сквозь всхлипывания Он различил слова:

– Мои дети! Где мои дети?

Голос удалялся. И Он подумал, что это плод Его больного воображения, взбудораженного тяжелыми впечатлениями этого дня. Когда голос окончательно затих, страх пронизал все Его существо, холодными клешнями схватил за сердце и больно сжал его так, что глаза выкатились из орбит.

Утром Его нашли совершенно безумным. Он сидел на тропинке в парке и беспрерывно испуганно шептал:

– Льорона, Льорона…

Но иногда Он забывался и произносил:

– Люблю тебя, Мария!

С тех самых пор призрак Льороны, плачущей женщины, бродит по земле, не находя успокоения. Она мечется возле рек и водоемов в поисках своих детей. Она ловит и топит чужих малышей, стараясь тем самым выменять своих детей у водяных демонов. Но, так и не найдя своих мальчиков, снова и снова она плачет и стенает в ночи. Она губит тех, кто попадается на ее пути, проникая в их души и отнимая разум, а то и жизнь.

Поговаривают, чаще всего Льорона появляется в грозовые ночи. Гроза рвет ей сердце на части, и рыдания ее, полные тоски и отчаяния, разносятся по всей округе, заглушая шум дождя и вой ветра.

Томина открыла глаза. Беловежский молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Она огляделась, пытаясь оценить, сколько еще ехать до трассы, в заднем стекле ей померещилась зарница.

– Поспала? – спросил Саша. – Сон – лучшее лекарство от страха.

– Ты видел зарницы? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да, похоже, гроза там, откуда мы едем. Зарницы там просто шабаш устроили и ветрище сильный за окном.

– Трасса впереди.

– Так точно. Ты готова сменить меня? Видишь, отдаю руль добровольно? – пошутил Саша.

– Спасибо! Я тронута.

Гроза какое-то время сопровождала их, сверкая зарницами в пассажирское окно и угрожая раскатистым громом. На большее она не отважилась. Дождь им не помешал, и трасса оставалась сухой.

– Значит, нам не померещилось? – спрашивала Марина.

– Видимо, нет, – вынужден был признать Александр. – И гроза тому подтверждение.

– А не наоборот? – спросила девушка.

– В смысле?

– В том смысле, что мы грозу приняли за Льорону.

– Все может быть. Давай думать именно так. Спасибо за подсказку! А то я начал терять чувство опоры.

* * *

– Тата!

– Педро, наконец-то, какие новости?

– Плохие.

– Что опять?

– Мои люди устроили им аварию в Эскарсеге, чтобы задержать, как вы просили. Но…

– Говори уже!

– Машину-то они разбили, однако там не оказалось тех русских, за кем мы наблюдаем.

– Что это значит?

– Это может означать две вещи. Либо они уже нашли васиху и возвращаются с ней. Либо мои эхекуторы упустили их в Паленке.

– Тьфу, откуда у тебя столько идиотов? Ладно. Будем думать, что второе. Вероятно, они на своей машине. Скорее всего, где-то уже в штате Кампече. Ты на пути?

– Да.

– Я пока задействую надежных людей. Дам тебе знать, где они. Мы не должны их упустить, понимаешь ты это?

– Да, Тата!

Глава тридцать пятая

Четумаль

По пустой дороге быстро добрались до Четумаля. Перед городом шла целая серия постов: полицейский, военный, экологический и даже зоологический. Все эти преграды проскочили беспрепятственно: никто не заинтересовался ими.

– Что это зачастили контролировать путешественников? – удивилась Томина.

– Четумаль – столица штата Кинтана-Роо и приграничная зона.

Они вкатились на интенсивно освещаемую развязку дорог. Было очевидно, что это ворота в крупный столичный центр. Оба старательно вглядывались в указатели и знаки, дабы не куролесить лишний раз в глубокой ночи по неведомым трассам. К счастью, указатели отличались четкостью, и вскоре их радушно приняла широкая улица Четумаля. Благоприятное впечатление от города дополнилось скорым размещением в недорогом отеле, далеко не шикарном, но со всеми необходимыми атрибутами, вай-фаем и даже включенным в стоимость завтраком. Они заплатили всего 315 песо. Он оказался одним из самых дешевых отелей на их пути, не считая Марининого отеля в Мехико.

Прогулка по светлому ночному городу, запах моря и тихий, умиротворяющий плеск прибоя на набережной освежали, выветривая тягостный страх и придавая кохунличскому происшествию оттенок забавного приключения. Его обсуждение они сдобрили здоровой порцией юмора и постановили, что, встретившись в другой раз с этим призраком, наводящим ужас на всю Мексику, превратят его из Льороны в Реидору[73] и поржут с ней вместе.

Несмотря на поздний час и пережитые волнения, оба погрузились в дебри интернета, воспользовавшись даровым вай-фаем. Эпизод в Бекане напомнил Томиной об ее неутоленном интересе к виденным ими ритуалам и сектам. Она развлекалась, вводя конкретные ключевые слова, например «дымящийся горшок на алтаре», «кульки вокруг алтаря» и все в таком духе.

– Сашка! – вскричала она.

Беловежский вздрогнул: ее тревожно-призывный возглас буквально разорвал тишину.

– Читай!

– Опа! – отреагировал Александр, просканировав через ее плечо статью, на которую она указала.

«Тема приближающегося конца света влечет за собой изучение обрядов и ритуалов, издавна распространенных среди простого индейского населения. Актуально рассмотреть, дошли ли те или иные практики до наших дней.

Обратимся к одной из сект, которую описывали путешественники по зоне майя в Мексике в девятнадцатом веке. Возможно, секта существовала с незапамятных времен. Индейцы поклонялись некоему божеству. Его почитали первым избранным богами правителем, который затем якобы передал символы власти простым смертным.

Индейцы верили, что этот божок назначает главу секты своим наместником и внимательно следит за происходящим. Это назначение оформляется специальными обрядами посвящения и, как правило, происходит в момент смены больших периодов, двадцатилетий и четырехсотлетий. Это свидетельствует о том, что индейцы продолжали активно использовать календарь майя. Бог требовал особых подношений в эти календарные вехи. Индейцы полагали, что он может жестоко наказать тех, кто не воздает ему должных почестей, и в то же время наградить как военными, так и бытовыми успехами тех, кто поклоняется ему.

Индейцы считали свои верования очень древними. Из уст в уста передавались легенды о том, что в моменты смены мировых эпох, то есть в моменты начала и окончания тринадцати четырехсотлетий, этот бог спускался и отмечал избранного. И тот становился его воплощением и главным духовным правителем всех земель майя и на протяжении своей жизни наводил в этих землях порядок.

По словам путешественников, секта имела свою иерархию. Простые верующие обретали возможность избежать катаклизмов, связанных со сменой эпох. Они подпитывали богов дарами: своей кровью и плодами своих трудов, освященными их кровью. Те же, кто стремился продвинуться по «культовой лестнице», выполняли особые поручения «просветленных», своеобразной сектантской знати. И все они подчинялись главе секты, при помощи магических ритуалов избранному из их круга.

Источники дают лишь внешние описания ритуалов, смысл которых не до конца ясен, равно как и не до конца известны их составляющие. Священные обряды, по свидетельствам очевидцев, осуществлялись на руинах городов майя на алтарях или, за неимением поблизости таких поселений, возле пещер, обозначавших вход в подземный мир, обиталище богов.

Очевидно, индейцы ранним утром или ближе к закату совершали кровопускание. Затем кровь смешивалась с каким-то, возможно алкогольным, зельем или эликсиром, настоянным на травах и на меду. Рецепты этих напитков, очевидно, держались в тайне и были известны лишь узкому кругу «просветленных».

Следует отметить ритуальную посуду, упоминаемую свидетелями ритуалов. Смешанное с кровью зелье помещалось в крупный керамический сосуд, наподобие горшка. Верующим разливали этот напиток в простые пиалы из тыквы. Оставшимся в горшке зельем смачивалась бумага, и керамический горшок превращался в курильницу. С дымом этот кроваво-алкогольный нектар подпитывал богов. В источниках встречаются истории, что после обряда горшок разбивали и каждый участник ритуала получал черепок со следами крови и дыма, что обещало ему благополучие или даже спасение.

Однако упоминается еще сакральный сосуд, по всей вероятности служивший своеобразной реликвией секты. Судя по всему, древняя керамика содержала изображение божества и ряд иероглифов, которые индейцы в девятнадцатом веке воспринимали как магические заклинания. Сосуд использовался исключительно главой секты в дни посвящения, то есть в дни смены двадцати– и четырехсотлетий.

Сохранилось описание обряда, когда глава секты произносил некие заклинания, совершал кровопускание прямо в этот сосуд, куда потом наливалось и смешанное с кровью остальных членов общины алкогольное зелье. Затем он рисовал на своем челе и теле магические значки, что символизировало его вступление на пост временного правителя под контролем главного божества секты. Был ли это один и тот же сосуд, почитаемый священным и передаваемый из поколения в поколение, или на роль реликвии мог быть назначен любой другой сосуд, остается неясным. Равно как неизвестна и судьба этого сосуда в случае, если он один являлся таковой реликвией.

Секта, которой было посвящено наше исследование, прекратила свое существование в начале двадцатого века, запрещенная в годы мексиканской революции. Однако отдельные ритуалы, вполне привычные в среде индейских общин, можно и до сих пор наблюдать иногда среди майяских развалин.

Саша молчал. Марина вперилась в экран и тоже не проронила ни слова.

– Вот оно! – наконец медленно проговорил Александр.

– Может быть, – пробормотала Марина.

– Хотя… – Саша еще раз пролистал статью. – Статья на английском языке. Явно научно-популярная и, хотя автор указан инициалами, вроде опирается на реальные исследования. Есть ссылки на источники и литературу.

– Мне кажется, кто-то просто перепостил ее на этот сайт, – предположила Марина. – Сайт-то далеко не научный – «Магическая Мексика».

– Смотри, учитывая, что индейцы особо соблюдали смены эпох и подчеркивали, что их божество ведает этими сменами, – возбужденно заговорил Беловежский, – можно предположить, что речь идет как раз о Болон-Октэ. Опять же здесь сказано, что они «почитали его первым правителем». А в надписи в Храме Четырнадцать в Паленке говорится, что богиня Луны вручила Болон-Октэ «кавиль», то есть символ власти, а он, в свою очередь, «вручил кавиль» смертному правителю. Таким образом, именно Болон-Октэ 931 тысячу лет назад стал первым избранным богами правителем. Теперь ты понимаешь, что эта их реликвия может оказаться «сосудом Ветрова»? – Саша на секунду затих и задумчиво произнес: – И тогда понятно, почему сосуд так хорошо сохранился. Он, возможно, и в земле-то пробыл совсем недолго, а то и вообще там не был, передаваемый по наследству каким-нибудь общинником майя…

– Создателем секты?

– Даже так. Или он был ими найден в девятнадцатом же веке в каком-то погребении в затерянном в джунглях городище, – размышлял Александр. – Пожалуй, это вероятнее.

– Саша, но секта уже не существует, судя по статье, – напомнила девушка.

– Да, потому он и мог оказаться в руках коллекционеров. Но ритуалы точно существуют.

– И один из них мы наблюдали сегодня в Бекане, – волновалась Марина. – И ты в Тонине был свидетелем какого-то обряда.

Повисла пауза.

Беловежский снова пролистал статью:

– Какие-то секты наверняка существуют.

– А что, если кто-то возродил именно эту секту?

– Чтобы стать воплощением бога в день конца света? – усмехнулся Александр. – Ты ведь поняла, что именно этот день, 23 декабря этого года, и является, согласно майяскому календарю, днем окончания тринадцати четырехсотлетий, днем апокалипсиса, которого все так ждут?

– Конечно. Только что это дает всем остальным?

– Не знаю, – задумчиво произнес Саша. – Например, верят, что спасутся.

– Точняк! Хотя… Главе секты это все зачем? – недоумевала Марина.

– Трудно сказать. Причин может быть много. Власть, богатство, фанатизм, в конце концов.

– А вдруг это мы его сегодня видели в Бекане? – шепотом, словно опасаясь быть услышанной, предположила Марина.

– Не исключено, – сказал Саша и, завывая, продолжил: – И он наслал на нас Льоро-ону-у.

– Нет, не так, – Марина развеселилась, – Льорона – это продукт их воскурений и заклинаний.

– Ага! Вылетела из горшка черным дымом, а к Кохунличу побелела.

– Ну и денек выдался, – вздохнула Марина. – Сколько открытий и происшествий!

– Кстати, о происшествиях. – И Саша схватился за мобильник: – Алло, Тоха! Ну, что у вас там?

– Нормалек, – ответил Комодович. – Едем в автобусе с комфортом, в прохладе, отдыхаем, в общем.

– А машина?

– Камило разобрался с этим. Сдали в сервис.

Утром, пока Томина отправляла Гурову статьи, Беловежский ковырялся в своих иероглифах. Они собирались отведать предлагаемый отелем нехитрый завтрак, чтобы, подкрепившись, отправиться навстречу новым приключениям. И тут у Саши раздался звонок по Скайпу. Звонил Андрей Михайлович Танеев.

– Беловежский! – торжественно начал он. – Я рассуждал над названиями городищ. Конечно, это поиск иголки в стоге сена. И Гуров, и Быстров почти убедили меня, что это бессмысленно и опасно.

Саша не поверил своим ушам и задохнулся от возмущения:

– Андрей Михайлович, и вы туда же! От вас не ожидал.

– Я ученый, а не Шерлок Холмс. И ты тоже не сыщик.

– Но наука во многом сродни методам Холмса. А уж в майянистике, эпиграфике тем более эти методы просто необходимы.

– Ладно, не кипятись, – улыбнулся Танеев. – Я звоню не за тем, чтобы тебя отговорить. Предлагаю вам сейчас не привязываться к названию и не искать «камни» и «воду», которые могут оказаться чем угодно. Главное, исходить из того, что сосуд здесь, в смысле там, где вы сейчас находитесь, на полуострове Юкатан, то есть он может быть в любом из городищ Кампече и Кинтана-Роо.

– Да, думаю, так и есть.

– Единственное, что вы сейчас можете делать, это присматриваться ко всему, что видите, рассуждать от лица человека, который находится под угрозой и наблюдением и к тому же ничего не знает о культуре майя.

– О, это верно! Спасибо!

– Еще он не собирался прятать его на десяток лет. Думал, что придет за ним через несколько дней. Это тоже важно понимать, – добавил Танеев.

– Да, мы об этом думали.

– Используйте все: разум, интуицию, магию, в конце концов, – засмеялся Танеев.

– И магию можно? – усомнился Беловежский игриво.

– А что вам еще остается? – грустно пошутил научник.

– Слышишь, Мариночка, твой выход. Мой научный руководитель, великий ученый-майянист, одобрил твои методы, – подколол Саша свою спутницу.

Та не обиделась, а парировала:

– Видишь? Умные люди плохого не посоветуют.

– Про магию я пошутил, конечно, – добавил Танеев.

– Ах да, Андрей Михайлович, мы тут наткнулись на интересный материалец. Я вам сейчас ссылку пришлю.

– О чем?

– Мы тут пару ритуалов наблюдали. Показались интересными. – И Саша рассказал об увиденном.

– Ритуалов-то в Мексике хоть отбавляй. Но совпадение очевидное. Почитаю, – пообещал Танеев, помолчал и вдруг сказал: – Кстати, Беловежский, ты помнишь, что я завтра вылетаю в центр Кнорозова?

– Уже? Ах да! Здорово! А я и забыл за всей суматохой.

– Так что скоро увидимся.

– Ждем вас! – обрадовался Саша.

Томина с пристрастием наблюдала за его реакцией и осторожно осведомилась:

– Ты действительно рад его приезду?

Он удивленно поднял брови:

– Да, а что?

– Он что, едет опекать нас, как маленьких детей? – брякнула она.

– Ты с ума сошла! – сердито набросился на нее Саша. – Он давно планировал приезд. И не к нам, а в Кнорозовский центр в Шкарете.

– Да шучу я! Не сердись! – И она примирительно потрепала его по волосам, обняла, чмокнула в щеку и добавила: – Будем считать это провокацией с моей стороны. Пойдем есть.

– Что еще за провокация такая с утра пораньше? – возмутился Саша, но не смог долго дуться на дерзкую девчонку, заключил ее в объятия и прошептал ей в ухо: – Не пойдем, провокаторша!

– Нет, пойдем, попутчик, – пролепетала Марина и почувствовала, что пропала, что тонет в его руках, что с наслаждением покрывает поцелуями его заросшее бородатое лицо.

А он исступленно гладил ее по волосам, в свою очередь отвечая легкими поцелуями на ее нежность, и в голове у него пульсировало: «Хочу тебя, девочка моя». Но он сдерживал себя, остатками сознания понимая, что придется оторваться друг от друга и ехать дальше. Наконец добрался до ее губ, приник к ним на мгновение, дернулся от какого-то скользящего движения на своих коленях, отпрянул и усмехнулся.

Он было испугался, что обидит ее своим смешком, но она уже все осознала и засмеялась сама:

– Наверно, мы смешно сейчас смотрелись со стороны. Двое с ноутбуками на коленях.

– И я о том же.

– Значит, пора. Принимаем волевое решение?

– Принимаем. Три-четыре!

Они захлопнули ноутбуки.

Когда они отъехали от отеля, Беловежский вдруг опомнился:

– Четумаль – город, где нашли тело Ветрова. Есть у тебя какие-нибудь видения по этому поводу, которые могли бы дать нам наводку?

– Нет, но у меня есть видение, что Четумаль стоит на берегу моря. И это дает мне наводку, что грех с ним не повидаться, – улыбнулась Томина.

– Это не Карибское море, это Четумальский залив, – поправил Александр.

– Не умничай.

– В остальном я тебя совершенно поддерживаю.

Они двигались вдоль красивой набережной. Главная ее площадь с героической стелой и часами наверху открывала вид на залив. Ночью водная гладь была настолько черной, что море не ощущалось, и только тихий плеск воды напоминал о его присутствии. Сейчас спокойная бескрайняя рябь убегала к горизонту, приглашая в плавание и пробуждая желание если не окунуться на каком-нибудь городском пляже, то хотя бы найти спуск к морю и помочить ручки-ножки. В отличие от Салина-Крус, где они уже делали попытку пообщаться с морем, здесь не было производственной зоны. Была симпатичная набережная с пальмами и милыми особняками напротив. Пляж не показывался.

Наконец им посчастливилось обнаружить прореху в каменном парапете набережной, и они поспешили припарковаться. И действительно, несколько ступенек позволяли спуститься на небольшую площадку, о которую слегка плескались ласковые волны. Они радостно выскочили из машины. Саша опередил Марину, с криком «Мы викинги!» ринулся по ступенькам и хлестко шлепнулся, поскользнувшись на грязно-зеленом иле, покрывавшем площадку внизу.

Девушка кинулась помогать ему, но он остановил ее:

– Не ходи, здесь скользко. Не хватало еще нам обоим изваляться в этой жиже.

Он таки помочил руки в море, отмывая их от вонючей зелени. Дальше в ход пошли влажные салфетки из Марининых запасов, которыми пытались оттереть грязь с шорт. К счастью, прямо напротив оказалась заправка, где можно было помыться и переодеться.

– Неудачное у тебя видение, – упрекнул Беловежский Марину.

– Да, с морями нам пока не везет, – согласилась она.

– И что это был, по-твоему, за знак?

– Что пора валить из Четумаля.

– Пожалуй. Хотя, несмотря на эту маленькую неприятность и грустные воспоминания о Ветрове, город мне понравился.

Марина кивнула.

Глава тридцать шестая

Цибанче

– Амок от встречи с Льороной загнал нас вчера аж в Четумаль. И сегодня удобнее начать осмотр археологических зон с Цибанче, а не с Кохунлича, как мы думали вчера. Это я тебе как штурман говорю.

– Согласна. Только давай считать, что это был не амок, а гомерический хохот от встречи с Реидорой, – поправила Томина.

Путь от трассы до Цибанче пролег по сельской местности. Живописная неширокая дорога вела через селения мимо освоенных людьми полей, ферм, перемежавшихся небольшими лесными участками.

– Я прочитала в Википедии, что Цибанче означает «надписи на камне»! – доложила Марина. – Вдруг это то, что нам нужно?

– На камне? Не может быть, – возразил Александр. – «Че» – это дерево. Так что «надписи на дереве».

– Жаль! И это не оригинальное название, а оригинальное никому неведомо, – сокрушалась Марина.

– Да, здесь ни камней, ни воды в названии нет, так что нет и надежды, – подхватил Беловежский. – Но мы не сбрасываем его со счетов, потому что Быстров вообще очень туманно охарактеризовал это название.

Марина отвлеклась на дорогу и проговорила:

– Симпатичная дорожка! Ровная, хоть и неширокая. Кругом ухоженные угодья. Приятно ехать!

Саша кивнул.

Какое-то время ехали молча, как вдруг молчание прервал Маринин вопль:

– Что это? Куда? Куда мне деться?

Она начала резко тормозить. Паника овладела всем ее существом в долю секунды. Им навстречу, прямо на них, растянувшись по всей ширине дороги, беспорядочно, но целеустремленно, наступало стадо быков. Упитанные и холеные, серые, белые и коричневые, они неспешно, по-хозяйски и настойчиво шествовали по этой принадлежащей им дороге. Они шли, покачивая в такт поступи крупными головами и отмахиваясь от насекомых большими круглыми ушами. Рога их были агрессивно выставлены вперед.

– Господи, куда же деться? Ни обочины, ни съезда. – И Марина включила заднюю передачу, машина стала осторожно пятиться.

– Они сейчас уйдут, – подбодрил Саша, с тревогой наблюдавший за напором этой движущейся махины.

– Куда?

– Смотри!

Дружно и столь же целенаправленно, как минуту назад двигались прямо на автомобиль, быки сами без всякой команды начали плавно заворачивать, втекая в открытый загон. И только в самом конце этой вереницы показался худенький юный пастушок.

– Уф-ф! Пронесло! – облегченно выдохнула Томина. – Я сдрейфила, честно признаюсь. Деться-то некуда, хоть взлетай!

Они шли по тенистому археологическому комплексу Цибанче. Уродливыми лапами или даже когтями корней цеплялись за каменистую почву странные корявые деревья с темно-зеленой кроной. Сухая листва хрустела под ногами, что совершенно не вязалось с жарким утром.

– Мы совсем одни. Никого, – зачарованно прошептала Марина.

– И хорошо, – громким контрастом прозвучал задорно-ироничный голос Беловежского. – Турье не путается под ногами, когда великие майянисты обходят великие городища.

– Здесь так загадочно. Деревья вроде такие же, с прожорливыми корнями, но здесь такая густая листва. Сказочный лес!

– Пожалуй. Это уже другой регион.

Марина без устали фотографировала причудливые корни. Саша играючи шуршал сухими листьями. Наконец взору их открылась не очень высокая четырехъярусная пирамида. Во всем ее облике чувствовалось влияние теотиуаканского стиля талуд-таблеро. Лестницу охраняли тяжеловесные постаменты, вероятно некогда украшенные либо штуковыми маскаронами, либо барельефами, стертыми временем в ноль. Руины храма разлеглись по всей вершине пирамиды, открывая взору два проема с деревянными перекрытиями. Интенсивный, ритмичный шелест листьев отвлек их от изучения аннотации к Зданию Шесть, и они поприветствовали мексиканца, тщательно подметавшего площадь.

– Здравствуйте! – обрадовался смуглый пожилой мужчина индейской внешности. – Это главный храм. Он дал название всему археологическому памятнику. Изучайте.

– Почему? – спросила Томина.

– Это сооружение еще называют Зданием Притолок. Там наверху в храме на деревянной притолоке сохранилась надпись. Она датируется 551 годом. Храм более поздней постройки, чем сама пирамида, – ответил мексиканец.

Он оперся на метлу и, очевидно, был расположен к общению.

– Здесь всегда так пусто? Туристы бывают? – полюбопытствовал Александр.

– Мало. Одиночные, как вы. И ближе к полудню. Сейчас еще рановато, – говорил индеец. – Вы гуляйте. Здесь красиво. Интересный город. Некогда был столицей могущественного царства майя.

Марина вопросительно глянула на Беловежского.

– Да-да, Цибанче – древняя столица Канульского царства, – подтвердил тот. – Потом столицей станет Калакмуль.

– А вы молодец! – восхитился дворник. – Знаете историю майя.

– Он эпиграфист. Изучает письменность майя, – пояснила Марина.

– Вы интересуетесь нашими письменами? Это очень важно. – Индеец на секунду замолчал и вдруг сказал: – А вы знаете, что письменность была дарована индейцам майя богами в незапятные времена?

– Вообще-то майя переняли иероглифы у эпиольмеков, – ухмыльнулся Беловежский.

– Конечно, это влияние нельзя отрицать. Однако, юноша, есть научное подтверждение, что майя пользовались иероглифами гораздо раньше, чем мы думали, – возразил индеец. – В Гватемале найдены иероглифические знаки, относящиеся к 300200 годам до Рождества Христова. Так что, вероятнее всего, письменность майя древнее, чем считалось.

– Вы имеете в виду публикацию Стюарта, Сатурно и Бельтрана про руины Сан-Бартоло? – с вызовом спросил Александр.

– Да-да, в Сан-Бартоло.

«Да, дворник совсем не прост», – изумился Беловежский про себя. Он все порывался откланяться, думая, что вряд ли этот простой мексиканец, работающий смотрителем или даже уборщиком на городище, сможет рассказать ему что-то, чего он не знает. Но он заметил, с каким вниманием прислушивается к их перепалке Марина. Он попытался намекнуть ей, что надо идти, оставив дворника подметать, однако девушка достала блокнот и ручку.

Мексиканец воспользовался их замешательством, заметил, что его готовы выслушать, и начал свой рассказ:

– Создателем знаков письма и книг, как и создателем всего сущего, был бог Ицамна. Он никогда не переставал покровительствовать жрецам и писцам. На полуострове Юкатан существует затерянный в джунглях город майя Шкалумкин. Его здания были богато отделаны письменами. Одна из этих надписей именовала самого Ицамну писцом.

– Вначале было слово… – пробормотала Марина.

Саша признал, что индеец был неплохо осведомлен. Видно, его сильно волновала эта тема.

– Ицамна назначил покровителями писцов двух божественных братьев Хун-Баца и Хун-Чоуэна, – продолжал между тем индеец. – Это первые сыновья погибшего в Шибальбе Хун-Хун-Ахпу, сына прародителей Шмукане и Шпийакока.

– Так это сводные братья божественных близнецов Хун-Ахпу и Шбаланке? – воскликнула Марина.

Индеец с удивлением посмотрел на девушку и улыбнулся:

– Да, они сводные братья. Хун-Бац и Хун-Чоуэн считались в небесной канцелярии бездельниками. Однако они славились своим умом, умением быстро обретать новые навыки и знания. Они играли на флейте, пели, обладали талантом художников и скульпторов и достигли мастерства в ювелирном деле.

– Понятно, значит, все люди искусства и знаний – бездельники, – грустно пошутил Александр.

Мексиканец не отреагировал на это замечание и продолжил рассказ:

– Однако Хун-Бац и Хун-Чоуэн приревновали своих сводных братьев и постоянно устраивали им разные козни, за что те, обладая хитростью и коварством, превратили их в обезьян. Вы могли видеть изображения обезьян, занятых письмом. Это и есть братья Хун-Бац и Хун-Чоуэн, покровители писцов.

Марина засмеялась:

– Дарвиновская теория? О происхождении талантов человека от обезьян?

Александр хмыкнул. Индеец, видимо, не был знаком с Дарвином и не оценил шутку. Он вежливо помолчал и заговорил снова:

– Итак, майя получили знаки письма от богов. Наверно, вы уже видели надписи майя на каменных стелах, лестницах, панелях храмов, притолоках? Они писали даже на дереве, например, на притолоке в этом храме, здесь в Цибанче. – Индеец еще не исчерпал тему, которой стремился поделиться. – Бог Ицамна дал им и другое знание: как делать книги, так называемые кодексы. Он научил их делать бумагу. Сначала книги писались на коже ягуара или оленя. Но потом… На бумаге «амате», из волокон фикусовых деревьев, стали индейские мудрецы оставлять свои наблюдения о ходе времени, свои познания о растениях и животных. Они фиксировали свои обычаи с особым изяществом и старанием…

Эти слова показались знакомыми молодым людям. Похоже, индеец цитировал одного из известных испанских хронистов.

– Написание книг считалось культовым процессом со своими сакральными ритуалами, обращенными к богам. Писцы принадлежали поэтому к слою жрецов. И только просветленные и чистые душой имели право касаться книг. – Рассказчик замолк и опустил голову. Потом резко вскинулся и с особым жаром заговорил: – Но вот явились конкистадоры. А с ними миссионеры. Они сочли, что все эти книги, эти сокровища мудрости и традиций целого народа, созданы дьяволом, содержат только дьявольскую магию и по этой причине подлежат уничтожению.

На лице индейца отразилось глубокое переживание. Подкупало его искреннее желание поделиться историей своего народа с иностранцами. Томина понимала, куда он клонит, и разделяла его чувства, так что даже слезы навернулись на глаза. Беловежский ощутил прилив бессильной злобы, той, что испытываешь, когда случается что-то необратимое и ты ничем не можешь это исправить.

– Наступил страшный день, – тяжело вздохнув, мексиканец вернулся к рассказу, – 12 июня 1561 года. На площади францисканского монастыря в Мани запылал огромный костер, зажженный по приказу испанского епископа Диего де Ланды. Костер поглотил множество так называемых дьявольских предметов культа. В огне погибли кодексы майя. Подобные костры полыхали по всей Мексике. Потом и сами испанцы сокрушались, что сгорели тайные знания той земли, где они собирались обосноваться. К сожалению, сохранилось всего четыре майяских кодекса…

– Три, – поправил Саша.

– Четыре, юноша. Дрезденский, Мадридский, Парижский и Гролье, – обиделся индеец.

– И все-таки три. Доказано, что Гролье – подделка[74], – объяснил Александр.

– Жаль, – огорчился мексиканец. – Всего три.

– Справедливости ради надо отметить, что кодексы слишком хрупкие и все равно не дошли бы до наших дней, – сказал Беловежский. – Например, и сейчас находят кодексы в захоронениях. Но они представляют собой лишь спрессованную субстанцию. Прочитать их не представляется возможным.

– Если бы вся культура майя не была уничтожена, жрецы нашли бы возможность сохранить свои сокровища, – горячо возразил индеец. – Бумага и книги считались священными и ценились едва ли не больше, чем иные драгоценности.

– Да, вы правы, – грустно согласился Александр и с жаром добавил: – Диего де Ланда нанес мне личное оскорбление. Я занимаюсь эпиграфикой, изучаю древнее письмо майя, пытаюсь узнать об этой цивилизации все, что можно: и образ жизни, и политическую историю, и нравы, и обычаи. Но каменные носители сохранили совсем мало информации. Аутодафе испанской церкви уничтожило почти все, что по крупицам собирал этот древний народ и доверял изобретенной ими самими бумаге. Однако самое ужасное, что испанские священники под угрозой страшнейших кар запрещали знатным майя пользоваться своим иероглифическим письмом. И всего за несколько лет эта уникальная письменность оказалась стертой из памяти народной.

Марина незаметно смахнула слезу: она живо представила страшную картину аутодафе, где в костре безвозвратно погибла мудрость целого народа.

– И только благодаря тем кодексам, что дошли до нас, а также надписям на камнях люди начали потихоньку читать иероглифы, – подхватил дворник, с удивлением глядя на Беловежского, и как-то нарочито громко и четко вдруг провозгласил: – Русский ученый Кноросов[75] расшифровал письмо майя!

– Да-да! Это наш соотечественник! – воскликнул Александр, догадавшись, что их собеседник не знает, откуда они. Ему явно неважно было, откуда они прибыли: пусть они даже окажутся грингами, главное – они слушают про цивилизацию майя.

– Правда? Вы из России? А я думал, вы американцы. – Он задумался, видимо переосмысливая свое отношение к своим слушателям, и участливо добавил: – Но я, кажется, заболтал вас совсем.

– Что вы! Так интересно! Спасибо вам! – растроганно откликнулась Марина.

Беловежский уже собрался прощаться.

– Вам интересно? – обрадовался индеец. – Тогда еще расскажу вам напоследок одно наше поверье. Вы видели когда-нибудь птицу кецаль?

– Нет. Она разве не мифическая? – удивилась девушка.

– Что вы! Из ее перьев майяская знать делала головные уборы. Просто она не живет в неволе. А когда-то давным-давно эта чудесная птица с восхитительным зеленым оперением была домашней. Великий воин и вождь майя однажды защищал свой город от испанских пришельцев и был смертельно ранен в бою… – Вздохнув, индеец повысил голос: – Он пал на землю. И его кецаль преданно порхнул ему на грудь и коснулся раны. Рубиновое пятно проступило в оперении грудки кецаля. Птица скорбно покружилась над телом своего хозяина, и тот прошептал запекшимися губами: «Лети!» Птица скрылась в джунглях, навсегда сохранив алые перья на грудке. С тех пор кецаль не живет среди людей, и увидеть его удается только редким индейцам, чистым сердцем и душой. Майя верят, что великолепный кецаль вернется к людям только тогда, когда индейцы освободятся и возродят свою культуру. Так-то.

– Красивая легенда! – проникновенно сказал Беловежский.

А Марина грустно прошептала:

– Значит, никогда.

Индеец, к счастью, не расслышал.

– Гуляйте. Если будут вопросы, не стесняйтесь, – произнес он и внимательно и, казалось, выжидающе посмотрел на ребят.

Они переглянулись.

– Деньги? – удивленно-огорченно шепнула Марина.

– Думаю, да, – кивнул Саша и дал рассказчику 10 песо.

Городище Цибанче потрясало размахом и атмосферой. Высокая пирамида, Здание Два, построенная в теотиуканском стиле талуд-таблеро, изумляла дерзкими деревьями, которые захватили в плен добрую половину лестницы. Помимо центрального проема в храме наверху сама пирамида еще имела три расположенных треугольником арочных входа: один на самом верху под храмом и два на первой платформе.

– Это, скорее всего, вход в погребальную камеру, – подсказал Беловежский. – Это знаменитое здание. Здесь было обнаружено богатое захоронение позднеклассического периода. Неизвестно, кто усопший, но, судя по мощи погребального храма и сокровищам, сопроводившим его в мир иной, вероятно, фигура значимая. Поэтому его окрестили «Господином Цибанче».

Томина сожалела, что сооружение это можно было только обозревать снаружи: нельзя было ни подняться наверх, ни проникнуть к «господину» в гости.

Городище изобиловало барельефами, декором, маскаронами. Производили впечатление и обширные дворцовые и жилые комплексы с просторными патио, и Пирамида Совы, где тоже было когда-то найдено важное захоронение знатной персоны. На нее удалось вскарабкаться и оттуда обозревать окрестности: по одну сторону простирались джунгли, а по другую – монументальные сооружения Цибанче.

* * *

Диего Бернардо Рамирес завершил правку статьи для журнала, минуту сидел, прикрыв глаза, затем медленно потянулся к мобильнику и набрал номер.

– Как дела? – спросил он, услышав отклик собеседника.

– Сеньор Рамирес?

– Да-да. Рассказывай.

– Юноша путешествует не один. С девушкой. И, насколько я понял, за ними следят.

– Так я и думал! Кто?

– Пока не знаю, хотя имею на этот счет свои соображения.

– Говори.

– Я повременю. Понаблюдаю еще.

– Хорошо. Чем занимается Веловешски?

– Они просто осматривают городища майя.

– Понятно. Продолжай в том же духе.

«Похоже, я не ошибся», – подумал Рамирес, завершив разговор.

* * *

В нескольких километрах от Цибанче расположился загадочный археологический комплекс с красивым названием Кинична, что, видимо, переводилось как «Дом Солнца». Он представлял собой крупный трехуровневый акрополь, собранный в одной пирамидальной конструкции.

Вход на городище охранял фантастический великан. Совершенно немыслимой формы дерево или множество сросшихся деревьев. Его «туловище» напоминало чудовищную перевернутую арфу, на которой могли бы играть огромные тролли. Бесчисленные разнокалиберные и разномастные «струны» вцепились в сухую каменистую почву и распластались, словно куриные лапы. «Дека» этой своеобразной арфы состояла из сложного переплетения тонких древесных не то стволов, не то лиан, не то корней. А над всем этим «инструментом» возвышались безлистные кроны нескольких деревьев, наподобие причудливо разветвленных оленьих рогов, а вдоль главного многоствольного стержня из-под рогов, будто беспорядочные длинные волосы хиппи, свисали тонкие лианы. Этому-то великану и было поручено охранять автомобиль, после того как прошли церемония знакомства с ним и непременная фотосессия. Путешественники начали уровень за уровнем исследовать акрополь. Аннотации не содержали никакой полезной информации, кроме подробного описания самого сооружения.

– Ты что-нибудь знаешь про историю акрополя? – поинтересовалась Томина у Беловежского.

Он отрицательно помотал головой.

– А это не могло быть частью Цибанче?

– Не знаю, – буркнул он. – Не думаю.

Его раздражало, что информация так бестолково подана. И даже время строительства акрополя, хотя бы приблизительно, не указали. А между тем здесь была своя неповторимая атмосфера. Джунгли казались светлыми и легкими. Марина давно уже наслаждалась прелестью сочетания природы с творчеством древних. Александр успокоился, повеселел и предался радостному созерцанию в компании любимой спутницы. Они достигли самой вершины акрополя. Деревянное перекрытие довольно просторного храма дало им приятную тень, в которой они и устроились, чтобы передохнуть и вкусить красоту окружающего мира.

Обескураженная желанием мексиканца получить плату за навязанную лекцию, Марина все же прокручивала в голове его рассказ, признавая, что узнала много нового. Теперь она обратилась к Беловежскому с просьбой поведать ей о расшифровке иероглифов.

– Путь был долгим, – начал Александр. – Тот же самый Диего де Ланда, который уничтожил кодексы, вдруг спохватился и создал так называемую билингву.

– Как это?

– С помощью индейцев майя он попытался подобрать к некоторым иероглифам соответствующие латинские буквы или их комбинации.

– Но ведь у майя же не алфавитное письмо?

– В том-то и дело. Но все же без этого своеобразного «словарика» Ланды, боюсь, мы бы до сих пор не расшифровали иероглифы майя. Прошли века, прежде чем люди снова заинтересовались майяскими письменами, – рассказывал Саша. – Знаменитый немецкий путешественник Александр фон Гумбольт опубликовал часть Дрезденского кодекса майя. Уже известные тебе по Паленке Стивенс и Казервуд тщательно прорисовывали все надписи, которые им попадались. В конце девятнадцатого века немецкий ученый подошел к разгадке цифр и календарной системы майя. И начался исследовательский раж. Отправлялись экспедиции в поисках надписей, открывались новые городища, затерянные в джунглях.

– «Алфавит» Ланды не помогал?

– Ученые бились и спорили, что лежало в основе майяских знаков: буква, слог, слово или понятие. Была ли в нем фонетическая основа? Можно ли в поисках истины опираться на известные современные языки майя?

– Как сложно!

– Безусловно. Изучив календарь майя, ученые стали спорить, чему могли быть посвящены надписи на памятниках. Долгое время считали, что письмена повествуют о деяниях богов.

– А может, так оно и есть? – И Марина хитро подмигнула.

– Ты все надеешься на миролюбивую высокодуховную Атлантиду? Увы! – усмехнулся Саша. – Так вот, американка русского происхождения Татьяна Проскурякова изучала стелы из Пьедрас-Неграс и разгадала иероглифы, которые сообщали о рождении, коронации и смерти. Тогда стало понятно, что эти тексты относятся к реально существовавшим людям. Потом Генрих Берлин распознал комбинацию иероглифов, информирующую о том или ином царстве, и назвал их эмблемой. Он еще не понял, что эти иероглифы не являются символом царства и могут быть прочитаны. И содержат они не только название царства, но и титул его царя. Теперь эту титулатуру мы и называем эмблемным иероглифом, отчасти благодаря Берлину.

– Все это, вероятно, еще больше раззадорило ученых? Ведь, читая эти надписи, можно узнавать историю, – возбужденно проговорила Марина.

– Вот именно. – Беловежский все более распалялся: эпиграфика – излюбленная тема. – Однако, как читаются иероглифы, так и оставалось тайной за семью печатями. И в спорах летели перья и ломались копья. Американец Эрик Томпсон заявил, что это ни в коем случае не фонетическое письмо, а следовательно, поставил крест на его познаваемости, на возможности его дешифровки. Его невольным оппонентом стал Юрий Валентинович Кнорозов, который скрупулезно рассматривал Дрезденский кодекс. Опираясь на «билингву» Диего де Ланды и приняв за основу, что символы имеют точное фонетическое звучание, он пришел к выводу, что иероглифы могут и должны быть прочитаны. И он оказался прав – ему удалось верно прочитать несколько новых иероглифов, что в результате было первым шагом всей дешифровки. Томпсон обрушился на Кнорозова с сокрушительной критикой, ожидая поддержки со стороны остальных ученых. Но, на удивление, в начале 1960-х на сторону Юрия Валентиновича встали и другие исследователи, в том числе американские.

– Надо же! – восхитилась Томина. – В разгар-то холодной войны! Получается, майянистика далека от политической конъюнктуры?

– Да. И это радует, – признал Саша. – Итак, после всех этих перипетий продолжилось и по сей день идет изучение иероглифов, а также грамматики языка майя, сохранившегося в древних надписях.

– И один из величайших эпиграфистов всех времен и народов Александр Романович Беловежский скоро внесет свой вклад в майянистику, найдя «сосуд Ветрова». ¡Amén! – Марина воздела руки к небу.

Глава тридцать седьмая

Кохунлич

– Дорога такая же ужасная днем, как и вчера ночью, – ворчала Томина, свернув на Кохунлич.

– Но согласись, что ехать сейчас, в солнечный день, гораздо позитивнее, так что не ной, – отвечал Беловежский.

– Пожалуй, без Льороны действительно позитивнее, – согласилась она. – Даже трудно поверить, что мы вчера здесь такое пережили! Может, это мне приснилось?

– Может! – заверил Саша. – У тебя же буйная фантазия!

– Значит… – пролепетала она в ужасе от мысли, что этого не было и что она сходит с ума.

– Но снилось это нам обоим, – смеясь, признался Александр и для разрядки обстановки пошутил: – Значит, спали мы вместе.

Марина возмутилась, но вздохнула с облегчением.

– Интересно, где же та поляна с одинокой свечой? – спрашивал Саша, вглядываясь в пейзаж за окном.

– Не знаю. Вчера казалось, что там большая прореха в джунглях.

Редкие просветы среди сельвы вдоль дороги при солнечном свете ничем не напоминали увиденное в темноте. Наконец показался щит с названием «Кохунлич». И здесь пальмовые лапы теперь приветливо свешивались по обеим сторонам дороги, обещая приятную прохладу в знойный день. Они вовсе не давили и не смыкались над головой. Ворота археологической зоны были гостеприимно распахнуты.

Историческая справка гласила, что город просуществовал с начала VI века, пока не был оставлен его жителями к тринадцатому. Его архитектура накопила за это время опыт разных эпох и стилей. Археологический комплекс Кохунлич скорее походил на ухоженный парк с тропической растительностью, возведенный вокруг симпатичных древних развалин. Заботливо покошенная зеленая лужайка с посаженными декоративно подстриженными кустами. Тщательно отреставрированные руины. Грандиозный акрополь в стиле Рио-Бек с изящными архитектурными элементами: скругленными углами построек, остовами округлых колонн, – казался маленьким ботаническим садом на возвышении. Он приютил различные тропические растения, несколько разновидностей пальм, кустов и деревьев. Одно из них украшало весь акрополь яркими малиновыми цветами. А вот удивительный великан с упитанными полированными серебристо-серыми стволами восседал на каменной кладке одной из руин, жарко обняв ее вычурными жадными корнями. С акрополя открывался вид на залитую солнцем Площадь Стел, за ней вдалеке, в уютном затененном лесочке, притаилась Площадь Мервина и площадка для игры в мяч. Городище раскинулось на обширной территории и удивляло гуляющих неожиданными открытиями. Беловежский многого ожидал от Здания Стел. На разных ступеньках его платформы бесформенными и безликими идолами топорщились несколько стел.

Александр разочарованно вздохнул:

– Опять нам мало что известно о политической истории этого города.

– И даже неизвестно его оригинальное название, – подхватила Марина.

– Правда, современное имя дает нам пищу для размышления, – вдруг осознал Саша.

– В смысле?

– «Кохунлич» – это искаженное от английского. Насколько я понимаю, «Cohune» – это вид пальмы, которая часто встречается в этой местности, и вместе получается что-то вроде «пальмовой рощи». Но английское слово «Ridge» чаще переводится как «горный хребет», а значит, ассоциируется с камнями.

– Пожалуй, но мне кажется, это притянуто за уши, – улыбнулась Марина.

Саша огорченно отреагировал:

– А то, что сказал нам Быстров, вынуждает нас тянуть все за уши.

– Не вешай нос, – подбодрила девушка. – Играем? Берем эту невысокую пирамиду за точку отсчета и заходим за ее левый угол…

И она, ребячась, вприпрыжку побежала вдоль длинного фасада к его левому краю. Саша быстрым шагом последовал за ней. Скоро они очутились в тенистой рощице со смешанной тропической растительностью и по протоптанной тропке добрались до главного сокровища Кохунлича – Храма Масок. Построенное около 500 года, здание считалось самым древним на городище. Небольшая пирамида вся была покрыта шатром из пальмовых листьев. Только лестница посередине смело подставила себя открытым солнечным лучам. Тень шатра бережно хранила что-то драгоценное.

– Думаю, это наш главный знак! – торжественно провозгласила Марина и начала карабкаться по ступенькам.

– Опа! – вскричал Беловежский.

По обе стороны от лестницы покатые стены террас были украшены причудливыми узорами, в центре которых располагались маскароны. Из восьми масок сохранились лишь пять, остальные были украдены. Лица их отличались друг от друга. Однако просматривались некоторые общие черты: крупные округлые глаза с лучиками солнца, два шарика на месте усов, уже знакомые по беканскому маскарону, приоткрытый рот с чуть высунутым языком.

– Вот это да! Маски! – пробормотала Томина. – Как в сказке твоей мамы.

– Глупости! Не полезу же я им в рот, – рассердился Александр.

Марина не отреагировала на его негодование и рассмеялась, живо представив эту картину:

– Нет, конечно, не полезешь. А кто это?

– Подозреваю, что это могут быть правители Кохунлича в образе бога Солнца по имени Кинич. Во всяком случае, здесь полно солярных знаков.

– И смотрят они на запад, судя по всему, – добавила Марина. – Может, это важно?

– Значит, смотрят на закат, – мечтательно проговорил Саша, помолчал и вдруг сказал: – И все же меня влечет эта пирамида. Давай обыщем ее.

– Да. У нас были знаки: в Баламку – четыре солнечных царя…

– Притягиваешь, – поморщился Саша.

– В Бекане вообще был идентичный персонаж, – парировала Марина.

Саша задумался, вспоминая:

– Не совсем. Глаза другие, хотя что-то общее есть.

Они добрались до нижней ступеньки, и Марина вскрикнула. Саша дернулся, почуяв нотки испуга в этом возгласе. Прямо у их ног на камнях грелся огромный скорпион.

– Видишь, тоже знак, – съехидничал Беловежский, стараясь нейтрализовать испуг девушки.

– Издеваешься?

Марина разглядывала невиданное доселе создание, тварь Божью. Теперь ее охватило скорее любопытство, нежели страх.

– Ты прав. Знак! – постановила она.

Саша сначала издал недовольное мычание, потом вперил взор в насекомое и изрек:

– Я и сам теперь вижу. Он же неживой. Конечно, это знак! Ни одно насекомое не способно пережить встречу с нами.

– Буду думать, – серьезно проговорила девушка.

Беловежский окинул ее насмешливым взглядом. Никак он не мог смириться с ее причудами и почувствовал глухое раздражение. Они в полном молчании обошли пирамиду. Александр внимательно осматривал ее основание, скрупулезно изучая любые полости.

– Смотри, мне кажется, это то дерево, из которого делают «амате», – вдруг нарушил Саша свое сердитое молчание, указывая на толстоствольное серое дерево с прожорливыми корнями.

– «Амате»? – уточнила Марина.

– Да-да, бумагу «амате», на которой майя писали кодексы.

– Кодексы? – переспросила Марина и воскликнула: – Кодексы!

Она ринулась к дереву. Беловежский поначалу застыл в недоумении, а затем с нескрываемым презрением взирал, как девушка ползала вокруг дерева, обнималась с его корнями, прощупывала почву вокруг.

– И что это было? Что за ритуал с деревом ты осуществила? – Вопрос прозвучал с нотками сарказма.

– К чему эти вопросы, да еще и в таком тоне? – удивилась Томина. – Я искала сосуд.

– Почему там?

– А потому, сеньор Язва, что сосуд может быть где угодно, – обиженно ответила девушка.

– Но почему ты рванула к дереву после слов о кодексах? – Александр сменил тон: его действительно это интересовало.

– А потому, сеньор Язва, что в сказке твоей мамы ты нашел кодекс, а мы играем в знаки. – Марина особо выделила слово «играем».

Но это ее не спасло. Саша зыркнул на нее негодующе, вздохнул, но смолчал и медленно пошел вперед. «Ненормальная! – в сердцах думал он. – Я связался с сумасшедшей. Нет, я влюбился в сумасшедшую». Он изо всех сил сдерживался, чтобы снова не накричать на нее. Чтобы отвлечься, он начал взвешивать и анализировать увиденное сегодня.

Марина отлично поняла, что вызвало его молчаливый гнев, не случайно же она пыталась прикрыться игрой. Ее возмущали его твердолобость, его нежелание гибче смотреть на вещи. Она размышляла о том, как часто бывает в жизни, когда вроде случайно оброненное слово, или предмет, казалось бы нечаянно попавшийся на глаза, или на первый взгляд ничем не оправданное действие, какая-нибудь маленькая деталька оказывались важным звеном в цепи событий. Она настолько вписывалась во все происходящее, что случайность уже не была случайностью, а оказывалась закономерностью. Эти-то детальки и могли быть знаками, если бы уметь их вовремя читать. Так почему бы не потренироваться? Это может оказаться другой знак или шаг к знаку. «Кто ищет, тот всегда найдет», – говаривал ее шеф Максим Анатольевич Гуров. Вспомнив это, Марина улыбнулась.

Беловежский как раз оглянулся, остановившись возле схемы городища на развилке тропинок, и заметил ее улыбку. Он тут же оттаял, осознав, что не может больше сердиться на нее. Она приблизилась и подняла на него вопросительный взгляд.

– Здесь на схеме значится «агуада», – серьезно ответил он.

– Агуада, что это?

– Это может быть что угодно, важно, что это связано с водой.

– Мы пойдем туда? – спросила Томина и стала изучать схему. – Но это очень далеко. Вряд ли Ветров ходил туда.

– Он вряд ли ходил, и мы не пойдем. Нам еще надо успеть в Чиканну. Но ценно, что Кохунлич имеет уже два признака, которые могут отвечать условиям поиска.

Они медленно направились по дорожке, отдаляясь от обещанной агуады.

– Саша, расскажи мне про агуады, – попросила Марина.

– Не знаю, что и рассказать. Под агуадой понимается некое обобщенное название для хранилища воды, – начал Александр. – Это могли быть и естественные, и рукотворные водоемы, озера, озерца, пруды. Майя разработали свою систему сбережения водных ресурсов, обеспечения водой своих поселений и орошения своих полей. Но методы разнились в зависимости от региона. Например, полагают, что в некоторых городах главные улицы мостились особым покрытием и шли под наклоном. В период дождей вода по этим улицам стекала в специальные водоемы, что позволяло пользоваться ею в засушливое время. На севере Юкатана мы, вероятно, с тобой еще увидим особые колодцы, представляющие собой ловушки для воды.

– Сеноты?

– Сеноты – это естественные водоемы. Но принцип их возникновения как раз и использован при создании этих колодцев.

– И какая же может быть здесь агуада? – проговорила Марина, фактически задавая риторический вопрос.

– Здесь, в Кохунличе, насколько мне известно, имелась дренажная система с цистернами и огромным резервуаром для сбора воды, – неожиданно ответил Саша.

– Откуда тебе это известно?

Он наконец широко улыбнулся и признался:

– Я прочитал это на той самой схеме.

Она тоже невольно ответила улыбкой, но вдруг помрачнела:

– Я не могу отделаться от грустных мыслей о том, какая это была великая культура. Мы смотрим с тобой каждый день потрясающие по красоте и архитектуре города. Все они разные. И нет им конца. Размах строительства был огромен. Люди жили, познавали окружающую среду, учились иметь с ней дело, аккуратно приручали природу, не насилуя ее, а приспосабливаясь, учась у нее. Я вспоминаю акведук в Паленке, тоже, вероятно, разновидность агуады.

– Это уж наверняка, – согласился Беловежский, с удивлением и почти восторгом слушая Марину. «Какая же она сумасшедшая? – недоумевал он и постановил сам для себя: – Она восхитительная!»

Марина меж тем продолжала:

– Они записывали свои наблюдения, свои уроки жизни, обычаи, верования, иерархию ценностей, создавая книги. Книги! Их письменность уникальна и сама по себе настоящее произведение искусства. И все это кануло в Лету, забыто, утрачено и, что самое ужасное, уничтожено!

– Да, – грустно согласился Александр. – К сожалению, такова судьба почти всех цивилизаций. Возьми, к примеру, Египет. Или минойский Крит, который до сих пор, между прочим, ждет своего Шампольона или Кнорозова. Так что в чем-то майя еще повезло. Да и сами майя живы, говорят на своих языках и пользуются своими агуадами.

Они погрузились в невеселые размышления и какое-то время шли молча.

– Жарко, – вздохнул Беловежский. – Эх, сейчас бы окунуться в ту агуаду! Или хотя бы постоять у воды.

– Вот где вчера блуждала Льорона, – вдруг испуганно прошептала Марина.

– Думаю, здесь ей есть где разгуляться, – заговорщически кивнул Беловежский.

Глава тридцать восьмая

Чиканна

– «Чиканна – Дом пасти змеи», – прочитала Марина Томина название археологического комплекса, куда они добрались после часа езды от Кохунлича. – Как романтично!

– Что ж, пойдем на поиски змеиной пасти, – откликнулся Беловежский.

– Полюбопытствуем, что за городище такое. – И Марина углубилась в чтение информационного стенда.

Выяснилось, что настоящее название городища неизвестно. Небольшое поселение возникло еще в доклассический период, примерно с четвертого века до новой эры. Однако сохранились, скорее всего, сооружения более поздних периодов, то есть VII–X веков. Вероятно, здесь проживала знать региона, подчиненного Бекану, судя по декору на постройках городища.

– Это же Рио-Бек! – радуясь тому, что научилась узнавать этот стиль майяской архитектуры, вскричала Томина, завидев первые здания.

– Конечно, – согласился Саша.

– А вот и пасть! – зачарованно прошептала девушка, указывая на устрашающую широкую длинную щель в почве. Казалось, здесь произошло землетрясение, земля разверзлась, образовав провал наподобие подземного грота и обнажив многослойную каменистую твердь в разрезе.

– Это Юкатан, Мариночка. Здесь совершенно немыслимая геология, – пояснил Беловежский. – Так возникают сеноты. Собственно, это, судя по всему, и есть маленький сенотик, только без воды. Хотя, как знать, в сезон дождей он может заполняться. Смотря какой глубины эта щель, а то вполне возможно, где-то в глубоких недрах и сейчас есть вода.

– Вода! Значит, мы и это городище не сбрасываем со счетов?

– На этом полуострове подобные провалы есть повсюду. Название Чиканны ничего нам не дает. Но мы никакое городище не исключаем из рассмотрения.

– Расскажешь мне про сеноты?

– Я не геолог, но то, что знаю, расскажу, когда мы познакомимся с настоящим сенотом, ладно? А сейчас наслаждайся великолепным образчиком стиля Рио-Бек! – И Александр решительно направился к не очень высокому, трехэтажному сооружению.

Время отнеслось к нему без уважения. Реставраторы закрепили остов всего здания беспорядочным нагромождением камней, сглаживающих его очертания. Более обширное основание покоилось на низкой платформе и представляло, видимо, первый этаж с галереей комнат. Второй этаж терялся в груде камней. Третий же возвышался полуразрушенной башней, почти изящной в завитушках барельефов. На вершине ее угадывались обломки кровельного гребня. Гостеприимно зиявшие дверные проемы наверху зазывали в свои недра. Обойдя здание и подбираясь к нему с фасада, путешественники испытали шок и застыли в немом изумлении. Уже на нижней платформе хищно дыбились каменные зубы гигантского чудовища. Все здание напоминало голову этого монстра, а портал первого уровня, обрамленный крупными загогулинами барельефа, даже в таком полуразваленном состоянии казался его отверстой пастью.

– Опа! – ухмыльнулся Беловежский.

– Вот оно, – пролепетала Томина. – Змея!

– Думаешь?

– Полагаю, очередной вход в подземный мир.

– Тогда пошли! – подбодрил Александр. – Добро пожаловать в инфрамундо! Нам не впервой.

Они смело шагнули в пасть чудища и добровольно дали ему поглотить себя, взбежав по лестницам, ведущим в никуда, в разрушенные проемы. Саша решил поиграть в альпиниста и начал карабкаться по отвесным грубым камням. Он распрямился на узком перекрытии, венчавшем арочный проем, и благоговейно оглаживал узоры барельефа и древние камни. А Марина нерешительно затормозила в проеме и осталась стоять внизу, с любопытством озираясь.

– Саша! Какое странное украшение наверху! – вдруг крикнула она.

На скругленных углах башни торчали забавными зубьями каменные хоботки.

– Это носы Чаков, – подсказал Беловежский, свесившись прямо над головой девушки. – Во всяком случае, в описании этого здания упоминались Чаки. Так их везде изображают.

– Чак – это бог дождя? – уточнила Томина.

– Именно. Дождя, грома и молний.

– Понятно, майяский Перун! – Марина старательно вглядывалась в барельефы: – И что символизируют эти носы?

– Залезай ко мне. Отсюда тебе будет лучше видно, а мне будет удобней с тобой беседовать, – позвал ее Саша. – Не бойся. Давай руку. Я помогу.

Девушка, воспользовавшись предложенной помощью, взобралась наверх, на более широкую противоположную перемычку арки, и примостилась на камнях, продолжая созерцать Чаков. Саша убедился в ее безопасности, побалансировал на камнях и прыгнул прямо на «нос монстра», где и устроился поудобнее, чтобы обозревать окрестности.

– Я точно не знаю, что это символизирует, – заговорил он наконец. – Однако с доклассических времен Чака изображали с особо выдающимся носом. Вообще его образ легкоузнаваем везде: и на стелах, и на барельефах, и на керамике. У него много присущей только ему атрибутики. Надо заметить, весьма занятный персонаж.

Томина внимательно слушала своего спутника, продолжая сканировать взглядом причудливые зигзаги барельефа.

Внезапно мне чудится какое-то шевеление. Будто легкая тень скользнула между хоботками Чаков. Я отвожу взгляд, посчитав, что просто утомилась смотреть в одну точку, вот и мерещится. Но любопытство заставляет меня снова повернуться к Чакам, и я столбенею.

На противоположном арочном перекрытии, на том самом, где недавно нависал надо мной Сашка, кривляется и пританцовывает странное существо. Руки и ноги его отливают змеиной чешуей зеленоватого цвета, словно он одет в обтягивающий комбинезон из кожи змеи. Он подпоясан плетеной веревкой, завязанной вместо пряжки мудреным узлом, из которого свисают, извиваясь, тоненькие змеюки. На шее красуется ожерелье из человеческих глаз, а на грудь оно ниспадает перевернутым сосудом с выползающими змеенышами. Просто змеиная симфония какая-то!

Поборов страх и ступор, я включаю в себе исследователя и продолжаю бесстрашно и беспардонно разглядывать пришельца. Добираюсь взглядом до его физиономии. Рот его открыт в усмехающемся оскале. Над верхней губой сильно выдается вперед чуть загнутый нос. Двигаясь, он не то от удовольствия, не то от агрессии высовывает длинный гибкий заостренный язык, а затем втягивает его обратно. На месте ушей под палящим солнцем переливаются перламутром крупные раковины. В больших округлых глазах безумно вращаются зрачки. На долю секунды они застывают, и тогда взгляд их владельца становится лукавым и чуть ехидным.

Голова его увенчана диадемой и обхвачена ее причудливыми извилистыми узорами, которые сходятся на лбу и вздымают раковину. В овале ее сердцевины перекрещиваются наподобие Андреевского креста две ленты.

Он продолжает совершать хаотичные движения, размахивая странным топориком, чем-то похожим на томагавк. В левой руке осторожно, словно драгоценный ридикюль, он наперевес держит за массивную ручку тяжелый овальный предмет, напоминающий камень.

– Ты кто? – отваживаюсь спросить я.

– Ты же догадалась, – насмешливо вперив в меня зрачки, шелестит существо. – Я Чак! Ча-ак-Ча-ак!

Он заливается шипящим, щелкающим смехом, высовывает извивающийся язык и, дергаясь в ритуальном танце, машет «томагавком».

– Я много читал про Чаков, – донесся откуда-то, будто издалека, и пробился к Марининому сознанию голос Беловежского. – Чак ведь связан с основанием династии Кануля. – Саша подумал, что эта тема нужна ему для диссера и что надо досконально ее проработать, оглянулся на Марину, отметил про себя ее заинтересованный взгляд и засмеялся: – Майянисты все пытаются объяснить его атрибутику. У змей, к примеру, вообще много функций в мезоамериканской мифологии. Считается, что змеи отражают силу и могущество, потому как имеют способность связывать разные уровни мироздания: небеса, землю и подземный мир. В случае с Чаком змеи, вероятно, аллегория течения, льющихся струй, развития и плодородия. Ракушки на ушах и голове тоже олицетворяют его связь с водным миром: все-таки в его ведении дожди. К тому же изображали его либо со змеиным языком, либо дующим или плюющимся, что, наверно, означало вливание им плодородия в землю. Но Чак все же божество небесное. Скорее всего, отсюда перекрещенные ленты в ракушке его тиары как атрибут небесной полосы в символике майя. Да, еще он держит необычный топор – очевидно, воплощение молний. Иногда топор рисовали с всполохом на древке, или же черенок завершался опять же змеиной мордой. Змея из-за блестящей с отливом кожи, возможно, тоже символизирует молнию.

Саша помолчал и опять посмотрел на реакцию девушки. Та скользнула по нему взглядом, улыбнулась и опять уставилась на носы Чаков.

– В другой руке, – пояснял Саша, – он сжимает непонятный камень – очевидно, символ грома.

Я с пристрастием изучаю удивительное существо, вникая в объяснения Беловежского. А Чак уморительно повращал зрачками в разные стороны и неожиданно задорно подмигнул мне круглым глазом, будто говоря: «Да, это я. Я такой. Это все про меня». И тут божок поворачивается вокруг своей оси, взмахивает камнем-ридикюлем, и я, кинув было взгляд в сторону Александра, уже не вижу его. Прореха у ног вдруг запечаталась каменным массивом. Все здание странно зашевелилось, и из его вершины потянулись к небу многочисленные ветви могучего дерева.

Я вцепилась пальцами в камни, но осознала, что сижу незыблемо, в безопасности. Волнение о том, как там Сашка, тоже быстро улетучилось. Я слышу его размеренный голос, который с той же невозмутимостью и легкой усмешкой произносит:

– Есть один интересный мифологический сюжет, над которым ломают головы ученые. Мне кажется, тебе как этнологу и журналисту, собирающему всякие местные небылицы, с одной стороны, а с другой, как ярой поклоннице ягуаров будет интересно. Этот миф называется «Жертвоприношение Младенца-Ягуара».

Здание-руина, на которое мы взобрались, исчезло. Оно превратилось в бесформенный холм. Он устремляется ввысь непонятными округлыми наростами. Их поверхность подозрительно отливает на солнце, совершает чуть заметные скользящие перемещения и будто дышит. Все это походит на беспорядочно сложенные кольца гигантской змеи.

Боковым зрением я скорее почувствовала, нежели увидела новых персонажей происходящего. Из-за густых ветвей дерева-великана выдвигается устрашающая фигура. Меня пронзает ослепительное дежавю. Доли секунды щелкает поисковик в памяти, отыскивая нужный файл. И я его узнаю! Его трудно не узнать! Этот зловещий оскал черепа, этот пузатый скелет – облик Бога Смерти, который я уже видела на фризе в Тонине. Там он был воплощен в камне. Сейчас он, как в замедленной съемке, перемещается по поверхности этого немыслимого холма, а в костлявых руках держит обнаженного, надрывающегося от крика младенца.

Голова малыша неестественно вытянута и украшена убором из цветов и сверкающих камней, явно драгоценных. На лице я рассмотрела небольшой острый нос и не менее острый язык. На лоб ему спадает пучок длинных волос, стянутых в узел на макушке. На щеках, плечах и голой попке темнеют ясно различимые ягуарьи пятна. Он отчаянно брыкается пухлыми согнутыми человечьими ручками и ножками. Но вместо ступней вверх то и дело выталкиваются трогательные мягкие лапки котенка-ягуара. Щекоча и хлестая костлявое бедро страшного мучителя, болтается длинный гибкий плюшевый ягуарий хвост.

Оторвав взгляд от несчастного младенца, я замечаю, что Чак предался ритуальному танцу с особым усердием. И в такт его движениям раскачиваются тяжелые ветви могучего дерева. Наконец Чак, застыв на мгновение, размахивается топором и бьет им по склону холма перед собой. Сверкнула молния, раздался страшный треск и посыпались искры, словно электрический разряд попал в каменную твердь. На склоне шрамом от ожога наметилась нервная трещина. Чак снова забился в дикой пляске. Взмахнув на сей раз камнем-ридикюлем, он обрушивает его точно на место трещины-шрама. Оглушительный грохот, как раскаты грома, сотрясает все вокруг, так что камни начинают ходить ходуном и закладывает уши.

И разверзается твердь холма, обнажая глубокую расщелину. К самому ее краю подскакивает Бог Смерти, держа свою несчастную жертву за маленькие нежные ножки, и, издав нечленораздельный победный вопль, разжимает костлявые пальцы, выпуская младенца из рук. От шока или от разрыва сердечка малыш затих. Кувырком, медленно он начинает лететь в чрево пропасти. Противно захихикал Чак. Я в ужасе вскочила на ноги и ринулась к обрыву.

– Куда ты так резко? – услышала Марина голос Александра и ощутила на своем локте его цепкую хватку.

Они оба стояли на широкой перемычке над арочным проемом и смотрели вниз.

– А ты права, похоже, – засмеялся Беловежский. – Это лестничное пространство такое узкое, что напоминает ту расщелину.

– Если честно, я ничего не поняла, – призналась Марина. – Зачем вообще нужно было этого несчастного малыша куда-то швырять? Что все это означает? Опять напрашивается вопрос: что они пили?

Беловежский усмехнулся:

– Попробую тебе объяснить, ведь, по мнению ученых, сюжет этот не прост и не без космологии, как ты любишь. Только, наверно, нам пора идти дальше смотреть это змеиное городище.

Они спустились и на минуту застыли перед оставленным ими зданием.

– Пожалуй, все это сооружение очень подходит к нашему мифу, – рассуждал Саша. – В изображениях этого сюжета на керамике холм представлен нагромождением толстых изгибов тела змеи или скорее даже змей с разверстыми мордами по разные стороны. Он связан с Чаком, этот холм, потому что у них на теле присутствует одинаковая змеиная чешуя. В свою очередь, на холме произрастает дерево, которое условно называют Паш. А оно, по некоторым версиям, является чуть ли не братом-двойняшкой самого Чака. Так что этот зооморфный портал здания и носы Чаков в его верхней части невольно напомнили нам эту историю.

Они двигались по дорожке к следующему комплексу зданий. Но Марина не чаяла разобраться в истории с малышом-ягуаром и потребовала от Саши дальнейших разъяснений.

– Сюжет восходит, пожалуй, к мифам творения, – охотно продолжал Александр. – Новая эра началась для людей с сотворения Солнца, Луны и кукурузы. Сами люди были созданы из маиса, помнишь?

– Да-да, – поспешила ответить Марина.

– А помнишь ли ты, кого олицетворяли ягуары?

Томина опять кликнула свой внутренний поисковик и радостно произнесла:

– Ночное Солнце.

– Совершенно верно. Младенец-Ягуар ассоциируется у них с заходящим Солнцем, которое в подземном мире превратится в ночное, чтобы затем наступил новый день и взошло дневное Солнце. Выход дневного Светила из подземного мира – это ежедневное возрождение, рождение к новой жизни. Без жертвы нет новой жизни. Малыша-Ягуара приносят в жертву. Его палач – один из владык подземного мира, Бог Смерти. Чак необходим всего лишь для того, чтобы отворить вход в инфрамундо…

Марина слушала как зачарованная.

– Однако в этом сюжете сливаются два мифа. Иначе, почему Чак здесь зовется «Чак первого дождя?» – Беловежский сам увлекся рассказом. – Почему на голове у Младенца отличительные признаки молодого Бога Маиса: и прическа, и украшения? Почему подземное Солнце оказалось младенцем и лежит в позе зарождающегося Бога Маиса? Очевидно, эти два персонажа здесь смешиваются. Именно Чак своим топором вскрывает землю, чтобы можно было посеять зерно кукурузы. И в таком случае Младенец-Ягуар здесь и есть то самое зерно. Но Чак же пошлет обильный дождь, чтобы напоить землю. А его брат, дерево Паш, намекает нам, где именно совершался этот ритуал жертвоприношения, где именно Чак разверз почву, где именно Бог Смерти кинул Ягуара в бездну. Это местечко Пашиль. Там, согласно книге майя-киче «Пополь-Вух», и была засеяна и выращена кукуруза, из которой боги создали настоящих людей. И снова нет новой жизни без жертвоприношения. В этом варианте мифа Младенец-Ягуар – это семя маиса, похороненное в землю, чтобы взойти потом початками кукурузы.

– Насколько я понимаю, это вечная тема возрождения: умирания и нового рождения, увядания и нового цветения природы, будь то смена ночи и дня или смена времен года, – подытожила Томина. – Красивый миф! И плут Чак уже не кажется отрицательным персонажем. Он рассекает земные недра и удобряет их во имя новой жизни.

Александр подозрительно посмотрел на спутницу:

– Плут Чак? С чего ты взяла?

Томина вдруг осознала, что проговорилась, но обрадовалась, что на ее раскрасневшемся от жары лице подступившая к щекам краска не будет заметна, и нашлась, что ответить, хотя и засмеялась чуть наигранно:

– Не знаю. Эти носы торчат так дерзко и насмешливо. Мне кажется, он плутоват.

Неловкость от неумения врать, нежелание рассказывать увиденное охватили ее, и она споткнулась о торчащий из земли корень.

– Ой! – вскрикнула она, и стало не до Чака. – Тьфу!

– Ударилась? Больно? – участливо спросил Саша.

– Да нет. Я же забыла надеть кроссовки и лазаю по этим дебрям в моих любимых парадных шлепанцах. Ну, вот, кажется, я их угробила.

Она присела, изучая нанесенный шлепкам ущерб.

– Живы?

– Вроде живы, но на ладан дышат. Надеюсь, они позволят мне догулять по Чиканне и доковылять до авто.

Главная площадь, где они оказались, с востока закрывалась длинным одноэтажным сооружением. Кровельная часть здания по всей длине была обильно декорирована, и справа намечался обломок гребня. Три сквозных портала обозначили входы внутрь здания. Центральный вход, казалось, давил чрезмерно вычурным орнаментом барельефа, однако вызывал благоговейное почтение.

– Вот он где, «Дом пасти змеи», – торжественно провозгласил Беловежский.

Действительно на них взирало чудовище: частоколом пугающих каменных зубов нижняя челюсть выдвинулась вперед, образуя крыльцо. Алчно зияющая пасть представляла вход и была оторочена зубами и сверху. Линия зубов убегала в разные стороны от дверного проема, придавая всей «физиономии» выражение недоброй ухмылки. Прямоугольный карниз над проемом казался длинным выступающим тяжелым носом, по бокам просматривались отделанные загогулинами глаза, пожирающие путников пристальным всевидящим взором.

– Странно, здесь в аннотации сказано, что это «чудовище земли» как ипостась бога-создателя Ицамны. В других городищах «монстров земли» не называли Ицамной, – поделилась своими сомнениями Томина.

Беловежский с минуту молчал, играя в гляделки с каменным монстром, и медленно отвечал:

– Если честно, меня это тоже удивляет. Хотя, наверно, я догадываюсь, откуда ветер дует. Я читал как-то одну гипотезу… Дескать во многих космогонических мифах до акта Сотворения мира в водных просторах космоса-хаоса обитало некое чудище, мифический дракон.

Слушая, Марина отважно щупала зубья «дракона», выказывая ему полное отсутствие страха. Саша же достаточно фамильярно трепал «чудище» за «усы», детали барельефа, и нагло осматривал эту ухмыляющуюся «морду».

– В Мезоамерике, как уже известно, тоже верили в такие существа, которые барахтались в водах подземного мира, связывая его с землей и небом. Такими драконами считались разного рода амфибии и рептилии, часто крокодилы.

– Ой, помнишь, в Баламку на фризе амфибии? – радостно заметила девушка.

– Да-да. Так вот крокодилы у майя ассоциировались с драконами. На суше таким драконом могла быть игуана, по-майяски «ицам». Космос, по теории некоторых исследователей, виделся майя «домом игуан», где четыре игуаны составляли стены и потолок пространства, внутри которого и сложился наш мир. Дом по-майяски – «на». Вот тебе и «Ицам На».

Марина в изумлении уставилась на собеседника.

А тот невозмутимо продолжал:

– Итак, Ицамна – верховное божество, создатель, персонификация космоса. Так или иначе, бог Ицамна – покровитель сторон света, дорог, гор, водных пространств, дождей и тех же амфибий. Веками некая рептилия являла собой единство мира, сливая воедино воду и сушу, растительность и животный мир. Переход между этими мирами ассоциируется с «монстром земли». При таком подходе он, вероятно, имеет право рассматриваться как одна из ипостасей бога-создателя Ицамны.

Беловежский вдруг резко прервал вещание и вперил взор в стену. Там выделялся бледно-розовыми изящными линиями рисунок на остатках штукатурки.

– Иди сюда, – позвал он Марину. – Видишь, красота какая?

– Что это?

– Малюсенький фрагмент сохранившейся надписи. А теперь представь, что все стены могли быть испещрены иероглифами. Мы ясно видим следы красной охры в разных местах здания, а внешние его стены явно содержали тексты…

– Сколько можно было бы узнать из этих надписей! – огорченно протянула Томина, перебив Сашу.

– И не гадать, кто здесь жил, было ли это городище резиденцией знати или малым культовым центром и так далее и тому подобное, – уныло подтвердил Александр. Но быстро воспрял и с улюлюканьем вбежал «во чрево чудовища», крикнув девушке: – Настрой фотоаппарат, Маришка! Пощекочем этому монстру небо!

Она в недоумении, не подозревая, что затеял ее попутчик, спрыгнула со ступеней платформы, схватилась за камеру и щелкнула как раз в тот момент, когда Саша растянулся поперек портала параллельно полу, упираясь обеими ногами в один его косяк, а руками – в противоположный.

– Костью в горле «чудовища земли» или в пасти змеища! – в восхищении оценила она Сашин акробатический трюк.

– Дай-ка глянуть, как я там запечатлелся?

Марина открыла фотку и ойкнула:

– Смотри, дата сменилась.

– Здорово! Я проник в пасть змеи, когда на родине наступило первое апреля! Не обижайся, дружок Ицамна, – Саша добродушно похлопал монстра по зубьям, – это была добрая первоапрельская шутка русских ребят.

Смеясь, они направились к выходу из городища, Марина при этом комично приволакивала сломанный шлепанец.

– Опять дырка в земле, да глубокая какая и камушками огорожена, – заметила она, указав на небольшую в диаметре чернеющую яму, зиявшую возле дороги.

Слоеная каменистая порода с неровными краями обрамляла эту маленькую бездну, в которую уползали плети корней. Аннотация гласила, что эта яма служила колодцем и хранилищем воды.

Томина с трудом доковыляла до машины. Немногочисленные посетители Чиканны разъехались. Их автомобиль единственный украшал обширную парковку, не считая крупного черного пикапа, стоявшего возле самого входа на территорию археологической зоны, на котором значились буквы INAH. Он явно принадлежал администрации городища.

Марина буркнула, что должна переодеть обувь, и отдала Саше ключи от машины, чтобы он срочно включил кондиционер в салоне. Она стояла на одной ноге, придерживаясь рукой за открытый багажник, когда машина вдруг неожиданно с громким стуком дернулась и прыгнула прямо на нее.

– Сашка, ты что творишь? – в ужасе закричала она и, как была в одной кроссовке, выбежала к водительской двери узнать, что натворил Беловежский с арендованным доджем. И окаменела.

* * *

– Вам удалось определить местонахождение такого автомобиля?

– Да, сеньор, мне доложили, что он сейчас в Чиканне.

– Задержите его владельцев, не дайте им оттуда уехать раньше чем через полчаса.

– Каким образом?

– Как угодно! Придумайте что-нибудь. Я буду в Чиканне уже минут через двадцать – тридцать.

– Хорошо, дон Педро. Сделаю.

Глава тридцать девятая

Чиканна. Шпухиль

Беловежский распахнул дверь машины и столкнулся с Мариной. Они не поверили своим глазам. Огромный черный пикап, разворачиваясь, въехал в их маленький «доджик». Более идиотской аварии трудно представить! На обширной, совершенно пустынной стоянке водителю пикапа не хватило места для разворота!

Мексиканец, габаритами схожий со своим пикапом, неспешно вылез из автомобиля и равнодушно взирал на содеянное. Томина задохнулась от гнева, слезы градом катились по ее щекам, когда она в бессильной и бесполезной ярости накинулась на виновного:

– Вы с ума сошли? Куда вы смотрели? Вам что, здесь места мало?

– Я думал, вы уже уехали, – оправдывался он, пожимая квадратными плечами.

– Что значит, вы думали? – вопила девушка срывающимся голосом и смахивала непрошеные слезы с горячих щек. – Это же арендованная машина, вы понимаете?

– Я думал, вы уехали, – продолжал бормотать мексиканец.

– Вызывайте полицию, – строго и спокойно скомандовал ему Беловежский.

Мексиканец похлопал по карманам, показывая, что у него нет телефона.

Александр повернулся к девушке и ласково заговорил:

– Не расстраивайся. Сейчас приедет полиция, все оформит. Ничего страшного. – Он достал телефон и обратился к мексиканцу: – Как звонить в полицию?

Тот что-то залепетал в ответ.

– Черт, – выругался Саша, – нет сети. Здесь джунгли.

– Давайте позвоним из административного здания городища, – предложила Марина и опять набросилась на мексиканца: – Делайте что-нибудь, что вы стоите! Вы же поставили нас в ужасное положение! Это же арендованный автомобиль!

Мексиканец заверил их, что у билетеров телефона нет, но что недалеко трасса, а там всегда дежурит полиция.

Но Саша не поверил ему:

– Стойте здесь, я сейчас сбегаю к билетерам.

Через пару минут он вернулся разочарованный, подтвердив слова мексиканца.

– Я сейчас привезу полицию. Ждите здесь. Я скоро, – вдруг решительно заявил виновник и двинулся к пикапу.

Он завел машину и отъехал от «доджа».

И тут Марина спохватилась и крикнула Саше:

– Номер! Запоминай его номер!

Черный пикап обдал их облаком пыли и был таков. Они стояли в растерянности, провожая его взглядом, уже понимая, что он не вернется, но старательно заверяя друг друга, что скоро он привезет полицию.

Томина всхлипнула, и Александр крепко прижал ее к груди, шепча что-то приободряющее. Наконец он отодвинул ее, держа за плечи и глядя прямо в лицо, широко улыбнулся:

– Не вешай нос, Маришка! Это просто первоапрельская шутка. Пусть она будет самым страшным событием в твоей жизни…

– Из всех первых апреля, – сострила она грустно.

– Постановим считать это происшествие приключением! – провозгласил Саша. – Да не испортит оно нашего славного путешествия!

– Amén! – завершила Марина, шепнула Саше «спасибо» и, опустив голову, невольно прыснула.

Саша проследил за ее взглядом: она так и стояла в одной кроссовке и в одном шлепанце. И они рассмеялись. Хохот разрядил обстановку и позволил им рассуждать логически.

Для начала Томина завершила-таки процесс надевания кроссовок. Беловежский тем временем записал номер пикапа и внимательно изучал ущерб, нанесенный «доджу». Он оказался малым: небольшая вмятина на бампере. Они решили подождать минут двадцать и двинуться к трассе в поисках полиции.

– Кстати, я узнал имя этого идиота. Спросил у билетеров, когда бегал звонить. Они мялись, но все же сообщили. Просили не признаваться ему, что они нам это рассказали. Видимо, эти девушки его подчиненные, ибо он какой-то encargado[76] от Института истории и зовут его Энок Гутьеррес.

Не дождавшись возвращения своего обидчика, минут через двадцать они направились к трассе как раз в тот момент, когда на парковку въезжала синяя легковушка.

– Запоздалые туристы пожаловали к закрытию, – усмехнулась Марина.

– У них еще целый час. Городища на Юкатане работают до пяти вечера, – поправил Александр.

Полиция попалась им только возле поворота на Бекан, и они притормозили. Полицейский посоветовал им ехать в Шпухиль, чтобы в каком-то министерио оформить аварию.

– Попросите первых же полицейских в Шпухиле сопроводить вас в министерио, – напутствовал он.

Двинулись дальше. Оба хорохорились, шутили, делано смеялись, но испорченное настроение то и дело вылезало наружу. Беловежский больше переживал за Марину, глядя на ее натянутую улыбку и кожей ощущая, насколько она расстроена. Какое-то время он поддерживал игру в веселое приключение, а потом не удержался и брякнул:

– Почему ты так переживаешь? Машина цела. Малюсенькая вмятинка на бампере, ерунда же!

Улыбка тут же сошла с Марининого лица, даже голос ее задрожал:

– Как ты не понимаешь? Машина арендованная. Платил Гуров. Мы наверняка попали на приличные деньги. Мне просто даже неудобно, стыдно, что ли. И обидно до слез! Ведь без вины!

– Но всякое же бывает! – единственное, что смог возразить Саша против ее аргументов и добавил: – Ты же можешь расплатиться за аварию своими деньгами.

– Это уж вне всякого сомнения! Но не хотелось бы платить за то, в чем мы нисколечко не виноваты.

Ехали молча, пока в Шпухиле Саша не указал Марине на полицейскую машину. Высокий смуглый солидный полицейский средних лет с кем-то разговаривал. Однако, завидев подошедших к нему Марину и Сашу, тут же прервал разговор и спросил:

– Чем я могу вам помочь?

Представив их обоих, Александр в двух словах изложил суть дела. Полицейский окинул их сочувственным взглядом, проницательно посмотрел Марине прямо в глаза и тут же проникся ее переживаниями. Он извинился перед собеседником, сказав, что должен помочь туристам.

– Следуйте за моей машиной, – сказал он, а потом повернулся к Марине: – Не расстраивайтесь. Все будет хорошо!

Уже в машине Беловежский заметил:

– Очень приятный мент!

– Просто море обаяния, – подхватила Томина. – Даже не верится, что бывают такие излучающие добро менты!

Петляя по отдаленным от трассы улочкам Шпухиля и не успевая замечать мелькавший за окном пейзаж, ибо не спускали глаз с возглавлявшей их небольшой кортеж полицейской машины, они торжественно подкатили к неказистому особняку. Обаятельный полицейский попросил их подождать минуточку и скрылся в его недрах. На табличке значилось: «Procuraduría de Justicia. Ministerio Público de Xpujil»[77].

Томина позволила ситуации развиваться по намеченному свыше сценарию, сама же включила любопытство и начала разглядывать окружающий ее мир. Беловежский тем временем еще раз осмотрел вмятину на бампере.

– Саша, смотри, это не те запоздалые туристы из Чиканны припожаловали по нашим следам? – неожиданно отвлекла его Марина.

– Где? Их тоже «поцеловал» пикап?

– Вон машина такая же синяя проехала. Или похожая.

– Или похожая, – усмехнулся Александр. – Да и проехала уже. Не нагнетай обстановку.

Появился их обаятельный мент:

– Вас сейчас примут. Это не займет много времени.

– Спасибо вам! – поблагодарила Марина.

– Вы путешествуете по Мексике?

– Да, – откликнулся Саша. – Едем по маршруту майя.

– А-а, ruta maya! Это замечательно! – обрадовался полицейский. – Это совершенно потрясающая культура.

– Да, мы знаем, – поспешила заверить его Томина. – Алехандро занимается историей и письменностью майя.

– Приятно это слышать, – признался полицейский. – Приятно, что ученые разных стран интересуются нашей древней культурой. Откуда вы, кстати?

– Мы из России, из Москвы.

– Я почему-то так и подумал. – Полицейский расплылся в улыбке и окончательно утопил путешественников в море своего обаяния, потом посерьезнел: – Я надеюсь, это неприятное происшествие не заставит вас плохо думать о нашей стране и о людях?

– Ну что вы! – подхватил Беловежский. – Меня-то уже ничего не заставит плохо думать об этой стране.

– А вас? – обратился полицейский к Марине. – Насколько я понял, именно вы самая пострадавшая сторона?

– Это неважно. Я обожаю Мексику, – с жаром заверила девушка.

– Куда вы сейчас направляетесь?

– Завтра мы планировали посетить Калакмуль. Говорят, где-то возле поворота с трассы можно найти отель, – высказал свои сомнения Беловежский.

– Отель не знаю. Но уже на самой дороге к Калакмулю, километрах в трех от трассы, точно имеется кемпинг, – подсказал полицейский. – Давайте прощаться. Вам пора. Удачи вам! И не обижайтесь на нас! – Он ласково подмигнул.

Они поблагодарили его от души и по очереди пожали своему доброму гению руку.

Процедура оформления проходила в спокойной, доброжелательной атмосфере. Молодой чиновник делал все неспешно, но без специальной волокиты. Через какое-то время он заявил, что необходимо сделать ксерокопию составленного акта, и посетовал, что в их конторе ксерокс не работает. Он доходчиво объяснил, где на соседней улице можно найти копировальный пункт, и выразил надежду, что он еще открыт.

– Да-а, везде чиновники, везде министериос, – ворчал Беловежский, когда они вышли на улицу. – Ксерокопии у них нет! Двадцать первый век!

– Может, близость конца света сказывается? – попыталась пошутить Марина, упорно стараясь настроиться на позитивный лад. – И не виноват он. Он все быстро и вежливо оформил, даже обещал поискать этого Энока Гутьерреса.

– На это не рассчитывай, хотя… У нас бы и искать не стали. Может, в Мексике по-другому. Мой опыт показал мне, что может быть иначе. – Александр быстро принял условия игры в позитив, но вдруг спросил: – А это не та машинка, часом, из Чиканны?

За углом стояла припаркованная синяя машина.

– Не знаю. Или похожая, как ты сказал. – Марина настаивала на оптимизме.

– Да мало ли синих «шевроле», – согласился Саша.

Ксерокс находился в интернет-кафе. Работало оно до ночи, что несказанно порадовало ребят. Они решили, что, довершив эпопею с аварией, вернутся сюда, чтобы пообщаться со своей заокеанской страной.

Зазвонил Маринин мобильник.

– Леонардо! – обрадовалась девушка.

– Марина, как ваши дела? Где вы? – услышала она голос Гарсии.

Она в двух словах рассказала о приключениях, об аварии, особо подчеркнув, что виновный – сотрудник Института истории, некто Энок Гутьеррес. Подсознательно она наивно думала, что все историки и археологи в Мексике знают друг друга и Гарсия сможет как-то повлиять на ход дела. Однако мексиканец только настоятельно советовал им быть очень осторожными.

– Марина, я размышлял над вашими вопросами, – снова заговорил Леонардо. – Я, кажется, вспомнил, где мы однажды с Игорем разошлись, почти потерялись. Я запомнил это, потому что потом я отругал его за неосторожность. Городище огромное, заблудиться там ничего не стоило. Это было в Кобе. Я это точно помню.

– Где? – ошарашенно спросила Марина.

– В археологическом комплексе Коба, – повторил мексиканец, решив, что девушка не расслышала.

– Коба? – опять в изумлении воскликнула Томина.

– Коба? – удивленным эхом откликнулся Беловежский и вопросительно воззрился на подругу.

– Да-да, перед тем как посетить Тулум, мы заезжали в Кобу. Я разве вам не рассказывал?

– Нет, этого городища вы не упоминали. А Тулум вы тоже посещали вместе? Я думала, там он побывал уже с Быстровым.

– По городищу Тулум водил его я. А потом уже они встретились с Николасом, – уточнил Гарсия.

Простившись с мексиканцем, Марина с минуту пребывала в молчаливой задумчивости.

– Ну же, не томи, Томина, – подстегнул девушку Беловежский, изнывая от любопытства.

– Коба и Тулум, – медленно проговорила она и выразительно посмотрела на Сашу.

Теперь пришла его очередь погрузиться в глубокие размышления. Они уже поднимались на крыльцо министерства, когда Марина заметила, что на лице ее спутника блуждает загадочная улыбка, и потребовала объяснения.

– Я читал, что существуют споры по поводу названия Кобы. Однако в принципе спорить не о чем. Городище расположено возле обширного, заросшего осокой озера. Так что, так или иначе, названия «обильная вода» или «вода с водорослями» ему подходят. Такие дела, – многозначительно заключил Беловежский.

– Да ладно!

Так они, сияя, ввалились в контору и сообщили чиновнику, что с ксероксом все в порядке. Он поставил необходимые печати и подписи, взял с них какую-то пошлину, выписал на нее сомнительную квитанцию. И они расстались.

– Пошлину он, похоже, взял себе за труд, – предположил Александр.

– Что с тобой? Ты же всегда восхвалял эту страну, – пожурила его повеселевшая Марина.

– Но не ее власти. Не забуду долгий вечер, проведенный у администрации одной муниципии.

– А-а… это история с мостом и Монтекки – Капулетти, – засмеялась Томина.

Саша кивнул.

– Быстро заскакиваем в интернет-кафе, и нам еще ехать больше полсотни километров, а уже скоро стемнеет, – говорила Марина, когда они сворачивали за угол.

– А синенький там так и стоит, – приметил Александр.

– И что ты думаешь?

– Надеюсь, ничего. Хотя ничего и не исключаю, – пробормотал он.

Марина решила не переспрашивать. Волнений на сегодняшний день ей показалось предостаточно. Приехал домой человек на синеньком, живет он тут. Может быть.

В интернет-кафе оба погрузились в разбор накопившейся за день корреспонденции. Андрей Михайлович Танеев сообщал Беловежскому, что взял билет и через два дня будет в Плайя-дель-Кармен. Томина же с замиранием сердца обнаружила письмо от Николая Быстрова и прочитала вслух:

«Марина и Александр! Схему я отыскал. Но интернету ее не доверю. Через день я вылетаю в Мексику. Сообщите, пожалуйста, свой номер телефона. Умоляю, не форсируйте события, не предпринимайте ничего одни. Знаю, что на помощь к вам едет Андрей Михайлович. Полагаюсь на вашу осторожность и благоразумие.

С археологическим приветом,

Николай Быстров».

– Итак, Мариночка, слетаются орлы, – радостно заговорил Саша. – Круг поисков сужается, круг осмотра расширяется. Коба и Тулум! Кобы вообще не было в нашем списке. Тулум мы не рассматривали, полагая, что Ветров посещал его уже с Быстровым и сосуд был уже спрятан. А оказалось, по Тулуму он гулял с Гарсией…

– Да зачем нам Тулум, когда Коба – «обильная вода»? Все сходится! – возбужденно перебила Марина. – Осталось дождаться схемы.

– Погоди спешить с выводами. Коба – это хорошо, но и Тулум не надо сбрасывать со счетов. – И Беловежский взял Марину за обе руки и, глядя ей в глаза, по слогам произнес: – «Тулум» означает «каменная стена».

Окрыленные, они вышли на сумеречную улицу. Но улыбка сползла с лица девушки, и она испуганно ахнула.

– Что? – заволновался Александр.

– Уф-ф! Мне померещилось, что от нашей машины шарахнулась какая-то тень.

– Что значит померещилось? Почему тень?

– Я увидела боковым зрением.

Родимый многострадальный «доджик» спокойно стоял недалеко от входа в интернет-кафе. Улица была пустынна. Выезжая, они заметили припаркованный на противоположной стороне синий «шевроле».

* * *

– Сеньор Рамирес?

– Да, привет! Что скажешь?

– За русскими действительно следят те, о ком я думал.

– Те, кто убил русского коллекционера?

– Да.

– Почему ты так уверен?

– Я видел главного.

– Что с русскими?

– Они попали в аварию. В них кто-то въехал.

– Следуй за ними неотступно.

– Я могу их предупредить?

Рамирес взвесил ситуацию и ответил:

– Думаю, да. Только осторожно.

– Сеньор Рамирес, вы кого-то подозреваете?

– Да, и давно, – растягивая слова, проговорил Рамирес.

– И я.

– Что ж, подождем, когда наши подозрения сойдутся.

Поговорив, Диего Бернардо Рамирес погрузился в размышления. Потом открыл ящик стола и извлек потрепанный блокнот. Он листал его, делая пометки на бумаге. Затем снял трубку обычного телефона и набрал номер. В трубке раздались гудки.

– Сеньора Гарсия, пожалуйста.

Глава сороковая

Яшче

Трасса Мех-186 осталась в стороне. Чудом оказался открыт шлагбаум, который днем возвещал о въезде на территорию заповедника Калакмуль за отдельную мзду. Вероятно, мексиканцы полагали, что ночью вряд ли кто отважится сунуться в эту поросшую густой сельвой закрытую зону.

Томина ехала медленно по довольно узкому шоссе. Оба старательно вглядывались в темноту, пытаясь различить указатели. С обеих сторон жарко обнимали джунгли. Небольшая скорость давала ложное впечатление, что проехали уже километров десять, но счетчик километража успокоил, что обещанные три километра еще не покрыты.

– Тормозни. Щит какой-то впереди, – призвал Беловежский.

Фары вырвали из тьмы большой кустарного вида стенд на необструганных деревянных ножках. Он гласил: «Кемпинг "Яшче"». Стрелка внизу предлагала резко свернуть направо, в никуда, чтобы через 700 метров достичь рая. На прибитой ниже деревянной доске краской было нацарапано: «Ресторан открыт с 6 утра до 10 вечера».

– Да, приобщиться к еде не помешало бы, – мечтательно проговорила Марина.

– Тогда сворачивай.

– Где?

Они тронулись ползком, сканируя темные джунгли в поисках лазейки, пока чуть впереди свет фар не зацепил четыре официальных знака: еда, ночлег, возможность умыться и задать вопросы. И доска с надписью: «700 м», и стрелка направо. Тут обнаружилась и прореха в зарослях. Марина нерешительно затормозила.

– Что ты медлишь? Сворачивай! – нетерпеливо поторопил Александр.

Она кивнула, вздохнула и осторожно направила автомобиль в неведомое русло проселочной дороги. Сельва накрыла их с головой. Дальний свет обозначил узенькую, укатанную шинами дорожку, отвоеванную у растительности и с обеих сторон отороченную булыжниками. Переваливаясь через кочки, камни и обнажавшиеся то и дело корни, машина медленно увлекала их в самую толщу джунглей. За пределами света фар не было видно ни зги. Дорога петляла то вверх, то вниз среди деревьев. И только изредка попадавшиеся стрелки указывали путь и давали надежду.

– И куда мы едем? – запаниковала Марина. – Семьсот метров – это недалеко. Мы их давно проехали. Здесь в случае чего даже развернуться негде, так узко.

– Не бойся! Не в пустоту же все эти указатели и стрелки! – подбадривал Саша.

Дорожка немного расширилась, образуя небольшой карман.

– Может, развернуться, пока можно? – робко спросила девушка.

– А спать где? Нет уж, испьем эту чашу до дна. Вперед! – скомандовал Саша, добавляя металл в голос.

– У женщин плохо с ездой назад. Так что я потом отсюда не выберусь задним ходом, да еще в темноте, – бурчала Томина.

– Я тебя вывезу. Не ворчи!

Но сам он тоже не чувствовал уверенности, что эта почти проселочная тропинка, утонувшая в массиве сельвы и уводившая их все дальше от цивилизации, доставит их к вожделенному ночлегу. Потому и хорохорился, то посмеиваясь, то отдавая жесткие команды.

Неожиданно они очутились на небольшой полянке и несказанно обрадовались двум припаркованным автомобилям. В темноте зарослей трепыхался живой огонь.

– Ура, люди! – прошептала Марина.

Вооружившись телефонными фонариками, они осмотрелись: выше человеческого роста доски соединили два дерева, образовав арку. Белой краской значилось: «Кемпинг "Яшче". Добро пожаловать». И побежала во тьму земляная тропинка, обложенная белыми камушками.

– Добро пожаловать в кромешную черноту ночи! – пошутил Беловежский и смело шагнул на тропу.

Справа надвинулся темный силуэт павильона. В его недрах плясало пламя. Другого света нигде не наблюдалось.

– Похоже, очаг, – предположил Александр.

– Похоже, здесь нет света, – догадалась Марина.

Впереди замаячил огонек свечи. Воткнутая в горлышко бутылки, она тускло освещала пластиковый стол с зонтиком. Наконец обнаружилась фигура мужчины за столом. Он что-то самозабвенно записывал в блокнот. Из павильона к прибывшим направлялся невысокий молодой человек.

За 400 песо кемпинг «Яшче» предлагал постояльцам «номер», вернее, просторную палатку с двумя матрасами, бельем и одеялами, а также экологический туалет и не менее экологический душ… или как бы душ, то есть ведро дождевой воды и плошку из тыквы в роли ковша. Натуральный шампунь и мыло, что бы под этим ни понималось, и даже полотенца прилагались. За отдельную плату владелец пообещал вкусный ужин и прохладительные напитки.

Цель достигнута и ночлег обеспечен. Приключения продолжаются. Радость сменяется дерзким возбуждением, а затем и эйфорией от предвкушения вкушения пищи. И отрезвление: здесь нет электричества. Само по себе отсутствие света не страшно, но есть одно «но». Завтра Калакмуль, городище, ради которого затеяна Беловежским вся поездка, городище его мечты. Оказаться там без фотоаппарата после долгого нелегкого пути от самой Коиштлауаки? Насыщенный достопримечательностями и событиями день, безусловно, слопал весь заряд батарейки. Подзаряженных в машине мобильников будет недостаточно. Первым очнулся Беловежский и озвучил спутнице свои переживания. Она ахнула. Чуткий мексиканец заметил смену их настроения и спросил, что их тревожит. Он подтвердил полное отсутствие какого-либо электричества в кемпинге, но предложил свое решение проблемы:

– Часа через два-три, когда все будут накормлены, уеду в Шпухиль на базу. Вы могли бы отдать мне ваши батарейки для зарядки. Вернусь завтра в семь утра и привезу их вам назад.

Ребята переглянулись.

– Не страшно ему доверять? – по-русски засомневалась Марина.

– А что мы теряем? Мы не отдадим ему сдохшие батарейки и останемся без возможности снимать Калакмуль. Он украдет наши батарейки, и мы останемся без возможности снимать Калакмуль, – рассуждал Саша. – Рискнем отдать ему батарейки, и у нас будет надежда на возможность запечатлеть Калакмуль.

– Согласна.

Нелегкое решение принято, и они с облегчением, почти с радостью вручили молодому человеку свои зарядки для батареек.

По извилистой тропке Хосе (так звали хозяина) проводил их до палатки. Все палатки в кемпинге имели забавные имена. Их ночной приют назывался «Chinche»[78]. Хозяин просил их не пугаться: клопов здесь не водится, но тучи комаров – это да, также здесь можно повстречаться с маленькими свинками-пекари, а сон могут потревожить вопли ревунов.

– Ревунов мы не боимся! – гордо заявила Томина.

Саша ухмыльнулся.

Хосе пригласил их на ужин в павильон, где горел огонь. В просторном помещении за одним из длинных пластиковых столов при свете свечи расположились юноша и две девушки. Они поприветствовали вновь прибывших и предложили присоединиться к их компании. Хозяин принес всем рефрескос. За чаркой кока-колы молодые люди познакомились и разговорились. Французы Винсент и Клэр прожили три года в Канаде и теперь возвращались во Францию: на машине ехали через Штаты, через всю Мексику до Канкуна, где собирались продать автомобиль и сесть на самолет до Парижа. Оба превосходно изъяснялись как на английском, так и на испанском языках. В Сан-Кристобаль-де-лас-Касас в отеле они познакомились с канадкой Софи, которая разъезжала по Мексике совершенно одна. Они подружились и поехали втроем. Со своими попутчиками Софи общалась на французском. По-английски она говорила плохо, хотя и понимала, что говорят. Испанский она тоже знала плохо и сбивалась на португальский: она некоторое время прожила в Бразилии. Однако с русскими общий разговор пошел на испанском.

– Софи, а не страшно совсем одной? – посочувствовала Марина, очевидно, уже забыв, что до знакомства с Беловежским собиралась обозревать эту страну в гордом одиночестве.

– Жить в принципе опасно, – улыбнулась Софи. – Я обожаю путешествовать одна. Но я рада компании Клэр и Винса.

Вскоре к ужину подтянулся высокий, красивый, седой мужчина в летах, тот, что писал что-то за столиком. Это был американец Джеймс. Его ломаный испанский мешал ему активно включиться в беседу, и разговор пошел на английском.

Хосе в сопровождении молодой женщины начал разносить ужин. Небольшие круглые лепешки, похожие на оладьи, сальса, фасоль и мелко порубленное мясо с луком.

– Как аппетитно пахнет! – протянул Беловежский.

– Здесь очень вкусно кормят, – откликнулся американец. – Можете мне поверить. Я здесь уже три дня живу.

– И это очень кстати. Мы голо-одные, – протянула Марина.

Саша, мыча от удовольствия, уплетал лепешку.

– Вам нравится? – обрадовался мексиканец. – Мы с женой готовим здесь на открытом огне, на очаге. Все продукты натуральные и свежие. Приятного аппетита!

За трапезой все повеселели, завязалась непринужденная беседа, языки развязались даже у тех, кто не очень ими владел. Звучали шутки, смех – признаки легкого общения. Джеймс оказался профессиональным фотографом из Денвера. В свои шестьдесят три года он перемещался по Мексике на велосипеде, делал фотографии и писал статьи об этой поездке в специальный журнал по велоспорту. Он заметил, что вновь прибывшие легко переходили с испанского на английский и обратно, и поинтересовался, откуда они.

– Они русские, – поспешил ответить Винс. – И представляете, очень приятные и жизнерадостные собеседники. Мы и не подозревали, что с русскими можно так запросто общаться.

– Мы догадывались, что к России особое отношение в других странах, – усмехнулся Беловежский.

Джеймс заулыбался и покачал головой:

– Пожалуй, я рискну вам открыться. В далеком детстве нас с братом пугали, что может начаться война с Советским Союзом. Мы страшно боялись, что вот-вот придут русские и…

– С медведями, – расхохотался Саша.

– Не, лучше на медведях, – пошутила Марина и добавила: – Хотя справедливости ради надо сказать, что папа рассказывал мне, как в детстве он тоже испытывал ужас от мысли, что придут американцы и начнется война.

– Так что вы с Джеймсом квиты, – подхватил Винс. – А вот медведи – это интересно.

– Однако придется вас огорчить, – скорбно проговорил Александр.

– Что такое? – встрепенулись Клэр и Софи.

– Медведи не гуляют у нас по улицам, – патетически пробасил он.

– Не-ет? – имитируя страшное изумление, воскликнул Винсент. – Какая жалость!

Девушки прыснули. Все развеселились.

– Ваш английский превосходен. И насколько я понял, испанским вы тоже владеете свободно. Откуда такие знания? – полюбопытствовал американец, обращаясь к Саше.

Беловежский ответил, и, когда выяснилась его специализация, все пришли в неописуемый восторг. Посыпались вопросы. Началась самая настоящая лекция по майя, которую Александр прочитал на большом подъеме. Много лапши про цивилизацию майя повисло на ушах слушателей в эту незабываемую ночь. Особый интерес проявлял Винс. Глаза его горели. Он слушал с увлечением, ловил на лету новое, стараясь выяснить то, что недопонял, и даже запомнить только что услышанное.

Томина с пристрастием наблюдала за реакцией слушателей. Улыбка не сходила с ее уст. Она испытывала невероятную гордость за любимого человека. Она любовалась его лицом, таким одухотворенным и загадочным в этом мерцающем свете свечи. Она заслушивалась его голосом, таким проникновенным в этой тишине на фоне неясного шума сельвы. На мгновение она теряла нить повествования, просто наслаждаясь его тембром, эмоциональными всплесками вдохновенного рассказчика. И снова возвращалась, пробужденная очередным вопросом увлекшегося Винса. И теперь уже ловила каждое слово, как драгоценные капли алмаза, выкладывая из них важную, запоминающуюся картину, навсегда запечатленную в ее памяти.

– Мы же все завтра едем в Калакмуль, – обрадовалась Клэр, когда Беловежский заговорил о Канульском царстве и упомянул Калакмуль.

– А я там уже побывал, два раза, – констатировал Джеймс. – Но завтра поеду снова. Там меня многое интересует. Замечательна и дорога туда. Я уже сделал фотографии различных обитателей местной сельвы. А вчера, похоже, мне посчастливилось увидеть ягуара. Очень издалека, но, если увеличить фотографию, силуэт этого здешнего красавца не оставляет сомнений.

Поднялась новая волна всеобщего возбуждения. Каждый ожидал что-то необычное, что-то свое от встречи с Калакмулем. И вдруг Марина громко отчеканила, словно уязвленная тем, что все уже забыли о превосходном выступлении Беловежского:

– Александр занимается именно историей Калакмуля.

Секундная тишина – осознание услышанного – и радостный возглас Винсента:

– Так у нас завтра есть свой гид!

– Да, Александр, вы же расскажете нам завтра о Калакмуле? – поддержала Винса Клэр.

Саша смутился, укоризненно посмотрел на Марину. Попытался отшутиться, дескать «я не волшебник, а только учусь», но пообещал поделиться тем, что знает. Американец задумался, выразительно взглянул на Сашу, потом на Марину. Казалось, его терзали какие-то сомнения. Но он не озвучил их, а, извинившись, откланялся, сославшись на ранний подъем и тяжелый день.

Со стороны кухни появился хозяин. Он вел за собой двух мужчин. Явно не расположенные к общению, они лишь буркнули невнятное приветствие и устроились за дальним столиком. Похоже, это были мексиканцы, возможно, знакомые хозяина, который несколько минут посидел с ними за столом и вернулся на кухню.

Молодежь не собиралась расходиться. Софи по-испански неожиданно поинтересовалась у Марины, чем та занимается, вспомнив, что и Марина, по словам Александра, выпускница университета. Разговор опять пошел на испанском: видимо, он был более понятен Софи. Томина рассказала и о своей специализации, и об увлечении Мексикой, и о своем задании.

– Так вы собираете здесь легенды и занимательные истории? – удивился Винс. – Думаю, здесь их кладезь.

– Расскажите что-нибудь, – попросила Клэр.

Саша и Марина обменялись понимающими взглядами. Он подмигнул:

– Задай-ка им, Маришка, Льорону. На ночь глядя, в адовом сумраке, в недрах джунглей будет самое оно.

– Льорона – это слишком страшно, – вмешался в беседу неслышно подошедший Хосе и обратился к Марине: – Если хотите, я расскажу вам историю от моей бабушки. И будет вам в копилку мексиканского фольклора.

– Конечно, – обрадовалась Томина. – Послушать аутентичные байки кажется настоящим обретением. А то у нас сегодня тот еще денек выдался.

– Что-то случилось? – участливо спросил Винс.

И Беловежский поспешил поведать об аварии сам, спокойно, с долей юмора и иронии, чтобы Марина снова не погружалась в неприятности этого происшествия. Но девушка не удержалась от своего комментария:

– На ровном месте! Мы и имя его знаем. Некто Энок Гутьеррес, какой-то энкаргадо в археологических зонах.

Ей хотелось всему миру поведать об этом непорядочном мексиканце, который своим поступком, по мнению их очаровательного мента, мог даже запятнать честь страны.

– Наверно, это проделки duendes, – неожиданно засмеялся Хосе.

– Duendes? Кто это?

– Садитесь с нами. Расскажите, что обещали, – пригласила Марина хозяина к столу.

Мексиканцы за столиком в углу, похоже, тоже заинтересовались происходящим, замолчали и придвинули стулья поближе. Однако, загасив свечу на своем столе и потерявшись в темноте, они предпочли остаться инкогнито.

Хосе устроился в торце стола и заговорил, слегка посмеиваясь:

– Всякие легенды, страшилки и байки рассказывала нам с братом бабушка. Казалось, ей доставляло удовольствие пугать нас и видеть наши вытаращенные от страха глаза. Вероятно, через страх она внушала нам какие-то правила жизни: туда не ходить, здесь не гулять, этого не делать.

Слова эти вызвали бурную реакцию: все оживленно зашумели, явно вспоминая своих бабушек.

Между тем хозяин продолжил рассказ:

– Мой прадедушка имел ранчо и занимался разведением и продажей скота. Разъезжая по всей стране, он скупал тощую скотину, обихаживал ее, откармливал и перепродавал. Во время этих поездок он приобрел четыре жены…

– Как четыре? – поразилась Клэр.

– Да. Полигамия – это нормально для Мексики того времени. Есть деньги – можно иметь столько жен, сколько сможешь содержать.

– Христианам? – удивилась Марина.

– Да. Католикам – пожалуйста. Прадед был католик. Главное – нести ответственность за все четыре семьи и достойно обеспечивать их.

– Надо же! И это были официально оформленные жены? – в недоумении выспрашивали девушки.

История эта, однако, нисколько не взволновала мужчин: и Саша, и Винс сохраняли полную невозмутимость.

– Конечно, нет, – отвечал Хосе. – Официальной была только одна жена, остальные – наложницы. Но все семьи: и жены и дети, всего двадцать шесть детей, – считались родственниками и общались друг с другом.

– Вот это да! – не удержался Винсент. Вышедших из малодетных семей индивидуалистичных европейцев это сражало наповал.

– Моя бабушка оказалась вторым ребенком и второй девочкой моего прадеда. Пока рождались одни девочки, он обучал их выполнять мужскую работу на ранчо. С двенадцати лет бабушка, как ковбой, скакала на лошадях, училась бросать лассо, ловить скот, ставить метки раскаленным железом. Она пасла коров и ухаживала за ними, уходила на дальние пастбища с отцом и другими пастухами. Иногда они ночью оказывались среди пустынных холмов, где на километры вокруг не было ни одной хижины для ночлега. К ночи животные собирались все вместе, а проснувшись, разбредались. Чтобы пометить новых животных, пастухи вставали до восхода солнца, раньше коров.

Слушатели, как завороженные, внимали рассказу. Городские жители, они открывали для себя совершенно иной, неведомый мир – жизнь сельской Мексики давнего времени, видимо мало изменившуюся и по сей день. Конечно, все самое волнующее еще впереди, но Томина уже предвкушала, какой потрясающий материал предстоит ей сегодня обработать.

– Ночевали коровы обычно под большим деревом среди холмов, – хозяин вернулся к своему повествованию, – трава там не росла. И на пыльной поверхности оставались примятые ложбинки от коровьих туш. – Он затих, нагнетая обстановку, и окинул слушателей взглядом, словно говоря: «Ну, что, готовы?». – Так вот, среди этих ямок от коровьего постоя, как рассказывала бабушка, были заметны следы малюсеньких человечьих ножек. Это следы дуэндес, говорили пастухи.

– Дуэндес? – прошептала Марина.

– Так называют умерших некрещеных детей. По преданию, они большие пакостники. Испуганная бабушка не поверила пастухам, полагая, что это просто следы маленьких детей. Но пастухи высмеяли ее: «И ты думаешь, маленькие дети могут разгуливать одни по долинам и холмам в такой дали от каких-либо поселений?»

– Она видела эти следы один раз? – уточнила Марина.

– Нет, конечно. Она встречала эти следы на дальних пастбищах неоднократно.

– И какой же вред приносили эти несчастные малыши? – растроганно спросила Клэр, не желая верить, что бедные, рано умершие малютки способны нести зло.

– В Мексике существует поверье, что дуэндес воруют маленьких детей.

– Как? Каким образом? – ахнули девушки.

– Они же сами дети и зовут живых детей поиграть, а в играх уводят их далеко от дома и губят.

– Да-да. Следы дуэндес встречаются повсюду, – вдруг послышался из темноты голос одного из мексиканцев. – Они бродят по долинам, по берегам рек, их следы отпечатываются на песке, подходят близко к селениям.

Беловежский, до сих пор переводивший взгляд с Хосе на Марину, неожиданно повернул голову на звук нового голоса и стал вглядываться во тьму, не осознавая и не задумываясь, что именно привлекло его внимание.

– В одной из семей прадеда случилась как раз такая беда, – вновь заговорил Хосе. – Однажды жена его не обнаружила дома младшего сына, четырехлетнего Хуана. Обойдя всю деревню и расспросив соседей, она выяснила, что на заднем дворе одного из домов натоптали маленькие босые ножки. Она в испуге бросилась к своему дому… и точно, возле сарая за домом увидела следы. Два дня они с соседями искали мальчика и нашли истерзанное дикими собаками маленькое тельце несчастного Хуана на берегу реки. Вокруг на песке виднелось множество младенческих следов.

Повисла пауза. Внезапно тени заплясали и задергались по лицам и предметам, и вдруг их поглотила полная тьма.

– Черт подери! – вскричал Хосе. – Я так увлекся страшилками, что не заметил, как догорела свеча. Сейчас я ее поменяю.

И он направился к кухне. Но мексиканцы успели зажечь свою свечу, и один из них уже нес ее к общему столу, поставил ее перед Винсентом, улыбнулся и произнес:

– Вы позволите нам с нашей свечкой присоединиться к вашей интересной беседе?

– Конечно, присаживайтесь, – радушно пригласил француз, будто он был организатором этой вечеринки.

Тот, кто принес свечу, опустился на стул возле Беловежского, а второй – напротив, рядом с Томиной. Она вперила взор в Сашиного нового соседа, перевела взгляд на Сашу, точно стараясь привлечь его внимание. Однако он не заметил ее призывного взгляда, отвечая на вопрос сидевшей рядом Софи.

Вернулся Хосе и водрузил новую свечу в бутылке прямо перед мексиканцами. Теперь весь стол оказался более или менее освещенным, проявились из темноты лица.

– Я Винс, моя девушка Клэр. – Француз начал круг представления, который завершили новые участники беседы:

– Мы мексиканцы Педро и Антонио.

– Скажите, Хосе, а вы верите в эти бабушкины сказки? – поинтересовалась Марина.

Хозяин рассмеялся:

– Сейчас уже, безусловно, не верю. Тогда же это стоило мне бессонных ночей или ночных кошмаров.

– И в гибель Хуана не верите? – ужаснулась Клэр.

– Думаю, россказнями про дуэндес родители прикрывали собственную безалаберность. Детей было много, за кем-то не уследили, он убежал играть, упал в ущелье, утонул или попался злым псам. Чтобы заглушить угрызения совести, родители утешали себя подобными историями про дуэндес, сваливая на них собственную вину.

– Да, пожалуй, – согласилась Марина.

Такая концовка позволила всем выдохнуть с облечением и приникнуть к бокалам с кока-колой. Рассказ Хосе, так непредсказуемо прерванный внезапно обрушившейся тьмой, изрядно пощекотал всем нервы. Теперь можно было расслабиться и уснуть в палатке в гуще джунглей без кошмаров. Это и вызвало шквал шуток.

Неожиданно хозяин попрощался со всеми: ему еще надо было добраться до Шпухиля, чтобы потом вернуться к семи утра. В экстренном случае он просил обращаться к его супруге, оставшейся за хозяйку, она, в свою очередь, свяжется с самим Хосе. Все поблагодарили его за рассказ и стали подумывать, не пора ли расходиться. Но рефрескос еще не были допиты, да и спать не хотелось. И тут мексиканец, сосед Беловежского, предложил:

– Если хотите, и я могу рассказать вам историю?

– Давайте, – искренне обрадовался Винс, жадный до любых новых знаний.

Томина воспользовалась случаем и стала беззастенчиво разглядывать нового рассказчика. Беловежский тоже слегка отодвинул стул, чтобы лучше видеть говорившего.

– Эту историю мне поведал мой дед, выдавая ее за быль, – начал мексиканец. – Его отец, мой прадед, не имел нескольких жен, но до женщин был охоч и заводил любовниц. Он часто пускался во все тяжкие, не упускал всяческие праздники и увеселения, разъезжал по соседним селам и городкам, выпивая и развлекаясь. А сопровождал его в этих похождениях кум.

Рассказчик замолк на мгновение, выдерживая паузу и подогревая интерес.

Марина уже было открыла рот, чтобы задать свой, тревожащий ее вопрос, но мексиканец продолжил:

– Однажды они отправились на праздник в соседний город и от души там погуляли. Ноги их уже не держали от количества выпитого. И тогда они вспомнили, что приехали сюда на ослах, а ослы отлично знают дорогу и легко их доставят домой в любом состоянии. Они взгромоздились на ослов и двинулись в путь. «Кум! – воскликнул вдруг прадед. – Мне кажется, или ослы на самом деле безухие?» Кум пригляделся и отвечал: «Что ж, значит, нам попались неполноценные ослы». И это их несказанно развеселило. Всю дорогу они смеялись и отпускали пьяные шуточки, иногда удивляясь, что ослы везут их странной дорогой, но хохотали, что спьяну и в ночи не признали знакомых мест, дескать, ослам видней, на то они и ослы…

Этот пассаж вызвал смешок за столом.

– Потом дорога и выпитое горячительное сморило их, и они уже тряслись на ослиных спинах в бессознательном состоянии. Очнулись они, когда чуть светало, и пришли в ужас. – Рассказчик обвел всех торжествующим взглядом и медленно проговорил: – Проснулись они на городском кладбище, лежа на могилах…

Девушки тихонько охнули.

– Да-да, на кладбище. Хмель тут же выветрился, и они заметались между могил, пока наперерез им не вышел вооруженный охранник. Запинаясь, перебивая друг друга, они стали излагать ему, как ехали домой на ослах. Как попали сюда, они не имели понятия, ведь городские кладбища обнесены высокой каменной стеной, а единственные ворота запираются на ночь. «На ослах? – недоверчиво переспросил сторож. – Каких ослах?» – «На безухих ослах», – признался прадед. «На безухих? – оторопел сторож. – Так это над вами сам дьявол подшутил. Безухие ослы – это его свита». Этот дьявольский урок прадед запомнил на всю жизнь: он бросил после этого пить и бездумно развлекаться.

Мексиканец умолк. Воцарилась тишина. Александр внимательно изучал Маринино выражение лица. Казалось, она поверила в эту страшилку, так серьезно и сосредоточенно смотрела она на рассказчика. Но вдруг она залилась таким звонким смехом, что все сначала взглянули на нее с недоумением, а потом тоже заразились и разулыбались.

Наконец девушка объяснила причину своего веселья:

– Так они же пьяные были! Это совершенно нормальная история! Спьяну еще не то приключится: и ослы без ушей привидятся, и заборы высокие, как и море по колено.

Все покатились со смеху. Громче всех смеялся Саша, так он рад был адекватной реакции своей спутницы.

– Конечно, это нормально, – смеясь, признал оратор. – Я же говорю, что это быль, а не сказка.

– Мне мой дедушка тоже рассказывал, – подхватила Марина. – Приехали они как-то с бабушкой поздней осенью с дачи, куда ездили на выходные, а у деда все ноги в ссадинах. Что случилось? Оказывается, вечером, когда стемнело, сквозь частокол деревьев они заметили неестественно яркое свечение. Вскоре из-за леса неслышно выплыл огромный светящийся шарообразный предмет и медленно пополз по ночному небу. Наблюдая перемещение этого невиданного НЛО, дедушка бросился по участку, продираясь сквозь кусты, пока не оступился, угодив в канаву, где и расцарапал себе ноги. Он рассказывал потом всем, что они с бабушкой видели настоящий НЛО, на что его друг расхохотался ему в лицо и сказал: «Знаешь, дорогой мой, я, когда выпью, еще не такое вижу».

И опять всеобщий хохот сотряс павильон и эхом разнесся по джунглям. И опять заразительней всех смеялся Александр.

– Вот и чудесно! На этой юмористической ноте нам лучше отойти ко сну, – объявил Винс, – тогда сны наши будут веселые и светлые.

Французы и канадка откланялись, простившись до утра. На секунду повисла неловкая пауза. Ни Беловежский, ни Томина, ни мексиканцы не тронулись с места.

– Вы тоже уходите? – странно спросил рассказчик.

Томина и Беловежский переглянулись.

– Я хотела еще поработать здесь, – откликнулась Марина. – Но прежде я хотела спросить вас…

– И я, – перебил ее Александр и повернулся к соседу.

– Вы Пакаль? – опередила его девушка.

Мексиканец улыбнулся, опустил голову, потом совершенно серьезно взглянул на Марину и произнес:

– Когда мы позавчера виделись с вами последний раз в Паленке, вы дали мне такое имя.

– Вы тоже путешествуете по городищам майя? – с подозрением спросил Саша.

– Приходится.

– На синем «шевроле»?

– Нет.

– В прошлый раз вы назвались другом, – вспомнила Марина. – Кто вы?

– Мы с Педро в какой-то мере охраняем вас по просьбе ваших доброжелателей. Большего сказать вам я пока не могу.

– Фигасе! – присвистнул Беловежский.

– Но я уполномочен предупредить вас, что за вами следят и преследуют вас, видимо, уже давно. Я наблюдаю их с Паленке, именно оттуда я и начал вас опекать.

– Они здесь? – ужаснулась Томина.

– Нет-нет. Они проверили вашу машину в Шпухиле…

– Значит, мне не померещилось, – пролепетала девушка.

– Они вели вас до поворота на Калакмуль, удостоверились, что цель ваша завтра именно эта археологическая зона. Там они и продолжат вас пасти.

– А вы? – поинтересовался Саша.

– Я следил уже теперь и за вами и за ними. Убедившись, что в кемпинг они за вами не последовали, мы приехали сюда.

– Вы знаете, кто они? – опять спросил Саша.

– Пока нет, но я догадываюсь, почему они преследуют вас.

– Так это они на синем «шевроле»? – вскричала Томина.

– Сегодня да, но в Паленке был другой автомобиль. Завтра может оказаться третий.

– Синий «шевроле», – пробормотал Беловежский, и его осенило: – Опа! Так и авария наша не была случайностью?

– Не исключено. Как, вы сказали, зовут вашего обидчика?

– Энок Гутьеррес. – Томина с радостью выпалила это имя.

– Главное, вы теперь знаете, что надо быть осторожными, – сказал «Пакаль».

– Это мы давно знаем, но не думали, что все уже настолько серьезно, – признался Александр.

– Мы с вами незнакомы. Нигде не подавайте виду, что знаете меня. И не волнуйтесь, – напутствовал мексиканец. – Эти два дня вы ни меня, ни Педро не видели, а мы всегда были рядом. И дальше тоже не увидите, но я все так же буду рядом. – Он поднялся: – Спокойной ночи!

Поднялся и его молчаливый напарник и впервые за весь вечер нарушил молчание, пожелав им доброй ночи. Трое мужчин обменялись рукопожатиями, и мексиканцы вышли в джунгли.

– Ну и дела! – протянула Марина.

– И ты после этого собираешься работать? – возмутился Беловежский.

– Сашенька, материал копится. Впечатлений уйма. Мне просто необходимо поработать.

– Хорошо, работай, а я буду тебя охранять.

В полночь они пробрались через сельву к своему «клопу». Обещанных полчищ комаров не было – видимо, не сезон. Зато светлячки вспыхивали загадочными точками, создавая трогательное освещение. Устроившись на матрасах в разных концах палатки, они возбужденно обсуждали происшествия этого длиннющего дня. Волнение овладело всем Марининым существом, и она почувствовала, как ее потряхивает от нервного озноба. Она завозилась, подворачивая под себя одеяло.

– Ты замерзла? – тут же среагировал Беловежский на ее шебуршание.

– Угу!

– Иди ко мне. Вдвоем теплее.

– Ничего. Я уже согрелась, – промямлила Марина.

– Иди, не бойся. Я же слышу, как ты лязгаешь зубами.

– Не-а, все нормально.

– Вы замерзли? Тогда мы идем к вам, – пошутил Александр и подполз к Марининому матрасу.

Та лежала ни жива ни мертва.

– Я вот анекдот тебе расскажу. Старый. Бородатый. – И Саша, присев на краешек матраса, накрыл ее своим одеялом. – Лежат вот так же два динозавра. Динозавр говорит динозаврихе: «Иди ко мне». Она: «Не-а». Он: «Ну, иди». Она: «Не-а». Он: «Дура, вымрем».

Марина залилась звонким смехом и впустила попутчика на свой матрас, продолжая тихонько хихикать. Неожиданно она села и воскликнула:

– Сашка! Бензин!

– Что бензин? – не понял Беловежский.

– Мы забыли заправиться.

– Упс!

Глава сорок первая

Калакмуль

Раннее утро в кемпинге началось с криков. Без особого энтузиазма вякнул ревун, но его неубедительный вопль был перекрыт задорно-наглым ором петухов и местных индюшек.

При свете дня обнаружилось, что просторная палатка защищена высоким деревянным навесом, покрытым шифером, а над ним на толстой ветке высокой темной папахой громоздится здоровенный термитник.

– А вот и клоповник, – хохотнул Беловежский, обозревая окружающее пространство.

Ясные, пронизанные утренним светом джунгли. Частые тонкие нити юных деревьев убегают ввысь и оттуда, с небес, возвращаются вездесущими солнечными лучами. Сплошной ковер сухой бурой листвы прикрывает бесчисленные корни.

Радостно шурша галькой, они направились по тропинке к экологическому санузлу для совершения утреннего ритуала. Впереди толпились почти все обитатели кемпинга с задранными вверх головами, фотоаппаратами и телефонами.

– Это мальчик! – послышался удивленно-восторженный возглас Клэр.

– Саш, там ревун. – Томина, заразившись любопытством, тут же задрала голову. – И точно, это мальчик.

– Ты не видишь, что это обезьяна, но видишь, что это мальчик? – ухмыльнулся Александр.

– It’s certainly a boy, whatever it is[79], – подхватил шутку Винс.

– Alejandro, – окликнул Сашу решительно приближавшийся ко всей компании хозяин кемпинга Хосе.

Саша шагнул ему навстречу, и тот вручил ему батарейки от фотоаппаратов.

Беловежский многозначительно посмотрел на Марину и назидательно произнес:

– То-то.

Девушка пожала плечами и не сдержала прорвавшуюся широкую улыбку.

В павильоне всех ждал обильный завтрак и самый вкусный во всей Мексике кофе, с восторгом одобренный Александром «café de olla». За столом вновь вспыхнула оживленная беседа, словно и не прерывалась на ночь.

Американец Джеймс опять бросал в сторону русских нерешительные взгляды и наконец отважился:

– Не могли бы вы подвезти меня до Калакмуля? Первый день я ездил на велосипеде, но больше пятидесяти километров – это слишком далеко, и поездка отнимает много времени и сил. Два последующих дня меня отвозили хозяева, но они берут огромную плату, ведь они едут туда специально для меня и вынуждены либо ждать меня там, либо приезжать за мной снова…

– Конечно, мы с удовольствием предлагаем вам место в нашей машине, – не дослушала Марина американца, но он все же закончил мысль:

– Безусловно, это не бесплатно. Я заплачу вам за бензин.

– Это лишнее. Мы же тоже едем в Калакмуль, – отнекивалась Марина.

– Кстати, о бензине, – вдруг вспомнил Беловежский и посетовал, что у них мало горючего.

– Не волнуйтесь, – подбодрил Винсент. – Поедем вместе. Если бензин кончится, мы вам поможем. У меня все для этого есть.

На том и порешили. Дабы не огорчаться впустую из-за своего легкомыслия, положились на удачу и двумя машинами выдвинулись в сторону археологического комплекса. Довольно узкая асфальтированная дорога на Калакмуль петляла среди джунглей. Около часа за окном тянулся однообразный пейзаж непроходимой сельвы. То и дело дорогу по-хозяйски переходили разноцветные индюки и в кустах мелькали маленькие свинки-пекари. Ягуар не рискнул показаться на глаза.

Интересное общение с Джеймсом на самые разные темы, включая политику, скрасило целый час пути, время пролетело незаметно. Уже когда въезжали на парковку перед археологической зоной, Джеймс поинтересовался, сколько он должен за проезд. И Марина снова наотрез отказалась от денег. В недоумении американец поведал о том, как они ему помогли, как много он сэкономил, как это неправильно, что они отказываются от денег. Он положил 40 песо возле Марины, но та настоятельно попросила их убрать.

– Джеймс, вчера мы вместе провели интересный вечер. А сегодня мы с удовольствием общались как друзья, – страстно заговорила Томина. – Мы сегодня подвезли уже не просто какого-то человека, а подвезли друга, и подвезли туда, куда ехали сами. Мы не можем взять денег с друга.

И она протянула ему деньги обратно. Эта тяжба вокруг денег продолжалась еще какое-то время, пока Джеймс обреченно не нашел для себя достойного и понятного его американской душе выхода из ситуации:

– Если вас это обижает, я заберу деньги назад.

Марина радостно закивала:

– Да, меня это обижает.

Пока Марина пререкалась с Джеймсом и тот наконец приступил к выгрузке аппаратуры из «доджика», Беловежский окидывал стоянку внимательным взором. Синего «шевроле» не наблюдалось. Прочие машины, которых в столь ранний час было немного, подозрений не вызвали, и Александр облегченно вздохнул и поприветствовал вставших рядом французов. Он решил сразу обратиться к Винсу за обещанной помощью, чтобы потом не зависеть друг от друга на городище. И тут-то выяснилось, что они друг друга неправильно поняли. Русские подумали, что у Винсента есть возможность каким-то образом поделиться с ними бензином. А француз, оказывается, имел в виду, что в случае чего довезет их на тросе до ближайшей заправки. То есть сто с лишним кэмэ до Шпухиля. Саша восхитился героической самоотверженностью Винса и широтой его души. Однако проблема с горючим осталась нерешенной. Джеймс укладывал последние чехлы и сделал еще одну попытку предложить Марине деньги. Огорченная отсутствием бензина, девушка вяло отмахнулась от него.

– Нашел, нашел! – К ним бежал радостно возбужденный француз. – Бензин вам нашел!

В багажнике огромного открытого пикапа тут же неподалеку на стоянке красовалась изрядная канистра с горючим. Молодой мексиканец, представившийся как Энрике, согласился поделиться половиной ее содержимого. И тут случилось странное. На вопрос русских, сколько они должны за бензин, мексиканец ответил – нисколько. Томина изумилась и попыталась возразить, что это неправильно, на что тот отвечал, что, если они будут предлагать ему деньги, он горючего им не даст.

Началась международная операция по спасению незадачливых русских. Количество спасателей росло на глазах. Винсент вырезал из пустой бутылки воронку. Кто-то из мексиканцев приволок из машины шланг. Канадка Софи потрясла всех советом, что надо чем-то открыть клапан бензобака, и Клэр, как фокусник, тут же извлекла откуда-то подходящую палочку. Энрике держал тяжелую канистру на весу. Саше досталась неведомая ему доселе роль: надо было при помощи рта заставить жидкость течь из канистры. Он не справился с ролью и, несмотря на громкие предостережения, нечаянно хлебнул этого несъедобного напитка. Тогда девушка Энрике хитро дунула в канистру, и бензин сам веселой струей отправился в бензобак. Все по очереди дергали за шланг, проверяя, течет ли бензин. Американец степенно взирал на происходящее, затем неспешно нацелился фотоаппаратом и профессионально запечатлел сие необычное действо. А Марина мельтешила между шлангом и счетчиком топлива в машине, пока не издала победный клич:

– Ура! Мы спасены! Теперь нам с лихвой хватит доехать до заправки.

Спасательная команда радостно загудела. И Томина попыталась снова предложить Энрике плату за бензин. Джеймс как раз подошел к ней, чтобы договориться о времени возвращения, и невольно стал свидетелем ответа мексиканца:

– Денег я не возьму ни в коем случае. Был рад помочь вам.

Он развернулся и гордо понес канистру в свой пикап. Томина торжествующе воззрилась на американца:

– Вот видите! А ведь он совершенно посторонний человек!

Джеймс обезоруживающе улыбнулся. Они условились встретиться в билетном павильончике через три часа. Беловежский тем временем крупными глотками жадно поглощал воду в стремлении избавиться от привкуса бензина во рту.

– Как ты? – участливо спросила Марина.

– Нормалек! – хорохорился Саша, отпил еще глоток и провозгласил: – Не считая щедро пригубленного мной бензина, надо признать, что знакомство с городищем моей мечты Калакмулем открывается настоящим чудом.

Марина расплылась было в улыбке, но в глазах вдруг мелькнула тревога.

– Смотри. – И она кивнула в сторону припаркованного в двух шагах синего «шевроле».

– Что ж, наши преследователи уже припожаловали, – вздохнул Александр. – Но мы же их ожидали, так что выше нос и острее глаз. Будем начеку.

– К счастью, наш спаситель Энрике не на синем «шевроле», а на черном пикапе, – выплеснула вдруг Марина свои тайные сомнения.

– Я уже подумал об этом, – признался Саша. – Чудо остается чудом, а не злобными происками дуэндес.

На штурм Калакмуля выдвинулись большой компанией. Французы и канадка не отставали от русских. К ним присоединились и мексиканцы-спасители. Долго пробирались по присыпанной галькой дорожке, на которой то и дело ровными гладкими столбами вырастали тонкоствольные деревья.

– Не стоит бродить здесь с закрытыми глазами или в темноте. Столкновения с деревом не избежать, – хохотнул Винсент.

Вскоре среди джунглевой поросли стали возникать площадки с небольшими каменными постройками. Так величественный древний город постепенно приоткрывал свои тайны дерзнувшим ступить на эти земли смельчакам. Уже среди первых сооружений, лестниц и жилых комплексов были понатыканы каменные постаменты, черно-белые корявые глыбы. К ним тут же метнулся Беловежский, а за ним, словно привязанный, последовал Винс, на ходу вопрошая, что это за штуки.

– Это стелы.

Александр любовно водил пальцами по письменам, будто таким образом, на ощупь, как в книгах для слепых, ему сподручнее было разбирать высеченные иероглифы. Отвечая на невольные вопросы окружающих, Саша положил начало своей длительной лекции. Винс не отставал от него ни на шаг, ловил каждое слово. В присутствии мексиканцев разговор шел на испанском. Энрике, потрясенный первыми же иероглифами, точно видел их впервые, внимательно рассматривал стелы. Он отстал и упустил часть Сашиного рассказа, и француз охотно пересказал ему пропущенное. Казалось, Винсент учился у Александра и повторял пройденный урок.

Наконец они вынырнули на обширную площадь. Нет, площадью она значилась лишь на схеме. Сквозь густую растительность с трудом просматривались крупные сооружения. Ближайшая пирамида заманила всю интернациональную компанию наверх. Площадь исчезла. Она вся утонула в зелени. И только вдалеке две могучие пирамиды прорвали своими вершинами плотную ткань сельвы.

– Что это? – почти шепотом, задохнувшись от восторга, пролепетал Винс.

– Прямо напротив венец творения всего Калакмуля – Здание Два, а левее – одна из самых высоких пирамид – Здание Один.

– Туда! – провозгласил француз. – По порядку номеров, сначала один, потом два. Венец творения – на десерт.

По широким дорожкам походившей на тенистый парк Главной площади отряд резво продвигался к великим пирамидам городища. Мексиканцы не выдержали заданного темпа и вскоре откланялись.

– Как много стел в Калакмуле! И здесь снова стелы! – воскликнула Томина, когда они подошли к Зданию Один.

– В этом городище найдено порядка ста двадцати стел, – откликнулся Беловежский. – Как сообщали первые исследователи города в своих записях, стелы перед этой пирамидой отличались искусностью выделки. Полагают, что они творения одного мастера.

– Сейчас они представляют печальное зрелище, – грустно констатировал Винсент.

– Конечно, сколько веков они простояли открытые всем ветрам, – вступилась Клэр.

– Не совсем так, далеко не все сохраняли вертикальное положение, – возразил Александр. – Многие были обнаружены покосившимися, заваленными набок или вообще лежащими на земле. Но, безусловно, большинство было покалечено временем. Хотя некоторые прекрасно сохранились.

– Мы их увидим? – оживилась Софи.

– Здесь нет. Одна из стел, найденных прямо здесь, перед Зданием Один, хранится сейчас в Музее антропологии и истории в Мехико. Это Стела Пятьдесят Один с потрясающим изображением одного из последних значимых правителей Канульского царства, чье имя мы пока не можем нормально прочесть, но его называют Йукном-Ток-Кавиль. Кстати, бывший в числе первооткрывателей Калакмуля американский майянист Сильванус Морли поведал грустную и одновременно забавную историю об этой стеле.

– И что за история? – подстегнула Марина.

– Среди прочих памятников перед этой пирамидой объемистая стела лежала плашмя. Несмотря на порядочный опыт членов этой экспедиции по поднятию тяжелых монументов, все прежние ухищрения здесь не сработали. Почва вокруг оказалась такой рыхлой, что ни деревянные, ни каменные рычаги не давали необходимой опоры.

– Надо же, никогда не задумывался, что с этим могут быть трудности, – признался Винс. – Только теперь понимаю, что первооткрыватели не имели возможность подогнать сюда подъемные краны.

Это замечание вызвало смех и нетерпение узнать продолжение.

– Наконец при помощи сложных приспособлений, над которыми долго ломали голову, и тягловой силы всех присутствовавших стелу удалось немного приподнять над землей и даже краем глаза взглянуть на нее. Это была одна из самых великолепных стел изящной выделки с барельефом царя и неплохо сохранившимися иероглифами.

Саша замолчал, подогревая интерес слушателей к истории.

Те топтались возле изувеченных веками и грабителями каменных обломков, пытаясь вообразить то великое произведение майяского искусства, о котором шла речь.

– Разглядывать приподнятую тяжелую стелу было опасно, – продолжил Александр, – и все терпеливо ожидали, когда монумент выпрямится и предстанет во всей красе. И вот она восстала, опираясь на прочный штырь, не позволявший ей опрокинуться. Все с облегчением бросили веревки, разминали оттянутые, затекшие руки и утирали пот. – Беловежский опять сделал паузу и заговорил медленно и значительно: – Внезапно штырь пошатнулся, упал и сбил остальные деревянные колышки, контролировавшие устойчивость монумента. И стела немедленно рухнула оземь. Многочасовые усилия изобретательности, тяжкий труд под палящим солнцем, все пошло прахом. Всего мгновение и лишь искоса созерцали они замечательное изображение. И теперь оно опять распласталось, похороненное в рыхлой почве.

Огорченное молчание стало ответом на рассказ.

– Привал окончен. Теперь штурмуем Здание Один! – возвестил неутомимый Винсент.

Они стояли перед лицом великолепной пирамиды, вздымавшейся почти на пятьдесят метров. Ее называли одной из самых высоких во всей Мезоамерике. Сиротливым стражем торчал посреди крутой лестницы тонкий прямой столб одинокого деревца. Однако на склонах на разной высоте по-хозяйски, разлапив многочисленные корни, восседали другие деревья, более развесистые и уверенные в себе. Узкие и крутые ступени уводили ввысь, но несколько террас на пути к небу давали возможность сделать передышку в этом непростом восхождении.

– Так и до солнца рукой достанем, – пыхтя, смеялась Клэр.

– На такой высоте оно сожжет нас на корню, – высказала опасение Софи.

Остановившись на последней террасе, каждый по очереди издал свой возглас неожиданного облегчения:

– Ветерок! Вот это да! Прохладно! Приятно!

Прямо посреди террасы дыбилась необычная стела. Широкая и плоская, она состояла из четырех блоков, водруженных друг на друга. Лицевая поверхность каждого куска казалась на редкость ровной и гладкой. И лишь по бокам узкой лентой протянулись квадраты иероглифической надписи.

– «Стела Восемьдесят Девять», – прочитал Беловежский табличку. – А-а… это еще одна знаменитая стела. Ее также нашел Морли. И на ней тоже был портрет Йукном-Ток-Кавиля, а еще точная дата – 731 год. Но впоследствии фронтальную часть монумента отпилили грабители. Такова судьба многих стел, их вообще иногда распиливают на небольшие куски, которые потом распродают, и если ученым повезет, их по частям собирают из частных коллекций. У каждой стелы и даже у каждого куска получается своя история.

– Варварство! – возмутилась Томина.

– К сожалению, процветающее и неискоренимое, – признал Александр.

На самой вершине они очутились в маленьком храме, точнее, в его развалинах, словно в совсем крохотной комнатенке без стен и крыши. Остовы стен оторочили вершину пирамиды и предоставили всей компании удобные сидячие места, чем все немедленно воспользовались, восстанавливая дыхание и обмениваясь впечатлениями.

– Посмотрите! – настойчивым призывом Марина прервала возбужденное щебетание запыхавшихся спутников.

Воцарилась тишина. Торжественная тишина. Вокруг внизу бескрайним океаном раскинулись джунгли. Серыми, бежевыми, светло– и темно-зелеными волнами сельва разбегалась, куда доставал взор, превращалась на горизонте сначала в плотно-ватную темно-серую полосу, а затем в дымку и перетекала в серо-белую вуаль облаков. Вуаль эта таяла, оставляя сияющие ясной голубизной небеса.

– Сельва, сельва, сельва, – продекламировал Беловежский, прервав всеобщий ступор и завершив минуту немоты.

– Мне не дают покоя эти стелы, – тут же заговорил Винсент. – Их грабили сами майя или испанцы? Это как разграбленные гробницы в Египте?

– И да, и нет. Везде во все времена существовали те, кого мы сейчас называем черными археологами. Для них важна не историческая ценность памятника, а материальная. Городища по большей части грабили те, кто имел возможность бродить по джунглям. Пик грабежа в Калакмуле приходится на 60-70-е годы двадцатого века, когда городище было уже обнаружено.

– А как борются с черной археологией ученые? – спросила Софи.

– Кто как может, – пожал плечами Саша и вдруг загорелся: – Бывают, например, случаи, когда археологи вынуждены закопать находку, чтобы она не досталась грабителям.

– Как это? – удивилась Клэр.

– Вот вам реальная история. В начале XX века в одном мало исследованном, затерянном в джунглях Гватемалы городище майя была обнаружена стела. Ее, кстати, упоминал потом Сильванус Морли. А в 60-е годы там работала американская экспедиция Пенсильванского университета во главе с Дэннисом Пьюлстоном. Этот американский археолог оценил ее значимость и по степени сохранности текста, и мастерству резчиков. Он оставил записи об этом городище и о стеле и все ждал, когда официальная наука Гватемалы будет в состоянии взять этот памятник под свою опеку. Однако из-за тяжелой политической обстановки в стране гватемальские археологи осознавали, что не скоро доберутся до изучения этих руин, и опасались, что стела может стать добычей грабителей. Поэтому в 70-е годы ими принимается решение ее закопать прямо на городище.

– Ничего себе! – присвистнул Винс.

– А этот американец потом за ней вернулся? – заволновалась Марина.

– Нет. Его судьба оказалась трагична.

– Умер? – ахнула Софи.

– Погиб, пораженный молнией на вершине пирамиды.

– Ох, к счастью, сейчас нет грозы! – всплеснула руками Клэр.

Девушки прыснули, а Винс укоризненно покачал головой и тут же вернулся к теме разговора:

– И теперь ее не найти?

– Вдова Пьюлстона, Ольга Ставракис, кстати, русского происхождения, разбирая записи мужа, узнала об этой стеле и теперь пытается организовать экспедицию для ее поисков.

– И как же теперь ее искать?

– Остались еще участники той давней экспедиции, свидетели того, как закапывалась стела. Сейчас она представляет особый интерес для майянистов, потому что по новым исследованиям, основанным на изучении сохранившихся фотографий и прорисовок, ее текст является одной из древнейших из известных иероглифических надписей. Но чтобы подтвердить или опровергнуть эту версию, стелу надо найти[80].

– Потрясающая история! – воскликнул Винс.

– А я все смотрю на эти нескончаемые джунгли, – заговорила вдруг Томина, – и не могу сказать, что это красиво. Пейзаж со всех сторон однообразный. Это такая же красота, как однообразный вид бесконечной морской глади. Невозможно оторвать взгляд. Завораживает. А еще захватывает дух от осознания, что мы выше этих высоченных деревьев, мы взираем на все вокруг, по крайней мере, с высоты птичьего полета, почти с небес. Мы стоим здесь наравне с богами.

– Эк тебя занесло! – засмеялся Беловежский. – Но, пожалуй, ты права. Мы сейчас в храме. А не каждому смертному дозволено было подняться на такую высоту.

– И не жарко здесь к тому же, – радостно добавил Винс.

– И тебе здесь хорошо, – подхватил Саша.

– Конечно, ведь я же все это открыл. Приехал сегодня, увидел три пирамиды и обрадовался, что я первый, – пошутил француз.

– Так значит, тебя зовут Сайрус Ланделл? – Александр поддержал шутку.

– Именно, – смеялся Винс. – Только я запамятовал, какой год на дворе.

– Так 1931 год.

– А, точно-точно. И как я сюда попал?

– Изучал фауну джунглей. Ты же биолог.

– Ну да, ну да. И я сразу понял, что это одно из величайших поселений.

– Да, около тридцати квадратных километров. И один из самых населенных городов в эпоху классики, порядка пятидесяти тысяч человек, – вставил Беловежский.

– И я решил назвать это поселение Калакмуль, – все больше распалялся Винсент. – Завтра, пожалуй, сообщу об этом открытии в National Geographic.

– Какое верное название вы придумали, мистер Ланделл. Взяли майяские слова «ка-лак-муль», то есть «две соседние пирамиды».

– Но теперь надо бы и экспедицию организовать, – не унимался француз.

– Конечно, Сайрус, пригласи майяниста Сильвануса Морли. У него связи в Carnegie Institution в Вашингтоне. Морли возьмет археолога Руперта, архитектора Боллеса, инженера Стромсвика и работяг из мексиканцев.

– И когда мы отправимся?

– В апреле тридцать второго года, конечно.

– Точно-точно. И я велю Морли вести дневник, ведь это тот самый, кто поведал историю Стелы Пятьдесят Один, правда?

Винсент радовался как ребенок. Это была игра, шуточная переброска фразами, но так легко и весело он выудил из Беловежского историю открытия городища для мира науки!

– И Морли оценит тебя по заслугам, мистер Ланделл, – сказал Саша. – В своем дневнике он расскажет, как ты был полезен в экспедиции, как помогал им ориентироваться на местности по составленной тобой в первые же посещения чудесной карте.

Винс чинно поклонился и расхохотался. Девушки, молча внимавшие этому дурашливому диалогу, тоже заливисто засмеялись. Здесь, за пазухой у богов, высоко над всем миром, было комфортно, приятно и радостно. Прохладный ветер обдувал их раскрасневшиеся лица и разгоряченные тела. Александр даже реже стал прикладываться к бутылке с водой, которую все время не выпускал из рук, борясь с привкусом бензина. Марина щелкала фотоаппаратом в стремлении запечатлеть этот океан богов.

– Ой, там, на второй большой пирамиде, я вижу Джеймса, – вскричала она, протягивая Саше камеру, и тот признал, что это их приятель-американец.

– Что ж, пойдемте к нему, – позвала Клэр.

– Посетим это великое сооружение – Здание Два, – провозгласил Беловежский.

Спускаясь, они притормозили на террасе со стелой. Винсент ласково погладил ее распиленную поверхность и хотел заснять этот многострадальный монумент. Томина тем временем наблюдала за необычной парой, взбиравшейся на пирамиду, и привлекла к ней внимание всей компании. Очень пожилой мужчина старательно опирался на трость. Его заботливо поддерживала тоже весьма не молодая женщина, используя в качестве опоры длинный зонт. Она сильно волновалась и на каждой ступени спрашивала мужчину, справится ли он с подъемом. Разговор шел по-английски.

– I’m fine[81], – немного раздраженно отвечал старик, тщательно ощупывая ступени.

Женщина опять с готовностью помогала ему, оберегая его своей хрупкой фигурой, и снова выражала сомнение, стоит ли двигаться выше. Медленно, но они уже достигли одной из нижних террас и приостановились отдохнуть. Оставалось еще две трети пути.

– I’m fine, – опять буркнул старик и упрямо ткнул палкой в следующую ступеньку.

– Надо же, – восхитилась Марина.

– Вряд ли они доберутся до самого верха, – усомнилась Софи.

– Пожелаем им удачи, – откликнулась Клэр. – Но тревожно за них.

Жара наваливалась по мере спуска и задушила в объятиях у подножия пирамиды, на солнцепеке. Компания быстро нырнула в душную тень аллей. Там, недалеко от Здания Один, Беловежский приметил громоздкий овальный валун.

– Что это? – Интерес Винсента не затухал.

– Это, судя по всему, камень, служивший алтарем, один из трех таких камней, – задумчиво отвечал Александр и медленно тронулся дальше, пока не замаячил следующий похожий камень, возле которого он резко остановился. – Эти три камня треугольником венчают эту небольшую площадь. Майянисты считают, что эти три камня, – Саша говорил с растяжкой, четко, громко и как будто бесстрастно, – эти три камня символизируют майяское название этого древнего города.

Томина встрепенулась и сдавленным голосом спросила:

– И как же он назывался?

Саша глотнул воды и откашлялся. Его бесстрастность обернулась звенящим напряжением, когда он произнес почти по слогам:

– Он назывался Хуш-Те-Тун. Что значит – три камня.

Марина уставилась на него широко раскрытыми глазами.

Иностранцы ничего не поняли, когда, смеясь, он вскричал по-русски:

– Господи! Какой же я идиот!

Глава сорок вторая

Калакмуль. Бакалар

К Главной площади Беловежский шел в сосредоточенном молчании. Марина с тревогой наблюдала за ним, не решаясь прервать его размышления. Он то и дело отхлебывал по глотку воды. Лицо его то хмурилось, словно отражало бремя тяжкой думы, то озарялось улыбкой, а сквозь нее прорывалось радостное возбуждение, то вдруг снова омрачалось. Иностранцы оживленно беседовали на французском. Винсент доминировал в разговоре, разъясняя девушкам что-то, ими недопонятое. Вдруг Александр прошептал, почти прошипел по-русски:

– Понимаешь, Маришка, он здесь, в Калакмуле! И как же я сразу не догадался? Камни!

– Так это же замечательно! Что же тебя огорчает? – удивилась девушка, понимая, что речь идет о «сосуде Ветрова».

– Как что? Собственная тупость! Калакмуль – Хуш-Те-Тун! Ну, кто, как не я, должен это знать? И знал все это время!

– Но мы здесь. И можем прикинуть, где он может быть спрятан, так что выше нос!

– Конечно, ты права, – улыбнулся Саша и крепко сжал ладонь девушки в знак благодарности.

Здание Два предстало перед ними грандиозной, многоуровневой пирамидой. Широкая лестница позволяла подняться на первую террасу, где крупные каменные блоки намекали на несохранившиеся храмы. За ними прямо по центру шла новая лестница. С обеих сторон ее некогда обрамляли по три зооморфных маскарона колоссального размера, теперь они лишь угадывались. Ступени выводили на высокую обширную платформу, которую украшали руины внушительного храмового комплекса.

– И опять стелы! – воскликнул Винсент.

– Да, их здесь много. Уж вы-то должны знать это, мистер Ланделл. – Беловежский вернулся к шутливому тону. – Кстати, у подножия этой пирамиды была найдена Стела Сто Четырнадцать, которая дает нам самое первое письменное упоминание Калакмуля, датированное 431 годом. – Саша помолчал и обратился ко всем: – Итак, господа, Здание Два – это самое значительное архитектурное сооружение всего городища, строилось оно на протяжении более тысячи лет…

– Как это? То есть начиная с пятого века и до прихода испанцев? – уточнила Марина.

– Нет. Заселение Калакмуля относится к глубокой древности, – возразил Саша. – Раскопки показали, что древнейшая платформа этого здания создавалась примерно с пятого века до новой эры.

– Это здесь мы сейчас стоим, – восхитилась Клэр, – на древнейшей платформе?

– Нет, она внутри, под лестницей. Вы же знаете, что мезоамериканские пирамиды – это своеобразные… – Саша замялся: сравнение казалось ему понятным только русским, но все же рискнул, полагая, что этот русский сувенир славится во всем мире, – это своеобразные матрешки.

– Матриошки, точно! – обрадовался француз.

– Так лезем? – робко предложила Марина.

– Непременно! – отвечал Винсент.

Доковыляв до платформы с остовом большого центрального храма, весельчаки притихли и остановились перевести дух на каменных обломках.

– Думается мне, что здесь, на этой самой террасе, в этом храме, происходили самые важные, самые значимые и масштабные церемонии этого великого царства, – заговорил вдруг Беловежский торжественно. – Проникнитесь осознанием величия!

– А какие церемонии, например? – поинтересовалась Софи.

Александр подмигнул Винсенту, приглашая его вернуться в игру, выступил на середину широкой площадки перед храмом, воздел руки к небу и возопил:

– Я Йукном-Чен Великий!

– Кто-кто? – переспросил Винс, но играючи поклонился на манер вельможи французского двора Людовика Четырнадцатого.

Девушки засмеялись. Саша разъяснил:

– Йукном-Чен Второй – самый могущественный правитель Кануля. Он правил полвека в седьмом столетии. И резиденцией его был как раз Калакмуль. Он подчинил себе обширные территории, превратив их в своих данников и союзников. – Он приосанился и снова вскричал: – Я Йукном-Чен Великий. Смотрите все! Здесь на центральной площади собрался весь мой народ, десятки тысяч обожающих меня и поклоняющихся мне.

И он взмахом руки показал на площадь внизу.

Я проследила за его жестом и взглянула на площадь. Деревья растворились, и пространство заполнилось плотно стоящей шумной толпой.

– Здесь и сейчас я буду совершать обряд жертвоприношения. Подать сюда мой обсидиановый нож! – вещал Александр.

Винс заметался, не зная, что предпринять, но наконец сделал жест, словно протягивая какой-то предмет.

– Это нас в жертву? – возмутилась Клэр.

– Вы мелкие сошки, – засмеялся Беловежский. – Жертвоприношение кровью. В крови содержится священная сила, поддерживающая жизни людей и богов. Жертвенное кровопускание совершает сам правитель, устанавливая связь с богами, одаривая их, чтобы они позволили ему выиграть важное сражение… Но будем считать, что я уже его совершил.

Раздались смешки.

Александр царственно поднял руку, призывая к тишине.

– Теперь я сообщаю вам, что вернулся с победой. Мы одержали верх над мощным Тикалем, ну, то есть Мутулем.

– Не знаю, что за Мутуль, но ура! – закричал Винсент, и девушки зааплодировали.

– Тикаль – огромный археологический комплекс в Гватемале. Центр Мутульского царства. В классическую эпоху главный соперник Кануля за владычество в Центральных Низменностях, так называется весь этот регион, – быстро пояснил Саша и опять принял величественный вид. – Никогда прежде не существовало столь великой державы майя, как во время моего правления. Я Йукном-Чен Второй распространил влияние Калакмуля, то есть Канульского царства, на самые отдаленные уголки мира майя. Везде меня боятся и уважают.

– Ура-а-а! – опять подыграли слушатели.

– И мой поверженный враг Мутуль потерял своих вассалов. Они переметнулись в лагерь моих союзников, – вещал Беловежский. – И богатства и сокровища рекой хлынули в мою казну и в мою столицу.

– Ура! – опять зарукоплескали иностранцы.

– Я воздвиг город невиданных доселе величины и величия, и, возможно, только Теотитуакан мог соревноваться с Калакмулем, то есть Хуш-Те-Туном, в могуществе.

Я перевожу взгляд с площади, что простирается внизу, на моего компаньона. Я вижу множество людей. Огромный кроваво-красный храм с ажурным гребнем на кровле высится за спиной у Саши. А сам он вдруг стал похож на сошедшее с какой-нибудь майяской стелы ожившее изображение: смуглая фигура в необычных одеждах и с немыслимым головным убором.

– А в честь победы мы устроим ритуальный Танец Змеи.

– И как его танцуют? – шепотом спросил Винс.

– А черт его знает, – заговорщически прошептал Саша в ответ и тут же начал двигаться, странно подергиваясь.

За ним последовал Винсент, а вскоре и девушки поддержали молодых людей, выполняя необычные движения.

Я вдруг осознала, что двигаются они, подчиняясь четкому ритму, словно повинуясь неслышимой музыке. И внезапно я ее услышала, инстинктивно настроилась на ее экзотическое звучание и ритм и присоединилась к танцующим. Темные тела, невероятные головные уборы и одеяния мелькают перед глазами. А на площади гудит и раскачивается в такт музыке людское море.

Задорный хохот Винсента, подхваченный девушками и Александром, вывел Марину из транса.

– Великий Йукном-Чен Второй зовет вас в небесный храм, еще выше, на встречу с богами.

Храм, где они разыграли целый спектакль, оказался не самой высокой отметкой всего немыслимого сооружения. Позади комплекса высилась пирамидка с тремя террасами. Видимо, когда-то ее венчал унесенный временем храм. Здесь встречались земля и небо, люди и боги. Прыгая по камням и карабкаясь среди развалин, они пробрались к ступеням, ведущим на самую вершину этого грандиозного по своему размаху строения.

– Но ты должен рассказать нам об этом Канульском царстве, – тяжело дыша, неотступно следуя за Сашей, вопрошал Винсент. – В конце концов, я подал тебе обсидиановый нож и позволил совершить кровопускание.

– Это веский довод, – признал Беловежский, смеясь.

– Джеймс! – крикнула вдруг Томина.

– О, привет!

На самой вершине в тени деревьев примостился американец со всей своей фотоаппаратурой.

– Прямо в храме устроились? – улыбнулся Саша.

– Как в храме? – не понял американец.

– Здесь был храм, – пояснил Винс, – но не сохранился, так ведь?

И он обратился за поддержкой к Саше. Тот кивнул.

– Я ничего об этом не знаю. Давайте так: вы мне расскажете немного об истории этого потрясающего места, а я вам о природе заповедника, – предложил Джеймс. – И потом мы сфотографируемся на память.

– It’s a deal![82] – принял Александр.

– Тогда вперед, жду историю.

Однако возглас Клэр отвлек всех от выполнения взятых на себя обязательств:

– Они добрались до вершины! – Держа фотоаппарат в руках, она показывала в сторону Здания Один.

– Кто? – удивился Джеймс.

– Мы видели очень пожилую пару. Мужчина так просто очень в летах и с палочкой, – начала разъяснять француженка. – Они потихоньку карабкались наверх, трогательно споря и поддерживая друг друга. Я за них волновалась.

– Если честно, я не верил, что они полезут на вершину, – подхватил Винс.

– Смотрите, вон они, на самом верху. – И Клэр показала изображение в камере в режиме приближения. – Прямо там, где мы с вами сидели.

– Я восхищаюсь такими людьми, – сказала Марина. – Надеюсь, и мы в их возрасте не растеряем эту жажду жизни.

– Я точно знаю, кто из нас не растеряет, – усмехнулся Беловежский.

– Ты? – спросил Винс.

– Да ты, конечно, – засмеялся Александр. – И потому, чтобы утолить вашу общую зашкаливающую любознательность, приступаю к выполнению моей части обязательств нашей с Джеймсом сделки.

– We’re all ears[83], – улыбнулся американец.

– Как я уже говорил, политическая история майя восстанавливается очень трудно. Мы узнаем ее из надписей на стелах, притолоках и даже иероглифических лестницах, из рисунков и надписей на керамике, – начал Беловежский. – Династический порядок правителей может быть восстановлен с помощью так называемых эмблемных иероглифов, особых титулов, которые можно перевести как «священный царь такого-то места». В нашем случае это были священные цари Кануля, который, в свою очередь, переводится как «место, где много змей». Из-за этого Кануль часто называют царством змей, а иероглиф похож на голову змеи. О самых ранних царях Кануля нам сообщают керамические сосуды, где содержится список этих царей. Там, например, в качестве основателя династии упоминается некий Держатель Неба. Однако по этому списку очень сложно реконструировать точную хронологию. Поэтому считается, что это либо мифологические правители, либо совсем ранние, правившие еще до новой эры.

– Неужели? – изумился американец.

Александр кивнул и продолжал:

– Первые упоминания о более или менее реальных персонажах династии Кануля мы встречаем не в Калакмуле. Столицей Канульского царства до начала VII века было городище Цибанче, откуда происходит иероглифическая лестница. Текст на ней упоминает одного царя, с которого, можно сказать, начинается история Кануля как крупной политической силы, поскольку он совершает целых шестнадцать военных походов. Он правил где-то в V веке, скорее всего, во второй его половине, а уже в середине VI века правитель из Цибанче Йукном-Ут-Чан, которого в литературе любят называть «Свидетель Неба»…

– Хорошо хоть не Свидетель Иеговы, – брякнул Винс.

Марина прыснула, Клэр дернула Винса за руку, чтоб не отвлекал, Софи улыбнулась, а американец хмыкнул:

– Да уж! Тут тебе и Держатель, и Свидетель Неба!

– Так вот, этот Свидетель Неба нанес первый удар по Тикалю, Мутульскому царству, главному сопернику Кануля. Чуть позже, на рубеже VI–VII веков, его потомок Укай-Чан по прозвищу Скрученная Змея совершает два сокрушительных набега на Паленке, Бакальское царство. Это само по себе удивительно, ведь Паленке очень далеко от Кануля. К тому же река Усумасинта представляет собой естественную преграду. Однако размах этого военного предприятия позволяет сделать выводы о силе канульских правителей того времени.

– Эти походы совершались из Цибанче, так? Где же Калакмуль? – удивился Джеймс.

– Сейчас изучается, по каким причинам канульские правители перебрались сюда, – признал Беловежский. – Ясно одно. По археологическим данным, поселение здесь возникает в далекой доклассической древности, чуть ли не в X веке до рождества Христова. Со временем оно укрепляется, расширяется и превращается в этот огромный город.

– И когда сюда перебираются эти Змеи? – полюбопытствовал Джеймс.

– Первое упоминание канульского царя как правителя Калакмуля датируется шестьсот тридцать первым годом. А величайший из представителей этой династии, Йукном-Чен Второй, начавший править в 636 году, уже точно имеет своей резиденцией Калакмуль.

– Тот самый, которого ты нам представлял? – уточнил Винс.

– Да-да, тот самый! – усмехнулся Саша.

– Великий! – весомо добавил француз.

– Расцвет Калакмуля как столицы Канульской державы связан с тремя царями. Про Йукном-Чена Великого я уже рассказал. Его сын – Йукном-Йичак-Как, по прозвищу Огненная Лапа или Лапа Ягуара. Судя по стелам и захоронению, его подданные воспевали его величие едва ли не больше, чем его отца.

– Чем же он превзошел своего папочку? – хохотнул Винс.

– Видимо, свой авторитет он приобрел еще до официального воцарения. Он прославился в тех последних походах эпохи правления своего папаши, когда тот был уже в преклонном возрасте. Однако он проворонил усиление своего главного противника Тикаля и в 695 году был наголову разбит. Но здесь, в Здании Два, обнаружили богатейшую гробницу этого Йукном-Йичак-Кака, отделанную нефритовой мозаикой, перламутром, перьями. На груди мумии покоилась нефритовая маска его великого родителя Йукном-Чена Второго. Стилизованные лапы ягуара намекали на имя покойного. Это же имя содержалось на помещенной вокруг керамике.

– Захоронение можно увидеть? – дернулся Винсент.

– Оно закрыто для показа здесь, на городище, но воспроизведено в музее в Кампече.

– Что же стало с Калакмулем после его разгрома Тикалем? – полюбопытствовал американец.

– Пока не все понятно. И оставался еще третий значительный правитель…

– Ага! All good things come in threes![84] – пошутил Винсент. – И кто же этот третий?

– Тот, кого называют Йукном-Ток-Кавиль…

– Тот, что на рухнувшей стеле? – обрадовался француз.

– И на распиленной стеле на Здании Один? – поспешила добавить Клэр.

– Да, это он, – подтвердил Саша, довольный, что его рассказ не пропал даром. – О значении этого царя свидетельствует возведение огромного количества великолепных стел во время его правления, в том числе тех, что перед Зданием Один.

– И какова его судьба? – спросила Марина.

– В 30-е годы VIII века он стал пленником Тикаля. Но интересно, что в Калакмуле в Здании Семь – куда мы залезли с самого начала – было найдено захоронение. Роскошное убранство, дары, а также анализ костей указывают на то, что это царская гробница. Вероятнее всего, это могила Йукном-Ток-Кавиля.

– На нем история Калакмуля заканчивается? – заволновался Джеймс.

– Что вы! По-своему она и сейчас продолжается! – возразил Беловежский. – Скорее всего, заканчивалась Канульская эпоха в Калакмуле. Конечно, рухнула своеобразная империя. Уже не было того могущества и влияния Калакмуля в землях майя. Редко возводились стелы, ухудшилось их качество. И с середины VIII века с них исчезает «эмблемный иероглиф» в виде Головы Змеи, а появляется Голова Летучей мыши. Он когда-то уже встречался здесь, на стеле, датированной V веком. Историки задаются вопросом: не значит ли это, что династия Летучей мыши исконно правила в Калакмуле, потом была смещена или изгнана династией Головы Змеи, а затем снова вернулась в свой город? Ответа пока нет. Городище продолжает медленно приоткрывать свои тайны. Последняя известная нам дата на последней известной нам стеле в Калакмуле – это 909 год.

– 909-й?! – вскричала Томина. – Этот же год был последним в Тонине.

– Ты крута! – похвалил Александр. – Этим годом завершается классический период в истории майя и начинается постклассика. Конечно, это уже периодизация историков. А в жизни знать постепенно покинула город. Он приходил в упадок, совершая обратное превращение из великой столицы в деревню. И к XI веку, скорее всего, Калакмуль был оставлен жителями, подобно другим великим городам майя.

– Грустно! – вздохнула Софи.

– Теперь ваша очередь, – обратился Беловежский к Джеймсу.

– Я настолько потрясен вашим рассказом, что боюсь, не смогу соответствовать.

– Нет уж, вы не отказывайтесь, пожалуйста, – встрял Винсент. – Мне очень нужно это узнать.

– Конечно, ты же биолог, мистер Ланделл, – ухмыльнулся Саша.

Джеймс окинул их непонимающим взглядом и вздохнул:

– Ok, a deal’s a deal[85]. Только я ведь не биолог. Я много путешествовал по Юкатану на велосипеде. Я фотографировал природу, экзотику – в общем, все необычное, что попадается на пути. Я узнал, что знаменитая археологическая зона, где мы сейчас беседуем, расположена в знаменитом обширном природном заповеднике Калакмуль. Я выяснил, что в конце восьмидесятых годов он был признан достоянием государства.

Джеймс рассказал о многообразии флоры и фауны этого заповедника, об удивительных растениях и жителях этого тропического леса. Он часто не знал их названий. Но запечатлел их, оценил их взглядом профессионального фотографа. Он сам видел чудесные орхидеи. Отснял множество разных насекомых, среди которых первое место заняли крупные бабочки царственных окрасов и пауки огромных размеров с пушистым тельцем и лапками – по-видимому, тарантулы. Ему позировали яркие, веселых расцветок попугаи, несуразные пеликаны, забавные маленькие свинки-пекари, смешные крысоподобные, но обаятельные агути и даже броненосцы. И конечно, его как фотографа переполнял гордостью тот случай, что сам царь джунглей – ягуар так удачно попал к нему кадр.

– А теперь фотография на память, и мы квиты, – улыбнулся рассказчик под конец.

После фотосессии французы попрощались с Джеймсом, а Томина напомнила ему, что через час они ждут его у выхода.

– Маришка, я выпил почти всю нашу воду, осталось совсем мало, – виновато спохватился Александр, сделав очередной неконтролируемый глоток. – Я все пытался изжить вкус бензина.

– Ничего, думаю, что мы выдержим без воды, – подбодрила его девушка. – Жара, конечно, неимоверная, но энтузиазм превыше жары.

– А сейчас мы попрощаемся с вами, – решительно заявил Винсент, когда все спустились на площадь.

– Что, устали от майя? – предположил Беловежский.

– Нет, устали от русских, – пошутил Винс.

– Еще бы! – согласилась Марина.

Винсент посерьезнел:

– На самом деле спасибо вам за все время, что мы провели вместе. Мы просто устали, а дорога еще предстоит дальняя. Бензином вы обеспечены, так что помощь наша не потребуется.

И француз по очереди обнял русских друзей, и его спутницы последовали его примеру со словами благодарности.

– Было очень приятно общаться с вами, – признался Саша. – Ваш беспримерный интерес к моей утомительной лекции так вдохновлял. Где же мы теперь встретимся?

– В Париже, конечно, – улыбнулся Винс.

– Или в Москве, – парировал Александр.

– Ах да! – Винс замялся, что-то бросил девушкам на французском, извлек из своего рюкзака бутылку воды и протянул Беловежскому: – У нас в машине еще есть, а вам это просто необходимо.

– Отказываться не будем. Oh, those Russians! Short of petrol, short of water, short of brains![86] – пошутил Александр и добавил: – Ты настоящий друг!

В который раз вызывала восхищение готовность Винсента прийти на помощь. Тепло простившись и обменявшись с новыми друзьями координатами, Саша с Мариной признались друг другу, насколько жаль было расставаться с такими хорошими, открытыми людьми. Калакмуль обернулся для них настоящим чудом общения.

День надавил жарой и духотой. Тенистые аллеи не давали отдохновения. Но их ждали еще неосвоенные площади великого городища. Несмотря на то что Беловежский все еще страдал бензиновой отрыжкой и несколько устал от длительного рассказа и своего энтузиазма, он решительно двигался вперед, продолжая восторгаться возлюбленным Калакмулем. Через вершину невысокой платформы они выбрались на обширное пространство, огороженное целым рядом различных строений. На стенде эта площадь значилась как Большой акрополь. Беловежский внезапно устремился к расположенному прямо в центре довольно крупному стадиону для игры в мяч. Посреди поля он стал дурачиться, принимая разные позы и громко радуясь. Марина заразилась его возбуждением и тоже скакала по полю, всплескивала руками, аплодировала и заливисто смеялась.

– Это же Калакмуль! – вскричал Александр вне себя от счастья. – Самое крутое городище в мире! Я столько проехал, чтобы увидеть его! Я бензину нажрался для этого!

Они покатились со смеху.

– И ты понимаешь, Маришка, то, что мы ищем, здесь, именно в моем обожаемом Калакмуле. И мы скоро найдем его, этот «сосуд Ветрова», правда?

Хлесткая встреча двух ладошек, жест согласия и решительности, скрепила их общий восторг.

– Шумом мы привлекаем внимание, – шепнула вдруг Марина.

На ступеньках ближайшей платформы два мексиканца с изумлением взирали на веселящихся молодых людей. Саша чинно поклонился, будто артист, закончивший выступление, приветливо помахал опешившим зрителям, обнял Марину и увлек ее прочь.

Уже с трудом передвигая ноги, они блуждали по джунглям, карабкались на попадавшиеся пирамидки, обнимались со стелами и друг с другом. Они обследовали встречавшиеся закоулки и неустанно обсуждали, где может быть спрятан сосуд.

– Опа! Это же Muralla[87], великая калакмульская стена, – провозгласил Беловежский.

– И судя по путеводителю, выйдя за ее пределы, мы дойдем до парковки, – добавила Томина, изучая стенд.

Пора было возвращаться.

– Слева по курсу какая-то вода. Агуада? – спросила Марина.

– Ничего себе какая-то. Это же грандиозное озеро Эль-Лаберинто. Пространная низина, окружающая Калакмуль с трех сторон, в сезон дождей наполняется водой. Она-то и питала жителей города и другие окрестные селения, – пояснил Александр. – Похоже, именно это водохранилище дало городу его второе название. В источниках встречается еще другое название Калакмуля – Чик-Наб. Точный перевод этого выражения не совсем ясен. Но слово «наб» означает «озеро».

Саша умолк и остановился.

– Что? – испугалась девушка.

– Все-таки я непроходимый тупица! – в сердцах воскликнул Саша. – Калакмуль – это Хуш-Те-Тун Чик-Наб. Вот тебе целых три камня и, безусловно, тонны воды в этом озере.

Доставив Джеймса в кемпинг, они согласились на кружку того вкусного café de olla с лепешками. Через полчаса настало время расставания.

– Я больше не выдержу прощаний на сегодня, – всхлипнула Марина, пожимая руку Джеймсу.

Спустя час они уже сидели в кафе на заправке в Шпухиле и уплетали такос.

– Я всегда говорил, что такос – самая вкусная еда, – мыча от удовольствия, разглагольствовал Беловежский. – Нравится?

– Вкусно, но островатенько, – справляясь с проступившими слезами, отвечала Марина.

– А по мне – замечательно. Наконец-то я избавился от бензинового привкуса, – признался Саша. – Потрясающий день получился!

– Столько друзей приобрели!

– Интересно, а где же наши преследователи и защитники?

– Защитники обещали, что мы их не увидим.

– А преследователи, возможно, те мексиканцы, обалдевшие от нашего хохота в Большом акрополе, – предположил Александр.

– Не исключено.

– Странно, этот паренек, что протирал окна нашей машины, все еще вьется возле нее, имитирует бурную деятельность и что-то старательно трет, – заметил Беловежский, когда они направились к автомобилю.

– Поди, денег хочет?

– Или ищет «сосуд Ветрова», – бросил Саша.

– Тогда по сценарию он должен сейчас скрыться…

– … или будет ждать денег, по твоей версии, – хмыкнул Александр.

Мексиканец протирал номер машины.

Беловежский протянул ему монеты. Тот осклабился и замотал головой:

– Не. Спасибо. Мне уже много заплатили.

– Кто?

Парень оглянулся, собираясь указать на кого-то, но только пожал плечами:

– Уехали, наверно. Сказали, ваши друзья.

– Спасибо, – единственное, что нашелся ответить Саша, садясь в машину, и пробормотал по-русски: – Что-то здесь не так.

– Куда едем, шеф? – Томина решила не поддаваться тревоге.

– Думаю, заночуем в Бакаларе. Выдюжишь?

– Конечно. Ехать – не бродить.

– Опять в темноте едем.

– Нам не привыкать, – откликнулась Марина.

– Ты у меня боец. – Саша чмокнул девушку в щеку. – Сегодня, надеюсь, без Льороны.

– Тьфу на тебя! – Марина слегка ткнула спутника в плечо.

– Все-все, внимание на дорогу.

– И все же, что ты думаешь про этого протиральщика машины в Шпухиле? – посерьезнела девушка.

– Не знаю. Не забивай себе голову, – отмахнулся Беловежский. – Либо это наш друг Пакаль нас оберегает, либо маскируются наши преследователи. Но ведь сосуда у нас нет, а о том, что за нами следят, мы и так знаем. Так что не о чем и думать.

Марина вдруг широко улыбнулась и проговорила:

– Мне пришла такая милая версия на ум. Может, это наш вчерашний очаровашка мент? Увидел нас снова в Шпухиле и показал нам, что в этой стране к нам хорошо относятся.

– Фантазерка, – засмеялся Саша. – К нам и так здесь хорошо относятся. Не заметила?

Они въехали на пустынную главную улицу небольшого городишки Бакалар и остановились в первом попавшемся отеле. Юноша окинул их оценивающим взором и предложил им за 400 песо якобы единственный оставшийся номер, фешенебельный, с кондиционером, телевизором, роскошной ванной комнатой с ванной. Беловежский усмехнулся, что столько же стоила палатка «клоп» в недрах калакмульских джунглей без электричества, и счел цену приемлемой.

Просторная кровать посреди огромной комнаты, обещанные кондиционер и ненужный телевизор. Отделанная дорогим кафелем ванная… все так, вот только пол в этой ванной был залит водой. Прибежавший по первому зову юноша повозился с подтекавшим бачком унитаза, вытер лужу, извинился и ушел. Вода вскоре набежала снова. Но Марина плюнула на это и подстелила тряпку. Уже очень хотелось в душ и спать. Но вожделенный душ не случился. В этой шикарной ванной вода текла только из бачка на пол. В кранах ни в раковине, ни в душе воды не было вовсе. Пришлось снова вызывать парня, который уже уютно угнездился в гамаке на ресепшене. Тот подумал и признался, что есть дешевый номер, только без телевизора и с вертушкой вместо кондиционера.

Переезд занял несколько минут. И вот оно счастье – постоять под теплой водой и потом вытянуть усталые ноги на кровати, оказавшейся еще просторней, чем в так называемом фешенебельном номере. Вертушка усердно обдувала двух утомленных людей. Отдохновение, удовлетворение, покой.

– Хочешь спать? – осторожно осведомился Александр.

Томина призналась, что, несмотря на усталость от столь насыщенного дня, сна совсем нет.

– Это от переизбытка эмоций, от перевозбуждения, – предположил Саша. – Мне тоже не спится.

Он неожиданно заключил ее в объятия. Он целовал ее, гладил ее по еще мокрым, душистым темным волосам и по спине. Марина все теснее льнула к нему всем своим существом, будто ища защиты. Поцелуи становились все более долгими, более настойчивыми и страстными. Они искали друг друга. Они ласкали друг друга. Они никак не могли утолить эту жажду быть рядом, быть вместе, быть единым целым. Окружающая действительность сначала выпятилась конкретным моментом, а потом преломилась и разверзлась бескрайним космосом. Все исчезло. Здесь и сейчас превратилось в везде и вечно. Только они одни во всей Вселенной. Только их любовь, только их счастье слияния. Влажные, разгоряченные, лежали они, держась друг за друга, будто боялись отпустить один другого.

– Наверно, я влюблен в тебя, Мариночка, – смеясь, проговорил вдруг Саша чуть хриплым голосом. – Пожалуй, так я себе представляю любовь.

Марина закрыла глаза, принимая его слова, и слегка облизала губы, словно пробуя эти слова на вкус. Он склонился, щекоча ее бородой, едва коснулся ее губ своими, отодвинулся и погрузился в созерцание ее лица.

– Красивая ты, попутчица, – улыбаясь, говорил он. – Красивые черные волосы, красивая линия бровей, красивые серые глаза, красивый тонкий нос и эти так соблазнительно очерченные красивые губы, самой природой созданные для поцелуев.

Он опять приник к ее губам. Она неожиданно обхватила его за шею и не дала ему отпрянуть.

– Красивая длинная шея для царственной посадки головы, – слегка задохнувшись, продолжал Александр.

– Еще, – пролепетала девушка и опять обняла его, требуя поцелуя.

Но он играл с ней. Он заводил ее.

– Еще? – шутил он. – Еще красивые тонкие руки.

Он оторвал ее руку со своей шеи и губами поставил влажную печать на ладошке, запястье, на изгибе и на плече.

– Еще, еще, – ворковала она и тянулась к его губам.

Он дразнил ее, едва касаясь губ и откровенно смеялся:

– Еще красивые плечи, слегка подрумянившиеся сегодня в калакмульском пекле.

Она наконец поймала его губы в жадном, страстном поцелуе. И едва отдышавшись, пролепетала:

– А ты романтик, попутчик!

– Не отрицаю.

– А строишь из себя черствого ученого червя.

– Что-о-о? – возмутился Беловежский. – Вы нарываетесь, леди. Я сейчас покажу вам черствого.

Он покрывал ее тело поцелуями, то легкими, едва заметными, а то долгими и будоражащими. И она содрогнулась, как от электрического разряда, и запылала, ожидая его ласки, и пропала. И он последовал за ней в эту сладкую бездну.

Чуть позже Марина сказала:

– Я хочу тебе кое-что рассказать.

– Да?

– Только серьезно.

– Я сама серьезность.

Он лег рядом в подтверждение своих слов.

– Сегодня, когда ты вдруг в форме игры стал излагать историю этого великого правителя, как его… – зашептала Марина заговорщически.

– Йукном-Чена Второго, – подсказал Беловежский.

– Да, и закричал, что ты Йукном-Чен, твоя игра была настолько реальной, что на мгновение я увидела в тебе этого царя и великое множество людей на площади и даже услышала музыку, под которую вы все танцевали…

– Мы? Танцевали? – изумился Александр. – Да мы дурачились.

– Но вы так ритмично дурачились, что я не удивлюсь, если это действо и было настоящим Танцем Змей.

– И ты это слышала и видела?

– Да, на какое-то мгновение.

– А лечиться не пробовала? – хохотнул Саша.

Это была шутка. Он ведь уже почти смирился с ее странностью.

– Зачем ты так?

– Как?

– Ты же сказал, что ты сама серьезность. Я потому и поделилась с тобой как с человеком, который любит, примет и поймет.

– А я не все понимаю, объясни. – Он еще пытался удержаться в рамках шутки. – И что ты еще видела и скрыла от меня?

Он повернулся и заметил ее пылающее от негодования лицо.

– Саша!

– Ну, колись!

Он все еще улыбался, но ее реакция все испортила.

– Зачем тебе? Ты же не веришь! Ты…

– Я верю. – И он почувствовал, как закипает от злости, и проскрежетал почти жестоко: – Колись!

– Ах так! Получи! Вчера я видела Чака в Чиканне. И даже говорила с ним. И Младенца Ягуара видела. Так вот. А ты злишься, потому что завидуешь мне. Потому что не способен увидеть все это, не хватает тебе воображения. Вот ты и цепляешься за сухие факты. – Марина почти кричала. Она встала и начала одеваться: – Но без воображения, без фантазии ни один ученый из фактов не сложит истину. Любой анализ требует хоть крупицу интуиции, а значит, воображения.

– Логика, разум – вот основы анализа и главные инструменты ученого, – отвечал Саша, уже немного успокоившись.

– Без озарения логика пуста, – огрызнулась девушка и в слезах выскочила на улицу, хлопнув дверью.

Через мгновение Беловежский вздрогнул от ее крика «Саша!» и, в чем был, бросился из номера.

– Неси фотоаппарат, – шепотом попросила девушка, размазывая слезы по щекам, и показала на асфальт.

Мимо их номера в темноте ковылял какой-то зверек, помесь большой крысы с поросенком.

– Опоссум, – констатировал Беловежский.

Часть третья

Апрель 2012 года

Глава сорок третья

Тулум. Коба. Вальядолид

Опрятные, яркие, разноцветные невысокие колониальные здания окружают необъятную центральную площадь города Вальядолида. Двумя башнями устремляется ввысь восхитительный собор – неотъемлемый атрибут любого мексиканского сокало. Сердцевина всей площади – пространный, утонувший в зелени сквер. Уютное кафе «Лас Кампанас» недалеко от собора. Долгожданный отдых после тяжелого дня пути, новых впечатлений и трудного общения.

Томина старается не смотреть на Беловежского. К счастью, оригинальное убранство кафе позволяет без зазрения совести озираться по сторонам. Изысканная люстра, имитирующая множество разновеликих ажурных золотых колоколов. Прямо над их столом – оригинальные бра: целая россыпь округлых раковин из стекла разных цветов. Здесь мило, прохладно и вкусно. Обсуждение интерьера кафе отрывочными фразами и междометиями позволяет поддерживать вялотекущий, ничего не значащий разговор для приличия.

Марина то и дело возвращается мыслями к тяжелым событиям в Бакаларе. Встреча с опоссумом не способствовала примирению. Сфотографировав зверька, они снова погрузились в свои обиды. Беловежский ушел на ресепшен воспользоваться вай-фаем, которого не было в номере. Марина тщетно пыталась уснуть. Она все ждала, что он придет и попросит прощения за свою жестокость и грубость. И после долгих уговоров она, так и быть, согласится его простить. Но он не оправдал этих ожиданий ни ночью, ни утром. Самое страшное случилось утром, когда ни с того ни с сего он заявил, что, вероятно, ему не следует больше эксплуатировать ее как водителя.

– Дальше я могу поехать на автобусе, – предложил он.

Она тогда воскликнула, что ей с ним все ясно, что он воспользовался ею, добился того, чего хотят обычно мужики, и теперь она ему неинтересна. Вероятно, ее слова так разозлили его, что он с искаженным лицом схватил ее за плечи. Испугавшись, что в порыве гнева он пойдет на физическую грубость, она ударила его по щеке и расплакалась.

В то же время она не могла допустить, чтобы он ехал один на автобусе с вещами. Она боялась за него. Ему угрожала опасность. Марина не представляла, как его уговорить. Любые доводы, приведи она их, наступали бы на ее гордость. Хорошо, что они вовремя вспомнили, с чего начинали поездку до того, как взаимная симпатия переросла в близость, и решили снова стать просто попутчиками. Действительно, они уже находились в одной связке, преследователи шли по их следам, они вместе разгадывали тайну сосуда, а их руководители были спокойны, зная, что они едут вдвоем.

Грустные мысли отвлекали Томину от восприятия окружающего мира. Она изо всех сил пыталась предаться привычному ей беззаботному поглощению всего нового, заразиться своим всегдашним энтузиазмом и включить то самое воображение, которое стало камнем преткновения в ее отношениях с Беловежским. В конце концов, ей это было необходимо для работы. Его вчерашние слова о любви она сочла обычной мужской болтовней. Любящий человек, по ее мнению, не мог так себя повести.

Бальзамом на израненную душу пролилась безмятежная красота Лагуны Бакалар. Фантастически гладкая поверхность воды напоминала лед на стадионе перед соревнованием по фигурному катанию. Утреннее небо с буйными низкими облаками и кое-где пробивающейся лазурью отражалось в этой водной глади акварельной копией небосвода. Утонченное очертание побережья, белая балюстрада безлюдной набережной, одинокий пальмовый шатер маленькой, точно игрушечной, пристани утопали в безмолвии. От всего пейзажа веяло божественным покоем и умиротворением.

Трехчасовая дорога до Тулума проходила в тягучем молчании. Томина старательно следила за дорогой и указателями, чтобы, не дай бог, не пользоваться Сашиными услугами штурмана. Его лица она не видела, но, вероятно, он молча глазел в окно.

Неожиданный звонок Леонардо Гарсии разрядил обстановку.

– Марина, как у вас дела? Где вы? Максим волнуется. Вы не вышли с ним на связь, – с тревогой вопрошал археолог.

Марина осознала, что усталость и плохой вай-фай в отеле вчера помешали отправить репортажи по Кохунличу, Чиканне и Яшче, а сегодня утром из-за личных переживаний у нее совсем вылетело из головы хотя бы попробовать связаться с Гуровым. В двух словах она рассказала мексиканцу об их приключениях в кемпинге «Яшче» и Калакмуле. Леонардо попросил передать трубку Александру. После минутного разговора Беловежский проникновенно сказал:

– Спасибо, Леонардо, это очень ценная информация и хорошая новость для меня!

Не справившись с любопытством, она задала Саше вопрос, что и послужило началом разговора, вызвавшего живейший интерес их обоих и несколько растопившего лед между ними.

– Представляешь, – начал отвечать Саша на ее вопрос о содержании его беседы с Гарсией, – он сказал, что вспомнил неожиданно и очень четко, что в Калакмуле они с Ветровым разделились.

– Как разделились? Специально, что ли?

– Да. Людей там почти нет. И в какой-то момент из спортивного интереса они пошли разными тропинками к одному и тому же месту.

– А в чем был спортивный интерес?

– Ну, не знаю, может, кто быстрее дойдет, – пожал плечами Беловежский. – Он уже и сам не помнит. Да это и не важно. А важно то, что инициатива принадлежала Ветрову.

– Да, это важно, – согласилась Марина. – А где они разделились? И куда пошел Ветров?

– Куда тот пошел, Гарсия, естественно, не помнит, но, по его воспоминаниям, разделились они где-то в районе площадки для игры в мяч. Вообрази!

Марина ощутила привычное радостное возбуждение:

– Это как раз там, где мы вчера дурачились и веселились!

– Вот именно!

Теперь они снова общались друг с другом почти нормально. «Сосуд Ветрова» прочно связал их и подпитывал исследовательским задором.

– Ты намеренно рассказала Гарсии о Пакале? – поинтересовался Александр.

– Да. Просто он сказал, что волнуется за нас, и я… А что, не надо было? – вдруг испугалась она.

– Да нет, все правильно, – успокоил ее Саша. – Мы давно отвели от Гарсии подозрения. И потом ты же не назвала ему настоящего имени Пакаля.

– Нет, воздержалась. Знаешь, о чем я думаю, когда прокручиваю свой разговор с Леонардо? Он как будто совсем не удивился моим словам о том, что у нас появились защитники. Странно, что он даже не стал меня расспрашивать о них более подробно.

Саша признал, что это странно, и предположил, что либо Гарсия сам стоит за этой опекой, либо ему о ней известно из других источников.

– Из каких других? С Гуровым я вчера не общалась.

– Не знаю.

Это обсуждение и последующее непринужденное общение в пути вселили надежду, что все образуется и они смогут восстановить прежние отношения. Прежние? Для нее все разделилось на «до» и «после». Теперь она была уверена, что лучше бы все осталось на уровне «до». Они могли бы сегодня по-прежнему беззаботно щебетать, играя в любовь. Воспоминания об этом захватывающем дух перевале, переходе из «до» в «после», будоражили ее, причиняя ей сладкую физическую боль и горечь потери. Однако она ни на секунду не жалела об этом, наоборот, она много дала бы, чтобы повторить эти незабываемые мгновения. Она корила себя за свою излишнюю откровенность, ведь не заведи она этот дурацкий разговор о своих видениях, все бы обошлось. На этой отметке мысли ее возвращались в безрадостное русло. Он ею воспользовался и обошелся с ней жестоко.

Беловежский тем временем пообщался с Антоном Комодовичем и выяснил, что утром прилетел Танеев, что у Тохи с Аней выдался поэтому выходной и они сейчас тоже направляются в Тулум. Саша обрадовался, и они условились о встрече.

Томина выныривает из воспоминаний и, чувствуя неловкость от затянувшейся паузы, произносит:

– Все-таки приятное кафе. И прямо возле этого роскошного собора. О нем что-нибудь известно?

Беловежский отвечает, не поднимая глаз от стола:

– Вот проспектик с информацией об этом кафе. Здесь сказано, что это собор Сан Сервасио XVII века.

К счастью, официант приносит еду и можно молчать без стеснения и снова погрузиться в мучительный анализ произошедшего и происходящего.

Известие о встрече с Антоном и Анной поначалу даже обрадовало Марину. Встреча с ними сулила веселое общение, изрядно сдобренное шутками, и новые знания, которыми ребята щедро делились с другими. Это отвлекло бы обоих горе-любовников от вчерашней ссоры и опять же дало бы надежду на примирение. Примирение? И снова подкрадывались сомнения. Возможно ли примирение после такого? Начиналась «сказка про белого бычка»: хочу вернуть и повторить счастье, но могу ли, смею ли после такого? А собственно, после какого? И ее захлестывали угрызения совести.

В Тулуме они встретились с Антоном и Аней, с невероятно красочным пространным городищем и с первой игуаной, поприветствовавшей их прямо у входа.

– Какие новости, чел? – бросил Беловежский.

– Утром прибыл научник, жаждет встречи с тобой.

– Я в курсе, он звонил утром из Канкуна.

– Он сказал, что вы не приедете к нам в Плайю и не желаете видеть наш великолепный Центр Кнорозова в Шкарете.

– Мы и собирались. Но у меня отпуск заканчивается. А мне до Коиштлауаки еще целую вечность добираться. И тут нас ждут великие дела! – в сердцах воскликнул Саша.

– Ладно, не кипятись. Согласен, – признал Тоха. – И Танеев все знает и приедет к вам в Вальядолид сегодня ближе к ночи. А пока разгребает там свои центровские дела, а нас отпустил проветриться.

– Отлично. Вы же здесь не в первый раз?

– Бывали уже.

– Так поведайте нам про Тулум, – призвал Беловежский друзей.

– Да мы мало что знаем. Это ж не Паленке, – усмехнулась Аня Львова.

– О Тулуме вообще мало что известно, – поддержал Комодович. – Хотя… Это побережье имеет огромное значение в истории Мексики. Именно на эти великолепные майяские сооружения по-над бирюзой карибских вод и бросили первый взгляд первые испанцы, прибывшие на мексиканскую землю. Экспедиция Хуана де Грихальвы обалдела от восторга, высадившись на этих скалах.

– С испанцами понятно. А что с развалинами?

– Дескать, Томпсон обнаружил на одной из стел дату – 564 год, – сказал Антон. – Но ты же по архитектуре видишь, что это четкая постклассика, поздняя, кстати, чуть ли не XIII век.

В Тулуме Марина сразу задохнулась от восторга, не хуже тех первых испанцев. Из нагромождения отвесных утесов вырастали белокаменные храмы, напоминавшие скорее греческую, нежели майяскую архитектуру. Море издалека подкрадывалось к побережью всей палитрой лазурных оттенков, от более насыщенных до совсем светлых, пока, обесцвеченное, белой пеной не набрасывалось на скалы или лизало небольшие песчаные пляжи между скалистыми грядами. А нависшие над бушующим морем мрачные тучи, изнутри подсвеченные солнцем, придавали особую мистичность пейзажу.

– Завораживает! Так и любовалась бы вечно на эту красоту. Невозможно насытиться! – поделилась она своим восхищением со стоявшим рядом Антоном.

Однако вскоре настроение у нее испортилось. Она вдруг заметила, что Беловежский все более демонстративно льнет к Ане Львовой. Та сначала осторожничала, видимо, наблюдая за отношениями Саши и Марины, а потом начала всячески потакать Сашиному вниманию. Конечно, Антон не оставил Марину одну: интересно рассказывал ей все, что знал, комментировал информационные стенды, шутил по поводу и без, – но она слушала его вполуха и смеялась невпопад. Когда же они всей компанией спустились на узкую кромку пляжа, Саша с Аней первыми кинулись в воду, весело крикнув на ходу:

– Вы на вещах. Потом поменяемся.

И заплыли далеко, где потом долго резвились на волнах. Марина совсем приуныла. Она изо всех сил пыталась, с одной стороны, не подать вида Комодовичу, с другой – убеждала себя, что это даже к лучшему, потому что избавляет ее от мучительных сомнений, терзавших ее всю дорогу. Но тут же отдавала себе отчет, что те мучительные сомнения все же имели сладкий привкус надежды, отсутствие же надежды оборачивалось мучительной безысходностью.

Она почти никак не реагировала на призыв Беловежского обратить внимание на крепостную стену вокруг внушительной территории Тулума.

– Помнишь, мы полагали, что сосуд может быть спрятан здесь, потому что название означает как раз каменную стену? – возбужденно говорил ей Саша на пути к выходу. – Как же я был слеп тогда!

Она что-то промычала в ответ. Она все ждала, когда они распрощаются с Комодовичем и Львовой, чтобы она, оставшись один на один с Беловежским, могла исподволь наблюдать за настроением своего попутчика и пытаться распознать его чувства.

– Ты будешь что-нибудь еще? Может, десерт или кофе? – услужливо спрашивает Александр, и этот вопрос выводит ее из раздумий.

– Нет, спасибо, я сыта. Здесь все так вкусно.

Она даже усилием воли растягивает губы в улыбке.

– Тогда пойдем погуляем по сокало и по городу, – предлагает Саша.

Она впервые за весь день отваживается посмотреть ему в лицо. Взгляды их встречаются. Он улыбается, но в этой серой зелени его глаз ей чудится насмешка.

Пару часов назад она въехали в Вальядолид, один из самых значимых городов в штате Юкатан. Почти сразу наткнулись на симпатичный маленький отель «Санта Люсия». Томина понимала, что спать в одном номере теперь было бы неправильно, и все подбирала удобный момент, чтобы решиться сообщить об этом. Милейшая пожилая хозяйка, ростом едва достававшая Беловежскому до груди, провела их к номеру с двуспальной кроватью, ласково щебеча, как им здесь будет уютно вдвоем.

– Мы с сестрой привыкли спать на разных кроватях, – неожиданно заговорил Саша. – Нет ли у вас одноместных номеров или хотя бы номера с двумя кроватями?

– К сожалению, нет. А я думала, вы пара. Вы такая красивая пара! – огорчилась хозяйка.

Александр спросил, свободен ли соседний номер. Женщина кивнула.

– Отлично, берем эти два номера, – деловито распорядился Саша. – Сколько с нас?

Марина лишь безучастно наблюдала за происходящим.

– Один номер стоит 350 песо, значит, 700 песо за два номера, – подсчитала хозяйка.

– Как вас зовут? – В этот вопрос Саша вложил все свое обаяние.

– Донья Тересита, но все зовут меня донья Тере, – расплылась в улыбке маленькая женщина.

– Донья Тере, может быть, вы сделаете нам скидку, раз в отеле нет одноместных номеров?

– Как же? Один номер стоит 350, значит, два… – снова начала подсчет донья Тересита.

– Смотрите, донья Тере, если вы не дадите нам скидку, нам будет неудобно, но мы возьмем только один номер, и вы получите только 350 песо, – медленно и четко увещевал Беловежский. – А если вы пойдете нам навстречу, мы сможем взять два номера, и тогда вы получите, скажем, целых 500 песо.

Томина поймала себя на том, что в тот момент восхищалась своим попутчиком.

– Хорошо, – согласилась хозяйка. – Берите два номера за 550 песо.

И она рассмеялась, довольная собой и новыми постояльцами.

– Вы прелесть, донья Тере!

И Саша, сложившись пополам, обнял старушку и звонко чмокнул ее в щечку.

Только тогда Марина осознала, что в одном номере появилось бы больше шансов на сближение. Но Саша своим решением обрубил все пути к отступлению.

– Да, конечно, пойдем гулять, – произносит Томина, и они выходят на сумеречное сокало Вальядолида.

* * *

Педро Мануэль Лопес сидит в баре на сокало Вальядолида. Он пропустил уже не одну рюмку мескаля, но настроение не улучшалось. Только что позвонил напарник с неприятной новостью. Но он решил позволить себе и своему приятелю расслабиться до утра. Вряд ли их «птенчики» куда-нибудь рванут ночью. «Птенчиками» он называл своих подопечных, за кем колесил с неусыпным старанием от самой Чиканны, когда по его просьбе эхекутор Энок Гутьеррес задержал их, устроив им аварию.

А он так скучает по семье, по своим многочисленным девчонкам, жене и трем дочерям, и по дому в Вильяэрмосе. Он уже и сам не рад, что позвонил тогда шефу, после того как его семейство выслушало на камушках Монте-Альбана познавательную лекцию этого русского молодчика. Все было ничего, пока слежку осуществляли эхекуторы, а он лишь отчитывался перед боссом. Но эти эхекуторы все растяпы, неотесанные деревенщины. Он опрокинул еще рюмку. Они не понимают, что шефу придется отвечать за них перед богами. И вот уже три дня, как Тата поручил слежку лично ему, своей правой руке, своему самому надежному другу, самому главному из всех немногочисленных илюстрадо[88].

Педро точно знает, что вчера русские нашли васиху в Калакмуле. Жаль, они пропустили момент обнаружения. Очень тяжело давались эти бесконечные ступени и длинные тропы в городище. Но он своими глазами видел, как веселилась эта русская молодежь. Ничего иного нельзя отмечать с такой неподдельной радостью.

И как только они с напарником оказались в зоне телефонной связи, он сообщил Тате эту замечательную новость. Тот велел обыскать их вещи при первой же возможности. И такой случай скоро представился: парень с девушкой ушли перекусить на заправке. Но вот незадача, возле их машины неотступно крутился пацан, протиравший стекла. Напарник даже пытался сыграть под дурачка и дать ему деньги, дескать, это наша машина, спасибо за труд. Но пацан строго сказал, что тот ошибся автомобилем, а деньги он уже получил от хозяев. И ведь он тер-тер эту проклятущую тачку, пока русские не вышли из кафе.

Сегодня тоже провалились все попытки обыскать машину. На всех стоянках возле нее топчутся какие-то люди, и складывается впечатление, что ее кто-то зорко охраняет.

Конечно, русский может носить васиху с собой в рюкзаке во имя безопасности. Педро тяжело вздохнул, вспомнив, что в Тулуме в очереди за билетами его напарник ловко ощупал рюкзак русского молодчика и ничего похожего на васиху там не обнаружил. Вот и сейчас напарник сообщил, что возле машины у отеля вертится какой-то тип.

Педро подозвал официанта и заказал кофе. Отчаяние и мескаль напустили туману в голову, и, хотя желания трезветь не было, он понимал, что надо взбодриться, чтобы не раскиснуть. Он уронил голову на стол и вздрогнул от прозвучавшего прямо в ухе трезвона.

– Педро! Почему ты молчишь?

Строгий голос Таты заставил его собраться.

– Тата?

– Да, это я, болван! Где вы? Что происходит? Где васиха?

Тата заметно нервничал:

– Мы в Вальядолиде. Васиху не нашли пока.

И он рассказал об их злоключениях.

– Mierda, – выругался шеф. – Обыщите комнаты в отеле.

– Как раз этим сейчас занят Мигель.

– Ладно, доложишь потом. Время еще есть, – успокаиваясь, проговорил Тата. – Вас кто-то вычислил. Смените машину. Я оплачу.

– Слушаюсь, Тата.

– Но следуйте за ними! Неотступно, слышишь? Пока не найдете васиху, слышишь! – Тата опять начал распаляться.

– Конечно, Тата.

– Мне нужна васиха, ты же знаешь! Без нее никак!

– Я добуду ее вам.

– Только без глупостей! Без глупостей! – взвизгнул Тата, и связь прервалась.

* * *

– Ты права, собор красивый. Войдем?

Беловежский останавливается напротив католического храма из желтого камня. Две высокие трехъярусные башни тянут его ввысь. Ажурный портал декорирован резными пилястрами по бокам. Прямоугольное витражное окно над порталом также обрамлено кружевными пилястрами. Это придает легкость и невесомость всему облику фасада. Скромный интерьер собора не отвлекает от великолепия архитектуры грандиозного здания. На самой высокой части кровли исполинской королевской короной восседает купол.

Прогулка не мешает Александру думать. Он прокручивает в голове вчерашнюю ночь и сегодняшний день и грустно усмехается: «А счастье было так возможно, так близко». Вчера он ушел на ресепшен, чтобы за интернетным общением успокоиться. Он почему-то думал, что Марина пойдет писать Гурову, и надеялся, что там, когда страсти улягутся, они вернутся к нормальному общению. Он так хотел ее обнять, сказать, что хотя он так и не понял, что ее так раззадорило и в чем он провинился, но ему в принципе наплевать на ее видения и он даже готов в них участвовать. Однако она уже спала, и он не стал ее тревожить.

Заметив утром, что гроза не миновала и она мрачнее тучи, он разозлился и брякнул, что, вероятно, теперь их пути разошлись и, если его присутствие ей в тягость, он может поехать на автобусе. Он с ужасом вспоминает сейчас ее до боли несправедливые слова:

– Теперь, когда ты добился своего, как обычный мужик, ты меня бросаешь?

Он тогда дернулся, чтобы заключить ее в объятия, шепнуть ей, насколько обидно то, что она изрекла, потому что это неправда. Он взял ее за плечи, но она ответила ему пощечиной и залилась слезами. Он сам содрогнулся от мысли, что предложил ей ехать одной, без него. Боже, как он может отпустить ее одну, подвергая ее страшной опасности? Их «гонители» идут по следу и продолжат пасти ее и дальше. Он решил поступить по-мужски, твердо сказав:

– Мы изначально уговорились быть попутчиками. Будем же вести себя достойно. Мы нужны друг другу. Поехали. Время дорого!

– Ой, лошадка! – Маринин возглас отвлекает его от дум.

Мимо степенно перебирает ногами, цокая копытами, белая лошадь в соломенной шляпе, запряженная в открытую белую коляску. Опрятный возница зазывает на конную экскурсию по городу. Они приветливо машут ему и, перейдя улицу, ныряют в тенистые аллеи чистого, ухоженного сквера. Здесь почти темно от раскидистых крон деревьев. Но вот спускается ночь, на аллеях загораются огни. Свет низких симпатичных фонариков и высоких фонарей в темноте создает ощущение крупных звезд на небосклоне. Место традиционной беседки в самом центре сквера, в самом сердце сокало, занимает круглый фонтан в виде огромной плошки. Посередине его чуть склоненная фигура женщины в национальном уипиле, льющая воду из большого кувшина. Саша указывает Марине на забавные белые скамейки, два соединенных кресла, смотрящих в разные стороны.

– Удобные для общения, – неожиданно признает она.

– Сядем?

Она кивает и покорно опускается в кресло, инстинктивно удобно устраивая руки на подлокотниках. Он занимает второе кресло и случайно касается ее руки. Она резко убирает руку.

– Извини, – вырывается у Саши.

Он огорчен. Он все еще ищет моменты для сближения. Он думал, они невольно возобновят беседу, находясь в таком близком соседстве, но Марина теперь демонстративно отвернулась и упорно молчит, разглядывая девушку с кувшином.

Днем он так обрадовался, когда позвонил Гарсия. Он не стал отмалчиваться и с энтузиазмом пересказал Марине разговор с Леонардо. Тот сообщил ему ту самую важную недостающую деталь, которая подтверждала сделанное вчера в Калакмуле открытие. И он воскликнул:

– Сад сходящихся тропок!

Марина тут же отреагировала на эти его слова, и они потом предавались вполне оживленной беседе до самого Тулума. Но там она как-то странно себя повела: она сразу оказалась возле Антона, – и Саша не стал мешать. Впрочем, нет, от злости и обиды он стал развлекаться с Аней. Но ведь не страдать же из-за глупой девчонки? И потом, он хорошо помнил Маринину ревность в дебрях Паленке. И посчитал, что ревность может заставить женщину прочувствовать до глубины души, что она теряет, и даже сподвигнуть ее на какой-нибудь первый шаг. Потом уже он понял, что перестарался. Такой вялой и отрешенной была его спутница, что он даже испугался, не хватил ли ее тепловой удар. Он безуспешно пытался оживить ее разговором о сосуде. И потом целый час, всю дорогу до Кобы, они ехали молча. И это при том, что великолепный Тулум и купание в волнах цвета медного купороса явно не оставили их обоих равнодушными.

– Пойдем еще походим. Я отдохнула. – Марина слегка касается его руки, привлекая внимание.

Он кивает, онемев, загипнотизированный этим мимолетным прикосновением, и старается унять сердцебиение. Теперь они обходят сокало по внутреннему периметру, заглядывая в окна колониальных арочных построек. И оно того стоит. Окна второго этажа желтого дома ярко освещены, и сквозь них просматривается галерея портретов.

– Похоже, это муниципальный музей и здание администрации, – понимает Саша.

– С чего ты взял?

Он еле сдерживается, чтобы не выпалить их дежурную шутку: «Я умею читать», и просто показывает на табличку возле входа.

– «Социальная справедливость в Мексике. 4 июля 1910 года», – читает Марина надпись на флаге, изображенном на одной из картин в окне. – Наверно, это что-то про Мексиканскую революцию?

– Да, 4 июля 1910 года здесь, в Вальядолиде, зародилось движение против диктатуры Порфирио Диаса. По сути, движение и привело к революции, – отвечает Саша.

– Я не знала, что это такой важный город, – признается Томина.

– Что ты, когда пришли испанцы, здесь был майяский город Саци, что переводится как «белый ястреб». Испанцы подавили сильное сопротивление местного населения. Здесь расположилась первая на Юкатане высокая испанская колониальная администрация. Город был назван в честь тогдашней столицы Испании – Вальядолид. Потом он контролировал колониальную торговлю на северо-востоке Юкатана. А сейчас это третий по размеру и значимости город штата Юкатан.

Беловежский радуется, что любовь к истории вызывает их на разговор. Так было сегодня и в Кобе.

Марина тут же нарушила обет молчания, завидев озеро на подъезде к археологической зоне:

– Мы уже сбросили Кобу со счетов? Или сосуд еще может быть здесь?

Александр удивился, что она сама начала диалог, и с готовностью откликнулся:

– Калакмуль вероятнее. Но будем начеку.

Коба оказалась настолько неохватным археологическим комплексом, что туристы предпочитали передвигаться по его дорожкам на велосипедах и велотележках, именуемых велотакси. Центры туристического притяжения Коба рассыпала по джунглям отдельными яркими вкраплениями. Их связывали дорожки и тропинки различной ширины и протяженности. Некоторые тропы, так называемые сакбе, уводили за пределы древнего города, связывая его с другими поселениями майя.

Город строился в основном в VII–IX веках, но самый пик строительной активности приходится на X–XI века. Здесь и храмовые комплексы, и великое множество стел, и остатки настенной живописи, и стадион для игры в мяч.

Самым колоритным пятном оказалась сорокаметровая пирамида, исполинской бесформенной грудой воссевшая посреди затерянной в джунглях небольшой площади. По ее неровным, выщербленным разновеликим ступеням нескончаемым муравейником текли орды туристов. И Саша с Мариной не стали исключением. Уже сверху они приметили трогательную пару. Миловидная молодая женщина на костылях – как они потом разглядели, она была без ноги – упорно продвигалась вверх. Слегка поддерживал ее, аккуратно и ненавязчиво, импозантный, со спортивной фигурой мужчина в ковбойской шляпе. И они добрались до вершины, вызвав Маринино восхищение.

От верхнего храма открывался дивный вид на прячущиеся в сельве озера, которые оправдывали название городища «Обильная вода». Эти простиравшиеся до горизонта джунгли вызывали ощущение вечности и рождали чувство покоя и одновременно торжественного восторга. Эта божественная высота требовала отрешиться от мелких человеческих страстишек, пререканий и обид. Вдохновенное лицо Сашиной попутчицы отражало те же мысли. И он надеялся, что отсюда они спустятся обновленными и громко посмеются над нелепой вчерашней ссорой.

Но вот они уже гуляют по Вальядолиду, а лед еще не сломан и даже укрепился. Сейчас Беловежский устыдился своего поведения в отеле. Он и сам не знает, что им двигало, когда он попросил два номера. Он уверял себя, что сделал это не из злости и не в отместку, а ожидая, что она воспротивится этому решению и попросит его одуматься. В тот момент он почти красовался перед ней, когда торговался и заставил душевную хозяйку скинуть сто пятьдесят песо. Он уловил изумление в Марининых глазах, еще больше расхрабрился, обнимая малюсенькую донью Тереситу. Чуда не произошло. Конечно, глупо на это рассчитывать. Марина не изменила ни его решения, ни своего поведения.

Теперь, когда они подходят к отелю, он отчаянно жалеет о том, что они сейчас разойдутся по разным комнатам и не останется возможности переломить ситуацию. Они топчутся перед своими смежными номерами. Марина решительно вставляет ключ в замочную скважину.

– Марина. – Саша трогает ее за плечо.

Она резко оборачивается и бросает:

– Не надо, Саша!

– Спокойной ночи! – упавшим голосом бормочет он.

Она бурчит что-то в ответ и скрывается в своем номере.

* * *

Диего Бернардо Рамирес развалился в кресле-качалке и откровенно хохотал, разговаривая по телефону:

– Они несколько раз тыркались, а мальчишка их не подпустил?

– Представляете, нет, – смеясь, отвечал собеседник. – Хороший паренек попался. Мы объяснили ему, что от его стойкости зависит безопасность людей. Заплатили ему щедро по его меркам.

– Расходы беру на себя, Антонио.

– Да там мелочь.

– И вы точно уверены, что русские нашли то, что искали, в Калакмуле? – посерьезнел Рамирес.

– Гарантировать не могу, но сам видел их безудержное веселье. Что еще могло их так обрадовать?

– Странно, что они отважились забрать предмет. По словам Гарсии, их просили ничего самим не предпринимать, – задумчиво проговорил Диего, помолчал и спохватился: – Надо их вещи теперь охранять везде.

– Не сомневайтесь, сеньор Рамирес. Мы теперь на всем пути их следования используем таких ненавязчивых охранников. – Антонио ухмыльнулся. – Он вроде и не охраняет, но никто чужой к машине уже не сунется.

– Хорошо. А в отеле?

– А в отеле еще смешней. Хозяйка, очаровательная старушка, присылала туда по очереди своих внуков, которые без конца драили пол перед их номерами.

Рамирес рассмеялся и уже серьезным тоном сказал:

– Надо уговорить ребят передать вам сосуд в целях их же безопасности.

– Я не уверен, что они нам вполне доверяют. На их месте я бы никому не доверился.

– Это верно. Даже Гарсия говорит, что они в нем сомневаются, – признал Рамирес. – Что ж, недолго осталось. Продолжай опекать их, Антонио.

– Непременно. У меня в этой истории свои счеты.

Диего отхлебнул освежающий коктейль и вернулся к чтению присланной ему Луисом Альберто Буеналусом статьи по ритуальной керамике. История керамики всегда входила в сферу интересов Рамиреса. Он полагал ее одним из ярчайших источников и ценным датирующим материалом во всей мировой истории.

Мысли его невольно обратились к тому керамическому объекту, который спустя десятилетие снова заставил его волноваться. Он вспомнил, как десять лет назад с ним связался Буеналус. Он узнал о сосуде из публикации в журнале «Мехикон». Будучи археологом, экспертом по керамике, Луис Альберто полагал, что этот сосуд необычайно ценен с исторической точки зрения. Он вступил в переписку с российским коллекционером, хозяином сосуда. И позвонил ему, Рамиресу, чтобы заручиться официальной поддержкой Института истории, и доложил о своих переговорах с Ветровым. Их результатом стало якобы решение русского передать сосуд в дар Мексике. А дальше весь этот случившийся кошмар. Что-то пошло не так, и русский был убит.

Рамирес припомнил звонок Буеналуса, когда тот вывалил на него страшную новость:

– Ветров убит. Сосуд исчез. Что делать?

Шумиха вокруг смерти иностранца привела бы к международному скандалу, который бросил бы тень на весь Институт истории и на него самого в частности. Он тогда решил, что нужно не только поддерживать официальную версию об убийстве Ветрова наркодельцами, но и сделать все, чтобы она оставалась единственной. Он так и заявил Буеналусу, что это единственно возможная версия и ни в какую другую он не верит. Однако Буеналус упорно утверждал, что русский убит из-за сосуда.

В глубине души Диего знал это. Его упрямство объяснялось тем, что таким образом он усыплял бдительность преступников. Искать сосуд сразу после гибели Ветрова значило бы держать убийц в курсе происходящего. Рамирес решил положиться на судьбу, затаиться и наблюдать. По его мнению, рано или поздно преступники себя выдадут.

Рамирес размышлял тогда, что за гибелью русского коллекционера стоит кто-то из тех людей, кто знал Ветрова и знал о сосуде. Круг подозреваемых был изначально невелик. Это, прежде всего, он сам. Археолог Леонардо Гарсия, который сопровождал Ветрова по Мексике. Друг Ветрова, российский археолог Николас Быстров. Директор лаборатории майянистики в Кампече Луис Альберто Буеналус. И молодой сотрудник этой лаборатории Антонио Льоса, оказавшийся на месте убийства.

И теперь, когда история с сосудом выплыла из небытия, Диего Бернардо Рамирес определил для себя три главные цели. Вывести убийц Ветрова и его заказчиков на чистую воду. Защитить тех русских, что пытаются разыскать утраченный сосуд. И самое главное – если этот ценный артефакт обнаружится, Рамирес пообещал сделать все возможное, чтобы он стал достоянием Мексики.

Конечно, список подозреваемых со временем растаял. Сам он этого деяния не совершал. Быстрова он особо и не рассматривал, но окончательно вычеркнул его из списка после визита к нему русского журналиста Максима Гурова, который вел расследование по настоянию самого российского археолога. Тогда же отпал и Леонардо Гарсия, потому что выяснилось, что о сосуде он не знал вообще. Фигура Антонио Льосы была сброшена им со счетов после его ареста и освобождения. Диего сам посоветовал ему полностью поменять жизнь и как бы исчезнуть из поля зрения коллег во имя безопасности и с тех пор наблюдал за ним неотступно.

Итак, круг подозреваемых фактически сузился до одной персоны.

Глава сорок четвертая

Вальядолид. Чичен-Ица

– Так, Беловежский, теперь, после вашей леденящей душу истории с сосудом, перейдем к будничным университетским делам и новостям Кнорозовского центра. Марина простит нас, если ей придется немного поскучать.

Танеев с улыбкой повернулся к Томиной, а та кивнула в ответ.

Накануне поздно вечером Марина услышала, как в номер Беловежского кто-то постучал, потом донесся возбужденный разговор на русском языке, и тут же кто-то робко поскребся в ее дверь.

Любопытство заставило ее откликнуться:

– Кто там?

– Это Саша. Ты не спишь? Танеев приехал.

Она отложила ноутбук, где самозабвенно работала над репортажами, прячась от личных терзаний, и открыла дверь. Беловежский познакомил ее со своим научным руководителем Андреем Михайловичем Танеевым. Она немного иначе представляла себе Сашиного научника. Скайп, где ей довелось его смутно видеть, не передавал его высоченного роста и худощавого телосложения. В Скайпе он выглядел старше, а в жизни казался совсем юным. С Сашиных слов Марина знала, что ему где-то около сорока. Очки на живом лице делали его похожим на студента-отличника. Умного, думающего интеллигента выдавал и открытый лоб, переходящий в небольшую залысину, терявшуюся в темной волнистой шевелюре. Внезапная улыбка, которой Танеев одарил Марину, озарила его в принципе некрасивое лицо обаянием.

– Что же мы стоим на пороге? Проходите в комнату, – пригласила девушка.

– Нет-нет, уже поздно. И у меня, и у вас был длинный день, – отказался Танеев. – Мы пришли условиться, что завтра в восемь утра выдвигаемся на завтрак в кафе над сенотом.

Они сидят в кафе и ждут выполнения заказа. Аппетит уже взбодрился, разбуженный прогулкой и купанием в сеноте. И чтобы посетители не скучали, официант поставил перед ними плошку с чипсами и сальсу. Танеев за беседой машинально взял чипсину, прикусил, сморщился и швырнул ее в тарелку.

– Что-то не то? – спросил Беловежский и повторил действия Танеева. – Тьфу! Отдают затхлостью. Вкус какой-то химический.

– Надо позвать официанта, – предложил Танеев.

Но официант уже, незаметно подойдя, легким жестом подхватил плошку со стола и удалился.

– Надо же, заметил! – пробормотала Марина.

Через минуту официант возник снова, поставил новую плошку с чипсами и извинился. Танеев попробовал чипсину и удовлетворенно кивнул.

– Вы пока беседуйте, а я пойду любоваться на сенот.

И Томина направилась к террасе, нависавшей над сенотом. Проходя мимо барной стойки, она заметила, как официанты вскрывали и нюхали пакеты с чипсами, что-то бурно обсуждая.

Сенот Саци находился всего в четырех кварталах от отеля. И утром первым делом они направились познакомиться с его красотами. Просторный грот с высоким черным сводом, ощеренным острыми зубьями сталактитов, служил защитой гигантского колодца, наполненного густой, словно застывшей, субстанцией насыщенного цвета морской волны, настолько гладкой, что в ней отражались похожие на исполинскую губку известняковые стены. По периметру этой своеобразной шахты были созданы для туристов тропинки, ступеньки и маленькие смотровые площадочки. Там, где свод грота заканчивался, сквозь огромное округлое отверстие в сенот проникал дневной свет. И отвесная стена, подставленная солнцу, скрылась за бурной растительностью. Тропинка заманила их в небольшую пещеру по-над водой с зияющими лазами и расщелинами.

– Кто смелый купаться? – поддразнил Танеев, когда они расположились на валунах пещеры.

– Я, – вскинулась Томина.

– Конечно, ladies first, но первым пойду я. – И Беловежский уже ступил на нависшую над водой площадку и рыбкой пронзил водную гладь.

За Сашей последовал Танеев, а за ним Марина. Куда только подевались густая субстанция и синева, настолько чистой, прозрачной и легкой оказалась вода. Ласковой прохладой она обволокла все тело, и не было желания покидать эти объятия. На противоположной стене они приметили малюсенький гротик прямо в воде.

– Оттуда вода поступает в сенот? – заинтересовалась Марина.

– Нет, что вы. Такие гроты разъедаются водой, – ответил Танеев.

– Я ничего не знаю про сеноты. Саша обещал рассказать мне о них, когда мы с ними встретимся. Вот мы здесь, – укоризненно проговорила Марина.

– А я и не отказываюсь, – буркнул Саша.

– Давайте я расскажу вам, что знаю, – предложил Танеев.

После купания они обсыхали в маленькой пещере.

– Попробую объяснить попроще. Полуостров Юкатан по своему происхождению имеет геологические особенности. Он представляет собой своеобразную платформу, состоящую из карстовых горных пород, тех, что легко подвергаются воздействию воды, таких как, в первую очередь, известняк, доломит, каменная соль. В сезон дождей обильные осадки беспрепятственно просачиваются сквозь известняковые пласты. Поэтому здесь невозможны ни обычные реки, ни озера или пруды. Вся вода уходит и пополняет подземные воды, которые, в свою очередь, размывают известняк. Это приводит к образованию подземных пещер, гротов, различных пустот. Когда верхний слой почвы под давлением осадков растворяется, происходят обрушения, образуя провалы, расщелины, воронки, трещины, шахты, и тогда на свет божий показывается поверхность подземных вод, именуемая подземным горизонтом.

– Ух ты! То есть мы видим поверхность подземных вод! – воскликнула Марина.

– Что-то в таком духе, – подтвердил Танеев.

– Слово «сенот» происходит от майяского «цонот», что значит «пещера с водой», – добавил Беловежский.

– Точно. Однако карстовые озера существуют во всем мире, а слово «сенот» применяется исключительно здесь, на полуострове Юкатан, – уточнил Танеев.

– Дожди пополняют уровень воды, скажем, в этом сеноте? – полюбопытствовала Марина. – Доходит ли вода до поверхности?

– Конечно, уровень воды возрастает, но до поверхности в данном случае, думаю, не доходит. Это молодой сенот.

– Молодой?

– Молодые сеноты, как этот, например, возникли сравнительно недавно. Обрушение верхнего слоя не успело забаррикадировать протоки подземных вод, с которыми сенот активно связан, – разъяснил Танеев.

– А как вы узнали, что это молодой сенот?

– Молодые сеноты чаще всего бывают в форме кувшина, как этот, например. Диаметр отверстия, обнажающего водную поверхность для внешнего мира, меньше диаметра отвесной шахты с водой. Полное обрушение внешнего слоя образует сеноты цилиндрической формы. Такой мы увидим сегодня в Чичен-Ице.

– Еще есть сеноты, которые, скорее, уже являются агуадами или озерами, как те, что мы видели вчера в джунглях Кобы, – подсказал Беловежский.

– В Кобе тоже сеноты? – изумилась Марина.

– Это как раз старые сеноты. Общение с внешним миром способствовало накоплению, скажем так, мусора в нижних слоях колодца, что либо затрудняет, либо блокирует его взаимодействие с подземными водами, – пояснил Александр. – Уровень воды в подобных озерах в основном зависит от внешних осадков, и обновление водяного состава грунтовыми водами происходит крайне медленно. В сухие сезоны такие озера могут полностью пересыхать.

– Что ж, пока достаточно для начала, – прервал Танеев красноречие своего аспиранта. – Пускай девушка пока переваривает эту информацию. А нам пора подкрепиться, чтобы было что переваривать в пути.

– Такие вот проекты, Беловежский, – завершил Танеев свой отчет о делах майянистики. – Ты пока дорабатывай в экспедиции у Полонского, а там… Вот и еду принесли.

– Надо позвать Марину, – дернулся Александр.

– Что у тебя с девушкой? – подмигнул научник. – Я думал, что вы…

– Мы немного в ссоре, – не вдаваясь в подробности, нехотя признал Саша.

– А-а… понятно, – ухмыльнулся Танеев. – Знамо дело. Милые бранятся – только тешатся.

– Или так, – оттаял Саша.

– Да подустали вы друг от друга – столько времени в одной связке. Это нормально. Не переживай, – по-доброму сказал научник и, вставая, добавил: – Я схожу за ней.

– Андрей Михайлович, ай-ай! – с шутливым укором засмеялся Беловежский.

– Любуетесь?

Томина оглянулась. К ней подходил Танеев.

– Да, Андрей Михайлович. Как вы сказали, перевариваю.

– Пойдемте, нам принесли кое-что посущественней для переваривания.

– Значит, за вами следят всю дорогу, то есть и сейчас за нами кто-то едет, – сказал вдруг Танеев.

– Наверняка, – откликнулся Беловежский.

– А за ними, в свою очередь, тоже следят, охраняя вас? – усмехнулся Андрей Михайлович.

– Как-то так.

– То есть мы едем с эскортом?

– Похоже на то.

Они выехали из Вальядолида в сторону Чичен-Ицы.

– Пожалуй, Мариночка, сверните сейчас налево. Не поедем по квоте, – предложил Танеев.

– «Mérida-libre»[89], – прочитал Александр указатель. Он уступил место штурмана «старшему по званию».

– Да, эта трасса не только даром, но и очень красивая. Так что с эскортом, по живописной дороге и с прелестной девушкой за рулем! Класс! – хохотнул Танеев. – Даже неловко как-то сидеть на пассажирском кресле, когда девушка ведет машину.

Александр был рад, что от милого воркования Танеева с Мариной их отвлекла целая плантация голубой агавы: серо-голубые кактусы выпростали из пучка множество длинных, острых, словно мечи, листьев.

– И ты уверен, что Ветров спрятал сосуд в Калакмуле? – задумчиво произнес Танеев.

– Да. Быстров сказал, ключевые слова – вода и камни… – начал опять Александр излагать свои аргументы.

– Да, понятно, – перебил его научник. – Надеюсь, уже сегодня вечером мы будем это точно знать.

– Как? – хором вскричали Саша и Марина.

– А я вам не сказал? – делано удивился Андрей Михайлович и расплылся в улыбке. – Так утром, пока вы сдавали номера в отеле, мне из Канкуна позвонил Быстров. И мы условились встретиться вечером в Мериде.

– Что же вы молчали? – возмутился Беловежский.

– Да вы не спрашивали, – отшутился Танеев.

* * *

Педро Мануэль Лопес никак не мог набраться решимости доложить шефу о том, что поиск васихи пока осуществить не удалось. То, что к «птенчикам» присоединился какой-то русский тип, казалось дополнительным осложнением. Молодая парочка была достаточно легкомысленна, теперь же их будет опекать кто-то постарше и посерьезнее. Педро понимал, что нужно торопиться, потому что существует угроза, что васиху передадут этому русскому и увезут. Однако решительные действия c проявлением любого рода насилия Тата категорически запретил.

Десять лет назад все было иначе. Педро вспомнил, что задание, данное ему тогда шефом, не представляло сложности. Был известен отель, где русский забронировал номер. Ничего не стоило проникнуть туда, подкупив горничную, и поковыряться в вещах. Педро был тогда молод и просто развлекался, придумывая разные способы поиска предмета.

Конечно, думалось, что не придется переться за ним на Юкатан. Но они не теряли надежду и шли по следу, как гончие псы, пока русский не исчез из поля зрения, точно растворился. И только в Мериде они снова взяли след, натравленные самим шефом. Тата тогда велел предпринять все возможное, но васиху добыть. Педро прекрасно понимал, что под всем возможным подразумевалось отнюдь не насилие. Он простой мексиканец, семьянин, католик, он не убийца. Да и старые боги не хотели от него иной крови, кроме ритуальной.

Что же произошло тогда? Перед Ушмалем Тата снова позвонил, но связь прервалась. Телефон оставался нем. Однако в Ушмале обстоятельства складывались как нельзя лучше. Он призвал на помощь двух эхекуторов, работников Ушмаля. В какой-то момент русский остался без сопровождения. И они его окружили. Они просто мирно попросили его отдать васиху. Но он не понимал по-испански. А когда понял, что от него требуют, развел руками. Тогда его схватили. Двое держали его, а двое обыскивали. Эх, не начни он тогда сопротивляться и кричать!

Один из эхекуторов в гневе ударил русского, а тот, гад, ответил. И тут все вышло из-под контроля, в злобе все потеряли голову. Завязалась настоящая драка. Русский не оставался в долгу, отбиваясь, пока кто-то не нанес удар такой силы, что русский споткнулся, упал и рассек висок об острый камень. Педро зажмурился от страшных воспоминаний, которые он много лет пытался заглушить выпивкой.

* * *

Чичен-Ица – самое популярное городище, самое посещаемое и многолюдное. Туристов здесь как грязи. Длинная извивающаяся очередь за билетами.

– Когда же все это создавалось? – спросила Марина, ошарашенная размахом археологического комплекса.

Они подошли к знаменитому стадиону для игры в мяч. От всех виденных ранее площадок он отличался формой и исполинскими размерами, будто когда-то по нему гоняли мячик настоящие великаны, а не простые смертные. Беловежский было хотел по привычке ответить на Маринин вопрос, но уступил место лектора своему научнику.

– Город достиг своего могущества в позднеклассический период, в VIII–XI веках, когда все величайшие города майя приходили в упадок и угасали, как потухшие звезды. Чичен-Ица стал одним из самых влиятельных центров на севере Юкатана в культурном, религиозном и экономическом отношениях, – заговорил Танеев. – Тогда-то и строилось большинство зданий в стиле Пуук.

– Пуук? – не поняла Марина.

– Так называется регион на западе полуострова, – не выдержал Александр.

– Да, и там доминировал особый архитектурный стиль, – продолжил Танеев. – Его отличают грандиозные дворцовые постройки с применением новых для майя технологий строительства и с обилием декора. Здания облицовывались прямоугольными камнями, настоящей мозаикой причудливых узоров. Часто встречается украшение из масок с длинными хоботками, которые принято приписывать Чаку.

– Как в Чиканне? – оживилась Марина.

– Что-то вроде, – неопределенно кивнул Танеев.

Беловежский ухмыльнулся. Еле сдержался, чтобы с едким сарказмом не поведать своему научнику, что Марина – счастливая девушка, имевшая личное общение с Чаком.

Усеянная торговцами тропа-сакбе вела к Священному Сеноту. Везде шла бойкая и не очень торговля всякой всячиной, от штампованных примитивных сувениров до серебряных и даже золотых украшений. Сенот – огромная, почти идеально круглая воронка. Его отвесные стены напоминали слоеный пирог, в прослойках которого местами топорщилась настырная поросль. Далеко внизу грязно-зеленый омут. Из-за ограждения рассмотреть всю поверхность воды не удавалось.

– По сравнению с сенотом Вальядолида этот совсем некрасивый, – разочарованно протянула Марина.

– Зато священный, – заступился Беловежский.

– Место совершения жертвоприношений и других ритуалов, – дополнил Танеев. – На дне его и в подводных гротах покоились и золотые предметы, и черепа с костями, и ритуальная керамика.

– Ее туда роняли, что ли?

– Нет, ее тоже жертвовали богам, – пояснил Саша. – Для этого ее «убивали».

– Как это? – опешила Марина.

– Делали либо округлое отверстие сбоку, либо фигурный скол на венчике.

Александр с удовольствием делился знаниями. Подойдя к девушке совсем близко, он поведал ей об экспедиции, которая в 60-70-е годы XX столетия занималась исследованием этого священного колодца. Иногда он с удовлетворением ловил на себе Маринин взгляд, когда она поворачивалась к нему, задавая очередной заинтересованный вопрос.

– Кстати, Беловежский, после нашего разговора я нашел-таки научную статью про вашу секту, – заговорил вдруг Танеев, когда они шли обратно.

– Какую нашу секту? – не понял Саша.

– Ту, про которую вы мне говорили. Типа с культом Болон-Октэ.

– Ну да, конечно. И что же?

– Там много внимания уделено ритуальной керамике, почему я и вспомнил сейчас об этом. И там в списке литературы приводятся статьи небезызвестных нам людей: и твоего Рамиреса, и нашего Буеналуса.

– Надо же! Рамирес и правда спец по керамике. Джордж Полонски его восхвалял, – обрадовался Александр. – Надо бы взять телефончик Рамиреса у Полонски. Неплохо было бы перекинуться парой осторожных фраз и с самим Буеналусом. Интересно их мнение по поводу секты и сосуда с Болон-Октэ.

– Думаю, с Буеналусом мы скоро непременно пообщаемся в Кампече. Правда, о сосуде лучше с ним не говорить. Это ведь к нему ехал Ветров, насколько я понимаю?

– Да. Но он, видимо, хороший мужик, ведь вопреки официальной версии, в отличие, кстати, от Рамиреса, он был уверен, что Ветров убит из-за сосуда.

* * *

– Я тебя понял. Теперь их трое. И чем тебе это мешает? Ищи васиху, Педро, не ной! Не можешь? Я заменю тебя другим илюстрадо! Все!

Луис Альберто Буеналус швырнул телефон на стол и закрыл лицо руками. Васиха! Этот предмет ему просто необходим!

Он был выходцем из семьи, где поколениями не переставали верить в древних богов. Еще в детстве дед поведал ему историю своего отца, его прадеда. Прадед состоял в религиозной секте, поклонявшейся тому богу, кому самими древними богами был вручен символ власти. Сакральные ритуалы издавна совершались по особым календарным датам, связанным со сменой двадцатилетий и четырехсотлетий. Однако революция 1910 года запретила эти религиозные практики, и многие активные верующие были жестоко наказаны. В их числе и прадед. Но, вернувшись из тюрьмы, прадед стал воспитывать своих детей и внуков в старой вере.

Юный Луис Альберто подробно выспрашивал у деда, какие обряды совершались, кто осуществлял связь секты с основным божеством и другими древними богами, остались ли еще верующие. Однажды ему приснился сон, как некий бог в ритуальных одеждах майя протягивает ему белый пояс. Услышав от внука о таком сне, дед несказанно обрадовался. «Ты избранный, внучок, – погладил он Луиса Альберто по волосам. – Когда ты вырастешь, ты испьешь святой напиток из сакральной чаши и станешь воплощением нашего бога». Он спросил, о какой сакральной чаше идет речь. И дед рассказал ему о вазе с изображением их главного бога, которая веками использовалась адептами секты и была утрачена во время революции.

Луис Альберто начал подробно изучать историю своего народа. Особо он увлекся изучением ритуальной керамики, чтобы попробовать отыскать тот самый сосуд. Он считал, что ни за что не пропустит его, сердцем его почует. Он свято верил, что он избранный и что боги благоволят к нему. И он постоянно получал подтверждение тому: боги давали ему все необходимые знания, приоткрывая завесу тайны.

Уже в университете он узнал имя того бога, которому поклонялся с детства. Болон-Октэ получил символ власти от богов, он же отвечал за смены календарных эпох. В литературе он нашел упоминания о секте своего прадеда и узнал, что глава секты считался наместником бога. И он поклялся возродить секту.

В студенческие годы он создал узкий кружок верующих. Он привлек в него близких друзей. Они вместе восстановили основополагающие догматы секты, таинства и разработали ее иерархию. Сами они стали называться «посвященные» – ilustrados. Они распространяли свои верования в своем окружении. Те, кто становился активными помощниками «посвященных» и выполнял важные поручения, получили название «исполнители» – ejecutores. Это был второй круг посвящения. Постепенно появилась и основная масса сектантов, часто из простых крестьян-общинников, «верующих» – creyentes.

Самый важный посыл для верующих состоял в том, что во время катаклизмов, связанных со сменой эпох, адепты секты, служители Болон-Октэ, и их семьи, находятся под его неусыпной защитой, а главное, что все они спасутся в 2012 году, в момент конца света, когда все человечество погибнет. Все они будут избраны им для воссоздания нового типа людей.

Со временем в секте возродились древние обряды посвящения. Через них бог узнавал своих верных поклонников. Стержень обряда состоял в кровопускании новообращенных, совершаемом на алтарях среди древних руин. Посвящение в эхекуторы происходило в гротах, пещерах или древних строениях, символизировавших вход в инфрамундо. «Исполнители» получали своеобразную грамоту – черепки с кровавыми пометками, выделявшие их из среды простых верующих.

Во время религиозных ритуалов сектанты приносили и складывали на алтари дары богам: мешки с продуктами, ремесленные изделия, керамику, украшения и деньги. За счет этих даров происходило функционирование всей секты, обогащение ее высшего эшелона, вождя Буеналуса и «посвященных», а также выплаты «исполнителям» за их работу.

Во время смены последнего перед концом света катуна, в 1993 году, Луис Альберто Буеналус стал полноправным главой секты, наместником Болон-Октэ. Однако он ждал 2012 года, когда завершится бактун[90] и, как предсказано, спустится Болон-Октэ и наступит апокалипсис. В этот самый день, 23 декабря 2012 года, судьба уготовила для Луиса Альберто иную участь, чем гибель со всем человечеством. Нет, в этот день он пройдет свой главный ритуал в жизни – обряд перевоплощения. Он избран, чтобы в нем воплотился Болон-Октэ, чтобы он спас верную паству и стал вершителем судеб на всей земле.

Это знание наполняло его чувством небывалой гордости. Он шел к этому всю свою жизнь. И ни одна живая душа – ни жена, ни сыновья, ни ближайшие сподвижники – не знала о том, что он избранный. Он вел скромную жизнь обычного мексиканца, честно учился, честно трудился, честно дослужился до уважаемой должности. Он всегда знал, что великое его предназначение впереди.

Сакральная чаша должна быть тем порталом, через который совершится перевоплощение. Об этом также не было никому известно. Те, кто искал сосуд, считали, что он необходим для ритуалов, связанных со сменой бактуна и спасением людей.

Сакральный сосуд он обнаружил десять лет назад. Он помнил, как забилось сердце, когда он увидел фотографии этой васихи в «Мехиконе». Он ни секунды не сомневался, что это она, та самая васиха, веками служившая секте, та самая васиха, потерянная в годы революции, та самая сакральная васиха, которая поможет свершиться предначертанному судьбой.

Тогда он и вступил в переписку с новым владельцем сосуда, российским коллекционером Игорем Ветровым.

* * *

Мимо Платформы Черепов и Платформы Венеры, не обращая внимания ни на скопище туристов, ни на торговцев, они выбрались на площадь, которую венчала изящная ступенчатая пирамида с целехоньким храмом на вершине.

– Знаменитый Эль Кастильо, Замок! – объявил Беловежский.

– Или Пирамида Кукулькана, – добавил Танеев.

– Кукулькан – это же майяский Кецалькоатль? – уточнила Марина.

– Он самый. Пернатый Змей.

Головой змеи заканчивалось каждое ограждение лестниц, с четырех сторон пирамиды выступавших над ее террасами.

– Это правда, что в какой-то день по ступеням пирамиды сползает сам пернатый Змей? И в этом якобы проявляется особая мистика и мудрость майя? – обратилась Марина к своим знающим спутникам.

– В день весеннего равноденствия одна сторона пирамиды оказывается в тени, а освещенная солнцем волнистая линия идет вдоль ограды лестницы и завершается головой змеи. Тем самым создается впечатление спускающегося змея, – пояснил Танеев.

– Но это всего-навсего световой эффект. Никакой мистики и мудрости тут нет, – раздраженно добавил Беловежский.

– Почему же? – смеясь, возразил научник. – Мудрость знания явлений природы все же присутствует. Мистики нет, конечно.

Пока мужчины обсуждали какие-то детали декора храма, Марина медленно обходила пирамиду, пытаясь понять и представить ту световую иллюзию, о которой шла речь. Она не могла сосредоточиться на своих ощущениях, потому что ее без конца кто-то задевал или она сама на кого-то натыкалась, пятясь, чтобы рассмотреть пирамиду с другого ракурса. В отличие от Чака, Кукулькан отказался явить себя пред ее очи. И она поспешила присоединиться к своим спутникам, которые, о чем-то оживленно споря, направились к Храму Воинов.

– Вот главное здание, которое свидетельствует о том, что в постклассический период, в последний период своего расцвета, вплоть до потери своего могущества в XIII веке, Чичен-Ица испытывает влияние со стороны иностранцев, – говорил Танеев, словно в продолжение их с Сашей беседы.

– Вы считаете, что майя были завоеваны? – уточнил Беловежский.

– Не знаю. Поздние архитектурные сооружения и некоторые источники позволяют лишь считать, что такое воздействие было. Но стали ли иностранцы правителями или просто, к примеру, через династические браки составили часть влиятельной знати, пока судить трудно.

– Что значит иностранцы? Кто они? – полюбопытствовала Томина.

– Храм Воинов почти в точности повторяет архитектуру из далекого городища Тула к северу от Мехико, – сказал Танеев.

– Может, ты помнишь так называемых атлантов из этого городища? – подсказал Саша.

– Это такие космические фигуры в скафандрах и с бластерами? – смеясь, спросила Марина.

Она не постеснялась обратить свой вопрос к Танееву. Реакция была ожидаема, но ведь и она вложила иронию в свой вопрос.

Танеев расхохотался:

– Вот налицо «инопланетная Мексика» в сознании населения. – Он всплеснул руками, продолжая смеяться. – По крайней мере, вы поняли, о каких скульптурах идет речь.

– Понимаю, – подхватила шутку Марина, – Чичен-Ица подверглась нашествию не пришельцев из космоса, а пришельцев из Тулы, то есть тольтеков.

Продвигаясь по городищу, они попали в настоящий лес из колонн. Мириады округлых и остроугольных колонн выстроились стройными рядами, как на параде, и маршировали, очерчивая обширное пространство, получившее название Площадь Тысячи Колонн.

– Раз уж речь зашла о космосе, вот и знаменитая Обсерватория, – провозгласил Беловежский, когда они пробрались в укромный отсек городища.

На высокой платформе, точно тающее мороженое в стаканчике, неровным цилиндром торчало сооружение с обсыпавшимся куполом.

– Так это правда Обсерватория? – спросила Марина.

– Это здание еще называют Караколь, «ракушка», по его форме. Однако из-за особого расположения окон первые исследователи предположили, что это сооружение могло служить для астрономических наблюдений. Они и дали ему название Обсерватории, – пояснил Андрей Михайлович.

– Кстати, Марин, здесь в Чичен-Ице первые исследовательские работы проводила экспедиция Сильвануса Морли, – вдруг брякнул Беловежский.

– Тот, кого Ланделл пригласил изучать Калакмуль?

– Да, именно.

– Пойдемте глянем еще на одно знатное здание.

– Уж не то ли, с хоботками Чаков? – угадала Марина, показывая на маленькое прямоугольное сооружение с одним входом.

Похожее на огромную шкатулку с поднятой крышкой массивного кровельного гребня, оно было обильно украшено маскаронами и орнаментом в стиле грекас. И пока девушка пыталась воспринять этот великолепный памятник архитектуры, Саша завел какой-то малопонятный ей разговор с Танеевым, обсуждая детали резьбы по камню, подробности узора и их значение. Уже не в первый раз за сегодняшний день она отметила про себя, что Андрей Михайлович Танеев разговаривал с Сашей на равных, не допуская снисходительного, менторского тона или высокомерных колких замечаний. Александр не стеснялся признаваться в том, что ему многое еще неизвестно или непонятно, и научный руководитель с удовольствием делился своими знаниями с учеником.

– Никто не знает пока, для чего служило это здание, но называют его «Иглесия», «церковь». Это типичный образец архитектурного стиля Пуук.

– И настоящая жемчужина Чичен-Ицы! – воскликнула Марина.

Идти обратно по узкой дороге оказалось трудно. Толпы народа сновали в разные стороны, зависая возле сувенирных лавок. Иногда казалось, что это не археологическая зона, а настоящий рынок.

– Такое красивое городище с такой великой историей. Но святости здесь не чувствуется, – огорченно заметила Марина. – Все эти продавцы сувениров, разложившие свой товар чуть ли не на самих древних памятниках, не дают погрузиться в магическую атмосферу этого места, лишают его древнего духа.

– Мы с Мариной проехали столько археологических зон. Такого не было нигде, – поддержал ее Беловежский.

– Эх, нет на них Иисуса Христа, чтобы изгнать торговцев из храма! – посетовал Танеев.

Глава сорок пятая

Мерида

Все те же скелеты на стенах, оседлавшие различные транспортные средства. И тот же ярко-красный грузовик как самое выдающееся украшение интерьера небольшого ресторана в центре Мериды.

– Ничего не изменилось. Будто и не было этих десяти лет, – вздохнул Николай Андреевич Быстров.

В ожидании заказа все с любопытством озирались по сторонам. Изумляло это легкомысленное, даже ироничное отношение мексиканцев к смерти, которое непостижимо для европейцев и вызывает у них чувство благоговейной жути, граничащей с завистью.

В Мериду въехали еще засветло. Столица штата Юкатан встречала пробкой на узких, оживленных улочках. Недалеко от центра удалось устроиться в отеле «Майяб» с парковкой в уютном внутреннем дворике и декоративным бассейном.

Центр города кричал каждым зданием о времени своей постройки. В архитектуре преобладали XVI и XIX века и запросто уживались с сутолокой людей века XXI. Правда, эти старинные дома давно нуждались в ремонте и свежей краске. Однако центральная площадь – Площадь Независимости, – очевидно, пользовалась большим уважением местной власти и дышала свежестью и чистотой. Посреди сквера с постриженными деревьями не возвышалась традиционная беседка, не бил фонтан, а на длинном шесте развевался национальный флаг.

Местный муниципалитет обитал в изысканном, почти лубочном доме темно-розового цвета с кремовой двухъярусной аркадой, утонченной балюстрадой второго этажа, где вздымавшаяся волнами кровля была увенчана изящной башней с часами. Более строго смотрелось светло-зеленое здание администрации, скорее всего, XIX века. Самое старинное сооружение, построенный в XVI веке, дом первого испанского губернатора Юкатана Франсиско де Монтехо, потрясало своим ренессансным фасадом, но сильно нуждалось в обновлении.

Главный собор сокало претендовал на роль самого старого католического собора чуть ли не во всей Мексике и относился ко второй половине XVI века. Заходящее солнце как будто разделило четко поровну человеческую и божественную сферы влияния. Извилистая тень утяжелила нижнюю часть фасада с его тремя порталами, подчеркивая приземленную людскую суету. Ярко и торжественно горело заходящее Светило на стремящейся к небесам верхней части собора, с гербом посередине и высокими башнями по сторонам, высвечивая возвышенность Божьего промысла.

Возле собора и состоялось знакомство с Николаем Андреевичем Быстровым. Русоволосый, с небольшой светлой растительностью на лице и открытым, всепроникающим взглядом умных серых глаз. Моложавый и подтянутый для второй половины своего пятого десятка. И после обязательного представления друг другу археолог привел всю компанию в ресторан, где когда-то простился с Игорем Ветровым.

– Здесь я с ним и расстался, – с грустью признал Быстров. – И больше уже никогда его не видел.

– Зачем же вы привели нас сюда? Здесь у вас такие печальные воспоминания, – ахнула Томина.

– Потому и привел. Полагаю, что сама обстановка позволит восстановить в памяти недостающие детали.

Танеев понимающе кивнул и предложил:

– Николай Андреевич, тогда давайте попробуем начать с самого начала. Конечно, мы вроде много уже знаем, поэтому, если не возражаете, будем уточнять то, что не очень понятно.

– Согласен. Таким образом, мы опять ведем расследование, а не только ищем артефакт?

– Разве одно с другим не связано? – возмутился Беловежский.

– Для меня неразрывно связано, молодой человек, как ни для кого другого, – горячо поддержал Сашу Быстров. – Так что начнем.

– Скажите, почему ваш друг вез этот ценный предмет через всю Мексику с собой? Я никак не могу взять этого в толк, – спросил Александр.

– Я тоже задавал ему этот вопрос, – с готовностью отвечал археолог. – Сеньор Буеналус предлагал ему отправить сосуд из Москвы по Fedex, но в нашей стране такие услуги тогда еще не очень надежно функционировали. И Игорь решил отправить артефакт в Кампече уже из Мехико.

– И что же? – не стерпела Марина.

– Да, что же помешало? – подхватил Танеев.

Все представили себе то самое «сослагательное наклонение», которого не бывает у истории, а точнее, у прошлого: «если бы»! «Если бы Ветров отправил». И вслух ужаснулись. Он мог остаться в живых. А сосуд красовался бы сейчас в его коллекции в Москве.

– Нет, – возразил Быстров этим бессмысленным раздумьям, – Игорь собирался вручить сосуд мексиканцам, так что, вероятно, он красовался бы в музее где-нибудь в Кампече. Но зачем об этом? – Он вздохнул. – Помешало ему, как вы правильно заметили, то, что его номер в отеле обыскали. Он тогда понял, что никаким службам, даже самым надежным, не доверит свою драгоценность и будет охранять ее сам, будет носить с собой, на себе…

– Сосуд вроде небольшой, – рассуждал Саша.

– Нет. Узкая кружка без ручек… примерно двенадцать сантиметров высотой и восемь сантиметров в диаметре. Хотя я ни разу не держал его в руках. Это со слов Игоря.

– Значит, по Fedex он сосуд не отправил? – как бы размышляя, Танеев вернул разговор в прежнее русло.

– Не совсем так. Он решил ввести в заблуждение возможных охотников за предметом. По Fedex он отослал пустой ящик…

– А Буеналусу сообщил об этом? – встрепенулся Беловежский.

– Тот сам позвонил Игорю сразу, как только получил пустую посылку. Игорь признался ему, что его насторожил обыск в отеле…

– И тот спокойно воспринял, что Ветров везет сосуд с собой? – удивился Саша.

– Думаю, он, безусловно, волновался, потому что предложил Игорю сопровождение. Но мой друг отшутился, что его надежно охраняют.

– Скажите, Леонардо Гарсия знал о сосуде, когда сопровождал вашего друга по Мексике? – Марина воспользовалась удачной возможностью задать давно тревоживший ее вопрос.

– Нет.

– Это со слов самого Гарсии? – спросил Танеев с легкой усмешкой.

– Нет, это со слов самого Ветрова, – немного резко отреагировал Николай Андреевич. – Он сказал, что не пожелал обременять своего спутника долей ответственности за судьбу сосуда. Леонардо Гарсия мой старый друг, и он вне подозрений!

– Да он чудесный! – вскричала Марина. – Мы в нем нисколько не сомневаемся.

Археолог невольно улыбнулся горячей непосредственности девушки.

– Гарсии известно о вашем приезде? – полюбопытствовал Беловежский.

– Да, я разговаривал с ним по телефону.

– Вы сказали ему, зачем вы здесь?

Николаю Андреевичу в какой-то момент показалось, что разговор напоминает допрос. Но он не сердился на этих людей, которые уже давно размышляли над тем, что многие годы волновало его самого. И их настойчивые, не всегда тактично сформулированные вопросы говорили лишь об их неравнодушии и стремлении докопаться до истины. Он благодарно посмотрел Александру прямо в глаза и спокойно ответил:

– Нет, Саша, пока нет. Я должен был сначала обсудить это с вами.

– Вы говорили о том, что Буеналус предлагал ему помощь, – напомнил Андрей Михайлович. – Знал ли директор лаборатории, что Ветров неоднократно страдал от преследователей в пути?

– Насколько я понимаю, Ветров никого не тревожил своими приключениями. Он собирался уже на месте объяснить Буеналусу, что вынужден был спрятать сосуд.

– Но ведь потом оказалось, что Ветров все же сообщил директору о спрятанном сосуде? – вставил Беловежский.

– Да, это выяснил Максим Гуров, когда приезжал в Мексику по моей просьбе, – признал Быстров. – Хотя почему Игоряша передумал, теперь мы уже не узнаем. Может, его убедил его новый сопровождающий?

– Льоса? – выпалила Марина.

– А вы и про него знаете?

– Может так статься, что мы с ним и лично знакомы, – загадочно пробормотал Беловежский.

– Так! Пора и вам ввести меня в курс дела, – с легкой укоризной усмехнулся Николай Андреевич.

Разговор был настолько животрепещущим и настолько поглотил все внимание и эмоции его участников, что поглощение вкусных блюд, которыми славился ресторан, отошло на второй план. Это несколько озадачило официанта: он то и дело справлялся, все ли их устраивает, все ли вкусно, все ли в порядке. Наконец он появился с ружьями, и Быстров расхохотался:

– А-а… это у них традиционный аттракцион! Идите, молодежь, развлекитесь! Все равно не отстанут. Тем более это даром, в счет их бешеных цен.

Саша с Мариной нехотя повиновались подталкивающему их дулами ружей официанту. Далеко идти не пришлось. Они сидели как раз прямо возле красного грузовика. Здесь на фоне машины со скелетами делалась традиционная фотография в пестрых сомбреро и со скрещенными ружьями.

Вернувшись к столу, они в двух словах поведали Николаю Андреевичу свои приключения: рассказали о преследователях и о защитнике «Пакале».

– Подозреваю, что он-то и есть тот самый Льоса, – признался Беловежский.

– Тем более он представился как Антонио, – добавила Марина.

– Я ведь видел этого Льосу, – сказал вдруг Быстров. – Он приезжал за Игоряшей. Как, вы говорите, он выглядит?

– Как сошедший со стелы Пакаль, – изрекла Томина.

– Да, он просто типичный майя, – подтвердил Александр. – Почему мы и окрестили его Пакалем, когда впервые увидели в Паленке.

Быстров задумался, что-то припоминая, и произнес:

– С Пакалем я не знаком. Но Льоса действительно имел ярко выраженную индейскую внешность.

Марина дернулась, извлекла телефон и какое-то время сосредоточенно водила пальцем по экрану.

– Вот же он! – издала победный возглас девушка. – Я тайно сфоткала его на пирамиде в Паленке.

– Да, это он, – признал Быстров. – Интересно, кто за ним стоит?

– Мне почему-то кажется, что Гарсия, – высказала Марина предположение.

– А он в курсе ваших поисков? – удивился Быстров.

– Видимо, уже да. Он же меня оберегает с самого моего приезда в Мексику. От него я и узнала про судьбу вашего друга, – поделилась Марина. – Леонардо на связи с моим руководителем, Максимом Анатольевичем Гуровым. Вот я и думаю, что это он как-то устроил, чтобы нас охраняли.

Быстров медленно проговорил, словно размышляя вслух:

– Гарсия.

– Конечно, «Пакаль» появился в Паленке, – рассуждала девушка. – И Ветрова Леонардо начал сопровождать в Паленке, так ведь? Так что все сходится.

– Тогда Гарсия работал в Паленке, а сейчас он живет в Мехико, – возразил Быстров. – Вы встретились с ним в Мехико?

– Мы с ним познакомились в самолете, – поправила Марина.

Беловежский ерзал на стуле, нетерпеливо ожидая удобный момент, чтобы поднять главную, на его взгляд, тему.

Неожиданно заговорил Танеев, до сих пор погруженный в свое экзотическое блюдо:

– Беловежский, расскажи Николаю Андреевичу о воспоминаниях, которыми поделился с вами Гарсия…

Уговаривать не пришлось, Саша тут же взял слово, перебив своего научника:

– Да! Леонардо вспомнил, что в городище Калакмуль они с Ветровым разошлись в разные стороны…

– Так.

– Николай Андреевич, я думаю, мы поняли, где спрятан сосуд, в смысле, в каком археологическом комплексе его надо искать. Дело за вами. Нам нужно увидеть схему Ветрова, – настойчиво и твердо заявил Александр.

Быстров внимательно посмотрел на молодого человека и широко улыбнулся: он тоже всегда был дерзким, настырным и упертым, когда дело касалось археологии. Саша невольно ответил улыбкой на улыбку.

– Ах да, схема! Вы правы, давно пора. – И археолог извлек смятый пожелтевший листок из бумажника. – Вот она.

Все жадно склонились над этим вожделенным клочком и долго его изучали.

– Здесь нет названий, – бесстрастно констатировал Беловежский.

– Названий нет умышленно. Он велел мне запомнить…

– Да-да, я понял, – нетерпеливо прервал Александр, будто раздражаясь тем, что ему мешают думать.

– Схема почти любого городища, – обреченно признал Танеев. – Разве что по центру – поле для игры в мяч.

– Конечно, они же разбрелись возле стадиона, – резко брякнул Саша.

– Вы сейчас пытаетесь представить конкретное место? – поинтересовался Николай Андреевич.

Саша внезапно начал с упоением рассказывать, как они с Мариной искали правильный ответ, высказывали версии, основанные на «камнях» и «воде».

– В Калакмуле все сошлось. Понимаете, у этого города два древних топонима, Хуш-Те-Тун – Три камня…

– Три Камня у Смоляного Озера, – как зачарованный пробормотал Быстров, уставясь на Александра.

– Как вы сказали? – хором спросили Танеев и Беловежский.

Николай Андреевич приподнял голову. Его взгляд устремился на стойку бара, туда, куда он весь вечер неосознанно смотрел. Но сейчас он увидел интерьер ресторана иначе: стойку бара словно заслонила фигура его друга Игоря Валентиновича Ветрова, который говорил: «Хуштетун Чикнаб. Я вот заучил. А черт его знает, что это значит. Смешно. Три Камня у Смоляного Озера».

– Три Камня у Смоляного Озера, – повторил он отрешенно и вдруг добавил: – Хуш-Те-Тун Чик-Наб.

Повисла пауза. Все уставились на говорившего. Танеев улыбался. Беловежский застыл, не моргая. Томина смахнула катившиеся по щекам слезы.

– Все, – выдохнул Саша. – Сад сходящихся тропок!

* * *

Гарсия вошел в кабинет Диего Бернардо Рамиреса, и они сердечно поприветствовали друг друга. После небольшого пустого разговора о семейных делах, о погоде, о природе и стариковских болячках Рамирес неожиданно спросил:

– Ты доверяешь мне?

– Теперь, после всего что ты мне тогда рассказал, да. И хорошо, что твой парень оберегает этих русских ребят.

– Да?

– Хорошо, потому что я тоже за них в ответе, – признался Гарсия и засмеялся: – А знаешь, как ребята прозвали твоего охранника?

– Как?

– Пакаль.

Рамирес раскатисто расхохотался:

– А что, похож, пожалуй.

Секретарша принесла кофе и печенье.

– Угощайся, – предложил Рамирес и поставил чашку перед археологом. – Я вот для чего тебя позвал. К счастью, мы с тобой случайно выяснили, что оба мы как-то связаны с этой русской парочкой. Я знаком с мальчишкой, а ты – с девушкой. Я не скрыл от тебя всю эту историю с васихой. Я лишь заподозрил, что они ее могут искать, а кто-то уже шел за ними по следу. Когда этот кто-то узнал об их планах и сел им на хвост, нам неведомо.

– Лично я и не догадывался, что их эта история задела, пока тот, кто мне их поручил, не попросил почаще звонить им и понаблюдать за их действиями повнимательней, – признался Гарсия. – Окончательно я убедился в их намерениях, когда они уже приехали в штат Кампече и начали задавать мне странные вопросы.

– Тут я тебе как раз и позвонил, памятуя, что ты и есть тот, кто вез русского коллекционера по Мексике, – напомнил Рамирес и серьезно спросил: – Так вот, известно ли тебе, что они уже нашли сосуд?

– Нет, неизвестно. И думаю, это очень вряд ли.

– Почему?

Гарсия отхлебнул кофе и, жуя печенье, уточнил:

– Нашли где?

– В Калакмуле. Так считает мое доверенное лицо.

– Тогда точно нет, – замотал головой археолог. – После Калакмуля они еще задавали мне уточняющие вопросы.

– Отвлекающий маневр?

– Исключено!

– Почему?

Леонардо Гарсия молчал. Он пил кофе. Но Рамирес понял, что он что-то тщательно обдумывает и тянет время.

– Леонардо, я должен сказать тебе, – заговорил Рамирес снова. – Я считаю, что этот многострадальный сосуд должен остаться в нашей стране. Согласен ли ты с этим?

– Совершенно.

– Если сосуд уже найден, мы должны уговорить их вернуть его нам, – продолжил Диего. – Если еще нет, в чем ты почему-то уверен, то мы должны помочь им найти его и присутствовать при его возвращении.

– Согласен.

– Ты можешь не говорить мне всего, что знаешь. Возможно, ты связан каким-то словом, но помоги мне установить с ними доверительный контакт.

Леонардо Гарсия пристально посмотрел Диего Бернардо Рамиресу в глаза, расплылся в улыбке и сказал:

– Непременно.

* * *

Луис Альберто Буеналус не находил себе места после короткого и нервного разговора с Педро. Он чувствовал, что его верный помощник раздражен и избегает разговоров с ним.

– Где вы, Педро?

– В Мериде.

– Новости?

– Работаем, Тата!

Вот и весь разговор. Бросив саркастическое «Тата», Педро отключился.

Луис Альберто не мог сосредоточиться. На столе лежали неразобранные бумаги. Он достал из шкафа бутылку мескаля и рюмку. Он не любил выпивать на работе. Держал бутылку на всякий случай для представительских целей или от головной боли. Да и дома не особо баловался алкоголем. И сейчас выпитая рюмка не доставила ему удовольствия. Он сморщился, словно горечь была невыносимой, и, устав метаться по кабинету, опустился в кресло.

Призраки десятилетней давности опять окружили его. Ему тогда казалось, что он все четко продумал. Длительная интеллигентная переписка почти склонила российского коллекционера к тому, чтобы передать сосуд Мексике. Они условились, что Бетроу вышлет васиху по Fedex из Мехико. Буеналус дал ему личный адрес, а не адрес лаборатории. Он полагал, что васиха прибудет быстрее своего хозяина. До симпозиума оставалось время, а русский собирался посмотреть страну. За время его путешествия умельцы-сектанты сотворили бы точную копию васихи. После представления настоящей васихи на симпозиуме и ее предварительного обследования он собирался заменить оригинал копией.

Он вспомнил свой трепет, когда посылку доставили домой. И неподдельный ужас, когда обнаружилось, что в ящике лежала скомканная бумага, а никакой васихи не было. Она украдена? Но кто тогда ее украл? И где теперь ее искать? Утрата оказалась невосполнимой. Он тогда собрался с мыслями и кинулся звонить русскому, стараясь не выдать своего волнения. И был спасен.

«Посылка пришла?» – спросил русский по-английски.

«Да», – неопределенно ответил Буеналус.

«Сосуд у меня. Я не доверил его почте…» – русский поведал ему об обыске в отеле.

Да, он тогда поручил Педро раздобыть васиху сразу. Будь она украдена в Мехико в отеле, это снимало бы какие-либо подозрения с его лаборатории и с него лично.

И вот, после слов Бетроу, гора с плеч, а потом несказанная радость: в дороге ее будет выкрасть гораздо легче, и это оставит его вне подозрений.

Но проклятый русский берег свою собственность как зеницу ока. А все неудачные попытки украсть ее вынудили его быть еще осторожней. На Юкатане Педро вообще потерял русского из виду. Правда, в Мериде Бетроу объявился сам. И он выслал за ним Антонио Льосу и велел немедленно доставить русского в Кампече. Но русский мечтал побывать в Ушмале и уговорил недотепу Льосу отвезти его туда. Чтобы снять с себя ответственность, Льоса позвонил своему шефу и передал трубку русскому.

«Сеньор Буеналус, я попросил вашего сотрудника показать мне Ушмаль», – сказал тогда русский.

«Но у вас такая ценная вещь при себе. Приезжайте в Кампече, а мы отсюда непременно свозим вас в Ушмаль», – настаивал Луис Альберто.

И тогда русский признался, что из-за преследования спрятал сосуд в надежном месте. Осторожничая, он наотрез отказался выдать тогда местонахождение васихи. Обещал рассказать при встрече.

Тогда что-то пошло не так. Буеналус немедленно позвонил Педро, чтобы тот прекратил следовать за русским. Нервничая, он отдал приказ громко и истерично. Видимо, поэтому Педро разозлился и бросил трубку. Уже потом он уверял, что услышал только, как Тата нервничал, а дальше связь прервалась.

А потом, беззлобно ругая своих неосторожных исполнителей, он расслабился и успокаивал себя тем, что русский никуда не денется и все равно приведет его к васихе.

Тут позвонил Педро:

«Тата, русский убит».

* * *

– Итак, сомнений нет, сосуд в Калакмуле, – заговорил Танеев. – Какие у тебя мысли, Беловежский, где именно? Ну-ка, какие у нас там сооружения?

Андрей Михайлович приник к схеме, сопоставляя ее с реалиями городища.

Вдруг Томина осмелела и зачем-то начала рассказывать:

– А знаете, мы с Сашей иногда играли в знаки, ну, – она замялась, – как бы вам объяснить? Скажем, ставили цель, шли к ней и пытались проанализировать…

Она немного запуталась. Беловежский хотел перебить ее, сказать, чтобы она не говорила глупостей, но прикусил язык и промолчал. Он с самого утра наслаждался приятным общением и испугался, представив, к каким последствиям привела бы его несдержанная реплика. Опять же интересно понаблюдать, как отреагируют его научник и археолог Быстров. Он ни на секунду не сомневался, что они в пух и прах разобьют Маринины бредни. Но пока они внимательно ее слушали и с любопытством ждали продолжения.

– И что же? – подстегнул Марину Танеев, явно понимая, о чем она говорит. – Какие же знаки вы насобирали?

– В Баламку был фриз с четырьмя царями, – воодушевилась девушка. – В Бекане мы наткнулись на барельеф. Персонаж там был один, но на барельефе в общей сложности оказалось восемь глаз. А вдруг тут важны не цари, а числа? Потому что в Кохунличе мы нашли шесть маскаронов.

– Так, – подбодрил Танеев, заметив, что Марина как-то стушевалась и умолкла.

– Ерунда, наверно, – пробормотала она.

– И все же к чему вы вели? Даже интересно, – подталкивал ее Быстров.

Но она уже пожалела, что начала эти рассуждения о знаках. Ее удивляло, что Беловежский до сих пор не прервал ее каким-нибудь едким замечанием.

– Нет, наверно, все это бред, нет тут никаких знаков, не вижу я никакой связи, – вдруг окончательно сникла Марина и искоса виновато глянула на Беловежского.

– Что ж, посмотрим, – резонно заметил Танеев. – И будем иметь это в виду.

Саша облегченно вздохнул, оценив тактичность своего научного руководителя и заметив искреннюю заинтересованность Николая Быстрова.

Последний окинул всех внимательным взором и проговорил:

– Вы так активно обсуждаете, где искать сосуд. А как вы поступите с ним, если найдете?

Андрей Михайлович хотел было ответить, но Александр его опередил:

– Я бы отдал его в музей. Вы сами сказали, что ваш друг собирался передать сосуд в дар Мексике.

– Я согласен с Александром. Если только у этого предмета нет официального наследника, – произнес Танеев.

Быстров кивнул и посмотрел на собеседников с лукавой искоркой во взгляде:

– Наследник есть. Дело в том, что по завещанию, составленному незадолго до поездки в Мексику, этот артефакт, наряду с некоторыми другими археологическими предметами из коллекции Игоря Ветрова, был завещан мне. То есть по законам нашей страны я являюсь его официальным наследником…

– Николай Андреевич, вы? – опешил Беловежский.

Тот печально усмехнулся:

– Успокойтесь, молодой человек! И не надо подозревать меня в убийстве друга. Я узнал о завещании уже после гибели Игоряши.

Саша смутился, пробурчав, что извиняется.

Николай Быстров опять хмыкнул, грустно покачал головой и добавил:

– По законам этой страны, вероятнее всего, этот предмет, найденный после стольких лет, да еще и с учетом убийства его хозяина, по крайней мере должен быть подвергнут исследованию, тот ли это сосуд, не говоря уже о расследовании.

– Мы делим шкуру неубитого медведя? – брякнула вдруг Марина тихо, но внятно.

– Да. Важно, с кем мы пойдем его убивать, используя ваше образное выражение, – пояснил археолог. – У меня нет никаких сомнений, что в случае обнаружения сосуда мы должны передать его мексиканцам. Опять же этого хотел Ветров.

– Тогда, может, завтра в Кампече поговорим об этом с Буеналусом? – предложил Беловежский. – Пора мне позвонить Джорджу Полонски.

– Звони, – поддержал Танеев. – И обсудим потом, что делать.

Александр тут же схватился за телефон:

– Добрый вечер, доктор Полонски! Это Алехандро вас беспокоит. Я сейчас в Мериде и завтра вечером уже буду в Кампече. Помните, вы обещали поговорить обо мне с сеньором Буеналусом? Могу ли я на вас сослаться при встрече с ним? А, понимаю… Да, спасибо, значит, я должен назвать сеньора Рамиреса?.. Это тот самый сеньор Рамирес, который… Понимаю… Не волнуйтесь, все под контролем… Да, я знаю, что в воскресенье отпуск заканчивается, но сегодня еще вторник… Я постараюсь быть вовремя… Спасибо вам за помощь! Всего доброго!

Все ожидали, что скажет Саша. Он тянул время, спокойно убрал телефон в карман, видимо, анализируя разговор, и наконец нарушил молчание:

– Он опять ссылается на этого нашего Рамиреса. Видимо, это его основной контакт в Институте истории и главный источник информации.

– А мы как-то сбросили его со счетов, – вдруг сказала Марина.

– Это тот чиновник, который переписывался с Игорем? – уточнил Быстров.

– Да. И он особо рьяно поддерживал версию о наркодилерах, – вспомнил Беловежский. – И он даже считал, что Льоса тоже замешан в этой истории с наркотиками.

– И что теперь? – нетерпеливо спросил Танеев.

– Полонски сказал, что Буеналусу я представлюсь, что я от Рамиреса, дескать, он с Буеналусом уже поговорил обо мне.

– Интересно, о чем? – размышлял Быстров.

– И вот что странно. Полонски просил, чтобы я был осторожнее, потому что Рамирес, дескать, намекнул ему, что мне угрожает опасность. А это значит, что Рамирес знает о наших поисках. Откуда? Я ничего не понимаю, – расстроился Беловежский.

– А не мог Полонски догадаться по твоим вопросам, когда ты обращался к нему с просьбой помочь в Кампече? – предположила Марина.

– Он вообще-то умный дядька, – улыбнулся Танеев. – Но давайте не гадать на кофейной гуще, а попробуем подвести итоги.

– А итог один, – подхватил Быстров. – Держим ушки на макушке. Действуем заодно. Ничего не говорим мексиканцам, пока не поймем, кому именно мы можем доверять.

– Да, зря мы сбросили этого Рамиреса со счетов, – вздохнула Томина.

Повисла тягучая пауза. Все переваривали информацию. Напряжение разорвал неожиданный телефонный звонок. Звонил телефон Николая Быстрова.

– Да… Добрый вечер, Леонардо!

После ресторана старшие мужчины почти насильно усадили молодежь в нарядную коляску, запряженную гнедой лошадкой с коротко остриженной гривой. Веселый возница обрадовался клиентам и обещал им, что они не пожалеют. Саша с Мариной переглянулись и пришли к выводу, что Быстров и Танеев решили обсудить звонок Гарсии вдвоем. Впрочем, оба уже устали от этой тревожной темы.

Сорок минут возница со всей ответственностью отрабатывал немалую стоимость поездки, вложив весь свой талант экскурсовода в свой рассказ. Он говорил понятно, с воодушевлением и со знанием дела. Он показал им совсем другую часть Мериды. Они попали туда, выехав за крепостные ворота, веками охранявшие границы старого города. Широкие проспекты со старинными особняками, принадлежавшими с XVII по XIX век богатым колониальным фамилиям, которые стояли, так или иначе, у истоков процветания города и вообще штата Юкатан. Теперь в этих особняках обосновались банки и бизнес-учреждения, зачастую возглавляемые потомками тех самых семей, а также музеи и концертные залы. Здания имели ухоженный вид и оригинально подсвечивались.

Экскурсовод самозабвенно вещал все сорок минут романтической поездки по вечернему городу, поэтому у Саши разговора с Мариной не получилось. На пути к отелю они обсуждали в основном беседу с Быстровым и то, что узнали нового.

– Давай посидим возле этого бассейника, – отважился предложить Беловежский, когда они подошли к своим комнатам. – Поболтаем.

Марина как-то неопределенно кивнула, будто не решалась согласиться на это предложение, и спросила:

– Интересно, здесь купаются?

– Думаю, он декоративный. Лестницы для купальщиков нет. Да и вода не блещет чистотой.

Возле кадушек с пальмами прямо около воды стояли пластиковые кресла, где они и разместились.

И Александр решил не тянуть кота за хвост, а брякнул с места в карьер:

– Соскучился я, Маришка. Ну, глупая ведь ссора получилась. Нельзя же столько времени нам за нее цепляться. Сколько пудов соли мы уже с тобой съели…

– Саш, я тоже к тебе очень неплохо отношусь, – перебила его Томина, – и тоже скучаю. Наверно. И хорошо, что мы теперь не вдвоем. Это позволяет мне отвлечься от моих переживаний.

– Значит, ты все же переживаешь?

Девушка странно на него посмотрела и ничего не ответила. Он протянул руку и попытался погладить ее по волосам и по щеке, но она отстранилась, собралась с духом и выпалила:

– Я думаю, нам надо взять тайм-аут. Вероятно, мы стали слишком остро реагировать на то, что нас не устраивает друг в друге. Видимо, мы немного устали быть все время вместе, устали друг от друга.

Саша вздрогнул: она озвучила то, что утром предположил Танеев. В глубине души он возмутился и не хотел мириться с этим. Молчал, чтобы справиться с эмоциями.

Марина встала:

– Пойдем отдыхать. Завтра совсем ранний подъем.

– Погоди. – Саша удержал ее за руку. – Но мы же больше не дуемся друг на друга? Мы же будем общаться по-дружески?

– Конечно, – Марина обрадовалась, что найдено подходящее слово, – мы же друзья. И к тому же попутчики. И я уверена, что попутчикам легче мириться с недостатками друг друга. А у нас с тобой еще долгая дорога вместе. Должна же я вернуть тебя в твою Коиштлауаку и вручить твоему Полонски в целости и сохранности.

Беловежский поморщился.

Марина спохватилась, что перегнула палку, и исправилась:

– Не могу же я ехать совсем одна. Ты же должен опекать меня в пути.

Чтобы не сморозить что-нибудь язвительное, он молча кивнул. Разговор опять зашел в тупик. Он поймал себя на том, что снова начал раздражаться. Он пожелал ей спокойной ночи и проводил до номера.

Оставшись один возле бассейника, он задумался и понял, что в одном она права: присутствие Танеева и Быстрова разрядило обстановку и отвлекло их от личных разборок. Заметно было, что настроение у Марины улучшилось и общаются они вполне обычно и непринужденно. По-дружески. Он начал сильно сомневаться в ее чувствах к нему. «Будем друзьями» – старая история!

Глава сорок шестая

Ушмаль

Беловежский искоса поглядывал на Томину, которая сосредоточенно вела машину. Старшие мужчины настояли на том, чтобы уступить ему законное штурманское место. И он старательно помогал Марине реагировать на указатели, чтобы выбраться из Мериды на ведущую в Ушмаль трассу. Улочки с низкими одно-, двухэтажными особнячками часто прятались в зарослях ярких бугенвиллей и мало чем отличались от других мексиканских городков.

Узкая, иногда тенистая дорога с редкими машинами легко приближала их к Ушмалю. Затронув особенности местного пейзажа, старшие мужчины вернулись к теме, которая их беспокоила, к звонку Гарсии.

Мексиканский археолог начал разговор аккуратно. Он заверил Быстрова в своей старинной дружбе и извинился, что задает неделикатный вопрос: не связан ли его приезд с тем, что двое русских ребят ищут сосуд?

– Леонардо, мы старые друзья, – засмеялся Быстров. – Давай начистоту. Мне известно, что ты общаешься с Гуровым и оберегаешь ребят. И спасибо тебе огромное, что ты даже направил своего человека охранять их в пути. Но к чему ты клонишь?

– Николас, ребят охраняет не мой человек, – возразил Гарсия. – Вот это, в частности, я и хотел разъяснить, если ты здесь за этим.

– Да, честно признаюсь, я приехал к ним на помощь и, предвосхищая твой следующий вопрос, отвечу сразу. Сосуд мы еще не нашли, но если найдем его, то, конечно, передадим мексиканским ученым. Так хотел сам Игорь Ветров.

– Спасибо!

– Я и сам собирался советоваться с тобой, как нам быть дальше.

– Есть человек, который желает с вами подробно об этом поговорить, – начал Гарсия.

– Сеньор Буеналус?

– Нет-нет. – Леонардо помолчал. – О том, что ребята ищут сосуд, знают немногие: вы, русские, включая Гурова, я и сеньор Рамирес из Института истории. Он-то и послал своего человека оберегать ребят.

– Погоди, есть еще те, кто охотится за ребятами.

– И пока нам неведомо, кто это, лучше не расширять круг осведомленных лиц, – подхватил мексиканец.

– Это однозначно. Откуда это стало известно Рамиресу?

После недолгого молчания Гарсия произнес:

– Николас, сеньор Рамирес готов сам ответить на ваши вопросы.

– Ты доверяешь ему? – строго спросил Быстров.

– Всецело. Иначе я не позвонил бы тебе.

– Хорошо.

Они договорились, что тема сосуда – табу для разговоров с кем-либо, кроме Гарсии или самого Рамиреса, и условились созвониться вечером, когда Быстров и компания прибудут в Кампече после посещения Ушмаля.

Танеев с Быстровым бурно обсуждали, как понимать этот звонок. Откуда Рамирес знает о ребятах? Можно ли ему доверять? Беловежский периодически подключался к беседе и высказывал версии, полностью противоречащие одна другой. То он считал, что Рамирес и есть убийца Ветрова. А значит, и преследователи и защитники посланы им самим для отвода глаз. И он, дескать, ввел Гарсию в заблуждение. А то полагал, что Рамирес – честный ученый и печется о судьбе науки, потому и оберегает их. Каждая версия вызывала шквал размышлений со стороны всех участников, как в поддержку, так и в опровержение. Марина всю дорогу молчала и буркнула лишь, что она верит в честность и порядочность Леонардо Гарсии. Но в этом и так никто не сомневался.

Величественность археологического комплекса Ушмаль вырвала их из замкнутого круга рассуждений.

– Вот, Марина, – обратился почему-то Андрей Михайлович персонально к девушке, указывая на странное круглое сооружение, похожее на неглубокий фонтан, только без воды, – это chultun. Мы приехали в тот самый район Пуук. Здесь более засушливый регион. Сеноты встречаются нечасто. Майя создавали такие ловушки для воды, чультуны, что-то наподобие искусственного сенота.

– Как это функционирует? – заинтересовался Быстров.

– В сезон дождей вода собирается в этот круглый резервуар, как видите, чуть покатый к середине, чтобы создать эффект воронки. Вода стекает в отверстие в центре и попадает в рукотворную цистерну.

– Боже, какая красота! – воскликнула Марина.

Сразу за чультуном дорожка вывела их к самому знаменитому сооружению Ушмаля – Пирамиде Волшебника.

– Пирамида Волшебника высотой тридцать пять метров имеет элипсовидное основание, видите? – снова заговорил Танеев. – Судя по всему, строилась в пять этапов, и здесь смешались местные архитектурные стили.

Широкая лестница протянулась снизу до третьей террасы. Пирамида с округлыми боками представляла собой нанизанные друг на друга террасы, первая на высоте примерно метров двадцати, а следующие уже менее высокие, и завершалась многослойным зданием, очевидно храмом. В профиль пирамида напоминала даму в кринолинах. Тыльная ее сторона была более пологой, словно юбки ее плавно переходили в шлейф. Фасад оказался крутым, как будто дама подобрала фалды юбки, чтобы они не мешали ей двигаться. Фасад пирамиды отражал все этапы ее возведения. Грандиозная выступающая почти отвесная лестница с обеих сторон была украшена маскаронами и вела к прекрасно сохранившемуся кубическому храму, обильно декорированному накладной кирпичной мозаикой, типичной для стиля Пуук. По углам храма узнавались хоботки Чаков.

Танеев с Беловежским заспорили по поводу каких-то украшений. Это заинтересовало Быстрова, и он вовлекся в их разговор. А Томина деталь за деталью запечатлевала этот восхитительный памятник майяской архитектуры поздней классики.

Внезапно кто-то коснулся моей руки:

– Помоги мне, дочка!

Передо мной стоит старушка, одетая в темный уипиль и кожаные сандалии. Ее длинные черные волосы растрепались, но на лбу и затылке их сдерживает кожаный ремешок. В руках она держит большой кувшин, наподобие амфоры.

Я инстинктивно шагаю за ней и замечаю, что мужчины тоже двинулись в ту же сторону, немного опережая нас. Саша несколько раз оглянулся, но успокоился, видя, что я иду за ними, и вернулся к самозабвенной беседе с Быстровым и Танеевым.

Женщина выводит меня на открытое пространство, и я теряю из виду Пирамиду Волшебника. Ушмаль кишмя кишит разными игуанами: есть крупные светлые полосатые или темно-серые более мелкие. Прелестные создания, ленивые, меланхоличные, греются себе на солнышке на грудах камней. Они подолгу сидят, застыв, точно изваяния, потом вдруг резво юркают под камни или, неуклюже перебирая лапками, спасаются бегством, пока любопытство не заставляет их снова замереть в неловкой позе. Мужчины тоже обращают на них внимание, а потом останавливаются возле изящного длинного сооружения с колоннами.

Бабушка ведет меня за собой и что-то лопочет на своем языке. Он звучит необычно, но я почему-то все понимаю.

– Водички надо принести. Сынок у меня дома. Ему такой кувшин не под силу. Он карликом уродился. Но хороший он, смышленый, хотя и хитрый. Быстро всему научился. Я ведь не чаяла уже сынка родить, но боги послали волшебное яйцо. Из него-то он и вылупился.

Старушка явно тронулась умом. Но что-то в ее рассказе кажется мне смутно знакомым, будто в студенчестве где-то я читала такую историю. И я невольно заслушалась.

Мы подходим к чультуну. Он лишь относительно похож на свою сухую копию при входе в городище. Очевидно, что этим, полным воды настоящим чультуном ежедневно активно пользуются.

Старушка попыталась набрать воды в кувшин, но всплескивает руками:

– Дочка, что же это? Я набираю-набираю, а воды-то и нет. Посмотри, глазки у тебя молодые, что не так.

Тут я замечаю, что из маленькой дырочки веселой тонкой струйкой вода сбегает из сосуда.

– Бабушка, да кувшин-то худой. Погодите, я сейчас.

Я огляделась, подняла с земли тонкий прутик и заткнула им, как пробкой, дырочку.

– Ах ты, негодник! – ласково пожурила кого-то старая женщина. – Теперь все хорошо.

Она гладит кувшин сморщенной рукой, и дырочка исчезает вместе с прутиком. Кувшин снова стал целехоньким.

– Кувшин – негодник? – изумилась я.

– Сынок мой негодник, такой озорник! – смеется бабушка.

Внезапно послышался необычный звук. Я вздрогнула. Нарастающий звонкий барабанный бой проносится эхом по всему городищу. Эхо откликается переливом бубенчиков, их нежный перезвон сменяет барабанную дробь. В этот самый момент небо озаряется целым радужным спектром красок. Все стихло и замерло. Старушка стоит как вкопанная, ее смуглое лицо позеленело от волнения и страха.

– Не может быть, – пролепетала она.

Вдруг она очнулась, схватила меня за руку и потащила куда-то. На большой площади перед невысоким белым зданием, крытым пальмовыми листьями, собралась толпа людей в майяских одеждах.

– Стой здесь и никуда ни с места. Я мигом, – приказывает старая женщина и оставляет меня.

Какой-то индеец взобрался на небольшую платформу, где высится монолитная колонна, на которую он и вскарабкался, и жестом призывает всех к тишине.

– Все вы знаете, что означает эта музыка, прозвучавшая по всей земле майя сейчас.

Неясный гомон становится утвердительным ответом.

– Правильно. Давно предсказано, что настанет день, и настоящий Царь, владыка над всеми нами, заиграет в tunkul и золотые sonajos[91]. Только Он сумеет отыскать зарытые старой колдуньей в золе инструменты. Только Он один умеет играть на них. И все мы должны поклониться Ему, отдать Ему дань и признать Его нашим царем, отказавшись от нашего прежнего правителя, ибо новый Царь прислан богами. И да свершится предначертанное! И никто не должен воспрепятствовать этому!

Толпа ревет от восторга. Но внезапно стрела пронзила оратора, и он рухнул оземь с высоты колонны.

– Такая участь ждет каждого, кто будет вести такие речи!

Я замечаю более высокую платформу, где на каменном троне восседает, очевидно, нынешний правитель. Одежды на нем яркие, а голову украшает особо вычурный плюмаж.

– Правда ли сия сказка, мы скоро узнаем, – вещает Правитель, и плюмаж смешно подергивается в такт его словам. – Я отправил гонцов разыскать мне этого царя-самозванца. Пусть он сначала докажет, что мудрее и способнее меня.

Толпа снова согласно гудит. Толпа всегда согласна со всем. И тут на платформу перед Царем воины вводят маленького мальчика странной комплекции. Приглядевшись, я понимаю, что это карлик, а не ребенок.

– Это мой сынок. Он карлик, – слышу я шепот и рядом снова обнаруживаю мою давешнюю старушку. – Он нашел спрятанные мною в золе музыкальные инструменты. Боги поручили мне хранить их: дескать, явится в один прекрасный день тот, кто сможет играть на этих божественных предметах, сам найдет их, и тогда все услышат эту музыку. Но я не ожидала, что это будет именно мой сынок.

– Значит, ты, Карлик, утверждаешь, что именно ты играл на этих предметах? – вопрошает Царь.

Карлик смиренно кивает.

– Дай сюда tunkul.

Карлик вручает Царю барабан. Тот стучит по нему: раздается тупой, чуть трескучий тихий звук.

– Видишь, я тоже могу играть на нем? – заявляет Царь.

Карлик склоняет голову.

– Ладно, – примирительно говорит Царь, – если ты тот, кто призван сменить меня у власти, ты должен быть умней меня, по крайней мере. Вот тебе задача.

Царь задумался.

– Мы под сенью этого дерева. – Он взмахивает обеими руками, указывая на раскидистые ветви огромной сейбы, затенявшей большую часть площади. – Скажи, сколько плодов на этом дереве сейчас.

Карлик задирает голову вверх, проходится глазами по усыпанным мелкими плодами веткам, неслышно шевелит губами и отвечает:

– Думаю, что здесь сто тысяч, помноженные на десять, и плюс еще сто пятьдесят штук. Но если ты не веришь мне, Царь, пересчитай сам.

Царь нахмурился, осознавая, что попал впросак с этим вопросом. На плечо к нему слетает яркий цветастый попугай и изрекает:

– Карлик говорит правду.

– Что ж, Карлик, пока ты легко справился с задачей. Но завтра ты пройдешь следующее испытание. Здесь, на этом алтаре с божественным монолитом, на твоей голове расколют три плода cocoyol[92] при помощи каменного наконечника копья. И если ты выживешь, значит, быть тебе Царем. Жду тебя утром.

– Договорились, – отвечает Карлик. – Только живу я далеко, в Кабахе, и тропинка туда ведет узкая и заковыристая через чащобу и колючки. Я построю за ночь достойную Царя дорогу, чтобы я смог вовремя явиться на испытание. И еще. Если я выживу, ты тоже пройдешь подобное испытание, чтобы народ точно знал, кто истинный Царь.

Царь вынужден согласиться, однако бледнеет.

– Как же, бабушка, выдержит такое твой сынок? – поворачиваюсь я к старой женщине.

– Не волнуйся, – улыбается та. – Пойдем с нами. Сама все увидишь.

– Я не могу. Я здесь не одна.

– Не бойся. Они заняты. Им не до тебя. Посмотри сама.

Там, куда указывает старушка, я замечаю трех своих мужчин. Они увлеченно разглядывают алтарь с монолитным камнем. Беловежский на мгновение обернулся и рассеянно машет мне рукой, как будто отмахивается: «Ты здесь, и слава богу!»

Карлик идет далеко впереди нас. Как только он достигает кромки непролазной чащи, на выходе из города вырастает величественная арка с треугольным майяским сводом. Он тут же проходит сквозь арку, и мы следуем за ним. Он разводит своими маленькими, короткими ручонками в стороны, и кусты, колючки, поросль, деревья расступаются, а под ногами образовывается отделанная шлифованным камнем твердая широкая дорога. По ней легко шагается. На ней легко дышится. Я читала, что сакбе от Ушмаля до Кабаха восемнадцать километров длиной. Но мы преодолеваем это расстояние минут за двадцать. На входе в Кабах волшебный Карлик тоже возводит такую же великолепную майяскую арку.

В лачуге мои новые знакомые показывают мне тот очаг, где под золой долгие годы хранились заветные музыкальные инструменты. Хитрый Карлик давно хотел узнать, что его мать прячет в золе. Ночью он проделал в кувшине дырку, чтобы мать подольше задержалась возле чультуна, а сам докопался до инструментов. Теперь весь вечер старая женщина колдует над головой и волосами своего сына. Под конец она обращается ко мне, спрашивая, заметно ли что-нибудь. Я удивляюсь, не понимая, что именно я должна заметить.

Очнулась я опять на царской площади. Старушка снова стоит рядом. А Карлик поднимается на алтарь и возвещает, что готов к испытанию. Царь явно нервничает, хотя и ожидает, что скоро покончит с этим незваным соперником. Один за другим разбивают на голове Карлика прочные плоды кокойоля, а тот, знай себе, посмеивается, и ничего ему не делается.

– Как же так? – спрашиваю я бабушку.

– Я же весь вечер на твоих глазах мастерила ему прочный панцирь и прятала его под волосами, – шепчет она в ответ. – Ты сама и подтвердила мне, что ничего не заметно.

Царь пытается сохранить достоинство и в надежде, что Карлик забыл свое условие, все еще ведет себя по-царски и распоряжается всем происходящим.

– Что же, видно, ты не простой человек, – признает он. – Завтра мы вместе пройдем еще одно испытание, чтобы убедиться, кто из нас угодней богам. Каждый из нас будет иметь три попытки создать свою собственную статуэтку, так чтобы она не сгорела в огне. Чью статуэтку боги спасут от пожирающего пламени, тот и Царь. А сегодня приглашаю тебя быть гостем в моем дворце.

– Как скажешь, Царь, – скромно улыбается Карлик. – Только не подобает великому Царю почивать в такой хижине, как твой дворец. Я построю себе покои, достойные настоящего повелителя.

Где я провела день, как прошла ночь, то мне неведомо. Только я снова стою на площади с алтарем, а за ним рядом с неказистым домом бывшего Царя высится грандиозное сооружение, которого раньше не было на этой площади. На высокой пирамидальной платформе расположился настоящий дворец – Дворец Правителя. Длинное здание в верхней части отделано каменной мозаикой, барельефами в геометрическом стиле и масками Чаков. Три части сооружения отделяются двумя глубокими нишами в форме стрелы, смотрящей в небо. Это напомнило тот наконечник копья, которым накануне били по голове Карлика. Перед стрелой-аркой торчат две монолитные колонны, словно отсылая к алтарю с монолитом, где проходило испытание. По центру сооружения красуется скульптура правителя на троне, окруженная переплетающимися змеями. Именно под этим барельефом и возник сам Карлик, скромно ожидая Царя. Тот не замедлил взойти на платформу с каменным троном. Он еще цепляется за власть, не желая покориться предсказанному.

– Начнем наше испытание? – обращается он к Карлику, широко раскрытыми глазами взирая на выросший откуда ни возьмись дворец.

– Ты, Царь, начинай первым, – отвечает Карлик.

Царь делает статуэтку из самого прочного дерева. Она один в один передает его черты. Он успокаивается, отдает приказ поместить ее в очаг, специально разожженный на площади. Царственная осанка деревянного царька в мгновение ока превращается в пепел.

Царь побледнел, но держится:

– Что же, даже самое твердое дерево горит. Это всем известно. Есть еще две попытки.

– Воспользуйся ими. – Карлик снисходительно простирает маленькую руку.

Недовольный таким жестом, Царь спешит сотворить вторую статуэтку, на сей раз из камня. Уже не столь хорошо ее качество, не столь велико сходство. И бросает ее в огонь. Пламя пощадило камень, но превратило его в обугленный предмет, сделав неузнаваемым облик статуэтки.

– У тебя все еще есть третья попытка, – провозглашает Карлик.

Царь невольно склоняет голову. И на лице его вдруг заиграла лукавая улыбка. Кажется, он придумал. Он создает свою третью фигурку из плодов кокойоля. Они прочные, их невозможно расколоть, и огонь не будет властен над ними. Он скрепляет их в виде маленького стилизованного человечка. Ничего, что статуэтка не похожа на него. Главное, чтобы не сгорела. И он собирает в кулак остатки своего достоинства. Эта статуэтка из кокойоля – его последняя надежда. Деспот, много лет державший людей в страхе, он не может и не хочет смириться с утратой своего могущества. Еще он с ужасом думает о том, что понесет заслуженную кару. Однако с гордой улыбкой он вверяет фигурку огню. Но в огне боги расчленили плоды кокойоля, сожгли их гладкую оболочку и оставили лежать в золе разрозненные черные шарообразные угольки.

– Твоя очередь, Карлик, – признает Царь свое поражение. – Только из чего же ты сможешь сотворить свою статуэтку?

Карлик пожимает плечами и приступает. Он месит глину и лепит из нее нелепую фигурку карлика, точь-в-точь себя самого. И помещает ее в очаг. И статуэтка, обожженная огнем, становится прочной и крепкой, на зависть прежнему властителю.

– Сынок! – охнула старая женщина.

Она первая подходит к Карлику и склоняется перед ним.

– Наш Царь! Царь-Карлик! Карлик-волшебник! – раздаются возгласы со всех сторон.

Карлик поднимается по ступеням своего дворца и призывает всех к вниманию:

– Я не могу пока назваться Царем и взять скипетр власти. Нет дворца, достойного моей волшебницы-матери. Нет зданий ни для воинов моих, ни для подданных. Нет храмов для поклонения богам. Нет площади, где все собирались бы вместе и радовались свершениям народа. Вы назовете меня Царем, когда я построю новый город. Тогда же и ваш прежний правитель пройдет свое испытание.

И наутро народ не узнает свой город.

– Для меня, старухи матери, воздвиг мой сын-Карлик Пирамиду Старой волшебницы, – говорит мне старая женщина. – Для всех подданных отстроил грандиозные сооружения, красивые и удобные. Вы называете их теперь Двором Монашек, Зданием Черепахи, Великой пирамидой. Для состязаний построил Стадион для игры в мяч. Для поклонения богам возвел он Пирамиду Волшебника. А на площади перед Дворцом Правителя создал новый алтарь. Украсив монолитную колонну барельефами и иероглифами, он придал ей сакральное значение. Алтарь перестанет теперь быть только местом казней и наказаний. Это скорее символ axis mundi – Дерева мира. Видишь, новая платформа станет тронным местом для Царя-Карлика. Каменный трон в виде смотрящих в разные стороны ягуаров. Сама платформа ниже прежней. Царь не хочет возвышаться над своим народом. Зато в ее основание мой сын-Карлик не поскупился заложить дары богам.

Карлик встречает свой народ, сидя на ягуарьем троне. Старушка мать стоит рядом и что-то горячо шепчет ему на ухо, словно спешит донести что-то важное. Наконец она спускается и опять становится возле меня. Лицо ее взволнованно. Я слегка приобнимаю ее, чтобы поддержать ее в эту непростую минуту.

– Всем в этой жизни я обязан своей матери, великой волшебнице, хранившей, по воле богов, магические музыкальные инструменты, – начинает говорить Карлик. – Она вырастила меня и выкормила. Она выстрадала мое восхождение и смиренно приняла ту истину, что предсказанный Царь – именно я, ее нелепый сынок. Я верю своей матери всецело и всю жизнь привык слушаться ее.

Люди молча внимают, мало кто понимает, куда клонит новый Царь.

– Моя старушка мать только что дала мне напутствие, сказав: «Будь справедливым и всегда признавай истину! Не забывай, что иногда важнее быть добрым, чем справедливым. Слушай голоса богов, но прислушивайся и к голосам людским. Никогда не унижай простых людей и чрезмерно не доверяй власть имущим!» Ее слова – заповедь для меня. Так я и обещаю править.

Восторженный порыв охватывает всю площадь:

– Ура новому Царю! Казнить старого тирана!

– Зачем казнить? – удивляется Карлик. – У нас осталось условие, что на его голове тоже разобьют плоды кокойоля. Он сам выбрал свою судьбу. Но всегда остается шанс: вдруг боги пощадят его. Так что вверим его судьбу богам.

– Это будет самый великий и справедливый правитель Ушмаля! – умиленно бормочет моя старушка. – Запомни мои слова, дочка!

Но в глазах ее мелькнул потаенный огонь злорадства и ликования, осветивший на мгновение лицо самого Карлика. В улыбке нового правителя мне померещился оскал будущего тирана.

– Ты долго будешь там общаться с игуанами? Они, конечно, красавцы, не отрицаю, но иди сюда, посмотри, какой чудесный трон, – услышала Марина чуть насмешливый голос Александра.

Она подошла к платформе с ягуарьим троном и пробормотала:

– Тяни-толкай!

Глава сорок седьмая

Ушмаль. Кабах. Шкалумкин

– Вид отсюда шикарный! – воскликнул Быстров.

Они стояли на девятиярусной пирамиде Темпло Майор, или Великой Пирамиде.

– Основные комплексы Ушмаля как на ладони, – согласился Танеев.

– Величественный город создал Царь-Карлик, – улыбнулась Томина.

– Легенда понравилась? – подмигнул Андрей Михайлович.

– Я вообще собираю легенды, – уклончиво ответила девушка.

– Сказка – ложь, да в ней намек… – засмеялся Николай Андреевич.

Беловежский как-то недобро посмотрел на Марину и обратился к Быстрову:

– Вы верите в чудеса, Николай Андреевич?

– Ох, молодой человек, в моей жизни такое происходило, что не верить было бы нечестно с моей стороны, – усмехнулся археолог, и вдруг его внимание привлек декор верхнего храма. – Смотрите, здесь не только крестики-нолики в облицовке здания, но и как будто попугайчики.

– Верно подметили, – обрадовался Танеев. – Этот храм так и называют Храмом Попугаев.

– Бог мой, а это что еще такое? – Александр указывал куда-то вниз на руины одиноко стоящей ажурной стены.

– А-а, Беловежский, это ты Голубятню приметил, – подсказал Танеев. – Пойдемте-ка прогуляемся к ней.

Пологая лестница вела на низкую платформу, где, подобно поезду в разрезе, тянулось длинное одноэтажное сооружение. Его некогда венчал оригинальный кровельный гребень – девять перфорированных ступенчатых треугольников, теперь изрядно пострадавших от пыли веков. На фоне лазурного неба они вздымались крутыми изящными волнами, а солнце продергивало лучи в их отверстия.

– Из-за огромного количества прорезей в этом кровельном декоре данное сооружение прозвали Голубятней, – пояснил Андрей Михайлович.

– Очень красиво, – призналась Марина, подумала и добавила: – Пожалуй, этот гребень переплюнул высоченный гребешок Здания Тридцать Три в Йашчилане.

Сквозь майяскую арку в стене, позволившую осознать, что стена метра три толщиной, они проникли за пределы Голубятни и оказались в диком тропическом сквере. Легкая тень от негустых крон деревьев давала отдохновение от жары и покрыла изысканным узором залитый солнцем грунт, усыпанный к тому же грудами камней разных форм и размеров.

– Спереди по курсу вижу заросшую пирамидку. Я туда, – крикнул Беловежский и обернулся к Марине: – Идешь?

– Конечно.

Они карабкались по еле заметной тропке, спиралью убегавшей к вершине. Там, предлагая смельчакам тень в алькове майяского свода, торчала руина храма.

– Видишь, вон там холм, и вон там еще что-то прорывается сквозь этот океан джунглей? – Саша указывал на небольшие выпуклости среди довольно ровной поверхности сельвы, где топорщилась вздыбленными пучками растительность на склонах строений. – Это вовсе не холмы, а пирамиды. Ушмаль был огромен.

Марина молча кивнула и улыбнулась, вспомнив Царя-Карлика. Они спустились обратно в этот своеобразный сквер и у подножия пирамидки наткнулись на двух мексиканцев.

Марина ахнула:

– Пакаль!

Антонио улыбнулся:

– Да, это я, здравствуйте!

– Мы же не должны вас видеть! – с ужасом прошептала девушка.

– Уже можно. Вы познакомите меня с вашими спутниками? – попросил мексиканец.

Ученые заинтересованно рассматривали странное нагромождение камней, явно рукотворное. Низ этой непонятной конструкции местами сохранил полукруглую шлифованную облицовку. Прямо по центру зиял узкий проход, отделанный каменной кладкой. Верхняя каменная плита с левой стороны почему-то лежала гораздо выше, чем плита с правой. А над плитами среди груды каменных обломков угадывалась невысокая колонна. Мужчины обсуждали, с чем связана разница в высоте укладки горизонтальных плит: было ли так задумано или это довольно значительное смещение осуществило время? Молодые люди подвели к ним двух мексиканцев, и Саша хотел было представить им «Пакаля», но мексиканец опередил его:

– Здравствуйте! Меня зовут Антонио Льоса. Это мой друг и помощник Педро Монтеро.

– Это наши телохранители, – все же поспешил вставить Александр.

– Сеньор Льоса, вы помните меня? Я Николай Быстров, друг Игоря Ветрова. Мы встречались с вами десять лет назад.

Антонио кивнул. Танеев в свою очередь представился мексиканцам, и они обменялись рукопожатиями.

– Я не случайно подошел к вам именно сегодня и именно здесь, – заговорил Антонио Льоса. – Пришло время вам узнать, где и как погиб десять лет назад ваш соотечественник Игор Бетроу. Это произошло здесь, в этом укромном уголке за Голубятней.

– Здесь? – охнул Быстров и начал озираться. – Говорите.

– Сеньор Рамирес, который несколько дней назад попросил меня оберегать ребят, согласился, что я должен рассказать вам то, что видел, и то, что знаю.

– Говорите, – нетерпеливо повторил Николай Андреевич.

– При вас я заехал за вашим другом, чтобы отвезти его из Мериды в Кампече. Однако он захотел увидеть Ушмаль, – начал мексиканец.

Он рассказал о звонке Ветрова сеньору Буеналусу, из которого сам узнал, что артефакт был уже спрятан. Он помолчал, облизал губы. Казалось, ему нелегко даются эти воспоминания.

– Я хочу сразу объяснить вам. Сеньор Буеналус отправил меня просто привезти вашего друга. Я понятия не имел ни о том, что за ним следят, ни о том, что ему угрожает опасность. Я говорю сейчас это, чтобы вы поняли меня правильно. Десять лет эта смерть лежит на моей совести. Но я виноват без вины.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил Быстров.

– Видимо, после звонка директору лаборатории у вашего друга стало легко на душе, – предположил Льоса. – Он был в прекрасном настроении, всем живо интересовался. Я немного говорю по-английски, так что мы вполне сносно общались. Он был неутомим. Мы залезли на эту пирамидку, с которой вы только что спустились. – Он повернулся к Саше. – Его что-то заинтересовало внизу, и пока я фотографировал окрестности, он уже сошел вниз. – Он запнулся, с минуту молчал и, вздохнув, продолжил: – Когда я спустился, я не сразу его обнаружил. Довольно далеко, как раз где мы сейчас стоим, я приметил четырех мексиканцев. У них шла какая-то потасовка. Я пробирался осторожно, чтобы не ввязываться в драку и остаться незамеченным. И только тогда я увидел, что они избивают моего спутника. Я видел отчетливо того, кто, казалось, отдавал приказания. – И Антонио обратился к Саше с Мариной: – Именно он теперь и преследует вас по всему Юкатану.

Девушка в ужасе закрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

– Вы знаете его? – спросил Быстров.

– Нет.

– И что же дальше? – поторопил Беловежский.

– Я побежал. Но этот главный сделал всем жест прекратить. Игор Бетроу лежал на земле, а они что-то бурно обсуждали. Понимая, что помочь я не смогу, я постарался спрятаться и наблюдать. Они склонились над русским. Главный громко ругался. Тогда они подняли вашего друга и понесли. Пойдемте. – И он повел всех за собой, говоря: – Здесь есть несколько щелей в земле, таких небольших провалов…

– Да, мы заметили… – вставила Марина.

Льоса подвел их к черной расщелине, замаскированной небольшим кустиком:

– Кажется, что дыра маленькая, но там внутри пустота. Сюда они и затолкали тело русского. – Антонио Льоса бросил взор в сторону арки Голубятни, тут же опустил голову и прошептал: – Они следят за нами и сейчас. Но, пожалуйста, не оглядывайтесь. Пусть они думают, что мы их не заметили.

– Так, если они сейчас наблюдают за нами, они поймут, о чем вы нам рассказываете, – предположил Саша.

– Безусловно. И перестанут преследовать вас, – вставил вдруг молчаливый Педро Монтеро.

– И что же дальше? – подстегнул Танеев.

– Когда они ушли, я подбежал к этой щели и попытался нащупать пульс у вашего друга. Он был мертв. Я обнаружил кровь на том месте, где его избивали. Он явно ударился головой об острый камень.

– Что же вы предприняли? – строго спросил Быстров.

– Я побежал к зданию администрации археологического комплекса и рассказал об увиденном. Охранник отнесся ко мне с вниманием, велел подробно все описать и при мне позвонил в полицию. Оттуда же я связался со своим начальником, сеньором Буеналусом.

– Как же отреагировал директор? – спросил Андрей Михайлович.

– Он был в ужасе. Но он одобрил мои действия с обращением в полицию и велел мне возвращаться в Кампече, потому что больше я уже ничего предпринять не мог. Дело было за полицией. Однако двое полицейских прибыли незамедлительно. Я показал им тело, которое они огородили специальной лентой, и один из них остался там дежурить, а другой подробно записал мои показания. После чего я и уехал в Кампече.

– Но я не понимаю, – опомнился вдруг Быстров, – если Игоря убили здесь, то почему тело нашли в Четумале?

Льоса замотал головой, будто стряхивая наваждение:

– Этого я и сам не понимаю.

Быстров неожиданно почувствовал, как, должно быть, тяжело этому человеку сейчас говорить им об этих событиях, ведь ему могут не поверить, его могут обвинить, дескать, не доглядел, не пришел на помощь, не так поступил. Но все же Льоса продолжал рассказывать, потому что так надо, потому что настало время. Николай Андреевич присел на корточки, погладил куст, резко встал и стоял, опустив голову. Танеев сделал всем жест немного отойти. Марина заметила чуть в стороне робкий неказистый цветочек среди куцей растительности, сорвала его, подошла к расщелине и положила цветок возле зиявшей пустоты. Археолог слегка сжал девушке руку в знак благодарности. Он обернулся к мексиканцам и вдруг сказал:

– Давайте уйдем отсюда.

Они вышли из Голубятни и двигались по городищу, когда Саша, идя рядом с Льосой, с жаром спросил его:

– Вы же расскажете, что было дальше? И какова ваша судьба?

Антонио Льоса вспомнил, что известие о смерти русского коллекционера пришло только дня через три и информация о найденном в Четумале теле повергла его в шок. Его начальник тоже высказал удивление и возмущение, когда пополз слух, что коллекционер убит в связи с наркотиками. Буеналус посоветовал Льосе снова обратиться в полицию. Он еще раз написал, что был свидетелем убийства, и его вскоре арестовали и несколько месяцев, пока шло следствие, держали в качестве главного обвиняемого.

– Как же вас выпустили? – изумился Беловежский.

– Я упорно твердил свою ушмальскую историю. А у следствия не было никаких улик, касающихся Ушмаля.

– А ваше заявление в день убийства? – возмутился Танеев.

– Вот то-то и оно. Никакого моего заявления у полиции не было. Видимо, охранник в Ушмале каким-то образом решил вопрос с полицейскими. Мне приходила в голову мысль, что сами охранники, дабы не снижать наплыв туристов, как-то избавились и от тела, и от дела.

– Ну да, в принципе, логично. Каждый печется о добром имени своего учреждения, – горько усмехнулся Быстров.

– А дальше? – Марина очень переживала за судьбу самого «Пакаля».

– Меня выпустили. Сеньор Буеналус предложил мне отпуск, пока страсти улягутся, – вспоминал Антонио. – И тогда ко мне домой явился сеньор Рамирес. Он считал, что мне, очевидно, угрожает опасность, потому что люди, убившие русского, не оставят в живых свидетеля, который видел их всех. Он предложил мне переехать в другой штат, где добыл мне документы с другим именем, помог устроиться и несколько поменять род деятельности. Я теперь сельский житель, как в детстве. Сам он с тех пор со мной больше никогда не общался. Но несколько дней назад он неожиданно разыскал меня…

– Я не понимаю, он же всегда поддерживал версию о наркодилерах, – озвучил наконец Беловежский свои сомнения. – Он вроде и вас считал связанными с наркотрафиком?

– Полагаю, он занял выжидательную позицию, – предположил Льоса. – Хотя я не совсем вправе давать за него ответы. Вам лучше связаться с ним напрямую. Это я вправе вам предложить.

– И что же он хочет? Зачем он прислал вас? – без обиняков спросил Быстров.

– Он предлагает свою помощь как официальное лицо от Института истории.

– Помощь в чем? – сыграл в наивность Танеев.

Льоса грустно усмехнулся:

– Конечно, почему вы должны мне доверять?

– Не обижайтесь. Вы же, как никто, понимаете, насколько все серьезно, – примирительно сказал Александр.

– И мы благодарны вам за нашу безопасность, – добавила Марина.

– Что вы, какие обиды? Я лишь уполномочен был рассказать вам то, что знал. И уговорить вас выйти на связь с сеньором Рамиресом.

– А мы и не возражаем, – улыбнулся Николай Андреевич.

* * *

– Сеньор Буеналус?

– Слушаю вас.

– Это Рамирес. Я как-то на днях ходатайствовал за молодого русского ученого Веловешски.

– Да-да, помню-помню.

– Сегодня вечером он уже будет в Кампече.

– Чудесно! Не волнуйтесь! Все ему покажу и расскажу. Передайте вашему другу, что окружу должным вниманием его протеже.

* * *

– Беловежский, поработай-ка фотоаппаратом. Смотри, какой прекрасный иероглифический алтарь! – вскричал Танеев.

Они осматривали археологический комплекс Кабах, отъехав пару десятков километров от Ушмаля.

– Да тут часть блоков разобрана и лежит рядом на траве. Их тоже сними по возможности. А мы с Николаем Андреевичем изучим пока эту изумительную постройку с обилием Чаков в облицовке.

– Андрей Михайлович, это настоящий чультун? – окликнула Танеева Марина, указывая на небольшой круглый пустой бассейн рядом с алтарем.

– Да, Марина, его даже называют чультуном Бога Чака. Судя по тому, что он находится перед зданием с масками Чаков, он имел ритуальное предназначение.

– Сеноты совсем не существуют в этом регионе? – уточнила Томина.

– Почему же? Вы же видели эти страшные провалы в земле в Ушмале, – отвечал Андрей Михайлович. – Здесь более засушливый климат. Уровень подземных вод здесь гораздо глубже. Вода не задерживается на поверхности.

Беловежский увлеченно фотографировал лежавшие на сухой траве блоки. Каждый был пронумерован, но отдельные блоки приходилось переворачивать, и работа шла не быстро. Томина с интересом разглядывала чультун, пытаясь понять принцип его действия. А ученые мужи направились к покрытому мозаикой в стиле Пуук внушительному сооружению с непростым кровельным гребнем.

– Опа! – раздался тревожный возглас Александра. – Сюда идет охранник. Видимо, я привлек его внимание своими подозрительными телодвижениями.

Марина ринулась навстречу поднимавшемуся к ним смотрителю и завалила его вопросами про чультун, тем самым развернув его спиной к рассыпанным на земле блокам алтаря. Служитель городища удовлетворил любопытство девушки по всем вопросам и уже хотел было отойти от нее, как его атаковали Танеев с Быстровым. Тем временем Саша героически продолжал переворачивать и фотографировать камни с иероглифами.

Лицо охранника выражало неподдельный интерес. Очевидно, майянист Танеев нашел чем увлечь мексиканца. Убедившись, что имеет дело со знающими людьми, а не праздными туристами, охранник посоветовал им посетить огромную территорию городища через дорогу: там дескать далеко не все раскопано и только изучается.

– Я тут кое-что еще покажу Николаю Андреевичу, – обратился Танеев к Александру, когда работа над алтарем была завершена. – А вы с Мариной сбегайте туда, вам будет интересно.

По ту сторону дороги внимание Беловежского сразу привлекла нераскопанная пирамида, значившаяся на стенде как Великая.

– Гляну, нет ли там камушков с надписями, – бросил он Томиной.

Она общалась с крупной игуаной. Вздыбив щетину спинного гребешка, та бодро удирала от своей преследовательницы, активно двигая яркими полосатыми лапками и плавно и горделиво везя за собой длинный полосатый хвост. Взобравшись на большой валун, рептилия застыла на секунду и, будто приветствуя пришельцев, начала задорно кивать головой. Марина, снимая видео, обошла валун и ахнула. Ее охватило невероятное дежавю: пред ней предстало что-то из недавнего, не то яркого сна, не то яви. Чуть в отдалении, венчая небольшую открытую поляну, на платформе высилась триумфальная арка. Это была та самая арка в Кабахе, которую возвел Карлик, когда замостил тропинку-сакбе между Ушмалем и своим домом. Конечно, идеальные прямоугольные формы того сооружения были нарушены: время выгрызло углы на ее вершине и беспорядочно разбросало камни над ее арочным сводом. Эту груду камней реставраторы впоследствии скрепили раствором. Марина шагнула под майяский свод; зажатая с обеих сторон непроходимыми зарослями, убегала вдаль расчищенная дорога.

– VII–VIII века. Ранний Пуук. – Она вздрогнула от неожиданности, услышав за спиной голос Беловежского. – Видимо, в то же время возникло и сакбе как главная трасса между двумя городами. Кстати, по легенде, дорогу и арку в одночасье построил Царь-Карлик.

– Знаю, – прошептала Марина.

– Он сам тебе сказал? – хохотнул Саша беззлобно.

– Именно! – с вызовом заявила девушка и посмотрела прямо в глаза своему попутчику.

Он невольно смутился.

* * *

– Тата!

– Да, Педро, какие новости? Что васиха?

– Я выхожу из игры. Все кончено.

– В чем дело? Что за бунт?

– Я видел Льосу.

– Кого?

– Антонио Льосу?

– Ты бредишь? Его же нет в живых.

– Он живехонький. Живее нас с вами.

– Где?

– В Ушмале.

– Где-где?

– Вы не ослышались. В Ушмале. Он рассказывал русским об убийстве.

– С чего ты взял?

– Он стоял прямо в том месте. Да это было очевидно.

– Он тебя видел?

– Нет.

– Он тебя точно не видел?

– Нет, не видел.

– Ладно. Скройтесь пока.

Луис Альберто Буеналус отключился. Он постарался успокоиться. Вечером русские будут в Кампече. Завтра они будут у него. Он вне подозрений, так что сам попробует уговорить их отдать васиху.

Так, значит, Льоса жив? Какую игру он ведет?

* * *

– Как едем, штурман? – торопила Марина.

Саша изучал атлас дорог:

– Основная трасса довольно долгая, как бы в объезд. Можно свернуть на второстепенную дорогу и заодно заглянуть в интересное городище Шкалумкин.

– Шкалумкин? – вскинулся Танеев. – Мариночка, отвезите нас, пожалуйста, в Шкалумкин. Я давно мечтал там побывать.

– Как скажете, – засмеялась девушка. – Руководи, штурман.

Они довольно долго ехали по узкой дороге. Встречные машины практически не попадались.

– Это какая-то даже третьестепенная трасса. Сколько мы проехали по Мексике, я нигде не видела таких выцветших и обшарпанных указателей, – удивлялась Марина.

– Да, названия практически нечитаемы, – признал Беловежский.

– А как же юбилей? Рута Майя 2010: по всей Мексике свежевыкрашенные дорожные знаки, указатели и тэ пэ?..

– Считали, что сюда уж точно туристов не занесет, – предположил Танеев.

– Стой, останови машину, – дернулся Саша. – Разворачивайся, мы немного проехали.

– Так не было же поворотов, – изумилась Томина.

– Вот он.

– Да ладно!

Они свернули на неасфальтированную тропинку, посыпанную щебенкой, вынуждены были съехать в чистое поле, чтобы разминуться с каким-то сельскохозяйственным транспортом, и едва заметили маленький потертый щит «Шкалумкин». Еще большее удивление вызвал тот факт, что плата за вход не взималась.

Андрей Михайлович обратился к Беловежскому как учитель к своему ученику:

– Ты помнишь, чем славится это городище?

– Здесь же колонны и притолоки с иероглифами, – ответил Саша.

– Не в Шкалумкине, случайно, была надпись, где бог Ицамна назван писцом? – вспомнила вдруг Марина.

– Это в Цибанче нам дворник разговорчивый поведал, – хмыкнул Александр.

Быстров с особым вниманием осматривал Дворец Цилиндров, и Танеев присоединился к нему, давая какие-то разъяснения. Томина нырнула в арку под лестницей, типичную для архитектурного стиля Пуук, и очутилась в небольшой камере, где наткнулась на странную скульптуру – некое существо в сидячем положении.

– Кто это?

– Это Шнук, старуха, колдунья, вроде той, что считала себя матерью Царя-Карлика в Ушмале, – пояснил вошедший следом Танеев. – Эти создания осуществляли связь людей со сверхъестественными силами. Их фигуры специально мастерились в такой позе, чтобы на колени можно было положить дары и так задобрить и самих старух, и богов. Майя полагали, что в зависимости от даров шнуки проявляли по отношению к людям либо доброжелательность, либо жестокость.

Марина задумалась, вспоминая старушку из Ушмаля. Все верно. Колдунья, и в глазах ее иногда мелькал совсем не добрый огонек.

– А где Саша? – вдруг спохватилась девушка.

– Побежал осматривать городище, – усмехнулся Танеев.

Они двигались, хрустя сухостоем под ногами, и Шкалумкин приоткрывал свои секреты. Основные сооружения явно находились в стадии изучения и реставрации: каждое из них вырастало обломками или отдельными фрагментами из груды разбросанных вокруг камней.

Томина волновалась, куда мог подеваться Беловежский. Конечно, она хорошо знакома с его увлеченностью, но все же беспокоилась, потому что уже с полчаса он не попадался ей на глаза. Эта тревога заставляла ее идти быстрее, хотя ее причину она не могла себе объяснить. И внезапно она его увидела. Он стоял чуть поодаль, возле дерева с коротким стволом и раскидистой кроной. Через долю секунды он уже там не стоял, словно сквозь землю провалился.

– Саша-а-а! – заорала Марина, и ее вопль эхом откликнулся в пустом городище посреди сухой сельвы.

Она рванулась и застыла на краю огромной воронки, из недр которой и вырастало развесистое дерево. Земля в этом месте много веков назад провалилась, и тяжелые пласты известняка спиралью, точно вода, убегающая в сток, сходились к центру, где зияла бездонная дыра. Дерево ввинтилось в провал, опираясь на толстую стену этого сухого сенота. Саша держался рукой за ствол, балансируя на одном из колец этой гигантской спирали, и фотографировал его чрево. Марина подбежала к нему. Он обернулся, и она, не задумываясь, бросилась к нему в объятия.

– Господи, как я испугалась, – шептала она, гладя его по волосам и целуя в шею, в бороду, в щеки исступленно и беспорядочно.

– Ну что ты, дурочка!

Он крепко прижал ее к себе. Сердце ее билось все спокойнее, и через некоторое время она ощутила неловкость, не понимая, как теперь выйти из этой ситуации. А Саша вдыхал запах ее волос и думал, что не хочет выпускать ее из рук, но осознавал, что с ее стороны это был лишь порыв, в котором она уже, возможно, раскаивается.

– Я очень за тебя испугалась, прости, – проговорила она уже спокойно, потихоньку отстранилась и тут же сменила тему: – Это сенот такой?

– Да. – Беловежский с рвением стал показывать ей это удивительное произведение природы. – Здесь сенот виден как в разрезе. Эти тяжелые пласты известняка и дыра, пока еще довольно узкая, как горлышко кувшина. Держись за ствол и осторожно загляни вниз.

Утопая в черноте, дно сенота просматривалось уже с трудом.

– Метров десять, а то и больше? – ужаснулась Марина.

– Наверно. Смотри, змея.

Внизу между камнями извивалась узкая чешуйчатая лента, пока не скрылась в расщелине.

– А вода?

– Вода, скорее всего, глубже. Подземная пещера разветвляется где-то там в преисподней, и в ее лабиринтах может быть вода. Вероятно, в сезон дождей вода заполняет и этот отсек сенота.

– Красавец-сенот! – крикнул сверху Андрей Михайлович. – Вот вам, Мариночка, и ответ на ваш вопрос о сенотах в этом регионе.

Глава сорок восьмая

Кампече

– Приятное местечко. И сам ресторанчик уютный. И дворик симпатичный. И павлины гуляют, – рассуждал Николай Андреевич.

Они сидели в придорожном ресторане. По их подсчетам, до Кампече оставалось не очень долго, но голод заявил о себе.

– Да, день сегодня выдался насыщенный, – протянул Танеев.

– Еще бы! Один Ушмаль чего стоит, – признал Беловежский и извлек из кармана зазвонивший телефон. – Странно. Номер незнакомый… Слушаю.

– Алехандро Веловешски?

– Да, это я.

– Я Диего Бернардо Рамирес. Помните, я приезжал как-то к вам в Коиштлауаку?

– Да-да.

– Еще мы виделись с вами ночью в Текистепеке. – Рамирес усмехнулся. – Помните?

– Конечно, сеньор Рамирес.

– Алехандро, я давно должен был связаться с вами, но сомневался в необходимости. Как-то мне позвонил ваш руководитель Джордж Полонски и сказал, что вы хотели бы пообщаться с кем-нибудь из майянистов в Кампече.

Александр разулыбался:

– Да, я действительно слышал, что там богатая коллекция. Мы, например, только что посетили Шкалумкин. А оригиналы его самых интересных надписей находятся в музеях Кампече.

– Верно, – поспешил согласиться Рамирес и скороговоркой добавил: – По просьбе Полонски я договорился с сеньором Буеналусом, директором лаборатории майянистики, что он вас примет. Запишите его телефон.

– О, спасибо, сеньор Рамирес.

Но он явно желал говорить о другом и тут же сменил тему, как только телефон был записан:

– Алехандро, вас наверняка волнует вопрос, откуда я знаю, что вы занимаетесь поисками сосуда.

Саша оторопел от неожиданности и пробормотал что-то в ответ.

– Так вот я этого ниоткуда не знаю. Мы с Полонски старые знакомые. Он сказал мне, что поведал вам печальную историю вашего соотечественника в целях предостережения. И, памятуя ваше рвение в Текистепеке, он пошутил, что не ровен час, как вы и сосуд отыщете.

Беловежский засмеялся:

– И что же?

– Теперь я должен покаяться перед вами, – посерьезнел Рамирес. – Видите ли, Алехандро, в этой давней истории у меня есть некоторые подозреваемые.

Саша затаил дыхание.

– По сути дела я использовал вас как приманку, рассказав о вас подозреваемым в непринужденной беседе. И тогда же я направил Антонио Льосу, чтобы он помогал вам.

– Понятно, – все, что смог выдавить в ответ Александр.

– Получается, что именно я виноват в том, что вас преследуют, хотя я так и не знаю точно, ищете ли вы артефакт.

– Не думаю, – туманно сказал вдруг Саша.

Рамирес помолчал и добавил:

– Теперь это уже не столь важно. Так или иначе, за вами следят. И я хотел объяснить, какие цели преследовал я лично.

– Понимаю вас.

– Мы не сможем подробно обсудить по телефону все, что нас волнует. Завтра я прилечу в Кампече.

– Хорошо.

– Как раз в первой половине дня вы пообщаетесь с Буеналусом, он проконсультирует вас, где и что вам посетить. А потом вы наверняка захотите перекусить и отдохнуть. В пригороде Кампече есть пляж «Плайя Бонита»[93]. Предлагаю встретиться там в кафе часа в четыре дня. Мы на связи и всегда сможем уточнить детали.

– Хорошо, сеньор Рамирес, договорились.

– Только очень прошу вас, Алехандро, мало кто знает, ищете вы сосуд или не ищете. Не стоит поднимать эту тему больше ни с кем, даже с сеньором Буеналусом, – поспешил предупредить Рамирес.

– Конечно.

Беловежский с минуту сидел в растерянности с телефоном в руках. Наконец, собравшись с духом, он пересказал разговор своим спутникам.

– Что же, значит, завтра и мы познакомимся с Рамиресом, – оптимистично подытожил Быстров.

– И все же я не пойму, куда он клонит, – недоумевал Александр. – Почему не говорить с Буеналусом? Что-то он темнит.

– Значит, это он на нас кого-то натравил? – ужаснулась Марина. – Ты был прав: сам послал и преследователей и защитников. Не нравится мне твой Рамирес!

– Мой? – возмутился Саша. – Он мне тоже особо не внушает доверия.

– Почему же? Он вам честно сказал, как дело было, – вступился Быстров. – А мог бы и не говорить.

– Тогда ему пришлось бы объяснить, почему он послал защитника, – парировал Саша.

– А защитника ли? Может, он послал человека следить, когда и где мы найдем сосуд, – предположила Марина.

– Может, хочет сам предъявить сосуд Мексике.

– Даже если и так. Однако не Рамирес преследовал Ветрова, не Рамирес убил Ветрова, – заговорил вдруг молчавший до сих пор Танеев и сам себе возразил: – А собственно, почему? Что мы о нем знаем?

Все согласно замолчали.

– Почему он не назвал мне подозреваемых? – вскинулся опять Беловежский.

Кампече приветствовал их последними мазками заката. Темно-серое с фиолетовым отливом небо отделялось оранжево-желтой полосой от ртутного глянца водной глади Мексиканского залива. Безграничным акварельным полотном предстал в сумеречном освещении этот морской пейзаж с впаянными в эту ртутную поверхность белыми туфельками рыбацких лодок.

Город вспыхнул уличными фонарями и открыл взору красивую просторную набережную крупного современного города. Жизнь здесь кипела: то и дело проезжали велосипедисты и параллельно, словно соревнуясь в выносливости, занимались бегом люди разного пола и возраста. Там же прогуливались парочки, и мамочки, обрадовавшись тому, что жара спала, вывели малышей на воздух. Пробок на дороге не наблюдалось, однако движение было активным и оживленным.

Исторический центр представлял собой форт внутри крепостных стен с упорядоченными улицами и кварталами домов. Идеально чистый город. Все дома выкрашены в яркие цвета. Здесь недалеко от центральной площади удалось устроиться в недорогом, хоть и не самом удобном отеле.

При свете дня Кампече выглядел таким же ухоженным. Старый город с колониальной архитектурой двух-, трехэтажных веселых разноцветных зданий и современный город с более высокими сооружениями разного назначения и широкими проспектами отлично уживались друг с другом.

Лаборатория майянистики располагалась в одном из бастионов крепостной стены старинного города Сан-Франсиско-де-Кампече. Созвонившись с Буеналусом, Беловежский повел своих спутников на встречу с одним из известных археологов-майянистов этого района.

Сеньор Буеналус радушно принял их в своем кабинете и угостил кофе. Танеев напомнил мексиканскому ученому, что они встречались как-то на одной из конференций по культуре майя, правда, лично знакомы не были. Быстров назвался археологом, что абсолютно соответствовало истине. Марина выдала себя за этнолога и тоже не солгала.

Директор лаборатории с увлечением рассказывал о самых ценных экспонатах музеев Кампече, которые Александру непременно надо увидеть. Среди них фигурировали сосуды и другие изделия из керамики из разных археологических комплексов майя.

– А что интересного есть из письменности? – наконец отважился вставить слово Саша.

– У нас много стел, есть притолоки, отдельные блоки, – с готовностью подхватил мексиканец. – Значит, вы эпиграфист? Я почему-то считал вас археологом.

– Археологом? – удивился Беловежский. – Нет, что вы, я эпиграфист. Впрочем, меня влечет все, что связано с майя. Опять же на сосудах встречаются интересные надписи.

– Кстати, об археологии и керамике, – обратился вдруг Танеев к директору. – Меня всегда занимало, в каком состоянии в основном находят сосуды, ведь на городищах они, скорее всего, сохраняются в обломках.

– Я, как археолог, могу подтвердить, – вступил в разговор Быстров, – что в культурном слое керамика редко встречается целой.

– Конечно. Да вы сейчас сами увидите, что все керамические изделия кропотливо собраны из кусочков. Очень редко, в основном в погребениях, все же попадаются целехонькие сосуды, – ответил Буеналус с каким-то особым волнением. – В частных коллекциях, например, встречаются изумительные артефакты. Кстати, был даже у коллекционера из России один такой сосуд много лет назад.

Томина тревожно глянула на Беловежского. Однако мужчины, все трое, не подали вида, лишь проявили вежливую заинтересованность.

– Вы не слышали об этом коллекционере, звали его Бетроу? – уточнил мексиканец.

Танеев и Быстров переглянулись и пожали плечами.

– Нет, лично я не слышал, – озвучил их общую неосведомленность Александр. – И что за сосуд?

Буеналус с воодушевлением рассказал и про сосуд, неизвестно откуда взявшийся в коллекции у российского коллекционера Ветрова, и про его исчезновение, и про убийство русского.

– Как страшно! – подала голос Томина после минутной паузы.

Но Буеналус вдруг широко улыбнулся и с еле ощутимым нервным возбуждением обратился к Беловежскому:

– А мне сказали, что вы знаете об этом сосуде и даже пытаетесь его разыскать.

– Я? Нет, я первый раз слышу об этом. Кто же вам мог такое сказать? – Удивлению Александра не было предела.

– Наверно, я не так понял, – замялся директор лаборатории и нарочито бодро добавил: – Ну, что ж, тогда я приглашаю нашего лучшего научного сотрудника, и он познакомит вас с фондами нашей лаборатории. Еще я рекомендую вам посетить Бастион Нуестра Сеньора Соледад. А также на западе, на берегу моря, музей в Крепости Сан-Мигель. Там тоже очень ценные коллекции.

Ученые обменялись рукопожатиями. Беловежский тепло поблагодарил директора лаборатории за исчерпывающую информацию. Мексиканец пригласил запросто обращаться к нему с любыми вопросами. Подмигнув, он лукаво добавил, что даже с вопросами про сосуд русского коллекционера.

Ознакомившись с музеями, они гурьбой гуляли по крепостной стене, откуда хорошо просматривался город: по одну сторону колониальный, по другую – современный.

– Как вам Буеналус? – поинтересовался Танеев.

– Мне понравился, – брякнула Марина, пока мужчины раздумывали. – Обаятельный, улыбчивый, общительный, знающий и…

Она запнулась.

– И?.. – поторопил Саша.

Томина стушевалась.

– Да, Марина, в целом вы правы, но все же мне трудно сказать, – заговорил Быстров. – Мы же не захотели обсуждать с ним тему Ветрова. Однако мне изначально хотелось задать ему ряд вопросов. Я передумал, когда он никак не отреагировал на мое имя. Если бы он вспомнил, что у Ветрова был друг Николай Быстров, нам бы не удалось избежать этой темы.

– Мне не понравилось две вещи, – медленно начал рассуждать Александр. – Во-первых, с чего он взял, что я археолог и интересуюсь керамическими находками? Он ведь сразу вел разговор только о керамике, с упором на сосуды.

– Он мог так подумать, потому что сам эксперт в этой области, а ты попросил с ним встречи, – предположил Танеев.

– Допустим.

– А что второе? – спросила Марина.

– А второе вот что. Как только Андрей Михайлович задал ему вопрос о степени сохранности керамики в городищах, он тут же перевел разговор на сосуд Ветрова.

– Я ведь специально задал ему этот вопрос, – усмехнулся Танеев. – Мне померещилось, что он сильно огорчился, когда ты заявил, что ты эпиграфист. И я решил помочь ему выйти к теме, явно для него важной.

– Да, он как-то сразу оживился, когда заговорил об этом, – согласился Быстров. – И до последнего настаивал на этой теме.

– Вот то-то и оно, – вздохнул Саша. – А почему?

– Причин может быть несколько. Однако поехали в другие музеи, – призвал Танеев. – Там все, что ты ждешь.

– Поехали? – удивилась Марина.

– Форт Сан-Мигель далеко. Строился как защитный форпост на окраине, – пояснил Андрей Михайлович. – Кампече был важным торговым центром. И ему приходилось обороняться от пиратских набегов, в основном со стороны англичан и французов. Поэтому здесь много крепостей, в том числе и на подступах к старинному городу.

Кампече потряс Беловежского богатством музейных коллекций: реконструкция захоронения, погребальные маски и высоченная черная Стела Девять из Калакмуля, притолоки и колонны из Шкалумкина, разнообразные монументы из обширного мира майя штата Кампече, не говоря уже об изобилии керамических изделий.

* * *

Педро Мануэль Лопес добрался до Кампече. Сегодня он даст себе отдых, а завтра отправится домой, в Вильяэрмосу, к любимой семье. Он устроился в таверне, заказал такос и текилу.

Тяжелые думы сдавили его голову. Он находился на распутье. Провалил задание Таты. Одно и то же задание он провалил второй раз в жизни. Но ведь другие задачи он всегда решал с легкостью. Со студенческих лет Тата считал его другом. Сегодня он устал. Сейчас ему хочется выбраться из этой трясины, из всей этой истории, стать обычным человеком, даже правоверным католиком.

Он опрокинул рюмку текилы и тут же налил следующую. Он не может быть просто католиком. Боги неоднократно давали ему подтверждение истинности веры последователей Таты. Он безгранично доверял Тате и верил в его избранность. Просто сейчас он был раздражен бессмысленным требованием своего босса или скорее собственным бессилием. Он опять выпил и снова налил.

Васиха! Сколько нервов она уже ему стоила. Русский… Когда они поняли, что убили его, то затолкали его тело в щель в земле там же в Ушмале. Из офиса одного из эхекуторов Педро позвонил Тате, и тот велел избавиться от тела любым способом, только чтобы на них никак не могло пасть подозрение. «Как?» – «Не знаю. Думайте. Как хотите. Только тела здесь быть не должно».

Они вернулись к русскому, достали из карманов все вещи и документы, сняли одежду, часы, тяжелое золотое кольцо с пальца, цепочку со странным крестиком с шеи. Они унесли его тело далеко в дебри и запихнули в глубокую расщелину в почве. Так сельва поглотила следы истинного преступления.

Как убийство произошло на самом деле, ведал только один свидетель, Антонио Льоса, о чем Педро и эхекуторы, по счастью, узнали сразу. Когда взволнованный Льоса по наивности прибежал в офис и попросил немедленно вызвать полицию, Педро сидел в соседней комнате. Именно эхекутор выслушал незадачливого свидетеля и сделал вид, что позвонил в полицию. На самом деле по его звонку явились двое эхекуторов, переодетых полицейскими, и разыграли соответствующий ситуации спектакль. Льоса был абсолютно уверен, что общался с представителями закона.

Откуда опять взялся сейчас этот Льоса? Почему он вдруг привел сегодня русских за Голубятню? Что он им наговорил?

Педро давно предупреждал Тату, что Льоса как свидетель был опасен, а значит, не мог быть оставлен в живых. И Тата согласился. Потом Льоса исчез, и все были уверены, что его убрали. Педро тогда обрадовался, что ему не пришлось второй раз запятнать себя убийством.

Конечно, боги возлагали на него разные поручения. Он много разъезжал по стране, решал деловые вопросы, иногда даже силой, что больше выражалось в шантаже, грубом обращении, пусть даже драке. Однако кровь ему доводилось проливать только в ритуальных целях. Смерть русского его потрясла, но он тогда объяснил себе, что это своего рода жертвоприношение. Так захотели боги. Боги же через Тату потребовали от него скрыть следы убийства.

Педро прибыл в Четумаль, где его уже ждал один из местных посвященных, который был связан с наркотрафиком. Как раз удачно подвернулся труп европейца. Его обрядили в одежду русского, надели ему часы, кольцо и цепочку, положили вещи и документы по карманам, сильно изуродовали лицо и подкинули труп туда, где нередко проводились разборки мафиозных групп. Его не замедлила обнаружить местная полиция, и маховик дела некого русского по имени Бетроу, убитого в Четумале наркодельцами, закрутился.

Педро Мануэль Лопес проглотил еще рюмку текилы. Эти воспоминания всегда подавляли его. Он неустанно глушил их алкоголем, но затоптать их окончательно ему так и не удавалось.

Все, надо покончить с этой историей. Он выпил. Голова отяжелела снаружи, но стала легкой внутри. Он даже улыбнулся, точно нашел наконец освобождение.

Васиха, где она? И он вдруг на секунду протрезвел от ужаса. Конец света. Без васихи он будет страшен. Без васихи никто не спасется. Ни Тата, ни сам Педро, ни его семья, ни тысячи их с Татой последователей и сподвижников.

Это был тупик.

* * *

Луис Альберто Буеналус проводил гостей и погрузился в глубокое раздумье. Все его надежды на то, что молодой ученый Веловешски потому и захотел с ним познакомиться, чтобы поговорить про васиху, пошли прахом. Разговор про керамику, его собственный намек на Бетроу и даже дерзкий вопрос напрямик ни к чему не привели.

Вероятно, русские осторожничали. Кто же эти остальные? Ну, девица ехала с Веловешски с самого начала, о ней ему известно. С майянистом по имени Танэйеу они встречались на научных конференциях. А вот самый старший назвался археологом Николасом Вистроу, как-то так. И почему-то ему показалось знакомым это имя. Где-то он его слышал. Где?

Буеналус даже не определил для себя, найдена ли уже васиха на самом деле или к ее поиску они только готовятся. Интуиция почему-то вступала в противоречие с информацией Педро и упорно подсказывала ему, что потому и объявились эти старшие ученые, что поиск васихи еще впереди. И забрезжила надежда, тихая, слабая, но согревающая.

Если так, то это его последний шанс, и он не имеет права его упустить. Это испытание послано ему богами. Перед ними он несет ответственность за судьбу всех тех, кого он спасет от конца света, когда воплотится в Болон-Октэ. За годы существования созданной им секты он совершенно уверовал в эту свою миссию.

Что-то надо срочно предпринять. Немедленно. Решительно. Педро Лопес. Он не вправе сейчас выйти из игры. Подумаешь, он видел Льосу. С Льосой успеем разобраться. Он поморщился от нежелания с ним разбираться. Он так радовался, когда тот исчез, свято верил, что с ним уже расквитались сами убийцы, простые грубые люди. Ладно. И он попытался пока отправить мысль о Льосе в дальние закоулки памяти. А пока надо действовать. Он набрал номер. Гудок шел долго и слетел. Он снова позвонил. После нескончаемого гудка в трубке раздался неясный звук и бессвязное мычание.

– Педро? Педро!

Шуршание в трубке, бормотание и тихий икающий голос:

– Та-та?

– Да, это я, Тата. Ты пьян? Педро! Очнись немедленно!

– Тата! – На том конце провода послышалось рыдание. – Та-та, про-сти, Та-та!

– Так, Педро, я перезвоню через десять минут. Немедленно, слышишь, немедленно приведи себя в порядок!

Буеналус засек время и воспитывал терпение, просто спокойно, как ему казалось, выжидая, когда истечет назначенный срок. Через десять минут он вздрогнул: телефон сам зазвонил в его руке. Это был Педро.

– Тата! Я в порядке. – Голос звучал довольно бодро, хотя некоторые слоги глотались или выговаривались с трудом.

– Педро! Я виделся с русскими. Из общения с ними я вывел, что васиха еще не найдена. Немедленно, любыми средствами возобнови слежку. Я уверен, что они приведут нас к васихе. Они не должны получить ее ни в коем случае. Она наша. Это воля богов.

– Где же я их найду теперь? – растерянно заскулил Педро.

– Они сейчас в Соледад, потом поедут в Сан-Мигель. Ищи!

Педро икнул, но собрался с силами:

– Я понял, Тата. Я все сделаю. Обещаю.

– Еще не все потеряно, – пробормотал Луис Альберто Буеналус, прервав разговор, и улыбнулся.

– Еще не все потеряно, – пролепетал Педро Мануэль Лопес и решительно отодвинул бутылку текилы.

* * *

Томина в счастливом предвкушении вела машину в сторону «Плайя Бонита» под чутким штурманским руководством Беловежского. Море! Наконец-то они попадут на пляж. Марина вспоминала, что их встречи с морем в Мексике не сложились. Долгие поиски океана в Салина-Крус, Сашино падение в зеленую жижу в Четумале, грустное пятиминутное созерцание чудесной, но пресной лагуны в Бакаларе. Конечно, Тулум… Марина вздохнула.

Беловежский тем временем рассуждал на ту же тему вслух:

– Правда, Тулум прекрасен. Там море восхитительное, правда?

Он посмотрел на Марину в поисках поддержки, но она лишь буркнула в ответ «да». И Александр прикусил язык, вспомнив: море в Тулуме несравненное, но…

– Да, не везет вам, ребята, с морями в Мексике, – хохотнул Танеев. – Это потому, что вы выбрали не тот формат общения с этой страной. Приехали бы в Канкун, заселились в крутом отеле на Ривьере-майя, да и валялись бы на пляже у кромки лазурной воды. – Он ухмыльнулся. – Конечно, вы бы мало что увидели, кроме пляжа, отеля и воды, да и ничего не узнали о стране и ее истории. Но кому это надо? А вы как ненормальные наматываете десятки, сотни, да уже и тысячи километров, переезжая с места на место, обнимаясь с древними камнями. А еще надумали отыскать потерянную вазу. И, урывками взирая на водную гладь, вздыхаете о пляжном отдыхе. Чудные вы, ей-богу!

Мимо застывшего от изумления охранника они въехали на просторную парковку «Плайя-Бонита». Выражение лица стража порядка побудило Беловежского уточнить, туда ли они приехали и разрешено ли здесь парковаться. Тот согласно закивал на оба вопроса и, махнув руками в разные стороны, дал понять, что все это пустынное пространство в их распоряжении.

Они ступили на совершенно безлюдный пляж. В ноздри ударил крепкий запах распаренных на жаре водорослей. Томина решительно направилась к морю. Мелкий белый песок жарко обхватил ее босые ноги. За невысоким каменным заграждением мелкой волной плескалась черная вода. Через каменный бордюр к воде вели ступеньки. Марина взобралась по лестнице и ужаснулась.

– Все понятно, – крикнула она.

За ее спиной возник Беловежский и промычал что-то нечленораздельное. До самого горизонта море смотрелось грязной коричнево-черной жижей. Лишь вдоль берега бесформенными светлыми кляксами просвечивали салатовые проплешины, словно в густые темные чернила капнули растворителя. Берег по ту сторону заграждения был завален тоннами выброшенных волнами темно-коричневых водорослей, издававших нестерпимую здесь, у самой воды, вонь.

– Даже очень соскучившийся по морю человек, вроде меня, не полезет в такую воду, – тяжело вздохнула девушка.

– Смирись. Танеев прав. У нас другой формат путешествия, – подбодрил ее Саша.

– Теперь понятно, почему здесь так безлюдно, – проговорил Быстров.

– То-то я удивился, зачем нужен этот бордюр на территории пляжа, – добавил Танеев. – Вероятно, здесь это нередкое явление.

– Вон и кафе, которое, видимо, имел в виду Рамирес, – кивнул Беловежский в сторону пляжного ресторанчика.

К счастью, невыносимое на самом берегу зловоние доносилось до кафе лишь чуть более ярко выраженным запахом моря. Вполне терпимо, признали все и устроились за пластиковыми столиками. Отсюда просматривалась плавно извивающаяся узкая линия побережья, на суше отороченная вереницей небольших особнячков. Вдоль кромки воды тянулась коричневая полоса толстого слоя водорослей.

– Три дня уже такая напасть, – пожаловалась молодая официантка.

– И часто такое бывает? – полюбопытствовала Марина.

– Бывает. Не то чтобы очень часто, но бывает, – пожала плечами девушка. – Видите, эти светлые полоски на море? Водоросли уже отступают. Еще пара дней, и море очистится.

В четыре часа на встречу никто не явился. Никто не появился и в половине пятого. В пять часов они по-прежнему сидели одни. Шутки про hora latina[94] сменились сначала недоумением, а затем и некоторым беспокойством. В полшестого тревога нарастала и вылилась в опасение, что им была расставлена некая неведомая им ловушка. Телефон Рамиреса, с которого он накануне звонил Александру, был недоступен. Не отвечал и телефон Гарсии, который за него ходатайствовал.

В шесть вечера, так никого и не дождавшись, они выехали в Калакмуль.

Глава сорок девятая

Калакмуль

После поворота на Калакмуль уставшая от четырехчасовой дороги по темным трассам Томина милостиво соглашается передать руль Беловежскому для преодоления последнего, самого непростого участка сегодняшнего пути. Съезд с трассы в дремучие дебри и петляние между корней по выложенной белыми камушками имитированной дорожке к кемпингу «Яшче». С пассажирского сиденья это воплощенное в реальность дежавю воспринимается ею несколько отстраненно.

Весь путь до Калакмуля они строили догадки, по какой причине не явился Рамирес, но так ни к чему и не пришли. Молодежь была настроена крайне враждебно к этому чиновнику от науки и уже полностью поверила в то, что он и есть главный злодей. Более опытные взрослые не спешили со столь скоропалительными выводами.

Быстров наконец дозвонился до Гарсии. Тот тоже недоумевал, что могло случиться с Рамиресом. Он принял решение немедленно присоединиться к российским коллегам, благо он по делам как раз оказался в Эскарсеге. В злой умысел со стороны Рамиреса он не верил и всецело ему доверял. Однако считал себя в какой-то мере ответственным за эту ситуацию и к тому же полагал, что во время поиска сосуда необходимо присутствие мексиканской стороны. В этом вопросе Быстров выразил свое единодушие с ним.

Около десяти вечера замаячил мерцающий во тьме теплый огонек гостеприимного очага кемпинга «Яшче». И вскоре, разместившись по палаткам, они собрались на вкусный ужин в главном павильоне. Снова ожившее дежавю. Марина хмыкнула про себя: их даже приютила та же палатка – «клоп». Но ни она, ни Александр не возражают против заселения в одну палатку: сейчас не до выяснения отношений. Хозяин Хосе, извинившись, отвлекается на вновь прибывших постояльцев, выразив удивление по поводу небывалого наплыва посетителей этой ночью.

Вскоре в павильон входят трое и решительно направляются к длинному столу, за которым сидят русские.

– Леонардо! – вскочил Быстров и обнял мексиканского археолога.

Гарсия тепло здоровается со всеми и произносит:

– Позвольте представить вам сеньора Диего Бернардо Рамиреса. Как я понимаю, с Антонио Льосой вы уже знакомы.

Возникла неловкая пауза. Никто не бросился радостно жать руку новому знакомому. И даже друг «Пакаль» подпал теперь под подозрение русских. Однако элементарная вежливость потребовала хотя бы сухого приветствия, после чего мексиканцы устраиваются за столом.

– Понимаю, что обязан дать вам разъяснения, – говорит Рамирес.

Все молчат, напряженно ожидая продолжения.

– Ситуация довольно глупая. Из-за грозы мой рейс был задержан на два часа. А сообщить об этом я не смог, потому что впопыхах забыл дома телефон.

– Узнав в аэропорту о задержке рейса, я пожалел, что мы с вами не обменялись телефонами, – добавляет «Пакаль», обращаясь к Саше.

– Как вы попали сюда? – немного натянутым голосом строго спрашивает он.

– Я встретил сеньора Рамиреса в аэропорту, мы ринулись к «Плайя-Бонита» и застали момент, когда вы выезжали, – рассказывает Льоса и, широко улыбнувшись, продолжает: – А в последние несколько дней я натренировался следовать за вами незамеченным.

– Только мы не единственные, кто следовал за вами. Причем они вели вас от самого пляжа, – серьезно замечает Рамирес.

– Синий «шевроле»? – ахнула Марина.

– Да нет, они меняют машины, – усмехнулся Льоса. – В темноте все кошки серы, но один и тот же номер мелькал перед нами, повторяя все ваши перемещения. А мы замыкали этот невольный кортеж.

– Где они теперь? – поинтересовался Саша.

– Как и в прошлый раз, довели вас до поворота на кемпинг, но сюда не сунулись.

– Так что здесь мы с ними не встретимся, зато здесь мы наткнулись на сеньора Гарсию, – кивнул Рамирес в сторону Леонардо.

– И я очень рад, что наконец мы все в сборе, – добродушно подытожил тот.

– «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», – в произнесенной Танеевым по-русски фразе сквозит неприкрытая ирония.

Русские не спешат оттаивать. И Рамирес берет инициативу в свои руки. Он еще раз извинился за дневную нестыковку, а затем с самого начала поведал свою версию истории с Ветровым и его сосудом.

– Думаю, здесь сегодня собрались союзники, – начал он, – те, кто уже отбросил какие-либо предубеждения в отношении друг друга. Теперь мы можем доверять друг другу, и предлагаю нам всем говорить начистоту.

Беловежский поморщился. Тирада показалась ему лишь заговариванием зубов. Его захлестнула непреодолимая неприязнь к Рамиресу. Он не сдержался и заговорил дерзко, невзирая на личности:

– Начистоту, вы говорите? А почему вы решили, что мы вам верим? Может быть, именно вы и отдали приказ об убийстве Ветрова? Может быть, именно вам понадобился сосуд?

– Что вы такое говорите? – возмутился «Пакаль». – Сеньор Рамирес спас меня, единственного свидетеля убийства.

– Он тем самым просто приблизил вас к себе, нейтрализовал, так сказать, чтобы вывести себя из числа подозреваемых для вас, свидетеля убийства, – тут же парировал Александр и через секунду добавил: – Или же вы вообще заодно!

– Беловежский, не надо так резко! – попытался одернуть его Танеев.

Но Александр уже закусил удила:

– Начистоту, говорите? Я скажу вам начистоту, что именно я думаю, почему вы не явились сегодня в Кампече на встречу, которую сами же назначили.

Рамирес не перебивал Беловежского, не пытался возражать или оправдываться, прямо смотрел на него и слушал, лишь глаза блестели при неясном мигании свечей.

– Так вот, зная, откуда мы поедем, вы отправились за нами, чтобы выведать у нас, где именно мы собираемся искать сосуд. Вы сомневались в том, что мы сами расскажем вам это, поэтому прибегли к такому способу. Что же, Калакмуль – огромное городище, ищите.

Рамирес невесело ухмыльнулся и сказал, глядя прямо Саше в глаза:

– Понимаю ваше недоверие, молодой человек, даже, вероятно, на вашем месте я также не доверял бы кому бы то ни было. Но давайте все же поговорим для начала. Я открыт к любым вашим вопросам.

Саша задал ему вопрос, все это время тревоживший его.

– Если бы я тогда стал кричать, что я не верю в официальную версию убийства русского и докопаюсь до истины, – отвечал Рамирес, – я бы заставил настоящих преступников, убийц и заказчиков, все время быть начеку и, более того, считать меня опасным для них человеком. Но я во всеуслышание заявил, что верю в ту версию, в которую они хотели, чтобы все поверили, и тем самым усыпил их бдительность.

– Понятно, – кивнул Александр, но по его выражению лица казалось, что он вряд ли удовлетворен таким ответом, и он пробормотал: – Усыпить бдительность на десять лет…

– Увы, получилось, что на десять лет, – признал Рамирес.

Появился Хосе с блюдами для вновь прибывших. На время воцарилась тишина, ставшая той необходимой паузой, что дала каждому возможность разобраться в своих мыслях и отношении к происходящему. Три свечи в бутылках смутно высвечивали место напряженного разговора. Трепетный танец язычков их пламени создавал атмосферу нереальности.

– Вы предлагаете начистоту, – вдруг нарушил молчание Танеев. – Хорошо. Давайте определим задачи, стоящие перед вами и перед нами. Тогда станет понятно, какие мы имеем точки соприкосновения.

– Верно, – поддержал Гарсия. – Хотя, безусловно, уже ясно, что, находясь в двух шагах от Калакмуля, мы все прибыли сюда искать сосуд.

– Полсотни километров – это совсем не в двух шагах, – хмуро съязвил Александр. – Мы переночуем здесь и изменим планы.

– Не горячитесь, Александр, – сказал Быстров. – Я предлагаю по очереди спросить каждого, что он ждет от этой встречи. Это позволит нам успокоиться и потом решить, каковы перспективы нашего взаимодействия. И я могу сам начать. У меня все просто. Погиб мой друг. В идеале я хотел бы вывести его убийц на чистую воду и узнать всю правду. А пока я намерен оберегать двух юных энтузиастов, которым, вероятно, угрожает опасность.

Он почему-то серьезно глянул именно на Рамиреса.

Поймав этот немой укор и окинув всех по очереди пытливым взором, тот взял слово:

– Господа, уже десять лет я считал для себя одной из важнейших задач найти виновных в гибели вашего соотечественника. Я не чаял разыскать сосуд и даже не ставил перед собой такой задачи. Но, заподозрив, что ребята ищут потерянную вазу, я обрадовался. Вдруг станет возможным найти убийц или, во всяком случае, удостовериться в своих подозрениях, а также разыскать и сам артефакт, если имеется такой шанс?

– Я свидетель убийства, как вы знаете, – заговорил Льоса. – Эта история поломала мне жизнь. У меня есть свои подозрения и свои счеты. Я хочу наказать виновных и выйти из подполья.

Следующим отвечал Гарсия:

– Я подружился с Игорем Бетроу во время поездки. Я мечтаю о том, чтобы те, кто лишил его жизни, понесли заслуженную кару. Однако Игор приехал в Мексику по собственной инициативе, чтобы сделать принадлежавший ему артефакт достоянием науки, а возможно, и вернуть его на землю, где он был создан. Пусть будет найден спрятанный Игорем сосуд, и пусть осуществится то, о чем Игор мечтал.

– Я хочу найти сосуд и найти убийц Игоря Ветрова, – пролепетала Марина.

Не то слова Рамиреса, не то вся обстановка позволили Беловежскому немного оттаять. Их окружала полная темнота, за пределами которой крылась безбрежная толща джунглей. И только этот длинный пластиковый стол, вырванный из тьмы тусклым горением свечей, напоминал утлое суденышко в неком неведомом море. И они, те, кто сидел за этим столом, становились одной командой, чье спасение зависело только от их единства и слаженности их действий. И Саша заговорил с горячностью, но в ней сквозило уже не столько раздражение, сколько рвение исследователя.

Он выпалил:

– Я майянист. Я видел этот сосуд на фотографии. Он очень важен для науки. Я сам решил попробовать разыскать его, ну, мы с Мариной это придумали. И мы найдем его, я надеюсь. И пусть эта находка поможет покарать убийц Ветрова!

– Я майянист. Я видел этот сосуд на фотографии, – усмехнулся Танеев. – Он важен для науки. И я верю, что для науки не столь важно, в какой стране он будет находиться…

Рамирес резко поднял голову и напряженно уставился на очертания говорившего, но терпеливо ждал, когда тот закончит мысль.

– И я хочу, чтобы он был найден, – продолжил Андрей Михайлович. – И, если не будут возражать официальные наследники сосуда, я уверен, что сосуд принадлежит этой земле – земле, где жили древние майя.

Рамирес просветлел. И начал подводить итоги, в чем сказалась его привычка как руководителя держать бразды правления в своих руках, словно и не обвиняли его сегодня во всех смертных грехах:

– Как видите, у всех практически одинаковые задачи – найти убийц и найти сосуд. Значит, мы можем и должны действовать заодно. Сеньор Гарсия прав, мы здесь, в Калакмуле, где, очевидно, есть шанс найти сосуд. Но за нами идут по пятам те, кто тоже почему-то заинтересован в этом. И это, скорее всего, как раз те, кто виновен в смерти русского коллекционера. – Он помолчал и кивнул Беловежскому: – Я уже извинился перед Алехандро в том, что, вероятно, я же сам и наслал на них преследователей.

– Нет, это вряд ли, – перебил Льоса. – Они уже следили за ребятами к тому времени.

– И мне так кажется, – согласился Александр. – Мы анализировали нашу поездку и обнаружили некоторые подозрительные моменты. Похоже, нас преследуют чуть ли не с самого начала нашей поездки, когда мы еще даже не думали искать сосуд.

Он уже совсем успокоился и поддался заданному Рамиресом деловитому тону разговора, что вернуло ему способность мыслить.

– Странно, – протянул Рамирес. – Выходит, они узнали о цели вашей поездки откуда-то из других источников.

– Цели нашей поездки? – удивился Саша. – Так цель поездки была всего лишь посетить как можно больше городищ майя. Я даже не помню точно, когда мы задумали поиск сосуда.

– Вспоминайте, – подстегнул Танеев, – откуда о вас могли узнать.

– Не знаю, – пожал плечами Саша. – Историю Ветрова мне поведал Полонски.

– А мне Леонардо.

Марина подмигнула мексиканскому археологу, и тот ухмыльнулся:

– Вы же понимаете, я специально рассказал это хрупкой девушке, которую мне к тому же поручили оберегать, чтобы она кинулась разыскивать этот артефакт. И я же наслал на нее преследователей.

– Тебя никто не подозревает, – отрезал Рамирес.

– Ну, спасибо, – как-то даже обиделся Гарсия.

Марина вдруг встрепенулась:

– Саш, помнишь в Монте-Альбане?

– Что?

– Ты рассказывал мексиканскому семейству про письменность и упомянул сосуд…

– Было дело! И что? Не может быть!

– Я запомнила этот момент, потому что тогда ты впервые упомянул «сосуд Ветрова» при мне, – пояснила девушка. – А я тогда находилась под впечатлением от грустного рассказа Леонардо.

– Погодите, допустим, – прервал их Танеев. – И что за семейство?

– Ну… Мама, папа и три дочки разного возраста. Типичные мексиканцы, метисы или даже скорее больше индейцы, – вспомнил Саша.

Антонио Льоса хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели стаканы.

– Что? – Все уставились на «Пакаля».

– Тот главный, что распоряжался во время убийства, помните? Я точно знаю, что он тот же самый человек, который следил за ребятами, начиная от Чиканны. Я видел его везде, вплоть до Голубятни Ушмаля вчера.

– И? – поторопил Рамирес. – Ты знаешь, кто он?

– Да, я говорил вам, что имею подозрения. Но я не был уверен…

– И кто же?

– Я видел его однажды в нашей лаборатории в Кампече. Он вошел в кабинет директора…

– Сеньора Буеналуса? – тихонько переспросила Томина.

– Именно. Я спросил тогда у кого-то из сотрудников, кто это. Мне ответили, что это добрый знакомый директора по имени Педро… как-то типа… Педро Лопес. Он, дескать, иногда захаживает в лабораторию с поручениями. Я уточнил, ученый ли он. Мой собеседник точно не знал, сказал лишь, что тот вроде из Вильяэрмосы. Потом, когда жизнь моя круто изменилась, у меня было много времени, чтобы проанализировать то, что привело к этим изменениям. Я предположил, что Педро Лопес и есть тот главный из Ушмаля, и попытался навести справки. В Вильяэрмосе проживает Педро Мануэль Лопес. У него своя курьерская контора и фирма аренды машин. Это позволяет ему постоянно разъезжать по стране. Он прекрасный семьянин. У него симпатичная жена и три дочки от подросткового до юношеского возраста.

Повисла пауза.

– По-нят-но, – по слогам проговорил Рамирес. – Для меня лично все встало на свои места. Пока мне неясен лишь мотив. Но участники очевидны.

– То есть? – вскинулся Быстров. – Вы знаете, кто убийца?

– Да.

И Диего Бернардо Рамирес рассказал о своем списке подозреваемых, который постепенно сузился до одного человека.

– Буеналус? Симпатяга Буеналус! – поразилась Марина. – Так надо его срочно арестовать!

– Ну что вы! До этого еще очень далеко, – грустно усмехнулся Диего. – Надо узнать, кто еще за этим стоит, и надо найти доказательства. Это все не так просто.

– У меня есть несколько видео, как Педро и его сообщники не просто преследуют ребят, но и пытаются вскрыть их автомобиль, – сказал Антонио.

– Вот с этого можно и начать. Ничего, десять лет ждали, теперь, зная правду, легче раскрутить, – улыбнулся Рамирес. – Но у нас есть задача, которая пока в какой-то мере ближе…

– Сосуд! – обрадовался Беловежский и выдал себя с головой.

Диего Бернардо Рамирес пристально посмотрел на молодого человека и спросил:

– Вы знаете, где он?

* * *

Заметив, что объект преследования сворачивает на Калакмуль, Педро Мануэль Лопес глянул на телефон и удовлетворенно кивнул: связь на трассе еще сохранялась. Он набрал номер:

– Тата! Они едут в Калакмуль. Там зона джунглей, и связь скоро прервется.

– Значит, снова в Калакмуль, – задумчиво произнес Тата. – Зачем?

– Вероятно, они только нашли васиху, но не забрали ее, ждали приезда двух русских, – предположил Педро.

– Похоже на то. Вас не засекли?

– Нет.

Педро вспомнил, как несколько раз ему казалось, что за их автомобилем неотступно следует какая-то машина. Но потом она куда-нибудь сворачивала, и Педро облегченно вздыхал. Правда, ему было очень плохо, ведь Тата заставил его резко протрезветь. Голова раскалывалась, все плыло, и иногда он позволял себе полностью положиться на водителя-эхекутора и проваливался в короткий мучительный сон. По его наущению водитель иногда гасил фары или съезжал на обочину, делая вид, что останавливается, дабы отвести возможные подозрения «птенчиков», на случай если таковые возникали. Но все же он был уверен, что их никто не видел и преследуемые не подозревали об их существовании.

– Нет, – еще раз уверенно повторил он.

– Хорошо, – успокоился Тата. – Завтра в Калакмуле действуйте по своему усмотрению, но не упустите васиху.

– Теперь ни за что, Тата, не беспокойтесь.

Вскоре они повернули за белым «доджем» и, удостоверившись, что тот следует в кемпинг, просто проехали мимо. Через некоторое время они развернулись и направились в Конхуас на ночлег. Оказавшись снова в зоне доступа, Педро опять набрал номер. К этому моменту у него созрел план действий на завтра.

* * *

Следуя по стрелкам среднего по продолжительности маршрута осмотра археологической зоны Калакмуль, немногочисленный отряд нащупал кратчайший путь к Зданию Одиннадцать: так на схеме значилась площадка для игры в мяч. Уже на месте, в Большом акрополе, Быстров извлек схему Ветрова, и русские приникли к этому пожелтевшему листку. Однако Рамирес почему-то начал медленно обходить стадион, немного постояв, он пошел на второй круг, беспокойно озираясь. Беловежский тем временем переводил взгляд со схемы на местность и вдруг его осенило.

– Леонардо, вы же находились здесь в тот момент, – обратился он к Гарсии. – Куда направился Ветров?

– И правда, – обрадовалась Марина. – С нами же живой свидетель.

Марина тут же стушевалась, испугавшись вылетевшего слова «живой». К счастью, никто не обратил внимания. Леонардо Гарсия, пытаясь восстановить в памяти события десятилетней давности, в глубокой задумчивости вглядывался в окружавшие поле для игры в мяч сооружения.

– Когда вы решили разделиться, куда кто пошел? – попробовал натолкнуть его на мысль Танеев. – Или вы ушли раньше и не заметили, куда направился Ветров?

Гарсия медленно покачал головой и оживился. Рамирес продолжал совершать свой странный, будто ритуальный обход стадиона. Его удаляющаяся фигура попалась вдруг на глаза Леонардо, и тот вскричал:

– Нет, Игор уходил первым. Он шел в ту же сторону, куда движется сеньор Рамирес.

Все инстинктивно шагнули за Рамиресом.

– Что-то случилось? – встревоженно спросил его Льоса.

– Мы договорились встретиться здесь на этой площади с человеком, который должен был нас сопровождать по зоне, – сказал Диего. – Но он либо не смог, либо запаздывает.

– Кто это еще? – вскинулся Беловежский.

– Это археолог из команды Рамона Карраско, из тех, кто официально работает в Калакмуле, – ответил Рамирес спокойно, улыбнулся и пожурил: – Пора бы вам уже начать доверять мне.

Александр немного смутился, но промолчал.

– Куда дальше? – поинтересовался Быстров.

– Думаю, эта длинная линия означает крепостную стену, – рассуждал Танеев, вглядываясь в смутную примитивную схему Ветрова.

– Точно, – признал Саша. – Тогда это где-то в западном комплексе с жилыми помещениями.

И вновь материализовавшееся дежавю охватило Марину. Здесь, по этим тропкам, они бродили и карабкались буквально неделю назад. Теперь их маленький отряд выбрался за пределы крепостной стены и нырнул в ближайший комплекс, со стороны походивший на небольшой по площади каменный лабиринт. Они очутились в центре патио. По его периметру, прячась за невысокой каменной кладкой, размещались бывшие комнатки с широкими подиумами, наподобие каменных лавок.

– Здесь были явно жилые помещения, – констатировал Танеев. – Точно неизвестно, кто мог здесь проживать. Но весь этот западный комплекс считается царским, скажем так, дворцом, поэтому существует версия, что эти отсеки могли служить для размещения высокопоставленных гостей.

– Давайте начнем осмотр отсюда, – внес предложение Гарсия. – Нас много. Разделимся и будем внимательно пядь за пядью осматривать этот жилой комплекс.

– Что это за комплекс? – спросила Марина.

– Похоже, Каса дель Дуэньо дель Сьело, – предположил Танеев. – Рядом, вероятно, Каса дель 6 Ахав.

– Каса дель 6 Ахав, – как зачарованная, прошептала девушка, благодарно кивнув.

Беловежский бросил на нее странный взгляд, но сразу отвернулся. Начался подробный осмотр. Подобно поисковой бригаде, они скрупулезно исследовали каждый уголок пространства.

Александр попытался включить интуицию, представить сосуд, но нет-нет да и посматривает на Марину и почему-то то и дело обращается к невеселым думам об их запутанных отношениях. «Сосуд», – заставляет он себя изменить направление мыслей. Но вновь и вновь озирается, ища глазами девушку. Вот где бы сейчас пригодились ее видения! Он даже застыл на какое-то время, наблюдая за ее действиями. «Что ж она не использует свое воображение? Сейчас самое время!» – мысленно огрызается он. И вдруг вспоминаются ее бредни, теория знаков, которую она так сбивчиво пыталась изложить научнику и Быстрову: четыре царя в Баламку, восемь глаз в Бекане, шесть маскаронов в Кохунличе. Стоп! Каса дель 6 Ахав! А что? Он как раз приблизился к боковому выходу из этого комплекса и незаметно юркнул в небольшую рощицу.

Томина включила все внимание, обследуя вверенный себе самой участок. Поиски не дали результатов. Она встала в полный рост, потянулась, растерла затекшие мышцы и огляделась. Куда-то запропастился Сашка. Наверно, ползает за каким-нибудь из каменных строений. Внезапно вскрикнул Антонио Льоса. Все отвлеклись.

– Нашел! – И он извлек из-за куста какой-то сверток.

Все кинулись к «Пакалю». Марина в волнении тоже рванулась удовлетворить любопытство. Льосу окружили. Однако Саша не появился. Девушка забеспокоилась и даже подумала, не пойти ли на его поиски, но грубый окрик «Стоять!» заставил всех застыть в изумлении.

– Стоять! – снова резко крикнул кто-то.

Из-за крепостной стены в патио проникли несколько мексиканцев. Двое остались стоять у входа, чуть в тени. Трое, одетых в форму охранников, выдвинулись вперед, следуя за лидером. В нем Марина с удивлением узнала их обидчика из Чиканны.

Именно он и заговорил первым:

– Я отвечаю за порядок в археологических комплексах этого района. Вы нарушили правила туристического осмотра. Немедленно отдайте охранникам комплекса то, что вы сейчас здесь нашли и пытались присвоить.

Все застыли. Ступор. Что происходит?

Наконец выдвинулся Рамирес, показал говорившему удостоверение Института истории и сказал:

– Вот мои документы. А теперь предъявите ваши.

– Здесь вы частное лицо, совершающее туристический осмотр, – начал было мексиканец, но его прервал Маринин вопль:

– Вы Энок Гутьеррес. Я вас знаю. Вы виновник аварии. Именно вы въехали в нашу машину и скрылись с места происшествия.

Гутьеррес метнул на нее уничтожающий взгляд, типа «Кто тут еще что-то вякает?», и, узнав ее, на секунду смутился, но тут же опомнился:

– Мы не знакомы. Вы лжете. – И он сделал охранникам жест: – Заберите сейчас же найденный предмет у этих лиц.

Антонио Льоса, державший пакет, добровольно подошел к охранникам и хладнокровно протянул им обретенный несколько минут назад сверток.

– Антонио! Что ты делаешь? – возмутился Рамирес.

Но Льоса только развел руками.

– Вы ответите за свои действия, Гутьеррес! – рявкнул Рамирес. – И за аварию тоже! Я позабочусь об этом.

Один из стоявших у выхода мексиканцев нервно выхватил сверток из рук охранника. Льоса невразумительно фыркнул и, обращаясь к нему, невозмутимо спросил:

– Теперь, когда мы отдали вам это, сеньор Педро Мануэль Лопес, мы можем быть свободны? – В голосе «Пакаля» звучала насмешка.

Ответил охранник:

– Нет, вы пойдете за нами и покинете археологический комплекс, заплатив штраф по закону.

– Нет гарантии, что вы не присвоите себе что-то еще из ценных древностей, – вставил Гутьеррес. – Следуйте за нами!

Он повернулся к выходу и буквально столкнулся с новым лицом, неожиданно возникшим на сцене происходящего. Это был молодой человек, светлокожий, довольно высокого роста и с доброжелательным выражением лица.

– Сеньор Рамирес, – радостно вскричал он. – Извините! Меня задержал Рамон. Рамон Карраско. Я опоздал и искал вас потом повсюду.

Он замолчал и с сомнением оглядел группу пришельцев.

– Что, собственно, здесь происходит? – удивился он.

– Да вот, Андрес, полюбуйтесь, охрана арестовывает нас за какие-то неведомые нам нарушения, – ухмыльнулся Рамирес.

– В чем дело? – повысил голос тот, кого Рамирес назвал Андресом, повернувшись к Гутьерресу и охранникам. – Эти люди находятся здесь по приглашению Рамона Карраско. Мне поручено показать им территорию.

– Они пытались присвоить себе находку, – оправдывался Гутьеррес.

– Где эта находка? Она принадлежит экспедиции. Отдайте ее мне! – потребовал Андрес.

Охранники переглянулись и уставились на Гутьерреса, признавая в нем главного. Тот пожал плечами и обернулся к Педро. Но Педро исчез вместе со своим напарником.

– Где они? – взвизгнул Гутьеррес.

– Немедленно за ними! – приказал Андрес охранникам.

– Не доверяйте им, Андрес! – брякнул Рамирес.

Танеев с Быстровым уже перемахнули через каменную кладку и выскочили за крепостную стену. За ними бежал Гарсия.

– Остановитесь! – смеясь, прокричал «Пакаль». – То, что они унесли, не стоит погони.

Томина вскинула недобрый взгляд на Льосу, скользнула сверкающим взором по Рамиресу и двинулась за своими товарищами.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Рамирес Льосу.

– Там не то, что мы ищем. Я успел заглянуть в пакет, прежде чем расстаться с ним.

Марина застыла возле крепостной стены и громко позвала:

– Андрей Михайлович! Николай Андреевич! Леонардо! – Заметив, что они возвращаются, она закричала еще громче: – Саша-а-а!!!

По кустам Беловежский пробрался в следующую жилую зону, Каса дель 6 Ахав. Конечно, он отдавал себе отчет, что ни о каких шести царях[95] здесь речи не идет. Этот комплекс получил свое название, потому что на одном из камней кладки была высечена календарная дата по Цолькину – 6 Ахав. Это никак не вязалось с Марининой теорией знаков. Однако сейчас это не имело для Саши никакого значения. Ноги сами принесли его сюда, и на душе почему-то было радостно и легко, и он словно слышал Маринин голос.

В целом комплекс походил на тот, который сейчас осматривали остальные, разве что остовы каменных стен были ниже, что делало все его пространство более открытым глазу. Правда, с одной из сторон сохранилось крытое, пахнущее сухой знойной пылью помещение с манящими зайти внутрь дверными проемами. И Александр его методично обследовал. Выйдя на свет, он завис на ступеньке, не решаясь ступить в патио. Осторожно, как в замедленной съемке, он поворачивал голову по миллиметру, сканируя пространство с насупленной серьезностью, и вдруг расплылся в невольной улыбке. Неделю назад вон на том возвышении Марина выделывала балетные па. Да, именно на той самой «лавке». Улыбка сохранялась на его лице, когда он медленно двинулся в ту сторону, удерживая перед глазами воображаемый образ любимой.

Прямо под широким подиумом он заметил небольшое прямоугольное отверстие и присел на корточки. Это оказалась всего лишь небольшая ниша. Ощупав ее стенки, Беловежский понял, что никаких секретов она не хранит. Разочарованный, он опустился на «лавку» и с минуту бездумно глазел на дверной проем, который привел его к подиуму. Его внимание сосредоточилось на левой стенке от проема, где внизу среди каменной кладки зияла небольшая дыра. Можно было посчитать, что из кладки просто выпал камень, однако эта маленькая полость была будто специально оторочена светлыми плоскими камнями, что выделяло ее на всей каменной стене. Он легко просунул руку в отверстие почти по локоть, таким оно было глубоким, но ничего, кроме пыли веков, не обнаружил.

Саша снова сел на подиум. Маринин образ не давал ему покоя, и он почему-то не желал покидать это место. Теперь взгляд его блуждал по правой от проема стенке, где обнаружились такие же плоские светлые камни в кладке, правда, стена выглядела ровной, без изъянов. Но логика подсказывала, что и здесь должно быть отверстие. Саша на мгновение застыл, словно устанавливал с ним мысленную связь. Постепенно учащалось сердцебиение, точно он не сидел без движения, а бежал, все ускоряясь. Наконец он вышел из оцепенения. Встал, протянул руку к кладке. Камень на месте, где, по его расчетам, должно быть отверстие, шатался. Саша без труда его вынул и наткнулся на что-то мягкое. Полость оказалась замаскирована старой бурой слежавшейся листвой. Он скинул листья под ноги и попытался ощупать дырку. Рука во что-то уперлась. Достав телефон, Александр вооружился фонариком и осветил недра полости. Внутри покоился какой-то пыльный предмет.

Беловежский осознанно подавил рвавшееся наружу ликование, усилием воли успокоился, вышел за пределы дверного проема и заснял комнату с «лавкой», а также весь комплекс с разных ракурсов. Вернувшись в заветную комнатку, он сначала сфотографировал стену, а затем, поднеся телефон к отверстию, и сам объект. Только после этого своеобразного ритуала он позволил себе осторожно ощупать находку. Слой каменистой пыли скрывал сверток. Под пальцами угадывался какой-то завернутый в мягкое твердый предмет цилиндрической формы. Вот оно! Сомнений не осталось. Здесь, в комплексе Каса дель 6 Ахав, Ветров спрятал свой сосуд.

Честь снова найти артефакт уже принадлежала ему, Александру Романовичу Беловежскому, затеявшему этот отложенный на десятилетие поиск. Оставив сверток на месте, Саша стал пробираться к товарищам.

Когда вернулись запыхавшиеся русские, Рамирес призвал всех продолжить поиск.

– А где Беловежский? – осознал вдруг Танеев отсутствие своего аспиранта.

– Да его не было, когда пришла эта шайка, – подтвердил Быстров.

– Саша! – опять крикнула Марина.

– Беловежский! – позвал Андрей Михайлович.

– Здесь я, – откликнулся Александр, выходя из чащобы.

Он как-то неестественно, даже немного глупо улыбался, он пытался казаться серьезным, но губы сами упорно растягивались в улыбке, и ему никак не удавалось избавиться от нее.

– Пожалуйста, пойдемте за мной, – хриплым голосом сказал он.

– Куда? – спросил Танеев.

– В Каса дель 6 Ахав.

– 6 Ахав? – в изумлении повторила Марина и просияла.

Глава пятидесятая

Путь в Коиштлауаку

Стемнело. Маленький «додж» юркнул в сутолоку огромного города Вильяэрмоса и тут же был подхвачен броуновским движением. «Додж» инстинктивно жался к тротуару: его пассажирам было страшно посреди дороги, и к тому же они жаждали скорее найти себе пристанище для ночлега. Первый попавшийся им отель с крохотными несуразными номерами они забраковали за несоразмерную цену. Но тут же пожалели об этом необдуманном решении. Других дешевых отелей им не попадалось. И город все больше засасывал их в свою безумную воронку.

Томина запаниковала. «Додж» чудом оставался целым. Передвигаться по улицам Вильяэрмосы казалось сущим риском для жизни. Машины носились здесь в бешеном беспорядке. Не соблюдались ни правила, ни знаки, ни полосы движения, а светофоры жили своей жизнью и мало кого интересовали. Беловежский предложил подменить ее на водительском месте, но, отказавшись поначалу, потом она уже просто не знала, где притормозить. В центре, где им повстречалось несколько отелей, цены были заоблачными, и они всерьез задумались о возвращении в тот первый отельчик. Но как его теперь найти? Абсолютно на ощупь они плутают по городу, уворачиваясь от снующих тут и там автомобилей.

– Опа! Это место кажется смутно знакомым! – вскричал Александр. – Кажется, это где-то здесь.

Но не тут-то было. Вон та заправка, вот вроде тот магазинчик, а вон тот странный дом, и как раз эстакада поблизости, но отель как сквозь землю провалился. Три раза они совершали один и тот же круг почета, разворачивались под эстакадами и увеличивали радиус поиска.

– Вот он! Тормози!

Победный возглас Александра заставил Марину одновременно и вздрогнуть, и облегченно выдохнуть.

Теперь они сидят в кафешке возле несимпатичного отеля и с удовольствием поедают такос со слезами на глазах. Вызваны ли эти слезы остротой сальсы, или радостью, что они наконец припарковали «додж» целым и невредимым, не столь важно. Они уже заклеймили Вильяэрмосу как самый неприятный город за всю их поездку. И теперь бурно обсуждают события этого незабываемого дня.

Беловежский привел всех в Каса дель 6 Ахав и указал на потайное отверстие напротив лавки. Рамирес предложил представителю археологической экспедиции Андресу Серрано заглянуть туда первым. И тот подтвердил наличие внутри некоего предмета.

Томина поразилась, что никто не кинулся сразу извлекать долгожданный артефакт на свет божий. Все терпеливо по очереди посмотрели на него там, где он был схоронен десять лет назад. Потом началось хладнокровное рабочее фотографирование. Это напоминало будничную деловитую работу профессионалов. Однако умиротворенная неспешность была сродни смакованию дорогого напитка, стремлению насладиться его запахом и вкусом, прочувствовать все нотки этого изысканного букета.

Когда подготовительная работа завершилась, настал сакраментальный момент. Но все медлили и переглядывались. Никто не решался сделать первым этот шаг. На самом деле русские понимали, что не они здесь хозяева, и опасались нарушить какие-нибудь правила, а мексиканцы просто молчали.

И тогда Диего Бернардо Рамирес четко скомандовал:

– Алехандро начал поиск этого предмета. Алехандро нашел этот сверток. Он и должен достать его. Это полностью его находка.

Беловежский смутился, широко улыбнулся, но замешкался в нерешительности. И Танеев подтолкнул своего аспиранта:

– Ну, что же ты? Вперед!

Александр с трепетом извлек сверток наружу. В этот момент его активно фотографировали мексиканцы.

– И что там? – поинтересовался Гарсия.

– Почти уверен, что там то, что мы искали, – сиплым от волнения голосом произнес Саша. – На ощупь предмет цилиндрической формы.

– Пойдемте в наш экспедиционный лагерь. Это здесь недалеко. Там мы сможем подробно и безопасно ознакомиться с находкой, – предложил Андрес Серрано.

Беловежский протянул ему сверток.

– Да оставьте вы этот официоз, Алехандро, – засмеялся археолог.

– Думаю, ваши руки, Алехандро, сейчас самые надежные, – добавил Рамирес.

Они разместились в крытом помещении в самом сердце Калакмуля, в святая святых археологов. Расчистили стол от ненужной мелочовки и на него торжественно поместили сверток. Беловежский осторожно отлепил шуршащий, грязный от времени скотч, стягивающий темный пластиковый пакет с надписью «Duty Free». Из него извлек еще один прозрачный целлофановый пакет.

– Растет дуб, на дубе сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце… – пролепетала Марина по-русски.

Русские усмехнулись.

Пара слоев пузырчатой пленки обволакивали небольшой цилиндрический предмет, который после бережных Сашиных манипуляций явил наконец себя миру. Это была небольшая керамическая ваза с замысловатым черно-коричнево-бежевым изображением по всей поверхности и лентой вычурных четких красно-рыжих иероглифов по венчику. Из ее полости Саша дрожащей рукой извлек сложенный листок бумаги. Почти на автомате, ни секунды не раздумывая, он протянул его Николаю Быстрову. Каждый шаг этого магического действа был снова скрупулезно зафотографирован и заснят на видео.

Николай Андреевич принял записку и, бросив поверхностный взгляд на текст, сказал:

– Да, это почерк моего друга, Игоря Ветрова. Здесь написано по-английски: «Я, Игорь Валентинович Ветров, коллекционер из России, владелец этого сосуда, вынужден прятать этот артефакт из-за систематических провокаций и преследования со стороны не известных мне лиц. Я направляюсь на симпозиум в город Кампече. 20 октября 2002 года». И подпись.

Повисла пауза. Никто не нашелся что сказать. Словно это была минута молчания в память о погибшем русском. Гарсия осторожно взял листок у Быстрова и долго его разглядывал, затем тяжело опустился на пластиковый стул и погрузился в невеселые думы. Он был рядом с этим человеком, он старался оберегать его, но он не догадался об опасениях, которыми Ветров так и не поделился со своим сопровождающим, и не почувствовал надвигающейся трагедии. Леонардо с горечью думал, что так и не завоевал доверия русского, однако разум подсказывал ему, что тот просто не мог поступить иначе. И все же… Когда Ветров прятал сосуд, он был в этом же городище, где-то здесь, совсем рядом, возможно, в какой-то сотне-двух метров от него.

Затем трагический документ оказался в руках Льосы. У него имелись свои воспоминания о его авторе. Он запомнил Ветрова улыбающимся и будто окрыленным. Теперь он понимал, что тот предвкушал окончание страшного приключения, надеялся на встречу с людьми, которым он смело доверит артефакт. У Ветрова не было предчувствия, что это последние его часы на этом свете. И он, Антонио Льоса, провел рядом с ним эти последние часы и даже стал невольным свидетелем его ухода.

Записка переместилась к Рамиресу, тот показал ее Андресу, тихо в двух словах рассказывая ему эту печальную историю. Рамирес подумал, что сам он был знаком с Ветровым только по переписке. Но сейчас ему казалось, что он знает этого человека очень давно и все десять лет не расставался с ним, а теперь потерял его навсегда. Эту утрату он на мгновение ощутил как невыносимую.

К Беловежскому записка вернулась из рук Танеева, и он тут же показал ее Марине. Та придвинулась ближе. По щекам ее катились слезы, на которые она не обращала внимания. Саша притянул ее к себе, и так они и стояли какое-то время, держась каждый за уголок бумаги, пока Марина не всхлипнула. Саша обнял ее, и она тихо плакала у него на плече. Игорь Ветров второй раз проехал через всю Мексику вместе с ними, направляя и оберегая их, а сегодня он привел их к своему тайнику.

* * *

Педро Мануэль Лопес, поблагодарив охранников-эхекуторов, направился в один из комплексов, закрытый для посещения туристов. На входе оставил на страже напарника. В голове, как заезженная пластинка, вертелись слова «воскресшего из небытия» Антонио Льосы: «Теперь, сеньор Педро Мануэль Лопес, мы можем быть свободны?» Откуда он знал его по имени? Пока Педро не мог понять, чем ему это грозило, если вообще грозило. Он уже почти успокоился, решив, что Льоса вряд ли представляет для него какую-нибудь опасность.

Достав вожделенный сверток из-за пазухи, куда сунул его, чтобы удобней было бежать, он аккуратно положил его на каменный постамент и стал с осторожностью разворачивать. Это был обычный пластиковый мешок, свернутый в цилиндрическую форму, но не заклеенный, что позволило с легкостью вытащить его содержимое. Сначала он достал мужские штаны, припорошенные цементной пылью, за ними последовала пыльная клетчатая рубаха. Он не верил глазам, но все еще полагал, что эти вещи просто так, ведь внутри пакета оставалось еще что-то твердое. Он поспешил вынуть последний предмет, точнее, это оказались два предмета: связанные веревкой стоптанные ботинки.

– Тьфу! – в сердцах плюнул он и бросился к напарнику: – Срочно беги за охранниками! Они не могли уйти далеко. И немедленно приходите в тот же комплекс! Быстрее!

Педро ринулся по дороге вдоль крепостной стены в сторону комплекса Каса дель 6 Ахав.

* * *

Утром выяснилось, что на противоположной стороне от их отеля находится знаменитый национальный парк Ла-Вента. В придачу к оригиналам древних ольмекских скульптур, они получили еще и зоопарк, где повстречались с разноцветными попугаями, милыми бэмби, обманчиво меланхоличными крокодилами, койотами, разновеликими черепахами, паукообразными обезьянами и многими другими представителями экзотической фауны. И хотя король джунглей – ягуар предпочел встрече с ними здоровую дневную сиесту, зато пред ними предстал во всей красе черный ягуар, точнее, тот, кого они всегда считали пантерой. И совсем запросто, без всяких клеток и вольеров, прямо на дорожках и в уютных садиках парка, они пообщались с очаровательными созданиями – коати, или носухами. В одной клетке им довелось встретиться лицом к лицу с самым страшным хищником, известным в природе; здесь никого не было, и только на стене висело огромное зеркало.

Ольмекские древности на самом деле первоначально были найдены в ольмекском городище Ла-Вента. Оно оказалось в нескольких десятках километров по этой же трассе Мех-180, так что они постановили, что просто необходимо взглянуть на колыбель мезоамериканских культур. Правда, Беловежский буркнул что-то пренебрежительное в адрес этого нехитрого поселения. И Томина согласилась, что после зоны майя Ла-Вента уже не могла произвести глубокого впечатления. Тем не менее они вскарабкались на довольно высокую земляную пирамиду, венчавшую ольмекское поселение. Эта так называемая Большая пирамида, метров 30 высотой, по мнению историков, сооружена в X–VIII веках до новой эры.

Здесь наверху их приятно обдувала прохлада, они никуда не спешили, и можно было спокойно предаться созерцанию окрестностей и воспоминаниям. К тому же они оба ощутили вернувшуюся легкость дружеского общения. Саша поймал себя на мысли, что если он и желал большей близости и нежности, то охотно запрятал эти желания в потаенные уголки души, чтобы не спугнуть непринужденность беседы. Томина, иногда позволяя себе нет-нет да и взглянуть на своего попутчика с тайным восхищением, тоже признавалась себе, что настроение ее улучшилось, исчезло тяжелое чувство потери, и она просто наслаждалась тем, что дарил ей этот день. Мысли о скором расставании она даже близко не подпускала.

Беловежскому не просто позволили сфотографировать «сосуд Ветрова» во всех мыслимых и немыслимых ракурсах, но и оказали ему в этом профессиональную помощь. Наконец находка была подробно задокументирована, тщательно упакована и нашла надежное убежище среди прочих калакмульских артефактов.

Археолог Андрес Серрано предложил всем прохладительные напитки и начос. Устроившись кто где, все постепенно перешли к обсуждению будоражившей их темы. Зачем мог понадобиться сосуд преступникам? Что за всем этим стоит? Почему надо было убить Ветрова, ведь он уже спрятал сосуд и сообщил об этом Буеналусу? Ответов ни на один из вопросов не находилось.

– Буеналус – фанат керамики и хотел, чтобы сосуд, который не принадлежал ни одному из музеев, красовался у него дома.

Кто-то возразил, что он не смог бы никому им похвастаться.

– Тайно красовался. Буеналус – как скупой рыцарь. У него есть тайная комната с такими экспонатами, – раздались смешки.

– Все просто. Он хотелось перепродать сосуд и заработать на этом.

И снова опровержения. Звучали самые фантастические версии. А может, Буеналус здесь и ни при чем? Вдруг это вообще российские мафиози заказали Ветрова и это их разборки? Но откуда тогда охота на Беловежского? Может, охотились вовсе не за сосудом, а за деньгами, узнав, что Ветров очень состоятельный человек, потому и убили, чтобы вытряхнуть все из карманов.

– Тогда опять же почему сейчас преследуют ребят эти же самые люди? – резонно заметил Быстров.

Наконец Рамирес попросил Беловежского еще раз припомнить, когда они почувствовали слежку.

– Да мы ее особо и не ощущали, – пожал плечами Саша. – Хотя… Марине, помнится, что-то померещилось в Тонине.

И Томина рассказала про двух подозрительных мексиканцев, чей разговор она невольно подслушала и чей странный обряд Саша потом подглядел.

– Обряд? – удивился Рамирес. – Интересно. И они говорили о каком-то посвящении? Это напоминает секту.

– Вот именно, – оживился Танеев. – Ребята нашли потом в интернете материал про старинную секту, посвященную какому-то древнему божеству, по всем показателям схожему с Болон-Октэ.

– А потом мы еще видели какой-то ритуал в Бекане, и опять нам на ум пришла секта, – поспешил вставить Саша.

– И я с подачи ребят порылся в научной литературе и обнаружил статью про подобные обряды, – продолжил Андрей Михайлович. – Кстати, там в библиографии числятся и ваши, Диего, работы, и статьи Буеналуса.

– А что, секта очень даже вероятно, – поддержал Леонардо Гарсия. – Это бы многое объясняло.

– Точно. Везде есть свои люди, – подхватил Антонио Льоса, – которым можно отдать приказы для быстрого реагирования. Секты, как правило, иерархичны. И в то же время это не профессиональные бандиты, точнее, в принципе не бандиты…

– А убийство Игоря? – возмутился Быстров.

– Непонятно, – грустно согласился «Пакаль». – Казалось бы, им вообще не логично убивать его в тот момент.

– Значит, религиозный фанатизм. Значит, секта, – задумчиво проговорил Рамирес. – Надо обстоятельно рассмотреть эту версию.

– Смотри, отель «Калифорния»! – улыбнулась Марина.

Они отклонились от «квоты» и въезжали в город Коацакоалькос, стоящий на впадении одноименной реки в Мексиканский залив. Беловежский предложил еще раз попытать счастья в общении с морем, точнее, с заливом. Спешить уже не имело смысла: прямая платная трасса, по которой можно было перемещаться без проблем, скоро заканчивалась. Дальше их ждал горный серпантин, а ехать по нему в темное время суток представлялось сущим безумием. Ничего не оставалось, как отложить встречу с ним до утра и заночевать в городе Тукстепек.

Здесь, в Коацакоалькосе, Мексиканский залив смилостивился над ними, и они от души порезвились на мелкоте, растянувшейся от берега и почти до горизонта. Они, вероятно, вызвали недоумение у местных купальщиков своими оголенными телами, потому как весь прочий люд на пляже, включая малых детишек, купался в одежде, в шортах и футболках.

Нелегкая извилистая трасса была обещана атласом дорог еще на подъезде к Тукстепеку. Однако шоссе, несмотря на узость, оказалось достаточно прямым. К городу подъехали около семи вечера, но еще засветло. Уже собрались было искать отель, как вдруг заметили указатель, гласивший, что до Оахаки осталось всего 211 километров.

– Всего двести кэмэ! – воскликнула Томина. – И дорога вроде не такая уж горная.

– Что ты предлагаешь? – насторожился Александр.

– Да нет, я так, размечталась, – сникла девушка.

– Ночевать в знакомом хостеле? – заулыбался Саша. – А что? Осилим? Всего двести кэмэ?

– Вот я и говорю. И светло еще.

– Давай я за руль сяду?

– Нет, в городе нельзя. Да я и не устала.

– Судя по атласу, нам встретятся еще два населенных пункта, так что в случае чего там и заночуем.

– Решено?

– Поехали.

Ровно в семь вечера они покинули город Тукстепек. Через несколько минут пала темнота. А спустя пару километров они очутились на полном крутых виражей горном серпантине. На ночном горном серпантине.

Марина хорохорилась и признала, что в ночной езде есть свои преимущества. Встречные машины попадались редко, что позволяло смело ехать по центру, прижимаясь к горам и тем самым сглаживая траекторию движения. Опять же дальним светом встречные авто давали о себе знать еще за несколько виражей, задолго до того, как выныривали из-за поворота, так что можно было не вздрагивать от неожиданности. Однако километры ползли крайне медленно, а время бежало гораздо быстрее. Шоссе явно нуждалось в ремонте, и нередки были участки, где как раз шли ремонтные работы, что еще больше осложняло движение. В отличие от прежних горных трасс, с которыми им пришлось столкнуться, здесь практически не встречались прямые участки, где можно разогнаться хотя бы до 80 километров в час. И они обреченно тащились со средней скоростью 25 километров в час.

Они ехали уже несколько часов, но не возникло ни единой возможности хотя бы привстать на обочине, чтобы Саша мог подменить уставшую девушку. Обочина не просматривалась. За пределами дороги по одну сторону дыбилась темная громада горы, а по другую чернела полная неизвестность, в которой угадывалась пропасть горного склона.

Около полуночи они с ликованием обреченных вкатились на неожиданную заправку, посланную им Провидением. И вовремя. В полночь заправка закрывалась на технический перерыв. Обслужив их «додж», работник заправки установил железные заграждения на въезде.

Стремясь размять затекшие мышцы, Марина открыла дверь и безуспешно попыталась выйти из машины. От многочасового напряжения ноги не слушались настолько, что она чуть не вывалилась из авто. Когда же она потихоньку обрела подвижность, ее охватил невыносимый холод.

– Да уж, объективно не жара, – усмехнулся Александр, выполняя странные хаотичные движения конечностями. – Ищем ночлег?

Он указал на тусклый свет какого-то населенного пункта чуть внизу.

– Нет, едем в Оахаку.

Марина не хотела даже думать, что весь этот путь они проделали зря и им придется все равно ночевать непонятно где. Она решительно села за руль и завела машину.

– Там зарница или мне показалось?

Где-то в стороне небытие вдоль дороги на мгновение ярко высветилось и тут же сменилось тьмой, еще более глубокой.

Они уже снова колесили то вправо, то влево, огибая горные кручи, словно кто-то неведомый и невидимый заставлял их исполнять некий замысловатый ритуал. Этот же неведомый вдруг решил подшутить и поменял спуск дорожной ленты на подъем. Бедный «додж» с автоматической коробкой передач несколько раз принимался натужно реветь и из последних сил тащил их все выше и выше.

– Куда? – возмутилась Томина. – Нам в долину надо, в Оахаку! А не на Эверест.

Саша рассмеялся. И вдруг совсем близко полыхнула молния.

– Да, ты права. Это даже не зарницы, а настоящая гроза.

– Нам только дождя еще не хватало для полноты ощущений, – фыркнула девушка.

Дождь, однако, пощадил их. Молнии уже вовсю просвечивали сквозь завесу горных круч, как будто гроза играла с ними в прятки или поддавки. Но громовые раскаты гасились горными массивами, скатываясь сразу вниз по склону прямо в пропасть. А тем временем они приближались к вершине и, казалось, становились удобной мишенью для разыгравшегося электричества, не имея возможности укрыться. Новый всполох. Машина как-то заюлила, неестественно дернулась. Марина отчаянно выкрутила руль, ударила по тормозам. «Додж» застыл на границе между дорожным полотном и небытием.

– Висим над обрывом? – на удивление спокойно полюбопытствовал Александр.

– Угу! – промычала девушка.

– Что это было?

– Устала Маринка, – заявила она и тут же начала выруливать обратно на дорогу, но Беловежский вдруг накрыл ее руку на переключателе скоростей своей и решительно сказал:

– Все. Дальше поеду я. Помнишь, si Tomina, no maneje?[96] В общем, отдыхай.

Уже некоторое время их упорно сопровождал какой-то автомобиль, догнавший и безуспешно пытавшийся их обойти на этой завязанной узлом трассе.

– Светит мне во все зеркала, – ворчал Беловежский.

Он постарался максимально придвинуться к краю бездны, и «преследователь» исхитрился наконец обогнать их. Саша ожидал, что он наберет скорость и вскоре скроется из виду. Но не тут-то было. Он так и остался болтаться перед ними, и теперь, очевидно, они раздражали его светом фар. На сложных участках пути собрат по ночной езде методично включал аварийку, призывая к осторожности. Его сигналы оказывались очень своевременными. В одном месте целая полоса была съедена обвалом: полотно здесь просто обрушилось и прервалось, унеся немалый кусок асфальта в провал, как после землетрясения в фильмах-катастрофах. И если бы им не сигнализировали об опасности, они бы наверняка нырнули в зияющую пропасть. Иногда казалось, что собрат даже специально притормаживал, чтобы ненароком не оторваться от них, не уйти на большое расстояние вперед, словно он поставил себе целью вести заблудших овец, по неопытности очутившихся на этой суровой трассе. И они окрестили его ангелом-хранителем.

Внезапно узкая дорога, разродившись несколькими полосами, превратилась в широкий проспект, и ночные путешественники осознали, что въехали в Оахаку. «Ангел-хранитель» на мгновение поравнялся с ними на соседней полосе, будто прощаясь с ними и напутствуя: «Ну, тут уж вы сами, ребятки». Как же им хотелось крикнуть ему слова благодарности! Но он тут же свернул на соседнюю улочку и был таков. Он исчез так быстро, точно растворился, оставив сомнение в реальности своего существования. Обсуждая позже его помощь, ни Саша, ни Марина не смогли отчетливо вспомнить ни цвета, ни марки автомобиля.

Они двинулись дальше, унося благодарность в своих сердцах. Около двух часов ночи, после почти семи часов пути, они ввалились в вестибюль знакомого хостела «Паулина».

* * *

Луис Альберто Буеналус отрешенно прервал разговор, не дослушав сбивчивый рассказ Педро. Он только понял, что тот провалил задание. Он успел услышать, как мальчишка извлек сверток с васихой и вся международная делегация торжественно его куда-то понесла. Этого Луису Альберто было достаточно. Теперь он знал, что сосуд в руках официальных археологов. Его сакральный сосуд! Он отложил телефон и погрузился в размышления. Он не мог смириться и не пускал отчаяние в свое сердце. Он культивировал злость: она была бы продуктивнее. Он все еще пытался найти способ добыть сосуд. Выкрасть?

* * *

Этот последний познавательный день их поездки тоже получился насыщенным. Беловежский задумал показать Марине текистепекский мост. Несмотря на то что сооружение несколько утратило свою прелесть после посещения зоны майя, мост оставался для Александра детищем. Саша с затаенной гордостью провел экскурсию по миштекским письменам. Уже в самой Коиштлауаке они завершили свою многонедельную поездку по Мексике посещением изумительного монастыря XVI века Сан-Хуан-Баутиста-де-Коиштлауака.

Приближалась минута расставания. Прощание с дорогими людьми всегда воспринимается как утрата. Но прощание с людьми, словно бы обретенными заново, двойная потеря. Так, два дня назад они в недрах Калакмуля простились с Рамиресом и «Пакалем», с друзьями, в которых поверили буквально за несколько часов до расставания. Жаль расставаться и с милейшим Гарсией и с новым знакомым Андресом Серрано. Танеева и Быстрова они подбросили до Эскарсеги, откуда те на автобусе отправятся в Канкун, и пожелали им счастливого пути.

Теперь наступало расставание двух людей, уже однажды потерявших друг друга и только-только вкусивших радость нового обретения в ином качестве. Томина, несмотря на спустившиеся сумерки, полагала, что по квоте она к ночи успешно доберется до столицы.

– Тогда поезжай прямо сейчас, – велел Беловежский. – А я до базы археологов дойду пешком.

– Нет, я доброшу тебя, это недолго, – возразила Марина.

Она понимала, что прощаются они надолго. Саша еще остается в экспедиции. Да и есть ли у их отношений будущее? Александр тоже это осознавал и стремился не оттягивать этот момент потери, а проститься немедленно: он просто гнал ее от себя. Он соврал, что по пути навестит одного приятеля, который и отвезет его потом до Каса де Роман. И Марина сдалась. Они как-то неуклюже, даже небрежно простились. Так прощаются, расставаясь на пару часов. Марина ринулась в машину, словно торопилась быстрее покинуть это место утраты, и уехала, а Александр бодро зашагал по улице и вскоре выбрался на проселочную дорогу.

Где-то на горизонте изломанная линия холмов еще четко прорисовывалась на фоне слегка выбеленной узкой полосы темного небесного шатра. Он шел легким, пружинистым шагом, радуясь знакомой местности. Не раз он хаживал по этой дорожке как в светлое, так и темное время суток. Этим немного искусственным задором он старался отвлечься от грустных дум. На самом деле по душе разливалась пустота: зона майя покорена, «сосуд Ветрова» найден, а главное – уехала Марина, и отношения их так и не сложились.

Но в то же время он испытывал это теплое чувство возвращения домой, ждал встречи с командой «Глаза ангела» и даже с боссом Джорджем Полонски, хотя и готов был к нагоняю с его стороны за опоздание. Но с Джорджем ему просто необходимо поговорить, многое рассказать ему и высказать благодарность. Однако снова и снова он улетал мыслями к девушке, с которой расстался только что, вместе с которой столько дней он совершал этот невероятный марш-бросок по Мексике и которую он, похоже, полюбил.

Мрак загустел. Проглоченная облаками луна не показывалась. Бледная полоса оторвалась от горизонта и придвинулась, прохладной белесой пеленой расстелилась по пустынной местности. Дорога изогнулась. Колючий сухостой по ее сторонам в сумраке темнел неясной туманной массой, из недр которой иногда прорывались причудливыми монстрами разлапистые кактусы.

Внезапно возле одного из таких нопалей наметился светлый дымок, постепенно обретая формы. Саша разглядел фигуру девушки. Яркая вспышка безудержной радости затмила мелькнувшее было изумление: у дороги стояла она, Марина. Вдруг налетел порыв ветра, сорвав с тропинки верхний слой пыли. Легкое белое платье девушки колыхалось на ветру. Ее наряд несколько смущал, но Саша подумал почему-то, что она специально переоделась, чтобы понравиться ему. Дурочка, она хочет испробовать на нем всякие женские уловки.

– Маришка! – кричит он и стремглав бежит к ней.

С каждым шагом сомнения его растворяются: это, безусловно, она, его возлюбленная. Сначала он узнал ее женственный силуэт, затем милые жесты, такие знакомые. Она манит его, призывно машет руками, зовет к себе. Вот уже хорошо видны ее чудесные темные волосы, они развеваются на ветру и кокетливыми прядями скрадывают черты лица.

Он не слышит, как за его спиной по каменистой почве прошелестели шины и хлопнула дверь автомобиля. Он идет к ней, такой родной, такой любимой, такой желанной.

Томина уже проехала главную улицу Коиштлауки и остановилась на светофоре. Тяжело вздохнув, она украдкой бросила взгляд на пассажирское место и заметила на полу рюкзак Беловежского. Ну, конечно, как глупо! Они гуляли по монастырю налегке. Рюкзак валялся под пассажирским сиденьем. А потом он так спешил расстаться с ней, так настаивал на немедленном ее отъезде, что даже не заглянул в машину.

Марина развернулась при первой же возможности. Он не мог еще далеко уйти. Впрочем, она даже была готова заночевать в Каса де Роман, лишь бы вернуть ему рюкзак, вернее, лишь бы еще немного побыть возле него.

И она его увидела. Спешным шагом двигался он в сторону стоявшей возле дороги девушки в белом. Внимательно глянув на свою соперницу, Марина ужаснулась. Лицо не просматривалось: черты его как будто смазали и растерли. Темные волосы и светлое платье трепетали на ветру. Откуда налетел ветер, подумала Марина, день-то был совсем безветренный. Почему-то на ум пришла фраза «злой ветер». Мозг заработал в режиме поисковика и выудил из памяти слова: «Смотрите на ноги!» От взгляда на ноги девушки в белом кровь стынет в Марининых жилах: у девушки нет ног. Она не стоит на земле, а парит над колючками и слегка колышется, и от того движения ее кажутся еще более чувственными и зазывными.

– Саша! – Истошный Маринин крик разорвал тишину.

Но Саша ее не слышит. Он весь во власти милого его сердцу существа.

Поисковик продолжал щелкать в голове и не подвел: он выдает дословный текст Сашиной заметки (Марина знала их почти наизусть): «Мексиканцы называют это привидение злым ветром, а местные жители дали ей имя Матласигуа. Она забирается вам в мозг и принимает образ той, которую вы любите. Она поведет вас за собой, увлекая все дальше от дороги. И вы либо окажетесь в зарослях колючек, либо будете сброшены в ущелье. Если вы и выживете, то все равно лишитесь разума. И лучше не испытывать судьбу. Гоните ее, орите на нее, смейтесь над ней и проходите мимо!»

Что же делать? Марина кричит что есть мочи. Но Беловежский не обращает на нее внимания. Действовать надо быстро. Еще несколько десятков шагов, и спасти его уже будет невозможно. И она вспомнила. Путь к спасению тоже сам Беловежский описал в своих заметках. Она метнулась к пассажирской двери, выхватила Сашин рюкзак и побежала со всех ног. Как вкопанная встала она прямо перед ним, всячески привлекая его внимание:

– Сашка! Это же Матласигуа!

И он ее заметил. В недоуменной растерянности он переводил взгляд то на нее, то на призрак. Они были похожи как две капли воды. Они одинаково улыбались, волосы одинаково слушались порывов ветра, одинаково жестикулировали. Как ни странно, перекошенное от ужаса и безысходности Маринино лицо казалось ему улыбающимся. Он тоже широко улыбнулся, именно ей, живой и настоящей:

– Марина!

– Беги!

Саша чувствует, что ноги его приросли к дороге и не слушаются.

В отчаянии Марина нащупывает верную линию поведения.

– Hey, gringo, – зовет она, – you’ve left your back-pack in my car. Catch![97]

И Марина изо всех сил швыряет Саше его рюкзак. Как в замедленной съемке, он с усилием протягивает руки, лямка рюкзака цепляется за выставленные вперед одеревеневшие пальцы. Саша тут же обретает свободу движений и небрежно закидывает рюкзак за плечи. Он уже все понял и осознанно ведет игру:

– Thanks. I was wondering where I’d left it.[98]

Саша расплылся в улыбке и невесомой походкой приблизился к девушке в белом. Он пристально посмотрел ей в глаза. Она сникла, отвела взгляд, опустила плечи, потом низко склонила голову. Руки ее безвольно упали по бокам. Прелестное белое платье ее повисло, как старое тряпье. Глаз она не поднимала, точно страх сковал все ее существо. Она вздрогнула, когда он слегка провел по ее волосам и промолвил: «Будь умницей». Он развернулся и направился к Марине. Потом обернулся к призраку и, еле заметно усмехнувшись, небрежно бросил: «Ах да, ты сегодня ослепительна! Теперь иди. За мной никто не идет».

Саша тоже помнил свою заметку и поступал именно так, как написал там. Современные мексиканцы, насмехаясь над своими суевериями, создали шутливое поверье, что Матласигуа рабски послушна дьяволу в лице любого американца, гринго, с рюкзаком. Настолько сильна была неприязнь к американцам, что сама Матласигуа, исчадие ада, казалась невинной овечкой по сравнению с ними. Ведь, по мексиканской версии, американец должен был сказать ей, что за ним идет другой, и тем самым натравить ее на новую жертву.

Беловежский отдалялся от призрака, этого воплощения дикого древнего ужаса, и Томина, опустошенная нечеловеческим напряжением, с облегчением наблюдала, как с каждым Сашиным шагом за его спиной бледнел и таял силуэт Матласигуы, пока окончательно не растворился в воздухе.

Они сидели в машине и переводили дух.

– Не может быть, – говорил Александр. – Как ты додумалась до рюкзака?

– Не знаю. Вспомнила твои заметки, подумала, что юмор может спасти.

– Юмор и спас. Юмор спасает в любых ситуациях.

Эпилог

Декабрь 2012 года

Луис Альберто Буеналус нервничает.

Сегодня, 23 декабря 2012 года, в день 4 ахав третьего числа месяца канкин, завершается тринадцатый бактун и календарь майя обнуляется. Весь мир ожидает страшных потрясений, вплоть до апокалипсиса.

Сегодня заканчивается тринадцатое четырехсотлетие и, как предсказано на Монументе Шесть из Тортугеро, произойдет нисхождение бога Болон-Октэ. Его приход сулит войны, разрушения и окончательный катаклизм.

Сегодня, 23 декабря 2012 года, произойдет его, Луиса Альберто, перевоплощение, и он спасет свою паству от гибели. Для свершения торжественного обряда глава секты истинного бога Болон-Октэ Тата, как его любовно называют «илюстрадос», посвященные, избрал площадь перед Зданием Один археологической зоны Бекан.

Всех здесь принять невозможно, поэтому «крейентес», верующие, могут собраться и в других городищах зоны майя, где «посвященные» проведут ритуал кровопускания. И после перевоплощения сила бога Болон-Октэ подействует и на расстоянии и даст всей пастве спасение от неминуемой катастрофы.

Луис Альберто Буеналус, загримированный под майяское божество, ожидает в утренней предрассветной мгле своего выхода из близлежащего лесочка и восхождения на трехступенчатую платформу, которая усеченной пирамидой возвышается над площадью. Он ждет сигнала от главного жреца. Имя избранного накануне тайным голосованием «посвященных» главного жреца до сих пор неизвестно Тате.

Пока он ожидает, «илюстрадос» и «эхекуторы» с факелами в руках пускают среди верующих, собравшихся на площади, тыквенные пиалы и обсидиановые иглы. Каждый «крейенте», проткнув руку обсидиановой иглой, собирает кровь в пиалу, которую передает следующему. И слитая из пиал в большой керамический горшок кровь обретет силу сакральной субстанции всей паствы. Главный жрец поместит часть этой святой жидкости в Сакральный Сосуд с изображением Болон-Октэ и добавит алкогольный нектар. Наступит черед Таты.

Луис Альберто Буеналус сомневается. Да, этот тот самый Сакральный Сосуд, во имя которого он изучал майянистику и занимался исследованием керамики, во имя обретения которого он ввязался в эту страшную историю с русским коллекционером и чуть не поплатился. Но Болон-Октэ уберег его от подозрений, потому что именно он, Луис Альберто Буеналус, избранный. Арестовали только Педро. Конечно, жаль малого, он много лет служил Тате верой и правдой и они были друзьями. И все же сам Буеналус лично Ветрова не преследовал и не убивал, да и приказа такого не отдавал, если уж на то пошло.

Да, это тот самый сосуд. Тот, да не тот. Это точная копия той васихи. Добыть истинный сосуд так и не удалось. «Эхекуторы» безуспешно пытались выкрасть его у археологов, но его держали за семью печатями. К счастью, несмотря на следствие по делу об убийстве русского коллекционера, качественные фотографии вновь обретенного сосуда были опубликованы в научном журнале «Arqueología Mexicana»[99]. И его сектанты-умельцы изготовили точную копию сакральной васихи.

Луис Альберто Буеналус беспокоится. А что, если фальшивая васиха будет непригодна для перевоплощения? Безусловно, паства не подозревает, что сосуд фальшивый, да пастве это и безразлично. На самом деле об этом не знает никто, даже «посвященные». А умельцы считали, что копия изготовляется для музейных целей.

Он успокаивает себя тем, что перевоплощение предначертано давно, что богу Болон-Октэ ведомо, кто станет его воплощением на земле, и, скорее всего, не столь важно, настоящая это васиха или ее копия, главное, там изображен сам ритуал.

Луис Альберто Буеналус предпочитает верить в это. Он ждет, когда раздастся сигнал гонга и он выступит из укрытия, гордо прошествует вокруг платформы и торжественно взойдет по ее ступенькам на верхнюю площадку. Там главный жрец протянет ему обсидиановый нож. Он прольет капли крови в керамический горшок, чтобы его святая кровь слилась с субстанцией всей паствы. Главный жрец затем зажжет курильницу, откуда священный дым поднимется к богам. Главный жрец подаст ему Сакральный Сосуд, и туда Тата тоже прольет капли своей святой крови.

И наступит решающий момент всей его жизни, свершится его предназначение на этой земле. Мелкими глотками будет он вкушать священный нектар, и с каждым глотком будет проникать в его существо, пока не вселится полностью, великий древний бог, первый владыка, сам Болон-Октэ. И он, Луис Альберто Буеналус, перестанет быть простым Татой, а превратится в живое воплощение бога на земле. И закрепится его владычество на земле, когда главный жрец вручит ему белую повязку.

Сегодня, 23 декабря 2012 года, когда завершится тринадцатое четырехсотлетие в день 4 ахав третьего числа месяца канкин, на восходе солнца он, Луис Альберто Буеналус, станет владыкой нового мира, господином людей, спасенных им от грядущей катастрофы.

Луис Альберто Буеналус волнуется. Внутренний трепет он приписывает исключительности момента. Доносится долгий звенящий звук гонга, и постепенно эхо его заполняет все уголки древнего города.

Луис Альберто Буеналус делает шаг вперед, но чья-то рука ложится ему на плечо. Он с удивлением оборачивается. Его окружают люди. На них полицейская форма.

– Что случилось, господа? – спрашивает он в недоумении. – Сейчас не время…

– Сеньор Буеналус?

– Да. – Он все еще не понимает, что происходит.

– Конец света отменяется. Вы арестованы.

* * *

– Андрей Михайлович! Гуров беспокоит.

– Добрый день, Максим Анатольевич! Давненько не общались.

– Да уж, с той мексиканской эпопеи и не созванивались, – признал Гуров.

– Чем могу быть полезен?

– А что, собирается ли российская майянистика каким-то образом встретить апокалипсис?

– Непременно, – засмеялся Танеев. – Соберемся в Центре мезоамериканистов, сначала поделимся научными достижениями, а затем плавно перейдем к большой гулянке по случаю конца света.

– Позволите прислать к вам корреспондента? Нам надо достойно закрыть эту тему в нашем журнале.

– Почему бы и нет? Присылайте, пусть молодой человек приобщиться к нашему апокалипсису…

– Я вообще-то думал направить к вам человека, не чуждого майяской древности. Только это девушка. Коль уж она весь год вела эту тему, пусть и завершает.

– Марину? Томину? – обрадовался Танеев и почему-то подумал о Беловежском. – Будем рады видеть ее в нашем Центре.

– Спасибо!

23 декабря 2012 года. Центр культуры и эпиграфики Мезоамерики в Москве. Российские майянисты с воодушевлением готовятся к встрече апокалипсиса. Это особенное сообщество людей. Они с нетерпением ждут даже официальную часть вечера, где предполагается несколько докладов, как непосредственно связанных с тематикой дня, так и просто о текущих научных изысканиях.

Первым в повестке дня значится доклад «Чего ждать от 23 декабря 2012 года?». Когда докладчик зачитал название, народ развеселился, намекая на неофициальную часть, дескать, знамо дело, чего ждать, большой пьянки, конечно. Затем последовало коротенькое выступление справочного характера о Монументе Шесть из городища Тортугеро, штат Табаско, где, когда и как он был найден, как и кем прочитан и что может означать сия информация о нисхождении бога Болон-Октэ. Следующий докладчик пытался разобраться в личности и функциях этого загадочного божества.

Последним в череде докладчиков выступал Александр Беловежский. Он поведал трагичную историю «сосуда Ветрова», но поделился радостью, что весной сосуд удалось обнаружить. Фотографии сосуда, которые сам докладчик сделал еще на месте находки в Калакмуле, а также последующая публикация качественных снимков в мексиканском журнале позволили наконец обратиться к исследованию надписей на вазе. Александр увлеченно углубился в эпиграфические подробности, аргументируя прорисовками иероглифов на слайдах. Он отметил, что, как обычно, владельческая надпись на венчике сосуда никак не связана с его иконографией. Изображение, похоже, иллюстрирует какой-то древний ритуал, и, согласно иероглифическим подписям к изображенным фигурам, на сосуде действительно Болон-Октэ Кух, то есть бог Болон-Октэ. Теперь надо поломать голову над иконографией.

Внезапно Александр зацепил взглядом соседку Танеева. Лицо девушки оказалось знакомым. До боли. Ее присутствия здесь сегодня он никак не ожидал. Это была Марина Томина собственной персоной.

Александр невольно улыбнулся и добавил:

– Итак, будем считать, что Болон-Октэ уже снизошел на нашу вечеринку. Так что конец света отменяется.

– А вместо апокалипсиса объявляется большой праздник майянистики, – провозгласил Танеев. – Начало нового бактуна – четырехсотлетия. Не каждый день такое празднуем!

Беловежский поспешил к Марине. Они не виделись с тех самых пор, как она отвезла его в Каса де Роман в Коиштлауаке, где их бурно встречала вся экспедиция. Ужас от встречи с Матласигуой снова толкнул их в ту ночь друг к другу в объятия, и только утром Томина уехала в Мехико, упрямо заявив, что в их отношениях ничего не изменилось. До конца июня Александр работал в экспедиции Полонского, потом сменил ее на экспедицию в Гнездово под Смоленском. Марина, обретя доверие Гурова, много ездила по стране и писала. Конечно, они изредка обменивались письмами по имейлу и несколько раз созвонились, уже будучи оба в Москве, что не противоречило по умолчанию установленному между ними статусу дружбы. Марина даже выражала желание как-нибудь встретиться, где-нибудь посидеть и повспоминать их приключения. Но это так и осталось на уровне «как-нибудь где-нибудь».

– Ну, здравствуй, попутчица! – Саша сразу выбрал дружественно-фамильярную манеру общения.

Марина ее приняла, ответив так же.

– Нам наверняка есть о чем поболтать? – Он подмигнул ей.

– Да, надо как-нибудь встретиться.

Он поморщился и брякнул:

– Мы уже встретились.

Она немного смутилась:

– Я здесь по работе.

– А, ну, не буду тебе мешать.

Он собрался было отвернуться, но она виновато добавила:

– Саш, извини, я правда с удовольствием бы с тобой поболтала.

– Я понял. Не бери в голову.

Он отошел. Почему их общение не клеилось? Его раздражало, что они будто чего-то требовали друг от друга, предъявляли какие-то претензии друг другу. Если б они просто вели себя непринужденно, как старые знакомые! Почему это не получается? Потому что они не друзья? Дружба уже невозможна между ними? Или пока невозможна?

Оглянувшись, он с неприязнью заметил, что Томина как ни в чем не бывало беседует то с одним, то с другим его коллегами. Тут он похолодел. К ней радостно кинулся Антон Комодович. Они приветственно обнялись и облобызались. Через минуту Марина обнималась с Аней Львовой. Этого Саша уже не видел: он обсуждал с Танеевым свое выступление.

Через неделю Марина сама позвонила Александру и попросила его о встрече. Ей просто необходимо с ним поговорить и что-то ему передать.

Они встретились накануне Нового года.

– Саша, у меня есть новости, которые тебе могут быть интересны, – сразу приступила к делу Томина, когда они устроились за столиком в кафе.

– Я весь внимание, – улыбнулся Беловежский.

– В Мексике арестован Буеналус.

Саша присвистнул.

– Гуров узнал продолжение этой истории от Леонардо, а тот от Рамиреса.

– О, знакомые все лица!

– Прикинь, мы оказались правы!

– В смысле?

– Буеналус возглавлял секту.

– Опа!

– Да, представляешь, он арестован двадцать третьего декабря в момент, когда собирался совершить какой-то обряд.

– Надо же! А как узнали?

– Рамирес завел дело на Гутьерреса за его противоправные действия в Калакмуле. Раскрутилась и наша авария. Мы же заявили о ней. Кстати, тот выплатил нам сумму, которую с меня взяла фирма по аренде.

– Круто!

– К тому же Гутьеррес оказался тоже членом секты, и он рассказал, что действовал по приказу того, кого «Пакаль» называл Педро. Помнишь, Льоса говорил, что снял видео, как нас преследовали. Имя этого человека было ему известно. Это одно и то же лицо. Педро арестовали. И потянулась ниточка.

– Ну, дела! А не выяснили, как тело Ветрова попало в Четумаль?

– Докопались и до этого. Но это жуткая история.

Марина рассказала историю убийства и укрытия тела Ветрова. Беловежский от шока и возмущения не смог вымолвить ни слова, только горько покачал головой.

– Гуров сказал, что любыми средствами скроет это от Николая Андреевича. Так что это между нами.

Саша кивнул, все еще не в силах что-то сказать.

Постепенно они отвлеклись от грустной истории и стали болтать о том о сем. Внезапно Александр оживился:

– А ведь мы не случайно именно сегодня встретились.

– Как так?

– Мы же эту встречу назначили еще в Теуантепеке. Помнишь?

Марина, точно вспоминая, задумчиво проговорила:

– «В шесть часов вечера после конца света».

Она решительно подняла на него глаза и обезоруживающе улыбнулась.

Саша вдруг спохватился:

– Что же я? У меня же для тебя есть новогодний подарок.

Он извлек небольшую вишневую бархатистую коробочку для ювелирных изделий и протянул ее Марине. Девушка в недоумении уставилась на нее, побледнела и подняла чуть увлажнившиеся глаза на собеседника:

– Что это?

– Открой.

Она повиновалась. На темной шелковистой подушечке лежал кусочек зеленого обсидиана в форме сердечка. Это был наконечник стрелы, Сашина находка в Коиштлауаке, которую он выпросил у Полонского. Уже здесь, в Москве, он сделал из обсидиана кулон.

Марина положила камень на ладонь, его неровные грани играли дымчатым свечением.

Саша глубоко вздохнул и отважился произнести слова, которые долго вчера репетировал, но опасался, что так и не решится сказать:

– Дарю тебе сердце.

Марина, будто в знак согласия, махнула длинными темными ресницами и улыбнулась:

– Спасибо! – Она достала из сумки плоский прямоугольный сверток в красивой рождественской бумаге. – И у меня для тебя подарок.

– Что это? – в свою очередь поинтересовался Саша.

– Сборник моих видений, – лукаво склонив голову набок, промолвила она.

Он осторожно развернул бумагу. Перед ним лежал декабрьский спецвыпуск журнала «Кругосветка» с собранными в одном номере Мариниными статьями о Мексике.

– Это наши видения, – засмеялся Саша.

Он потянулся к девушке и накрыл ладонями ее руки. Она рук не отдернула, а смело посмотрела на него ясными серыми глазами.

На обложке журнала значилось: «Рута майя 2012, или Конец света отменяется».

Лето 2011 г. – 13 ноября 2016 г.

Библиография

Литература на иностранных языках:

1. Acosta J. R. Teotihuacán. Official guide. INAH, México.

2. Arellano Hernández A. El Monstruo de la Tierra: una revisión. // Religión y sociedad en el área maya / coord. por Carmen Varela Torrecilla, Juan Luis Bonor Villarejo, María Yolanda Fernández Marquínez, 1995 // Режим доступа: https://dialnet.unirioja.es/descarga/articulo/2775185.pdf.

3. Barnhart E. L. The Palenque Mapping Project: Settlement And Urbanism at an Ancient Maya City. // Dissertation for the Degree of Doctor of Philosophy. Faculty of the Graduate School. University of Texas at Austin, December 2001.

4. Barnoya Gálvez F. Cuentos y leyendas de Guatemala., Piedra Santa, 2013.

5. Boccara M. Los Laberintos sonoros. Enciclopedia de la mitología Yucateca. Chak y sus caballos: mitología de la lluvia y de la fertilidad. Tomo 8, Tabi (Yucatán), Ductus-UMR, 2003.

6. Boccara M. Los Laberintos sonoros. Enciclopedia de la mitología Yucateca. Herramientas de investigación. Tomo 15, Tabi (Yucatán), Ductus-UMR, 2003.

7. Calakmul. Campeche. 20 años de exploraciones. // Arqueología Mexicana, vol. XXII-núm. 128, julio-agosto 2014.

8. Calakmul. La gran urbe maya. // Arqueología Mexicana, vol. VII-núm. 42, marzo-abril 2000.

9. Carrasco R. Formación sociopolítica en el Puuc: el sacbé Uxmal-Nohpat-Kabah. // Режим доступа: https://dialnet.unirioja.es/descarga/articulo/2775851.pdf – Заголовок с экрана.

10. Cenotes en el área maya. // Arqueología Mexicana, vol. XIV-núm. 83, enero-febrero 2007.

11. Códices prehispánicos y coloniales tempranos – Catálogo. // Arqueología Mexicana, Edición especial 31. Agosto 2009.

12. Culturas prehispánicas de México. // Arqueología Mexicana, Edición especial 34.

13. Devendahl K. Calakmul in Sight. History And Archaeology of an Ancient Maya City", Unas letras, México, 2008.

14. El culto de los ancestros en Mesoamérica. // Arqueología Mexicana, vol. XVIII-núm. 106, noviembre-deciembre 2010.

15. García Barrios A. Chaahk en los mitos de las vasijas estilo códice. // Arqueología Mexicana, vol. XVIII-núm. 106, noviembre-deciembre 2010.

16. García Barrios A. Chaak, El dios de la lluvia, en el período Clásico Maya: aspectos relogiosos y políticos. // Memoria para optar el grado de doctor, Universidad Complutense de Madrid, Facultad de Geografía e Historia, Madrid, 2008.

17. García Barrios A., Valencia R. Relaciones de parentesco en el mito del dios viejo y la señora Dragón en las cerámicas de estilo códice. // Texto, imágen e identidad en la pintura maya prehispánica. Centro de estudios mayas, Cuaderno 36, UNAM, México, 2011.

18. García Barrios A. Análisis iconofráfico preliminar de fragmentos de las vasjas estilo códice procedentes de Calakmul // Estudios de Cultura Maya, vol. XXXVII, UNAM, México, 2011.

19. García Barrios A. Chaahk y el pájaro O' en el período clásico y en narraciones coloniales. // Estudios de cultura maya, vol. XXXIV, UNAM, México, 2009.

20. Grube N. El origen de la dinastía Kaan. // Los Cautivos de Dzibanche, México, 2004.

21. Grube N. Los nombres de los gobernantes mayas. // Arqueología Mexicana, vol. IX-núm. 50, julio-agosto 2001.

22. Houston S. etc. Veiled Brightness. A History of Ancient Maya Color. University of Texas Press, Austin, 2009.

23. Kowalewski, S. A. y Steere, B. A., etc. Dos ciudades prehispánicas en Coixtlahuaca, Oaxaca // Cuaderno del Sur, № 30, Enero-Junio 2011, Oaxaca, México.

24. La Mixteca. Tres mil años de cultura en Oaxaca, Puebla y Querrero. // Arqueología Mexicana, vol. XV-núm. 90, marzo-abril 2008.

25. Leyendas mexicanas. (Мексиканские легенды), М., Высшая школа, 1987.

26. Los Dioses mayas. Una aparición tardía. // Arqueología Mexicana, vol. XV-núm. 88, noviembre-deciembre 2007.

27. Los mayas. Rutas arqueológicas. Campeche. Historia y cultura de los antiguos mayas. // Arqueología Mexicana, Edición especial 25.

28. Los Mayas. Una civilización milenaria. Por N. Grube., h. f. Ullman, 2006.

29. Martin S. Sky: The Ancient Name of Yaxchilan as Pa’Chan, The PARI Journal 5(1): 1–7, 2004.

30. Martin S. Of Snakes And Bats: Shifting Identities at Calakmul. // Режим доступа: http://www.mesoweb.com/pari/publications/journal/602/SnakesBats_e.pdf – Заголовок с экрана.

31. Martin S., Grube N. Chronicle of the Maya Kings and Queens, Thames&Huston Ltd., London, 2008.

32. Mateos González F. Toniná, un Recirrido por los Relieves // Eighth Palenque Round Table, 1993 by The Pre-Columbian Art Research Institute, 1996.

33. Matos Mocrezuma E. El México prehispánico y los símbolos nacionales. // Arqueología Mexicana, vol. XVII-núm. 100, noviembre-deciembre 2009.

34. Mayas del Usumasinta. // Arqueología Mexicana, vol. IV-núm. 22, noviembre-deciembre 1996.

35. Mexico. YUCATÁN. State Guide, Conaculta, Raíces. 2012.

36. Miller M. Recostrucción de los murales de Bonampak // Arqueología Mexicana, vol. X-núm. 55, mayo-junio 2002.

37. Monteflor E. P. Pictorial Oaxaca, México, 1974.

38. Oliveros A. Monte Albán, Oaxaca. La ciudad de la gente de las nubes. // Arqueología Mexicana, vol. X-núm. 55, mayo-junio 2002.

39. Palenque. Nuevos estudios, nuevos hallazgos. // Arqueología Mexicana, vol. XIX-núm. 113, enero-febrero 2012.

40. Palenque. Trabajos recientes. Nuevas interpretaciones. // Arqueología Mexicana, vol. VIII-núm. 45, septiembre-octubre 2000.

41. Robicsek F. The Maya Book Of The Dead. The Ceramic Codex. Charlottesville, 1981.

42. Robicsek F., Hales D. M. Maya Ceramic Vases From The Late Classic Period. Charlottesville, 1982.

43. Saturno W. A., Stuart, D., Beltrán, B. Early Maya Writing at San Bartolo, Guatemala. // Sciencexpress, Report, 5 January 2006/ www.sciencexpress.org.

44. Stephens, J. L. Incidents of Travel in Central America, Chiapas and Yucatan, Vol. I–II, Dover Publications, Inc., NY, 1855.

45. Stone, A., Zender, M. Reading Maya Art. A Hieroglyphic Guide to Ancient Maya Painting and Sculpture, Thames&Hudson Ltd, London, 2011.

46. Stuart D. A Brief Introduction to Maya Writing. The Palenque Mythology: Inscriptions And Interpretations of the Cross Group. // Sourcebook for the 30th Maya Meetings, March 14–19, Austin, 2006.

47. Stuart D. An Unusual Calendar Cycle at Tonina // Режим доступа: www.mesoweb.com/stuart/notes/Cycle.pdf. – Заголовок с экрана.

48. Taube K. A. El humor ritual en la religión maya del período Clásico // Режим доступа: http://www.mesoweb.com/es/articulos/Taube/Humor.pdf – Заголовок с экрана.

49. Tobin Th. J. The Construction of the Codex In Classic– and Postclassic-Period Maya Civilization // Режим доступа: http://www.mathcs.duq.edu/~tobin/maya/.

50. Tulúm. Guía práctica ilustrada. Edición Alducín, México.

51. Últimos descubrimientos mayas en Campeche. Calakmul. Becán. Río Bec. // Arqueología Mexicana, vol. XIII-núm. 75, septiembre-octubre 2005.

52. Uruarte M. T Coatlicue. Imágen de consolidación del Estado Mexica. // Arqueología Mexicana, vol. X-núm. 55, mayo-junio 2002.

53. Van Akkeren R. Bebé Jaguar como pelota: nueva contribución a un tema clásico maya. // XXV simposio de Investigaciones Arqueologicas en Guatemala, 2011 (editado por B. Arroyo, L. Paiz, y H. Mejia).

54. Velásquez García E. Reflections in the Codex Style and The Princeton Vessel // The PARI Journal, Vol. X, No. 1, Summer 2009.

55. Wright M. A. A Study of Classic Maya Rulership / A Dissertation for the degree of Doctor of Philosophy in Anthropology, University of California, Riverside, August 2011.

56. Yadeún J. El Museo de Toniná. Territorio del tiempo. // Arqueología Mexicana, vol. IX-núm. 50, julio-agosto 2001.

Литература на русском языке:

1. Бабошкин М. Ритуал кровопускания у древних майя в классический период. // (Статья представляет собой измененный текст доклада, опубликованного в сборнике по материалам II Кнорозовских чтений (Бабошкин М. Л. Ритуал кровопускания у древних майя в классический период // Древние цивилизации Старого и Нового Света: Культурное своеобразие и диалог цивилизаций. М., 2003. С. 33–39).

2. Байда Д. С. Археологическая зона Паленке как объект туризма. Дипломная работа студентки отделения историко-культурного туризма исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. М., 2011.

3. Беляев Д. Д. Древние майя (III–IX вв. н. э.) // Цивилизационные модели политогенеза. М., 2002. // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

4. Беляев Д. Д. История майя в классический период: общий очерк. / http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

5. Беляев Д. Д. Правители Паленке // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

6. Беляев Д. Д., Пакин А. В. Правитель и его подданные в государствах древних майя. // Правитель и его подданные: социокультурная норма и ограничения единоличной власти. М., 2009. // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

7. Беляев Д. Д., Сафронов А. В. А’ке и Шукальнах: история и политическая география государств майя бассейна Верхней Усумасинты // Древний Восток и античный мир. 2004. Вып. 6.

8. Беляев Д. Д., Сафронов А. В. Династическая история Йокиба во второй половине VIII в. / Вопросы эпиграфики, выпуск VII, Ч. 1. Университет Дмитрия Пожарского, 2013.

9. Беляев Д. Д., Сафронов А. В. Правители Яшчилана // Режим доступа: http://www.mezoamerica.ru/ сайт – Месоамерика глазами русских первопроходцев.

10. Беляев Д. Д., Токовинин А. А. Сакральная власть майских царей (III–IX вв. н. э.) // Сакрализация власти в истории цивилизаций. М., 2005. Ч. 1. С. 146–160.

11. Березкин Ю. Е. «Пополь-Вух». Насколько «Майяским» является лучший источник по мифологии майя. // Кунсткамера: Этнографические тетради, 2003. Вып. 13. С. 130–137.

12. Вепрецкий С. В. Династия Сакникте в контексте вассальных отношений с Канульской державой // Проблемы истории, филологии, культуры, 2015, № 3, с. 287–301.

13. Габдуллин Р. Р. Историческая геология. Кн. 1. М., 2005.

14. Гуляев В. И. Боги древних майя. – Атеистические чтения, № 12. М., 1982.

15. Гуляев В. И. Города-государства майя (структура и функции города в раннеклассовом обществе). М., 1979.

16. Гуляев В. И. Государственная идеология древних майя: (К вопросу о культе царских предков) // Проблемы археологии и древней истории стран Латинской Америки. М., 1990.

17. Гуляев В. И. Древнейшие цивилизации Мезоамерики. М, 1972.

18. Гуляев В. И. Древние майя. Загадки погибшей цивилизации. М., 1983.

19. Гуляев В. И. Забытые города майя. М., 1984.

20. Давлетшин А. И. Заметки о религиозно-мифологических представлениях в Мезоамерике // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

21. Кинжалов Р. В. Орел, кецаль и крест. Очерки по культуре Месоамерики. – М.: Наука, 1991.

22. Кнорозов Ю. В. Письменность индейцев майя. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1963.

23. Кнорозов Ю. В. Неизвестные тексты. // Статья из сборника «Забытые системы письма». М., 1982.

24. Кнорозов, Ю. В. Иероглифические рукописи майя. – Л.: Наука, Лен. отд., 1975.

25. Ланда Д. де Сообщение о делах в Юкатане / пер. со староисп. Ю. В. Кнорозова. – М.: Изд-во АН СССР, 1955. – 328 с.

26. Майя. От расцвета до заката. – National Geographic. Россия, сентябрь 2007.

27. Мексика. Путеводитель. Дорлинг Киндерсли. Путеводители. М., АСТ, 2011.

28. Письменность майя // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

29. «Пополь-Вух» Мифы индейцев Центральной Америки. Екатеринбург, У-Фактория, 2006.

30. Сафронов А. В. Государства майя Западного региона в классический период. Диссертация на соискание ученой степени канд. исторических наук, М., 2006.

31. Семакина Е. Верования майя, связанные с карликами. // Режим доступа: http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

32. Семакина Е. А. Религиозно-мифологическая основа царской власти у древних майя (По письменным источникам из городских центров Наранхо и Паленке) // Труды научной конференции студентов и аспирантов «Ломоносов-2003». М., 2003.

33. Талах В. Чего ждать 23 декабря 2012 года? // http://www.mezoamerica.ru/ Месоамерика глазами русских первопроходцев.

34. Таубе К. Мифы ацтеков и майя. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2005.

Об авторе

Вепрецкая Тамара Юрьевна, выпускница исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, кандидат исторических наук, профессор, преподает всемирную историю в Высшем театральном училище (институте) им. М. С. Щепкина. Владеет английским и испанским языками. Пишет стихи и прозу.

В 2000 г. впечатления от поездки по Испании вылились в историко-приключенческий роман «Сантрелья», опубликованный в 2014 году. Роман «Рута Майя 2012» написан под впечатлением от путешествий автора по Мексике.

«Современный приключенческий познавательный роман, которых так не хватает поклонникам Майн Рида, Жюля Верна и Луи Буссенара. Ученые, джунгли, руины древней цивилизации и разбойники… Возвращаешься в детство и понимаешь, что мир XXI века так же удивителен, как и романтичный XIX-й».

Михаил Родин, историк, журналист, главный редактор журнала Proshloe, ведущий программы «Родина слонов» (радио «Говорит Москва»)

«"Рута Майя" погружает читателя в невообразимую атмосферу экзотической страны так, что нет ни сил, ни желания из нее выбраться до самых последних страниц».

Игорь Петренко, актер театра и кино

«Это роман-портал! Роман-телепорт! Вроде ненадолго заглянул в книгу, а в итоге насквозь пропитался магическим духом Мексики».

Денис Шведов, актер театра и кино

Примечания

1

Двигайся, и дорога появится (исп.).

2

Центральная площадь города или поселка в Мексике.

3

Усердная работа, трудная прогулка (англ.). Звучит как каламбур.

4

Кодексы – иероглифические рукописи цивилизации майя, которые технически представляют собой сложенную в виде гармошки полосу мезоамериканской бумаги. Складки гармошки и представляют отдельные «страницы». Они могли быть покрыты изображениями и надписями с лицевой и оборотной стороны.

5

Casa de Roman (исп.) – Дом Романа.

6

ГИС – географическая информационная система, система сбора, хранения, анализа и графической визуализации пространственных (географических) данных и связанной с ними информации о необходимых объектах.

7

Caseta de cobro (исп.) – пункт оплаты на мексиканских платных трассах.

8

Песня «Веселый ветер» из к/ф «Дети капитана Гранта».

9

Это страна чудес! (исп.)

10

Колониальный мост Текистепека (англ.).

11

Duende (исп.) – бес, домовой, призрак.

12

INAH – Национальный институт антропологии и истории, главный мексиканский научно-исследовательский институт истории.

13

Enfant terrible (фр.) – несносный ребенок.

14

Большое текистепекское полотно (исп. Lienzo Grande de Tequixtepec) – исторический документ, представляющий собой полотно с миштекскими рисунками и письменами. Существует также Малое текистепекское полотно.

15

«Mexicon» – немецкий научный журнал, посвященный мезоамериканским исследованиям.

16

Успокойся! (англ.)

17

«I counsel you by way of caution to forbear from crossing the moor in those dark hours when the powers of evil are exalted». («The Hound of the Baskervilles».

18

Квота (исп. Cuota) – платная трасса.

19

Простите (исп.).

20

Chilango (-a) (исп.) – в разговорной речи так называют жителей столицы Мексики – Мехико.

21

Томпсон, Джон Эрик Сидни (1898–1975) – английский археолог и эпиграфист, один из ведущих специалистов по цивилизации майя в первой половине XX века. Он внес крупный вклад в понимание календаря и астрономии древних майя и дешифровку иероглифической письменности.

Проскурякофф (Проскурякова) Татьяна Авенировна (1909–1985) – американский археолог, лингвист и иллюстратор русского происхождения, исследователь культур Мезоамерики, внесла значительный вклад в изучение цивилизации и дешифровку письменности майя.

Кнорозов, Юрий Валентинович (1922–1999) – советский и российский историк, этнограф, лингвист и эпиграфист, переводчик, основатель советской школы майянистики. Дешифровал письменность майя.

22

Талуд-таблеро (talud-tablero) – архитектурный стиль, применявшийся в строительстве некоторых ступенчатых пирамид в Мексике. Каждая терраса состоит из вертикальной панели с углублением под ней и наклонного откоса, ведущего к подножию верхнего яруса. Первоначально эта техника появилась в Теотихуакане, затем в измененном виде в других местах.

23

Кофе в горшочке (исп.).

24

Язык этноязыковой общности науа (например, ацтеки).

25

Мексиканский таксодиум – вечнозеленое хвойное дерево семейства кипарисовых.

26

Ruta maya (исп.) – маршрут майя.

27

Tata (исп., мекс.) – уважительное обращение к старшим, чаще родственникам, дедушкам, даже к отцу, но используется не только в родственных кругах, но и по отношению к человеку, которого считают выше по положению. Слово происходит из языков майя.

28

Vasija (исп.) – сосуд.

29

Ограничитель скорости (исп.).

30

Если выпиваете, не садитесь за руль (исп.).

31

Цитата из к/ф «Морозко».

32

Уипиль – традиционная туникообразная одежда, часто без рукавов, у индейцев Мезоамерики.

33

Уицилопочтли – главный бог ацтеков, солнечное божество.

34

Дева Мария Гваделупская – образ Богоматери, наиболее почитаемая святыня Латинской Америки. В народных верованиях ее образ сливается с языческими богинями Тонанцин и Коатликуэ.

35

Caballito Blanco (исп.) – Белая Лошадка.

36

От испанского refrescos – прохладительные напитки.

37

Теуана (исп. – tehuana) – традиционная женская одежда сапотекского происхождения, особенно распространенная в штате Оахака в регионе Перешейка Теуантепек.

38

Не выйдет (англ.).

39

Человек предполагает, Бог располагает (англ.).

40

Гостевой дом (исп.).

41

Miramar (исп.) – вид на море.

42

Коттеджи, бунгало (исп.).

43

Алло!.. Да, сеньор Гарсия… Мы в Тонине (исп.).

44

Легенда рассказывается по версии майяского постклассического эпоса «Пополь-Вух», поэтому и имена героев даются на языке киче.

45

Monstruo de la Tierra (исп.) – Монстр земли.

46

Inframundo (исп.) – подземный мир.

47

Подземный мир – это всегда великое испытание (исп.).

48

Твою мать! (исп. руг.)

49

От исп. ejecutor – исполнитель.

50

Shit happens (англ.) – дословно: дерьмо случается; в значении – всякое бывает.

51

Встречаются иной раз виражи (исп.).

52

Каламбур. Беловежский имеет в виду «без топе», однако по-английски это слово означает «с обнаженной грудью», дословно «без верха».

53

Арахнология – раздел зоологии беспозвоночных, наука, изучающая в том числе пауков.

54

Дерьмо! (исп.)

55

Чоль – народ группы майя в районе штата Чьяпас и приграничных районах штата Табаско (Мексика). Говорят на языке чоль, западной ветви семьи майя.

56

Новые исследования показали, что имя правителя – Коках-Балам Третий.

57

Стивенс, Джон Ллойд (1805–1852), американский путешественник, юрист и дипломат. В 1839–1842 гг. совершил несколько экспедиций в малодоступные области Южной Мексики, Гватемалы, Гондураса, где открыл руины древних городов цивилизации майя. Путевые наблюдения изложил в книге «Эпизоды путешествия в Центральную Америку, Чьяпас и Юкатан» (т. 1–2, 1841). В путешествии его сопровождал Фредерик Казервуд (1799–1854), британский архитектор, художник, археолог и путешественник-исследователь. Его картины и зарисовки открытых ими руин цивилизации майя стали иллюстрациями к книге Стивенса. Ими были заложены основы майянистики.

58

Не входить (исп.).

59

Ось мира (лат.).

60

Carajo, Cabrones – испанские ругательства.

61

Пряменько (исп.).

62

Нет. Ночью, не раньше (исп.).

63

Берсерк – в древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в повышенное агрессивное состояние, в сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией и нечувствительностью к боли.

64

Вот черт! Ну, вы даете! (исп.)

65

Ругательства.

66

Историю Николая Быстрова и Игоря Ветрова читайте в романе Т. Вепрецкой «Сантрелья».

67

Геометрические узоры – орнамент, присущий доколумбовым культурам в Америке, называется греческим стилем, по-испански «грекас».

68

Аминь! (исп.)

69

Цитата из фильма «Собака Баскервилей».

70

Агуада – источник пресной воды.

71

Плачущая женщина (исп.). Героиня знаменитой латиноамериканской легенды.

72

Мои дети! Мои дети! (исп.)

73

От исп. Reidora – хохотушка.

74

Кодекс Гролье был найден в 1960-е годы. Долгое время не могли найти доказательств его подлинности, и какое-то время ученые считали его подделкой. Однако экспертиза 2016 г. в Брауновском университете (США) подтвердила его подлинность. В 2018 г. новые исследования окончательно утвердили за ним статус подлинного документа, датируемого примерно XI–XII вв., самого раннего из известных сохранившихся кодексов.

75

Имеется в виду советский ученый Юрий Валентинович Кнорозов, который расшифровал письменность майя.

76

Уполномоченный, исполнитель (исп.).

77

Прокуратура. Министерство юстиции города Шпухиль (исп.).

78

Клоп(исп.).

79

Это точно мальчик, что бы это ни было! (англ.)

80

Речь идет о городище Эль-Энканто, периферийной зоне Тикаля (Гватемала). В мае 2018 г. состоялась совместная российско-гватемальская экспедиция по поиску стелы. Были сделаны первые шаги в непростых поисках, которые позволили более подробно изучить само городище. Планируется продолжить ее поиски.

81

Я прекрасно (себя чувствую) (англ.).

82

Договорились! (англ.)

83

Мы все внимание (англ.).

84

Бог Троицу любит! (англ.)

85

Уговор есть уговор (англ.).

86

Ох, уж эти русские! Без бензина, без воды, без мозгов! (англ.)

87

Крепостная стена (исп.).

88

От исп. Ilustrado – просвещенный.

89

Бесплатная дорога на Мериду.

90

Катун – двадцатилетие, бактун – четырехсотлетие.

91

Tunkul – традиционный музыкальный инструмент типа барабана, сделанного из ствола дерева. Sonajos – бубенчики.

92

Очень твердый плод одной из пальм, разновидность ореха.

93

От Playa Bonita – красивый пляж (исп.).

94

От исп. латиноамериканское время. Намек на непунктуальность латиноамериканцев.

95

«Ахав» – по-майяски «царь».

96

Если Томина, не садись за руль.

97

Эй, гринго! Ты оставил свой рюкзак в моей машине. Лови! (англ.)

98

Спасибо! А я думал, где я его оставил (англ.).

99

«Мексиканская археология» (исп.).

Content

Тамара Вепрецкая
Рута Майя 2012, или Конец света отменяется

Пролог Октябрь 2002 года

Часть первая Январь – март 2012 года

Глава первая Коиштлауака

Глава вторая Москва

Глава третья Коиштлауака

Глава четвертая Москва

Глава пятая Москва – Мехико

Глава шестая Текистепек

Глава седьмая Мехико

Глава восьмая Текистепек

Глава девятая Мехико

Глава десятая Коиштлауака

Глава одиннадцатая Мехико – Оахака

Глава двенадцатая Монте-Альбан

Глава тринадцатая Эль-Туле – «Эль-Мирадор»

Часть вторая Март-апрель 2012 года

Глава четырнадцатая Ламбитьеко

Глава пятнадцатая Ягул

Глава шестнадцатая Ягул. Митла

Глава семнадцатая Теуантепек

Глава восемнадцатая Салина-Крус

Глава девятнадцатая Из Теуантепека в Тонину

Глава двадцатая Тонина

Глава двадцать первая Тонина. Инфрамундо

Глава двадцать вторая Окосинго

Глава двадцать третья Агуа-Асуль

Глава двадцать четвертая Путь к Бонампаку

Глава двадцать пятая Бонампак

Глава двадцать шестая Йашчилан

Глава двадцать седьмая Город Паленке

Глава двадцать восьмая Паленке-Лакамха

Глава двадцать девятая Паленке – Группа Креста

Глава тридцатая Паленке – Дворец

Глава тридцать первая Паленке – Храм Надписей

Глава тридцать вторая Баламку

Глава тридцать третья Бекан. Шпухиль

Глава тридцать четвертая Юкатан – Трасса Mex-186

Глава тридцать пятая Четумаль

Глава тридцать шестая Цибанче

Глава тридцать седьмая Кохунлич

Глава тридцать восьмая Чиканна

Глава тридцать девятая Чиканна. Шпухиль

Глава сороковая Яшче

Глава сорок первая Калакмуль

Глава сорок вторая Калакмуль. Бакалар

Часть третья Апрель 2012 года

Глава сорок третья Тулум. Коба. Вальядолид

Глава сорок четвертая Вальядолид. Чичен-Ица

Глава сорок пятая Мерида

Глава сорок шестая Ушмаль

Глава сорок седьмая Ушмаль. Кабах. Шкалумкин

Глава сорок восьмая Кампече

Глава сорок девятая Калакмуль

Глава пятидесятая Путь в Коиштлауаку

Эпилог Декабрь 2012 года

Библиография

Об авторе

Примечания