Татьяна Беспалова

Брат мой Авель

© Беспалова Т. О., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

…Ну где у вас гарантия, что хлеб, который ели вы,

Не будет завтра вам как неоплатный долг зачтён?

И где у вас гарантия, что гимн, который пели вы,

Не будет завтра проклят, заклеймён и запрещён?..

Михаил Щербаков

Часть первая. Перевёрнутый мир

Глава первая. Невроз благополучия

Саша и Настя расположились на пляже, на чистейшем песке. В этот пасмурный, ленивый день надвигающегося предзимья и прибой обленился, набегал еле-еле, чтобы бесследно раствориться в песке. Морской бриз тоже уснул, и на пустынном пляже в этот послеобеденный час было тихо-тихо. Никто не мельтешил, заслоняя морской горизонт. Никто не требовал платы за лежаки. Саша и Настя приехали на пляж на велосипедах (к каждому приторочено специальное сидение для перевозки маленьких детишек). Саша вёз старшего мальчика. Настя младшую девочку. Теперь их дети совершенно безопасно играли в ленивом прибое. Для русских детей температура воды в 19°С – совсем не холодно. На кромке прибоя Саша и Настя возвели для них огромную крепость с отвесными стенами и башенками. Оба малыша со своими ведёрками и совками отлично помещались в крепостном дворе. Языки воды просачивались под арку крепостных ворот, и маленькие воители пресекали их поползновения проникнуть в замок. Саша наблюдал, как одна из стен их замка проседает под натиском воды, но подновить её мешала лень.

Вся обстановка, стиль жизни израильского городишки Ашдод располагали именно к лени. В Москве Саша мечтал о свершениях, карьере, серьёзных и значимых занятиях, метался между лингвистикой восточных языков, веб-дизайном и попытками монетизировать свои разнообразные дарования. Саша, отлично учившийся и в школе, и в университете, считал свои дарования в гуманитарной сфере весьма значительными. Не единожды он принимал решение жить как-то самостоятельно. Но решения эти приводили его либо в штат курьеров сетевого магазина здоровой пищи, либо в юридический отдел какой-нибудь бог весть чем занимающейся фирмы (одно из трёх высших образований Саши являлось как раз юридическим). Таким образом, имея жену и двух подрастающих детей, Саша всё ещё зависел от своей шестидесятилетней матери, бизнес которой по счастью процветал. Настя мечтала о карьере художника-иллюстратора, изрисовывала один скетчбук за другим. Учила рисовать сына. Ну а толку-то?

Саша привык иметь достаточно свободного времени. Не привык быть стеснённым в деньгах и не желал социализироваться в каком-либо трудовом коллективе, состоящем, как правило, из малообразованных подловатых идиотов. Саша не хотел, чтобы им помыкало государство. Настя боялась войны и, как следствие, разлуки с мужем. В начале марта 2022 года все эти обстоятельства в совокупности привели супругов Сидоровых в Ашдод, где Сашина мать арендовала для них комфортабельный домик на проспекте Ирушалайм с прислугой и няней.

От их нового дома до аэропорта Бен-Гурион меньше часа езды на автомобиле. У обоих супругов выправлено израильское гражданство. Таким образом, препятствий для поездок в «загнивающую Европу» никаких. Пользуясь временным бездельем (они пережидают войну, поэтому о поисках каких-либо постоянных занятий речи не идёт) и добросовестностью нанятой в Ашдоде русскоязычной няни, Саша и Надя смогли предаться своему любимому развлечению – скалолазанию. Несколько недель они проведи в Альпах. Потом отправились на охоту в финские леса, где жили друзья Аси Сидоровой – Сашиной мамы. Второй их тур был посвящён в основном Португалии, но кроме этого они посетили и Андорру, и княжество Монако. А напоследок прокатились по Лазурному Берегу.

Домик на проспекте Ирушалайм обладал множеством достоинств, к числу которых помимо трёх уютных спален, огромной кухни, гостиной и садика относилось и расположенное неподалёку бомбоубежище. Однако это последнее достоинство Саша и Настя смогли оценить лишь в октябре 2023 года. Они находились в Гамбурге, когда Израиль начали бомбить, и испытали сильный дискомфорт от своей безопасности, в то время как няня с их детьми едва ли не каждую ночь проводили в бомбоубежище.

Зато теперь всё не так уж плохо. ЦАХАЛ штурмует Газу. У Израиля сильная, способная победить любого врага армия. Израиль – не Россия, цивилизованная страна. Здесь не может случиться такой упоротой кровавой долгой резни…

Саша детской лопаткой чертил на песке геометрические фигуры и размышлял. Голос Насти сливался с шелестом прибоя. О чём это она говорит?

– Иероним – художник, рисующий портреты всех желающих на пляже. Манана утверждает, что он гипнотизёр. Смешно. Гипнотизёр – это бред какой-то. Манана суеверна. Верит в цыганский сглаз. Но ведь в Израиле, кажется, нет цыган…

– Цыгане есть везде…

– Посмотри, вот он, Иероним…

Саша поднял голову и увидел на кромке прибоя высокого человека. Светлая балахонистая, заляпанная краской рубаха, коротковатые и узкие штаны не закрывают широченные, как у гиппопотама, и волосатые щиколотки. Босые ступни огромны. Наверное, следы таких ног способны ввести в заблуждение любого следопыта. Крылья арафатки раздувает ветерок. Лицо продолговатое, смуглое и в то же время бледное. Над верхней губой узкая полоска усов. За плечами в рюкзаке мольберт. На плече раскладной стульчик с брезентовым сидением. В руках нелепый огромный полупустой пакет и грабли. А это зачем? Мольберт и стульчик – это романтично. Пакет для мусора и грабли – глупо, грубо, убого.

В целом, фигура художника показалась Саше мужественной и красивой. Или по меньшей мере живописной. В плечах его и осанке чувствовалась недюжинная физическая сила. Такому скакать на верблюде с автоматом Калашникова наперевес, а не собирать мусор на пляже. Саше показалась, что где-то под его балахонистым одеянием, возможно, припрятан и АКМ, и парочка РГД-5. Кто этот человек? Неужели бедуин? Откуда в Ашдоде взяться бедуину? Впрочем, в Ашдоде кого только нет. Отправляясь утром на пляж, они видели афишу, анонсировавшую выступления какого-то харьковского рэпера. Настя загорелась, и вечером они отправятся в местный бар на рэп-концерт. В Ашдоде принято на такие мероприятия ходить с детьми, даже если дети совсем малыши. Саша не любит рэп, но будничная жизнь Ашдода иных развлечений не предлагает.

– Это Иероним. Он художник, – повторяет Настя. – Манана рассказывала о нём. Он из Ливана. Православный. Он наших детей уже рисовал. Помнишь тот рисунок?.. Пригласим его? Он говорит по-русски…

– Помню. Хороший рисунок. Детки в панамках на фоне моря. Рисунок монохромный, но… Пусть рисует опять. На пляж теперь мало кто ходит. Надо дать ему возможность заработать.

Художник, прислушивавшийся к диалогу, приблизился, и Саша заметил, что пальцы его ног совершенно черны и невероятно мохнаты. Некоторое время Саша наблюдал, как художник готовится к работе, а потом расположился у него за спиной, попросив разрешения снимать процесс создания рисунка на видео. Настя присоединилась к играющим детям. Она хотела позировать художнику.

– Ты ведь не еврей… – проговорил художник через короткое время. – Ну, может быть, на четверть. А дети твои совсем не евреи.

– Так и есть.

– Тогда зачем вы здесь?

Саша молчал, разглядывая художника, и удивился: как человек может быть одновременно и смугл, и бледен? Однако доискиваться ответов на трудные вопросы в данный момент ему не хотелось.

– Бежали от войны? – спросил художник.

– Примерно так, – нехотя ответил Саша.

Саша наблюдал, как художник пачкает угольком белоснежный лист. Лицо Тихона уже ожило. Глазёнки мальчика улыбались. Лиза же всё ещё была едва прорисована.

– Какие милые малыши, – проговорил художник. – Тиша – совсем русское имя. Он совсем не говорит. Только гулит, как годовалая сестрёнка…

– Лизе скоро два…

– А мальчику сколько? Четыре? Пять?

– Тише шесть лет, – Саша отвечает нехотя, ощущая растущее раздражение от неуместной участливости чужих людей. – Он смышлёный. Всё понимает. Но говорить… Порой мне кажется, что он из вредности просто не желает разговаривать с нами…

Несколько минут художник молчал, сосредоточившись на рисунке. Саша наблюдал за быстрыми и уверенными движениями руки художника, веки его отяжелели, ему пригрезился Тиша, разговаривающий почему-то на арабском языке. Кругом руины, и немытый-нечёсаный Тиша рассказывает ему о том, как он голодал и прятался от обстрелов. Саша тряхнул головой, отгоняя морок. Потёр глаза. Нет, всё нормально. Да иначе и быть не может! Вот ленивый прибой, вот Тиша и Лиза играют, беседуя друг с другом на своеобразном птичьем наречье. Вот Настя, подставила лицо и грудь солнышку.

– Вы бежали от войны не в ту сторону, – внезапно произнёс художник. – Израиль обречён. Вокруг Израиля миллиард мусульман, каждый из которых считает десять миллионов израильтян самозванцами… Что такое десять миллионов против миллиарда?

Саша в растерянности уставился на лазурную с белопенной каймой ленивую полосу прибоя.

– Но ведь это не прям так сразу случится… И… мне кажется, мусульман только пятьсот миллионов.

– Израиль обречён, – повторил художник.

– Мусульмане… дикие орды… как-то не верится…

Саша вздохнул. Внезапно выплывшее из пасмурной хмари солнце припекало. Хотелось вздремнуть, он улёгся рядом с художником, накрыв лицо футболкой.

– Я поясню относительно орд мусульман, – проговорил Иероним. – У Будды не было детей. Если в бурной молодости от него кто-то и родился… Нет, он об этом никогда не говорил. Учение Будды, как вам наверное известно, отрицает мирскую суету. Будда звал к отказу от желаний, потому что желания – источник страданий. Он не стремился к организации царства на земле. Смысл его учения был в отрицании смысла любых царств. У Иисуса Христа тоже не было детей. Родственники его мало интересовали первых отцов церкви.

– Религия, возвещённая Христом, была религией угнетённых, но теперь, когда угнетения нет… – проговорил Саша из-под майки.

Ему почему-то хотелось казаться просвещённым перед этим странным человеком.

– Да, религия, возвещённая Христом, была религией угнетённых. Христос был великим утешителем. Он показывал путь спасения личности, но не общества. Учения Будды и Христа впоследствии стали идеологиями воинственных царств, приземлённых и хищных. Но эти последствия никак нельзя связывать с самими пророками. Они к этому не стремились и не призывали. Мухамед был пророком иным. Имена родственников пророка Мухамеда нам известны. Его неофиты не были угнетёнными. Религиозная система, разработанная им, отлично приспособлена для создания земного, сплочённого и агрессивного государства. То, что сделали последователи Будды и Иисуса после смерти пророков, Мухамед сделал сам. Он был воинственным суровым вождём. Его армии уходили в походы при жизни пророка. Будда и Христос оставляли ученикам слова, надежды и сомнения. Мухамед учил не сомневаться. Нищие апостолы, тайком проповедующие учение, – это не ислам. Ислам – это молодая феодальная империя. Учение Мухамеда было обращено к полководцам и купцам, которые спешили мечом утвердить молодую религию и утвердить торговые монополии. Если б у Будды был сын, он стал бы таким же бездомным мудрецом, как отец. Был бы сын у Христа, стал бы мучеником и погиб, как многие из ранних христиан. Родственники Мухамеда – это феодалы, знать духовной империи.

– А вы хорошо говорите по-русски. Не хуже любого лектора в московском гуманитарном вузе… – Саше хотелось казаться внезапным и остроумным, но Иероним отреагировал на его эскападу обидным спокойствием.

– Всё объясняется просто, – проговорил он, улыбаясь. – Я учился в России. Причём именно в гуманитарном вузе. А рисунок… Это так. Забыл русское выражение…

– Для поддержания штанов в трудное время, – проговорил Саша.

– Именно так!

– В Израиле траур, – продолжал художник. – Погибло много людей. И люди продолжают гибнуть…

– Траур? Это не наш траур. Мы с женой нынче пойдём на концерт… этот супермодный рэпер из Харькова. Как его?.. Жена знает…

– Его зовут Авель. Библейское имя, но кормится он от сатанинских дел…

– ???

– Разве вам не известна биография этого Авеля?

– Я не интересуюсь биографиями комиков.

– Авель вовсе не комик. Наоборот. Скорее трагическая фигура. Его отец… он… – художник умолк, подыскивая нужное слово.

– Денежный мешок? Олигарх? Постоянно живёт в Лондоне? А сынок скачет по израильским пляжам, потому что в Британии русский рэп никому не интересен?

Саша усмехнулся, иронизируя, но Иероним оставался трагически серьёзен.

– Смешной вы человек! – проговорил Саша. – У таких вот рэперов папы-мамы всегда денежные мешки. Кем же ещё может стать дитя олигарха? Им одна дорога – в шоубиз.

Иероним покачал головой.

– Авель художник, как и я, – проронил он. – Но мои родители бедны.

– По-вашему выходит, этот Авель – настоящий поэт?

Художник молчал. Скорбь на его лице была непонятна Саше и пугала его.

– Что-то не так с его отцом?

– Про Святослава Гречишникова мало что известно. Всего несколько статей. «The New York Times» тоже писала о нём…

– Что же она писала?

– Поставки оружия. После развала СССР на территории Украины осталось много военных складов. Кто-то хорошо нагрел руки на торговле советским оружием.

– Гречишников?!

– Чем, вы думаете, вооружены ребята из сектора Газа?

– Я не разбираюсь в оружии… не интересуюсь…

– В ближайшие десятилетия в этом мире выживет и даст потомство лишь тот, кто разбирается и интересуется оружием, – назидательно произнёс художник, и Саша ещё раз подумал, что под длинным балахоном бедуина может прятаться и несколько РГД, и АКМ, а может быть, где-то поблизости среди лежаков и пляжных зонтов припрятано и нечто покрупнее.

Насте не нравятся ни слова, ни назидательные интонации художника. Она забирает детей, вытряхивает из их одежды песок, любуется рисунком. Саша расплачивается с художником. Тот принимает шекели с поклоном. Саше приятно чувствовать себя щедрым.

– Будет дождь, – говорит художник, собирая свои пожитки.

Он снимает с мольберта рисунок, покрывает его листом тонкого пергамента, сворачивает в трубочку, перевязывает лентой и торжественно вручает Насте.

Рисунок получился удачным. Монохромный, но очень живописный. Настя выглядит счастливой и спокойной, но Саша привык к перепадам её настроения.

Саша с Настей стряхивают с босых ног песок и поднимаются на набережную Ашдода. Детей несут на руках. Саша оборачивается, чтобы ещё раз посмотреть на удаляющуюся фигуру пляжного художника. Его светлые одежды полощутся на ветру. Где же он прячет свой автомат?

– Послушай! – тихо говорит Настя, и Саша покорно склоняет ухо к её губам.

Настя чрезвычайно нервна. Расстояние от полного и безоблачного счастья до гневной истерики порой исчисляется минутами. Настя любит внимание и заботу, при отсутствии которых становится вспыльчивой. Саша старается заботиться, старается быть внимательным.

– Послушай! – тихо повторяет Настя. – Тиша заговорил!

– Как так? Тебе не послышалось? Что он сказал? Папа или мама? Прости, как я мог сомневаться. Конечно, мама!

– Он сказал «чайка». Только почему-то на иврите.

* * *

Набережная Ашдода. Какие-то цветущие кусты. Пальмы, между которыми снуют прохожие. В нижних этажах домов первой линии магазины и магазинчики. Чуть правее – отдельно стоящее приземистое здание под неоновой вывеской – знаменитый на всё побережье бар, где выступают знаменитости. Нынче на щите возле входа в бар объявление. В чёрно-белой цветовой гамме изображена всеми местными узнаваемая Кремлёвская стена со Спасской башней. На этом графическом фоне кроваво-красным выведены латинские буквы A'vel и чуть ниже чёрными буквами по-русски: «Советские песни в новом украинском прочтении».

На набережной многолюдно. Люди гуляют. Бабули выгуливают друг друга. Дедули выгуливают собак. Гуляющие обмениваются короткими репликами. Обсуждают болезни, неудачи и радости, детей и внуков. Барышни и тётки катают коляски с детьми. Эти тоже переговариваются. Большинство из них не мамаши, а няньки. Среди нянек встречаются очень симпатичные, совсем молоденькие. Но есть и настоящие дуэньи. И повсюду русская речь. И повсюду мусор.

В мини-маркете продавец на кассе демонстративно курит. Так и выпускает струю дыма прямо в лицо покупателю. Женщина с двумя детьми шарахается от струи дыма. Её мужик рядом с ней, но он инертен. Слишком погружён в собственные мысли.

– В Москве такого беспредела нет, – бормочет она. – Чисто и никто не курит, где попало.

Пара с детьми становятся в хвост небольшой очереди сразу за A'vel. В их корзине бутылки с питьевой водой, пиво, чипсы, мороженое. Женщина конечно же обратила внимание на его дрэды и блестящие леггинсы, уделив особое внимание желтоватому бриллианту в его правом ухе. Лицо A'vel узнаваемо. Он выглядит в точности так, как на афишах, которым обклеены все столбы в Ашдоде.

Мамаша приблизилась к A'vel, и тот сразу смекнул, что перед ним русская. Причём русская из недавно приехавших, а не местная. Да и не еврейка она, а именно русская. Совсем русская, без местных изысков, связанных с частичным или полным объевреиванием. Однако женщина заговорила с ним на иврите.

– Мне очень понравился здешний пляж. Delila Beach, – проворковала она. – Сначала меня смущало, что за пляжем присматривает ливанская семья, но чуть позже разобралась, что они сильно отличаются от арабов. Современно одетые, темнокожая красивая девушка в футболке с красной звездой и странном, совсем не похожем на хиджаб, тюрбане, её отец, а может быть и дед, судя по повадкам, главный на этом пляже. Порадовало, что они заботятся о пляжных котиках, покупая им корм. Мужчина показал нам большой пакет корма в своей машине. Пляж чистый, так как мусор, ракушки и водоросли регулярно убираются. Море чистое, рыбаки ловят рыбу. До пляжа можно добраться на велосипеде. Мы живём в коттедже на улице Ирушалайм. До пляжа на велосипеде десять минут. Дороги в округе хорошие. А раньше я ездила на велосипеде чуть дальше, до Zikim Beach. Дорога тоже хорошая. Лес, птички поют. На поле пшеница зреет. Дорога ведёт к ближайшему кибуцу, а потому машин на ней немного. Да, я действительно ездила от Ашдода на велосипеде. Тут если по прямой, то километров восемь, ну а дорогами, конечно, дольше. И муж со мной ездил. – Её речь пресеклась. На глаза навернулись слёзы. – После седьмого октября я на этих пляжах не чувствую себя в безопасности, – быстро проговорила она.

Дети увивались возле её ног. Двойняшки или погодки – не разберёшь. Пол тоже не ясен. Оба в бесформенных одёжках радужной расцветки. A'vel ещё раз посмотрел на девушку. Белая, без гейских ужимок, без тату на лице, подтянутая, не жирная, задницей не тверкует. Лицо совсем русское, красивое, на безымянном пальце левой руки обручальное колечко с розовым ценным бриллиантом, однако мужик её на богача не похож. Просто какой-то Ваня, позабывший дома очки. Наверное, они из Новосиба или из Тюмени. До войны A'vel успел побывать и в Новосибирске, и в Тюмени, а потом…

– Мы недавно прилетели из Гамбурга, – угадав его мысли, проговорила девушка. – Пережили настоящий ад. Мы в Гамбурге, дети здесь. С няней бегают в бомбоубежище. Билетов до Тель-Авива нет… Ужас! Ужас!!!

При последнем восклицании муж красивой русской обернулся. A'vel заметил озабоченность и тревогу на его лице. Всё ясно. Жена истеричка – и он её боится. Только истерики сейчас не хватало! A'vel не выносил женских истерик.

– Какие милые детки! Близнецы? – быстро проговорил он.

– Нет.

– Погодки?

– Нет!..

– Всё равно, какие милые девочки! Какие платьица! Радужные оттенки сейчас в моде.

A'vel ожидал, что красивая мамаша растрогается. Как же! Известный рэпер A'vel заинтересовался её детьми. A'vel – звезда ночных клубов Тель-Авива, разумеется, только тех, где гужуется русскоязычная публика. Но всё-таки настоящая звезда. За билеты на вечер с его участием берут не менее €500. А это значит, что A'vel обскакал ренегата-Галкина. A'vel не любит ренегатов, потому что сам ренегат. A'vel не любит русских, но вынужден их терпеть, потому что они платят по €500 за вход в грязную прокуренную забегаловку, чтобы послушать, как A'vel читает рэп, периодически сбиваясь на мову. Ведь A'vel – коренной харьковчанин, а это важно. Родной его Харьков пострадал от обстрелов, и из-за этого A'vel, ненавидящий русских, снисходит до них. Но это лишь на время, до тех пор, пока война не закончится полной и окончательной победой Украины. И тогда русские будут болтаться на фонарях во всех городах мира, в том числе и здесь, в Ашдоде. Тогда перевешают всех, даже ренегатов, даже эту красивую бабу и её детишек, но пока ещё не время. A'vel улыбнулся детишкам, пытаясь польстить их красивой мамаше. Но не тут-то было. Красотка повернула рыло в сторону моря и нахмурилась.

– С чего вы взяли, что это платья? – проговорила она. – Эй, Сашка! Возьми детей на руки. Здесь слишком много народу.

Ах, вот оно что! Не Ваня, а Саша! Русский хрен вместо русской же редьки. Рот A'vel наполнился слюной, а мужчина тем временем послушно принял детей. Одного посадил на плечи, а того, что помладше, на сгиб правой руки. Их мать стояла рядом, роясь в своём рюкзаке, откуда она вскоре извлекла новенький блокнот и хорошую паркеровскую ручку. Благосостояние проявляется в мелочах: обручальное кольцо с ценным камнем, «паркер» с золотым пером – мелочи, казалось бы, однако при таких обстоятельствах любому станет понятно, что эти русские не из простых и бежали сюда не от нищеты, а скорее наоборот.

– Прошу вас! Автограф! – женщина протянула ему ручку и блокнот. – Мы с мужем восхищаемся вами. В такие непростые времена мы, pacificus, должны держаться вместе. Не правда ли?

A'vel, скрывая неприязнь, нарисовал на клетчатом листе мчащийся «ягуар» и вернул блокнот женщине. Та просияла. A'vel двинулся к выходу. Супруги переместились следом за ним из кондиционированного и прокуренного воздуха минимаркета в свежесть средиземноморского вечера, под моросящий дождичек. Вокруг A'vel тут же образовалась небольшая толпа. Саша, его жена и дети также оказались в плотном кольце фанатов украинского рэпа. Их снимали на телефон. К ним тянулись руки с просьбой об автографе. Улыбающиеся лица, восхищённые взгляды. Через минуту A'vel забыл своё раздражение. Ему нравилась популярность. Она единственная вдохновляла его. Не секс, не деньги. Только восхищённые взгляды. Как можно больше восхищённых взглядов!

Толпа подхватила их и повлекла к дверям ночного клуба, где горящая яркими огнями вывеска отбрасывала на мокрый асфальт багровые блики. Женщина прикрыла своего мужа и детей прозрачным плащом. Старший ребёнок на плечах Саши восторженно хохотал. Меньшой лукаво щурясь выглядывал из-за полы плаща. На пороге клуба опытные security отсекли восторженных, оставив рядом с A'vel почему-то только Сашу, его жену и детей.

* * *

Многодетный Саня оставался серьёзен и выглядел скорее настороженным, чем восхищённым. Ночная жизнь Ашдода явно не нравилась ему. Он предпочёл бы спокойный вечерок где-нибудь под кондиционером, и чтобы за окном орошаемая лужайка, и пение птичек, и какой-нибудь старый фильм поставить. По-настоящему старый, из советских.

– Вы любите советское кино? – спросил A'vel, переходя с иврита на английский.

– Говори по-русски, – ответил Саша. – Мы оба русские. К чему эти…

– Шо?! Я по-русски?

– А по-каковски? Ты же Авель Гречишников. Так?

– Ну!

– Баранки гну. Вот и говори по-русски.

Что это покорный Саша так надулся? Жену к A'vel ревнует? Или… Нет, не стоит с этим москалём бодаться. A'vel любит всех своих поклонников, вне зависимости от места их постоянной прописки и вероисповедания.

– Девчата у тебя что надо, – A'vel протянул руку, прикоснулся к краю радужной юбочки старшей из девочек, сидящей на плечах Саши. – А сам ты чёрт… От мобилизации скрываешься? Одобряю! Война – это зло.

– Послушайте, Авель! – воскликнула красивая мамаша (похоже, от этой ведьмы воистину нет спасения!). – Во-первых, не стоит называть наших детей девочками. Они ещё слишком малы и не определились со своим полом. Во-вторых, говорите уж лучше на иврите. Благородный язык израильтян не подразумевает посконного хамства носителей суржика.

– Шо?! Носителей чего?

– Моя жена называет тебя грязным хохлом, – прорычал Саша, на всякий случай отступая.

Симпатичное существо на его плечах весело расхохоталось.

– Ишь ты! С виду херувимчик, а на самом деле такой же чёрт, как папаша…

– Не трогайте моего сына! – взвизгнула мамаша.

– А-а! Так всё-таки значит сын? С парубка педика растите? – фыркнул A'vel.

A'vel брезгливо сплюнул и направился вглубь бара. Из пропахшего табаком полумрака доносились нестройные аккорды. Кто-то пытался воспроизвести на органоле первые такты второго фортепьянного концерта Рахманинова. На десятом примерно такте сбивался и начинал всё сызнова.

– Авель, водки хочешь? – крикнули ему.

– Я перед концертом не пью. Та и какая тут у вас водка… Это не водка, а дерьмо!

– Как какая? Русская, конечно. Не дерьмо. Попробуй!

A'vel оттолкнул протянутую руку с полной до краёв стопкой. Прозрачная жидкость расплескалась. Запахло алкоголем. A'vel матерно выругался и кинулся к небольшому, декорированному в стиле техно подиуму. Голоса у него за спиной пытались спрятать в многословии обиду, как мачту ретранслятора в стоге сена.

– Зря ты называешь мою водку дерьмом. Через Киргизию возят. Дорого выходит, зато настоящая… – проговорил первый голос.

– Отстань от него. У нашего Авеля корона на голове. Слышишь, как по потолку шкрябает? – ответил ему другой.

– Эй, Авель, ты чего такой злюка? – примирительно проговорил третий.

Что это за шваль у органолы? A'vel вышибает ногой табурет из-под чьей-то задницы.

– Тут всё моё! Этот чёртов бар мой! Музыканты – мои! Весь этот жидовский Ашдод мой! – вопит он. – Я весь этот хреновый Ашдод куплю, продам и снова куплю.

Ему досадно, что красивая мамаша озлилась из-за того, что он назвал её мужа трусом. От любви до ненависти один шаг – так, кажется, говорят русские? Но A'vel не русский. A'vel не какой-нибудь соевый из Москвы. A'vel похоронит русских и сыграет по ним реквием. Нет! Не реквием. Моцарт слишком изыскан для русских. Так! Теперь надо успокоиться. Дай Господь памяти.

A'vel играет первые такты. Мрачная и величественная, апокалиптическая музыка. Слишком русская для приморского шалмана в каком-то там Ашкелоне. Вот сейчас он им задаст! Сейчас он вжарит им вместо второго концерта Рахманинова «Фортецию Бахмут»! Чёртовы москали! В какой город ни приедешь – всюду их толпа. Кто в трёхцветный флаг оборачивается и патриота из себя корчит, кто, наоборот, к педрилам примкнул. Чёрт их разберёт, этих хитрых москалей. Сколько их давили, а они, как тараканы, опять лезут и всем своё навязывают. Вот и сейчас он хочет сыграть «Фортецию Бахмут», а на ум идёт второй концерт Рахманинова. Жесть!

– Авель! Авель!!! Тебе надо успокоиться. Билеты проданы все. Через полчаса будем пускать в зал. Авель, опомнись!

– Кто это у нас тут такой нервный?..

– Нервный, говорите? Да он просто псих. Он меня ни за что на пол уронил.

– Да, Авель бешеный, но музыкант от Бога. Слышите, второй концерт Рахманинова играет по памяти.

– Второй концерт очень подходит к нашей нынешней обстановке. Как фон для сирен ракетной тревоги. В самый раз.

A'vel всматривается в полумрак бара. На входе уже проверяют билеты. Светятся дисплеи дорогих смартфонов. Публика одета с подкупающей простотой. На запястьях некоторых дам не выходящие из моды теннисные браслеты. Скромное обаяние материальной состоятельности делает их обладательниц ещё более привлекательными. Грани бриллиантов ловят свет редких ламп. Светлячки, светлячки, светлячки… Блики бриллиантовых брызг скачут по стенам. Мужчины выглядят уверенно, солидно. Многодетный отец со своей женой приткнулся в углу. Младший ребёнок угомонился в объятиях матери. Спит, как херувим, несмотря на то что в баре довольно шумно и дымно. Светотехник включает свою установку. Разноцветные зайчики начинают свой разбег. Они роятся в полумраке зала, отражаются в гранях бриллиантов, множатся. Старший ребёнок русских смеётся. Сейчас загорится подсветка подиума. Тогда A'vel уже не сможет различить лиц, находящихся в зале.

Он замечает Мириам в последний миг. Мириам – девушка с иконописным ликом, слишком эфемерная, слишком возвышенная для взвинченной обстановки бара. Какими судьбами она оказалась здесь? €500 за вход – немалая цена для девушки, которая зарабатывает на жизнь, убирая пляж. Зачем она заплатила столько? A'vel готов читать ей рэп с вечера до утра на любом из пляжей Ашдода бесплатно, стоит только ей захотеть. А если не рэп, то он будет петь у неё под окном «Луч солнца золотого». Эх, отыскать бы только то окно!

В последний момент A'vel заметил в руках у Мириам объёмистую коробку, полную тюльпанов. Жёлтые, сиреневые, розовые и даже голубые. Откуда взялись тюльпаны в ноябре? A'vel почувствовал болезненное трепетание, словно сердце сбилось с ритма и хочет пробить грудную клетку. Так всегда бывает, когда A'vel чувствует опасность. Ему от роду 27. Ему рано умирать. Да и зачем умирать, если тюльпаны так прекрасны?

Мириам двигается к подиуму, лавируя между столиками. Почти все места уже заняты. Посетители бара расположились, удобно вытянув ноги, и Мириам перешагивает через них. А сердце A'vel бьёт тревогу, алармирует, предупреждая его о неведомой опасности. Опасность исходит от Мириам… Нет, этого не может быть!..

А Мириам уже совсем близко. Она склоняется, чтобы поставить коробку у его ног. Смотрит на него снизу вверх. Её восхищённый взгляд приправлен лукавством, но совсем чуточку. Какая же она всё-таки удивительная, странная, чудесная. Её кожа на ощупь – китайский шёлк. Её глаза – плоды шелковицы. Её движения – изысканный танец, непостижимый, как русский классический балет. Что же может означать её появление в баре с этими тюльпанами? A'vel замечает приколотую к картону бумажку. Половинка писчего листа и на ней по-русски написано всего два слова: «Для тебя».

Всё хорошо. Всё просто отлично. Поставив у подиума коробку, девушка пятится ко входу в бар. Наверное, она стесняется оставаться у ярко освещённого подиума, предпочитая спрятаться в тени.

Нет, это невозможно!

В ушах у A'vel звучит голос звукооператора. A'vel срывает наушники и тут же натыкается на изумлённый взгляд ударника. Клавишник и оба гитариста уже на местах. Звукооператор и мастер по свету за пультом на противоположном конце зала, у входа. Оба смотрят на него с недоумением. Нет, A'vel не принимает наркотики, не страдает психическими расстройствами. Немного обычного для сколько-нибудь популярных артистов нарциссизма. В остальном A'vel – нормальный парень, спортсмен, почти поэт, и он не хочет умирать, а поэтому он должен выбросить дар Мириам из бара. Ах, нет! Он не должен, нет, не должен, ни при каких обстоятельствах не должен прикасаться к коробке с тюльпанами. Разум A'vel мечется в поисках выхода. Сердце его бесится в панике, понимая, что выхода нет. Наверное, так чувствует себя человек, оказавшись в аду…

A'vel оглядывает бар. Взгляд его натыкается на беззаботные лица. Софиты над подиумом пока не зажжены, и зрители видят лишь его замершую тень, просто очертания тела без лица. Зато он отлично видит их лица. Катастрофически беззаботные лица. Несчастные грешники! И траур, объявленный в Израиле, им нипочём. Взгляд A'vel то и дело натыкается на красивую русскую мамашу. Она с каким-то обречённым видом прижимает к себе дитя в ярких радужных одёжках. Так же сидели под трибунами Колизея первомученики раннего христианства, не ведая о том, к чему их готовят, зачем поведут на арену. И была среди них матрона с детишками, которых свирепый легат кинул в пасть львам.

Сначала A'vel услышал хлопок – не слишком громкий, но резкий звук, подобный издаёт обычная новогодняя хлопушка. Через мгновение он перестал видеть зал. Зрение застило густым молочным дымом, и несколько долгих мгновений он не видел ничего, кроме этого едкого дыма. А потом, ощутив резь в глазах, он перестал видеть и его. Горло сдавил спазм. Он начал кашлять. Слёзы брызнули из глаз. На некоторое время им овладела паника. Он понимал, что мечется и вопит. Понимал, что так делать нельзя, но не мог с собой совладать. Он слышал крики и трескотню – кто-то поливал из автомата. Кто-то протяжно и истошно выл. A'vel успел повоевать и знал, как воет и стенает раненый, смертельно перепуганный человек. Совладав с собой, он попытался как-то на ощупь отыскать дорогу в туалет. Накат паники не отшиб до конца память: в туалете для работников бара есть небольшое оконце. В хаосе происходящего A'vel быстро встал на верный путь, и ему удалось выбраться из помещения бара в служебный коридор, куда слезоточивый газ пока не просочился. Туалет он не нашёл, но каким-то образом всё же оказался на кухне, где нашлась и огромная оцинкованная мойка и кран с водой. A'vel промывал глаза, когда его прихватили. Железная хватка. Болевой приём – и вот он беспомощный висит в воздухе, едва касаясь пола подошвами ботинок. Он воспринял своё положение хладнокровно, несмотря на боль в плечевых суставах и общее беспомощное положение. Он, конечно, способен сопротивляться, но сейчас для этого не самый подходящий момент. Он дождётся своего часа и тогда им задаст. А пока он даже не в состоянии рассмотреть своих мучителей.

– Господи, помоги мне вытерпеть всё, что ты отпустил мне… – пробормотал A'vel едва слышно.

– Что он говорит? – спросил один из мучителей.

– Этот парень – русский. Читает русский рэп, – ответил другой.

– Ничего подобно. Не рэп. Это хард-рок…

– Ерунда, у русских нет рока…

Некоторое время двое пререкались относительно музыкальных стилей. Превозмогая ноющую боль в плечах, A'vel всё-таки осознавал, что они говорят по-английски. Причём для одного из них английский являлся как бы родным языком. Другой же слова чудовищно коверкал – и «hard rock», и даже «rap», но этот второй всё же был не русским. A'vel слышал и иные голоса. Откуда-то из-за пределов его боли и смятения доносились вопли, которые, впрочем, не удивляли его. Ведь люди всегда кричат, когда им больно или страшно.

– Посмотри, какая у него татуировка… – проговорил второй голос на ломаном английском.

– Фашист. Такого добра по всей Европе хватает. А ну-ка…

И A'vel почувствовал под ногами твёрдый пол. Боль в плечах ослабела. Теперь он мог видеть каменный пол и твёрдо стоящие на нём ноги своих мучителей. Пнуть ногой в колено одного, а другого…

– Наденьте ему на голову мешок. Не так! Сначала связать ноги. Да не переусердствуйте. Это сын русского олигарха Grechishnikov. За него нам положен большой хабар.

Ба! Да вот и третий. Командир.

Его крепко держали за шею, не давая поднять голову и увидеть лица. Ему замотали ноги скотчем и обмотали голову тряпкой, оставив открытыми лишь нос и рот. Его не убьют, но потащат в Газу. Похоже, он крупно влип. A'vel застонал. «Я не фашист!» – захотелось крикнуть ему, но челюсти свело судорогой, и он мог лишь стонать и рычать, как и полагалось при данных обстоятельствах. В утешение ему поднесли горлышко пластиковой бутылки, и он напился.

Вода оказалась газированной и тёплой – такая же дрянь, как и его дела.

– Мне жарко! Протрите лицо! – проговорил A'vel тоном капризного ребёнка.

Надо же узнать, какова будет реакция на его каприз. Ведь он Grechishnikov, а не какой-нибудь там Ицхак Менахем. И тут, наконец, его мучители допустили ошибку. С его глаз сдёрнули ткань. И пока чья-то резкая рука отирала с его лба и щёк засыхающий пот, он успел рассмотреть всех троих, а рассмотрев перестал бояться. Разношёрстая компания: англичанин, турок, еврей (это он говорил по-английски с ужасающим русским акцентом). В придачу к трём горе-головорезам подросток араб с перекошенными сколиозом плечами и ангельски кротким лицом. Это он отёр с лица A'vel пот. Это он смотрит на A'vel с досадным старческим состраданием. Всё понятно! Этим людям нужны деньги его отца, а не его жизнь.

* * *

У Мананы Габриадзе в Израиле родных никого, зато есть хорошая работа в хорошей семье. Родители молодые и не слишком притязательные, без этих новомодных штучек, разнополые, одного возраста, с высшим образованием, хорошим достатком и очень аккуратные в быту. Старший ребёнок уже почти школьник, странный немтырь, но уже разбирает буквы. Младшая девочка очень спокойная, с хорошим аппетитом. Ест всё, что ни подашь. Спокойно спит по ночам. Манана Георгиевна занималась с детьми рисованием, лепкой и разными развивающими играми. В этом деле ей очень помогал двадцатилетний педагогический опыт. В родном Цхалтубо она наработалась учителем младших классов за нищенское вознаграждение. День проводишь в школе, где в классе 35 горлопанов, а вечером ухаживаешь за курами и продаёшь на базаре домашнее вино – иначе не выжить. Зато здесь, в Ашдоде, за такую-то лёгкую работу Манана Георгиевна получала еженедельно и без задержек вполне приличную плату, часть которой отправлялась в Цхалтубо. А кроме платы ей полагался ещё и стол, и крыша над головой. Жила она со своими работодателями дружно. Питалась с ними за одним столом самой лучшей в Ашдоде пищей. И это в то время, когда в интернете и по ITON-TV каждый день писали и говорили об экономическом кризисе и общем падении доходов.

Манана проработала у русских москвичей около полугода, когда в конце сентября 2023 года молодые супруги отправились в кратковременную экскурсию в Европу. 7 октября застигло их на теплоходе, совершающем гастрономический тур по Рейну. В те первые, самые страшные недели, Манана заваливала своих нанимателей паническими сообщениями в WhatsApp: «Два часа перед рассветом провели в бомбоубежище», «Тиша плачет по ночам. Мне кажется, он хочет к маме», «Сегодня ракетная опасность длилась пять часов» и тому подобное. Молодые родители рвались к своим детям всей душой, но авиакомпании отказывались менять их обратные билеты, купленные на 21 октября на более ранние даты, а потом Lufthansa, Ita Airways и Wizz Air Malta до бесконечности откладывали и откладывали вылет. В итоге Саша и Настя, находясь уже на грани нервного срыва, прибыли на свою виллу на проспекте Ирушалайм только 28 октября.

Человек ко всему привыкает. К хорошему – быстро и легко. К плохому – подольше и с негодованием, но приспосабливается как-то. Вот и их маленький мирок, вращающийся вокруг забот о двух детях, снова вошёл в какую-то колею. Изюминкой этого их нового образа жизни являлись почти ежедневно повторяющиеся сигналы ракетной опасности, к которым они тоже привыкли, но которыми не пренебрегали.

Шаткое благополучие Мананы Георгиевны рухнуло в тот вечер, когда её работодатели исчезли в одночасье вместе с обоими своими детьми. К утру, не находя себе места от беспокойства, в одном из ашдодских чатов русского Телеграмма, Манана нашла сообщение об очередной террористической атаке, совершённой на пляжный бар в Ашдоде. Целью атаки являлся сынок какого-то русско-украинского олигарха, которого якобы похитили предположительно боевики ХАМАС с целью получения выкупа. Однако под горячую руку террористов попали и обычные граждане. Кто-то пострадал и был госпитализирован, а кто-то бесследно исчез.

Дождавшись утра, Манана Георгиевна отправилась в упомянутому бару, который конечно же оказался оцеплен полицией. Вокруг оцепления собралась довольно плотная и, по израильскому обыкновению, весьма говорливая толпа, состоящая в основном из женщин.

Среди полицейских-мужчин оказалась одна женщина. Женщина-полицейский и женщины-зеваки оживлённо переговаривались друг с другом. Прислушиваясь к их разговорам, Манана Георгиевна воспряла духом. Раз они общаются на русском языке, значит, и думают на русском, значит, хоть немного да русские. А у русских говорят так: на миру и смерть красна. Эта поговорка о коллективизме, о том, что бремя беды, переживаемой вместе (миром), легче. А радость, переживаемая вместе, радостней, ярче что ли.

Полицейская униформа очень идёт блондинкам. Особенно если из-под шлема вот так вот живописно выбегает светлая коса, придавая облику полицейского офицера специфическую женскую воинственность. Вокруг офицера (или офицерки, как выражаются некоторые феминистки) собрались зеваки, в основном перепуганные старухи, ищущие своих более молодых родственников, но попадались и молодые с причёсками неоновых оттенков, затянутые в кожу, с пирсингом. Наверное, так должны выглядеть поклонницы похищенного рэпера. Манана Георгиевна глазела на толпу.

Манана Георгиевна смотрела на полицейского-женщину, не отрывая глаз. Разинув в сосредоточенности рот, она буквально впитывала каждое её слово, иногда переспрашивая и уточняя что-то у женщин из толпы. Так, через несколько минут ей удалось более или менее восстановить хронологию событий того ужасного вечера.

1. В тот вечер в баре выступал русскоязычный рэпер. Манана Георгиевна слышала, как её хозяйка Настя покупала билеты, договаривалась по телефону. Оплачивала через интернет.

2. В тот вечер, уходя из дома, они упоминали о концерте русскоязычного рэпера, начало которого планировалось на 19 часов, и предупредили Манану, что вернутся позже обычного.

3. Событие, называемое женщиной-офицером «террористической атакой» произошло за несколько минут до начала концерта с подрыва гранаты со слезоточивым газом. Террористы не стреляли по посетителям бара до тех пор, пока из помещения не были вынесены какие-то свёртки. Судя по тому, что полтора десятка людей бесследно пропали, это были завёрнутые в чёрные пакеты тела заложников, которые как попало складировали на небольшой яхте. Последнее утверждение неточно, потому что вечер был дождливый, ветерок поднял на море неприятную рябь, прогнав всех с пляжа и пирса.

4. В настоящий момент известны имена и фамилии всех пропавших, потому что билеты на мероприятие, в том числе и из соображений безопасности, продавались только через интернет. Со списком можно ознакомиться на сайте…

Наименование сайта женщина-полицейский демонстрировала людям, поднимая над головой свой смартфон. С расстояния трёх – пяти метров непросто что-то разглядеть на экране смартфона, но люди передавали друг другу название сайта из уст в уста. Кто-то помог Манане Георгиевне зайти на нужный сайт с её гаджета. Кто-то нашёл в опубликованном там списке нужные ей фамилии. Полученная информация, с одной стороны, её успокоила, а с другой – ещё больше взволновала.

Так Манана Георгиевна стояла одна среди бубнящей толпы, оцепеневшая и с совершенно пустой головой. От безысходности она прислушивалась к разговорам, присматривалась к лицам. Все эти люди являлись в большей степени либо русскими, либо ашкенази и чувствовали себя одной семьёй, с общими представлениями о добре и зле, с общими целями, а теперь и с общей бедой. Действительно, в то утро перед кафе собрался некий параллельный Израиль, чуждый обычной склочности семитов, далёкий от ортодоксальной религиозности, свой, советский. Действительно, в тех местах, откуда они все родом или откуда родом их родители, и ашкенази, и грузины, и езиды, и ассирийцы, национальность – явление относительное. Советский человек – это особый человек. Зачем мелочиться, зацикливаясь на национальности? Свои так свои. Уж точно не чужие.

– Какая беспечность! – проговорила одна женщина из толпы, по виду совсем русская. – Куда смотрят ЦАХАЛ и МАГАВ? Террористы пристают к пирсу Ашдода и похищают людей среди белого дня! Куда смотрят военно-морские силы?

– Было около семи часов вечера, – возразила первой вторая кумушка, по виду совсем ашкенази. – Семь часов вечера – это вам не день, Сара Израилевна. В семь часов вечера некоторые уже ложатся спать…

– Вам бы только спорить, Сонечка…

– …в государстве Израиль траур, а они веселились. Припёрлись на посиделки с детьми. Танцы-шманцы. Коктейли. Рэпер этот малохольный…

– А мне он нравится. Советские песни на стихи еврейского поэта Льва Ошанина…

– Не только Ошанина…

– В СССР все поэты были евреи. Высоцкий – еврей.

– Евтушенко не еврей.

– Откуда вам знать, Лиза. На улице Арие Бен Элизер живёт Саплюженко. И он, и его жена – чистые ашкенази. Их дедушка пострадал от Сталина…

На это месте в разговор старух вклинилась относительно молодая девушка с пирсингом в ноздрях.

– На стихи Евтушенко Авель тоже читает. «Любимая, спи, мою душу не мучай. Уже засыпают и горы, и степь…»

– А ещё он читал: «Я был, словно ветер над морем, ничей. Ничей! Ничей, как бегущий по скалам ручей. Ничей. Но тот, кто ничей, пропадёт без следа…»[1] Там ещё припев есть. Под припев мы танцевали… – проговорила девица в дредах и коротенькой кожаной юбке. Левая её нога была сплошь покрыта цветной тату, хорошо просматривавшуюся через ажурное плетение колготок.

– Вот и дотанцевались…

– Не стоит их упрекать, Сара Израилевна.

– Вообще-то я Любовь Тимофеевна, и вы, Сонечка, это прекрасно знаете…

– Я шучу, Любочка.

– Ну и шуточки у вас!!! А у этой вот… танцорки с кольцом в носу ни стыда, ни совести. В государстве Израиль траур, а она танцует!

– А мне сложно осуждать танцующую во время траура молодежь, – парировала Сонечка. – Они просто берут пример с властей. И степень их вины в происходящем кратно меньше. Всё, кто врал и принимал ошибочные решения, прекрасно отдыхают на саммитах и форумах, улыбаются и шутят, когда по причине их решений каждый день гибнут люди. Высокопоставленных лгунов критиковать нельзя. А молодежь – можно, потому что эта война имеет все признаки феодальной: чем ниже ты находишься в социальной иерархии, тем больше должен ощущать войну.

– Ты, Соня, слишком образованная. Таких учить – только портить.

– Да, я закончила московский физтех…

– Советский физтех!..

Их спор прервало появление мужчины в полицейской форме. Смуглый, валоокий, этот говорил только на идиш. Мелкий и редкий дождик брызнул на испещрённые мелким текстом листки в его руках. Он принялся зачитывать имена пропавших без вести во время вчерашнего инцидента. Манана вздрогнула, услышав фамилию Сидоровых.

Глава вторая. Ночной разговор

Смартфон брякнул и вздрогнул, оповещая о поступлении нового сообщения. Ася разблокировала гаджет. Так и есть. Сообщение в WhatsApp. Номер начинается с символов +3. Бог знает какая это страна. Где-то в Европе, очевидно. Может быть, Италия? Ася хотела удалить сообщение не читая, но поразмыслив всё-таки открыла. Может быть, кто-то готов ей помочь? Может статься, это та самая соломинка, ухватившись за которую она выползет из этой бездны?

Сообщение с неизвестного номера содержало короткий клип из TikTok. Ася запустила ролик для начала без звука. Ролик короткий, всего на пару минут. Ничего, она потерпит. Крепкий парень в дредах с ног до головы в чёрном под монохромным светом софитов просто стоит на сцене и читает рэп. За его спиной ещё несколько ребят. Группа. Их фигуры скрывает полутень. Через несколько секунд камера показывает лицо солиста крупным планом. Лицо русское. Хорошее лицо. Знакомые черты из позапрошлой жизни, из полузабытого, утратившего значимость небытия. Ася хотела уже закрыть клип, когда заметила бегущую строку. «Рэпер A'vel (Авель Гречишников) на гастролях в Израиле исполняет песни советских композиторов». Ася включила звук.

– «Зимний город уснул уже, в синем сумраке лишь одно на двенадцатом этаже не погасло твоё окно. Я вхожу в автомат ночной, этот свет как тревожный взгляд, набираю номер я твой, и сигналы к тебе летят»[2].

Странно. Знакомые слова очень старой и основательно забытой песни в такой необычной аранжировке. Слова смешные немного. Такая забавная сентиментальность. Пожалуй, впервые за эти две страшные недели Ася улыбается. В этот момент приходит второе сообщение: «Это мой сын. Как тебе?» Ася в растерянности таращится на экран. Рэпер A'vel! Ах вот на кого он так похож! «Свят, это ты?» – печатает Ася. Три слова даются ей с необычайным трудом, но виртуальный помощник не дремлет, и она отправляет сообщение без орфографических ошибок. В ответ прилетает ещё меньше букв, чем она отправила: «Да, это я».

«Откуда у тебя мой номер?»

«Не составило труда. Дали на фирме. Я сослался на твоего Сидорова. Сказал, что его друг. Да это ведь и правда. Не так ли?»

Ася смотрела на расплывающиеся буквы. Только этого ещё не хватало. Сколько лет она ничего не слышала о Гречишникове – и вот он является в такой момент.

«Молчишь? Не хочешь поговорить?»

«Ты в Италии?»

«Нет. В Хорватии. Не имеет значения. Я хотел слышать твой голос».

«Не сейчас. У меня горе».

«???»

«Сын пропал».

«Твой сын тоже Сидоров?»

«Сережа, не сейчас. Пойми, я едва жива. Он пропал в Израиле. Бежал от войны и вот угодил, как кур в ощип».

«А я затем тебя и искал, что наш сын пропал».

Ася таращилась на последнее сообщение не помня себя. Что такое Гречишников имеет в виду? Она хотела нажать на значок в правом верхнем углу экрана – маленькую зелёную архаичную телефонную трубочку, но пальцы дрожали. Она боялась промахнуться. Тем временем прилетело ещё одно сообщение.

«Я позвоню?»

«Нет».

Только на это «нет» Ася и была способна. Отбросив смартфон, она повернулась на бок. Теперь уж точно не уснуть. А может быть, он действительно хочет помочь, и во имя сына, и во имя внуков ей следовало бы принять его помощь? Она обязана использовать любую возможность. Она пойдёт на преступление. Смешно! Один разговор с Гречишниковым по телефону – это уже преступление. Переписка с ним – преступление, за которое могут осудить, как пособницу врага.

Ася схватила смартфон, запустила браузер, ввела поисковый запрос. На одном из информационных ресурсов нашлась более или менее внятная заметка, написанная, впрочем, совсем безграмотно. Ася прочла.

«Многим печально известный харьковский бизнесмен Святослав Гречишников родился в 1967 году в Харькове. В 1980-е годы закончил биофак московского университета. Служил в армии и остался на сверхсрочную службу в войсках биологической защиты. Закончил почему-то ХАИ, впоследствии переименованный в Национальный аэрокосмический университет имени Н. Е. Жуковского. Этот же вуз в 2015 году закончил его сын Авель. Казалось бы, мужчина собирался делать военную карьеру, потому что в 1991 году он уже имел звание капитана Советской армии и два высших образования. Однако судьба Александра Гречишникова, сделав крутой поворот, встала на дыбы. Точнее сказать, дальнейшая биография Гречишникова темна. Однако известно, что свои миллиарды в долларах США офицер Советской армии Святослав Гречишников нажил на развале Красной армии…»

Красная армия! Сколько десятилетий минуло, а они всё толкуют о ней. То, что сейчас бьется в кровь с украинской смердяковщиной – это тоже Красная армия? Не найдя в душе ответа, Ася вернулась к чтению интернет-заметки.

Далее следовали пространные и косноязычные рассуждения о событиях в израильском Ашдоде. Автор заметки увязывал похищение единственного сына Гречишникова с бесследным исчезновением около двух десятков людей, большинство из которых были выходцами из России и Украины. Ещё бы! Только выходцы из России и Украины отправятся на концерт русскоязычного рэпера, исполняющего к тому же, тексты советских поэтов.

– Нажил свои миллиарды в долларах США…

Ася пробовала на вкус фразу из заметки, вертела её на языке так и эдак, и ничего у неё с этой фразой не получалась. Святослав Гречишников оставался горькой оскоминой, сожалением о попусту растраченной в суете молодости.

Она не без труда поднялась с постели, приблизилась к окну, подняла жалюзи. Не выпуская смартфона из руки, она смотрела на просыпающуюся Москву. Жизнь, конечно, иногда бывает поганой, но при этом в ней почти всегда остаётся и что-то хорошее. У неё, у Аси Сидоровой, остался ещё вот этот вид из окна её огромного пентхауса: огнистая река Ленинградского проспекта, бегущая прямиком к кремлёвским звёздам, а на самом горизонте стальная лента реки и Замоскворечье. Там она когда-то жила. Давно. В те времена в Москве ещё не строили пентхаусов, а террористы в земле обетованной не похищали людей.

Ася разблокировала смартфон и ткнула пальцем в архаичную телефонную трубку в правом верхнем углу сервиса WhatsApp. Гречишников ответил сразу.

– А ты помнишь нашу квартиру в Замоскворечье?

– Как же не помнить. Я стучал в раму, когда приходил, и твоя бабушка отпирала мне дверь.

– Да, жили мы на пятнадцати квадратах в коммуналке с мамой и бабушкой. Бедность жуткая, но ты не брезговал, как многие…

– А помнишь мой катушечный магнитофон?..

– «Маяк»…

– Да, «Маяк». «Воскресенье», «Машина времени»…

– Помню, Алла Пугачёва пела «Я несу свою беду по весеннему по льду»… но мне больше нравилась «Птицы белые мои» группы «Воскресенье»…

– Мой сын исполняет эту песню. Своеобразная, на мой взгляд, аранжировка. Слишком своеобразная. Но многим почему-то нравится.

– У тебя требуют деньги за него?.. Сколько?

Вот и она ступила на неверный весенний лёд. И идёт по нему. Куда?

– Деньги – мусор, – был ответ. – Дело не в деньгах. Надо вытаскивать их оттуда. Я буду действовать по своим каналам, а ты действуй по своим.

– Но я… у меня… Какие у меня каналы?! У меня всего лишь фармфирма. Конечно, оборот неплохой. И служба безопасности есть, но я далеко не олигарх. Я подключила все связи. Ночей не сплю, думаю о том, кому ещё в ноги броситься…

Ася говорила что-то ещё. Фурункул её боли прорвался бурной тирадой. Она самым постыдным образом расписалась в жалости к себе. А ведь раньше она не жаловалась. Ни с кем не обсуждала свои семейные дела, понимая, что многие считают её единственного ребёнка неудачным, а её самоё сумасшедшей еврейской мамашей. Но тут её почему-то прорвало.

– В ноги никому бросаться не надо… – проговорил Гречишников. – Ты веришь в Бога? У нас, христиан, с вами, евреями, есть общее – Ветхий Завет. Мы с тобой оба принадлежим к так называемым авраамическим конфессиям…

– А помнишь, во времена молодой Пугачёвой и «Воскресенья» мы о религиях не говорили. Для тебя не имело значения, что мои мама и бабушка обе еврейки или ашкенази, как сейчас говорят. Просто мы с тобой оба были русскими…

– Тем более!

– И мой Сидоров был русский…

Гречишников где-то в Хорватии усмехнулся.

– Сидоров-то да, тоже русский. Но твою интеллигентную маму, помнится, раздражал мой суржик. Поэтому она решила, что мой сын будет сыном Сидорова.

– Тише! Перестань!!!

Гречишников снова рассмеялся.

– Честно? Я тогда не придал этому значения. Я был молод, и ребёнок для меня являлся чем-то абстрактным. В отличие от тебя. Твоя мама вершила наши судьбы: твою, мою, нашего сына, Сидорова…

– Мамы не стало десять лет назад…

– От суржика я избавился ещё раньше. Слышишь? Я говорю по-русски чисто, как какой-нибудь москвич.

– Свят, послушай…

– Я к тому, что Бог не случайно свёл наших детей вместе в такой непростой передряге. Они братья. Голос крови даст о себе знать. Внукам твоим скорее всего хана…

Ася всхлипнула.

– …но у взрослого мужика – а твой сын взрослый мужик – есть шанс выбраться живым, а это означает, что у него ещё могут быть другие дети. Ну, ты понимаешь, о чём я. Я дам тебе контакт одного американца. Он помоложе нас с тобой, но тоже рождён в СССР. Этот амер бывалый человек. Израиль, Палестина, Йемен – это его стихия. Тебе его услуги по средствам. Найми его. От него будет польза.

– Но почему ты сам…

– С таким как я он не станет иметь дела по идейным соображениям. Пойми, он идейный американский еврей. То есть чем-то сродни тебе…

Ася фыркнула. Он снова усмехнулся и продиктовал контакты: номер телефона, мейл, имя – Иннок Табачник.

Глава третья. Человек по имени Иннок

Восьмое ноября. Ася с сомнением смотрит на собеседника в шортах и рубахе тропической расцветки. Иннок Табачник. Тучный мужчина 45+. Русская речь с типичными американскими интонациями. Фамилия обычная, еврейская. Но имя… Иннок – это буквально значит то, о чём она подумала? Ой-вэй! Какую-то чушь он там несёт о политике. Асе сейчас не до политики. Ася вся на нервах, а обстановка в аэропорту Бен Гурион не располагает к расслаблению: снующая толпа, гомон, грязь, восточные лица, много арабов, много женщин в хиджабах и военной форме. Лица военнослужащих евреек слишком строги. Не к лицу женщине такая строгость. И Ася лишний раз порадовалась тому, что её невестка, хоть и бестолковая, и ленивая, но стопроцентно русская. У русских женщин не бывает таких жёстких лиц.

– …смотрите на канале «Живой гвоздь», – говорит тем временем Иннок Табачник. – Три галактических бородача: Бунтман, Венедиктов и Явлинский. Это же иконостас синей мечты! Три богатыря…

Иннок рассмеялся с каким-то непонятным Асе злорадством. А тут ещё эта татуировка на его волосатом предплечье. Четыре синие буквы: СССР. Они не очень-то заметны за седеющими волосами. Однако Ася хорошо знает, что они означают.

– А ваш ютюб-канал? – осторожно интересуется она.

– «Право и порядок»? Вау! Я его раскручиваю, как могу. Последний прямой эфир собрал восемьдесят тысяч просмотров. Но политика для меня всего лишь хобби. Я детектив. Розыски пропавших людей – моё основное занятие.

– Вот и давайте сконцентрируемся на этом. На вашем основном занятии…

– Простите, мадам. Я увлёкся. Понимаю, вы нервничаете. Ваш сын… ваши внуки… это такая драма…

– Бен Гурион ужасен. Такая толпа… эти лица… всё чужое. Мусор под ногами. В туалет не войдёшь – грязь. То ли дело у нас в Шереметьево. Чисто, и люди как-то равномерно распределены. Толпы нет…

– Понимаю, мэм…

Иннок Табачник сочувственно склонил голову.

– У меня в Москве бизнес…

– Да-да. Вы мне говорили. Фармацевтика или что-то в этом роде.

– Поэтому мне необходимо срочно вернуться. Я не могу задерживаться здесь…

– Понимаю!

– В этот приезд я надеялась забрать с собой внуков, но их нет…

Глаза Аси внезапно увлажнились. Ком в горле стеснил дыхание. Она закашлялась, и несколько предательских слезинок скатились по её щекам.

– Я понимаю ваше горе, мадам, и готов всячески содействовать его разрешению…

Иннок сочувственно прикоснулся к её руке. Ася отёрла слёзы и продолжила:

– Я плачу наличными, как договаривались. Аванс плюс необходимые расходы. Вот только…

Тучный человек по имени Иннок выжидательно уставился на неё. Лицо приятное, узкое, без свойственных толстым людям подбородков. Этому лицу очень идёт небольшая, ухоженная борода. Ну а в остальном… Зачем эта рубашка цветов американского флага, эти белые и уже запятнанные какой-то едой бриджи, этот перстень красного золота с блестящим камнем, огромный и словно вплавленный в чугунную кисть своего обладателя? Всё это как-то слишком вычурно и бросается в глаза в то время, как детектив должен же быть незаметным. Разве не так?

– Вас рекомендовали с самой лучшей стороны. Рекомендовали люди надёжные, но…

– Не сомневайтесь, мадам. Всё будет сделано в лучшем виде. Если только ваш сын жив…

Ася всхлипнула.

– …если он жив, я доставлю его сюда, в Бен Гурион, и передам вам с рук на руки, ну а внуки…

– Что внуки?

– Со внуками может быть всё не так просто. Не хочу попросту обнадёживать вас, мадам. Но ваш сын молодой, сильный и здоровый мужчина…

– …у него аллергия на глютен!

– Аллергия – это мелочь. В то время, как дети… Шесть лет и два года – это очень маленькие дети…

– Да-да! Маленькие! Старший с особенностями – никак не разговорится. А девочка, младшая…

– …обстановка в Газе, сами понимаете… ну не способствует она выживанию детей. К тому же дети – это товар. Понимаете, мадам? В том смысле, что они являются источником органов…

– …перестаньте, прошу вас!!! Они не в Газе! Они где-то здесь, в Израиле!..

– …относительно детей никаких гарантий дать не могу… И ещё: мне недостаёт информации. Каков род занятий вашего сына и его жены? Может быть, их исчезновение связано с их профессиональными занятиями?

– Ах нет! Что вы! Какие там занятия! Я, конечно, сумасшедшая еврейская мамаша. Слишком сильно любила единственного сына. Мой муж был русский, поэтому я Сидорова. Но он умер, когда Саше было всего пятнадцать. Фирма осталась целиком на моих плечах. Сын, мама, фирма: вот вся моя жизнь за последние десять лет. Кстати, девичья фамилия моей матери – Мосейчук. А моя фамилия по отцу – Меламед. Так что мой сын только на четверть еврей – и мне это его объевреивание не по сердцу. Правда, не по сердцу. Но я его не виню, потому что воспитывали мы его по-еврейски: тряслись над ним, баловали. Сначала спецшкола, потом престижный вуз, женитьба, занятия самоусовершенствованием…

– Чем???

– Саша полиглот. Учит языки. Разные языки. Но как это можно применить?.. Я так думаю: были бы знания, а уж применение им можно найти. Так что их с женой занятия можно охарактеризовать одним словом: домоседы. Иногда небольшие туристические поездки. Последняя обошлась мне недёшево…

– ???

– Седьмое октября Саша и его жена Настя встретили в Германии. Плавали на теплоходе по Рейну. Гастрономический тур. А детей с нянькой оставили в Тель-Авиве.

– Нянька?

– Да. Русскоязычная женщина из Цхалтубо. Манана. Она-то и бегала каждый день с детьми в бомбоубежище. Ах, такая хорошая. Так многим мы ей обязаны. Я, разумеется, отблагодарила и её.

– Она тоже пропала?

– Нет. Она отвечает на мои смс-ки в ватсап. Возможно, она сейчас в Тель-Авиве. Ах, я же и с вами должна расплатиться. Я привезла аванс и необходимую сумму на расходы, как договаривались, в шекелях.

Ася нашарила под собой сумку. Они устроились за крошечным столиком в кафе, на самом проходе. Со всех сторон обтекаемые разноликой вороватой толпой, оба беспокоились не только о сохранении конфиденциальности их неординарной беседы, но и о сохранности крупной суммы в наличных шекелях (таково было условие Иннока), находившейся во вместительной сумке Аси.

Сумка у Аси действительно большая. Такую очень неудобно держать на коленях. Наверное, поэтому Ася продела в ручки сумки свою пухлую лодыжку и сунула сумку под стул, на котором сидела. Так ей казалось и надёжней, и безопасней. Однако теперь, когда деньги уже пора вытащить из сумки и передать Инноку, она запуталась в этих ручках, ножках, замках. Широкие, удобные туфли соскочили с её ног. Живот мешал толком нагнуться. Не становиться же на карачки, право слово. Да и прикасаться ладонями к загаженному полу ей тоже не хотелось. Ася тяжело дышала. Теперь уже не слёзы, а пот залил её лицо. Иннок пришёл ей на помощь. С изяществом и ловкостью, странными для человека его комплекции, он извлёк из-под Аси её сумку и освободил от ручек Асину лодыжку. Затем, опустившись на одно колено, он вернул на место Асины туфли со словами:

– Вот, мадам, извольте. Ваши туфли и ваш саквояж.

Саквояж! Действительно, саквояж! Запертый на замок саквояж. Такой замок не просто отпереть, если руки трясутся. А пот уже течёт между лопаток. Асе хочется назад, в московскую позднюю осень. Пусть темно, пусть ледяной дождь и автомобиль нужно каждое утро отчищать ото льда. Зато не жарко и среди своих. Среди Маш, Тань и Вань. Действительно, что это за имечко такое, Иннок?

– Иннок – это производное от Иннокентий. По советскому паспорту я был Иннокентий Игоревич Табачник. Да-да, мэм. Прежде чем эмигрировать в штат Флорида, США, я успел-таки получить советский паспорт, потому что в тот момент мне было ровно семнадцать лет. А моя мать такая же русская, как любая Наташа из какой-нибудь Твери. Таким образом, мы с вами оба ашкенази лишь наполовину и вам не о чем волноваться. Ваши большие траты не пропадут впустую.

С этими словами он сгрёб со стола объёмистый свёрток с деньгами и поднялся. А вернее было бы сказать, воздвигся над Асей, высокий, широкий, тяжёлый, яркий и странно ловкий для таких впечатляющих габаритов.

– Вам бы стоило переодеться, – пробормотала Ася. – Вы… вы… слишком заметный.

– Это ничего! – Иннок улыбнулся. – Поверьте мне, мэм. Вы имеете дело с мастером маскировки. Итак, остаюсь на связи!

Отсалютовав ей рукой, он слился с яркой, многоязыкой толпой, затерялся в ней и быстро исчез. Из ватной растерянности, в которой Ася провела несколько минут, её вывел звонкий голос, объявивший на трёх языках посадку на её рейс до Стамбула.

* * *

Незнакомец не звонил в дверь. Он каким-то образом проник во внутренний дворик. Отпер отмычкой калитку? Перевалился через двухметровую стену или прошёл сквозь неё? Материализовался из воздуха? Манана узрела его широкую и высокую фигуру среди зелени внутреннего дворика, когда он склонился над фонтанчиком с питьевой водой. Вода намочила его короткую бороду, затекла в вырез яркой рубахи, намочила и её, и светлые штаны. Незнакомец одет по-летнему, словно израильский ноябрь для него слишком жарок, словно он не желает признавать существования зимы. Улыбка его широка, словно нет в Израиле траура. Он не похож ни на араба, ни на иранца. Скорее, ашкенази, а может быть и американец, если судить по расцветке рубахи и ковбойским сапогам. На вора тоже не похож. Воры незаметно шныряют, а этот не таится. Наоборот. Огромный. В яркой рубахе, он скорее желает быть заметным. Бандитом он вполне мог бы быть, но такие неудобные туфли и весь его вид… Манана рассматривала огромную фигуру, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки оружия. Патрульные полицейские в Ашдоде носят на поясе кобуру. Что там в этой кобуре – другой вопрос. Но у этого и кобуры-то нет. А под такой рубахой автомат не спрячешь. Зато в голенище ковбойского сапога вполне можно засунуть нож.

– Сегодня ночью сигнала ракетной тревоги не было, и все мы отлично выспались! – проговорил он, заметив Манану, и заулыбался ещё шире.

Манана молчала, тиская в руках мобильный телефон. Вызвать полицию прямо сейчас или лучше сначала спрятаться где-нибудь в доме?

– Я от Аси Сидоровой. Иннок Табачник, Майами, штат Флорида, детектив.

Манана с облегчением выдохнула. Ах, детектив, американец! Ну, конечно! Ася Андреевна такая предприимчивая дама! Для поиска своих детей она конечно же наняла американского детектива. А кого же ещё ей нанимать? Не самой же искать? Пару минут Манана убеждала себя в том, что всё нормально, но червячок сомнения всё же не умирал. Всё возился где-то под ложечкой.

– Я ждала Асю Андреевну, но она прислала мне только вот это… – Манана протянула тучному незнакомцу разблокированный смартфон.

Тот без интереса пробежал короткое сообщение Аси Сидоровой: «Деньги под расчёт вам передаст Иннок Табачник».

– Иннок Табачник – это я!

И тучный незнакомец помахал перед носом Мананы своим раскрытым паспортом. Манана быстро прочла: Innoc Tabashnic, United States of America, 04 Jun, 1974, Russia.

– Ах! Вы тоже из наших!

– Из каких-таких ваших?

Тучный мужчина в рубашке цветов американского флага уставился на неё.

– Я имела в виду – рождённый в СССР.

– Где родители родили, там и родился. Я не выбирал и не ностальгирую.

– А я скучаю. Училась в Москве, в пединституте. Неплохая была жизнь, пока всё не рухнуло.

– Ничего не рухнуло! Мы же с вами вот стоим, разговариваем…

– Кстати, не хотите ли присесть? Чай? Кофе? Кола?

– И чай, и кофе, и кола – всё у вас есть. Почему же вы утверждаете, что всё рухнуло? Не всё, раз мы с вами остались и говорим в этом прекрасном саду по-русски…

Даже в ноябре средиземноморское солнышко заметно припекало. В садике становилось жарковато, и они проследовали друг за другом по широкой лестнице в дом, на прохладную кухню. Манана Георгиевна для Иннока чашку побольше, сварила кофе, порезала сыр, помидоры и лепёшку. Поставила всё это на широкий семейный стол. Сама присела напротив него. Иннок Табачник был огромен и ярок, и Манане показалось, что за столом у неё сидит большая дружественная компания. Сначала они поедят, а потом и запоют. Вот только в доме у Сидоровых не держат вина…

Иннок расспрашивал её о чём-то. Задавал незначительные, казалось бы, вопросы об обыденных привычках Саши и Насти, об их занятиях, о детях. Манана добросовестно отвечала. Ведь от точности её ответов зависит их судьба. Ведь если она что-то упустит или забудет, поиски Саши, Насти и детей затянутся, их страдания продлятся, а это недопустимо. Манана Георгиевна верила, что Сидоровы обязательно найдутся, а она будет этому всячески содействовать.

– Мы жили дружно. Как одна семья. Ребята бежали от войны, но война настигла их… – проговорила Манана. – Я привыкла бояться. А теперь стала привыкать и к одиночеству. Но когда вы так неожиданно появились, я словно обрела почву под ногами. Словно в родную семью вернулась.

Иннок Табачник смотрел на неё с каким-то непонятным пока сомнением.

– Резюмируем ваш рассказ, – проговорил он. – Саша Сидоров с женой и детьми жили в Израиле тихо и на средства Сашиной матери, потому что никаких особо значимых занятий не имели, дорогу никому не перебежали и, как говорится, на обувь не плевали.

– Почему же! Почему вы сделали из моих слов такой вывод?!! Саша занимался изучением языков программирования. Совершенствовался в IT. Он занимался самоусовершенствованием. Настя тоже… Она художница. Очень хорошо рисует. Я покажу вам её скетч-бук. Думаю, она не возражала бы, если б была здесь…

– Вот я и говорю: вполне мирные бездельники. Городские хипстеры.

– Вовсе нет! Вы не так поняли! Какие же они хипстеры при двух-то детях? Старший мальчик инвалид…

– Инвалид?

Лицо Иннока Табачника сделалось мрачным. Он полез в задний карман брюк, достал оттуда крошечный блокнот и шариковую ручку, раскрыл его, принялся листать.

– Не знал, что старший ребёнок инвалид, а это важная подробность.

– Извините, но инвалидность Тимоши в медицинском смысле не подтверждена. У мальчика всё в порядке с ногами, руками и внутренними органами. Он прекрасно слышит. Есть только одна особенность: в шесть лет он не говорит. Вообще не говорит.

– Вас понял, – Иннок Табачник что-то быстро писал в свой блокнот. – Психиатрия. Разрыв шаблонов. Обычное дело в наше время.

– Как-как, простите?

– У меня есть информация, что мать мальчика, видимо от безделья, слишком увлекалась новомодными течениями. Например, она полагала, что Тимоша не мальчик и не девочка, потому что пока не решил, кто он.

– Ну, это ерунда! К такому нельзя относиться всерьёз…

– Тем не менее эта ерунда очень беспокоит бабушку детей. Впрочем, эта особенность Насти Сидоровой не могла бы стать причиной их похищения.

– Но вы же их найдёте? – срывающимся голосом спросила Манана Георгиевна.

– Их самих или тела обязательно найду. Ну что вы на меня так смотрите? Они скорей всего в Газе, а Газу каждый день обстреливают. Будем надеяться на ловкость их похитителей. Они хотят получить за свой товар живые деньги, поэтому должны представить товар непопорченным.

– Вы отправитесь в Газу?

Манана Георгиевна смотрела на Иннока широко распахнутыми глазами. С таким глубочайшим почтением на мужчину могут смотреть только восточные женщины.

– В Газу, как домой, – важно ответил Иннок. – Вы же сами говорили, что мы, рождённые в СССР, везде чувствуем себя как дома, потому что везде находим своих.

– Но Газа – гнездо терроризма! Вы себе не представляете, каковы эти палестинцы…

– И в Газе тоже есть люди. Наши люди. Я там буду как дома, в СССР. Не волнуйтесь.

Иннок Табачник широко улыбнулся, продемонстрировав Манане два ряда белых крепких хищных зубов.

Глава четвёртая. Встреча в кальянной № 1

Кобальт рассчитывал застать товарища Генерала за его любимым занятием в кальянной на одной из тихих улочек Красной Пресни. Заведение принадлежало новоиспечённому гражданину России Фаруху Закирову, седому и грузному шестидесятилетнему выпускнику Высшего командного ордена Октябрьской революции краснознамённого училища Комитета государственной безопасности СССР имени Ф. Э. Дзержинского. В этот ранний час на стеклянной двери заведения висело лаконичное объявление «закрыто». Кобальт присмотрелся. За стеклянной дверью в полумраке шевелились какие-то смутные тени. Кобальт толкнул дверь, которая оказалась незапертой. Товарищ Генерал обнаружился в самом дальнем углу пустой кальянной и в не самом лучшем настроении. Выглядел он как обычно: среднего роста, нормального телосложения, неопределённого возраста. Черты лица правильные, но красавцем его не назовёшь. Неприметный человек в обычной, но добротной одежде пригласил Кобальта присесть рядом с ним на диван. Фарух тут же поставил перед ними чайник, две пиалы и небольшое блюдо с пахлавой.

– Как обстоят дела у Хоббита? – быстро спросил товарищ Генерал.

– Сейчас он в Израиле.

– В ноябре там хорошая погода. Температура воды двадцать два по Цельсию. Воздух плюс двадцать пять. Прекрасно! Он хорошо проводит время.

– Хоббит – трудолюбивый человек, товарищ генерал. Он в Израиле именно трудится. Работы много. В Израиле сейчас много русских. Из них немало таких, кого возможно рекрутировать для наших целей. Хоббит этим и занят.

– Надо, чтобы Штемп присоединился к нему под каким-нибудь благовидным предлогом. Вы задумались? Нужен предлог? Его должен изобрести я? Всё приходится делать самому!..

– За предлогом дело не станет. Из тех русских, что оказались в Израиле, много пострадавших. Люди в беде, ищут своих родственников. Много личных трагедий.

Кобальт разлил чай по пиалам. Товарищ Генерал затянулся, выпустил из носа струю пахнущего свежим яблоком дыма. Его невыразительное, в общем-то, лицо выражало глубокую печаль.

– Сейчас мир, как сжатая пружина. В каком направлении и когда сработает закон Гука? Кого ударит распрямившаяся пружина? – проговорил Кобальт.

– Философствуешь, товарищ подполковник… – отозвался товарищ Генерал.

– Я к тому, что в Израиле сейчас много наших ренегатов и у них могут быть проблемы. Вот вам и предлог.

– Проблемы – это хорошо. А ренегаты такой продукт, который тоже надо пускать в дело. Как думаешь?

Кобальт пожал плечами.

– Можно. Не пропадать же им даром.

– Тогда подсовывай свой предлог Штемпу и держи меня в курсе. А Хоббиту передай, что нам надо укреплять позиции в Йемене. Йемен – наше приоритетное направление. Надо готовить людей. Надо их мотивировать. Надо смотреть на вещи шире. Понимаешь? Русский человек – лучший воин ойкумены. Согласен?

Кобальт кивал, прихлёбывая чай.

– В этом смысле у России нет границ. Мы должны привлекать всех, до кого сможем дотянуться. И я тебе ещё раз повторяю: людей надо воспитывать. Мужество приходит в бою. Наша цель – сетевая структура. Мы обязаны обрить баки и МИ-6 и МОССАДУ. И мы сделаем это!

Глава пятая. Долгий путь к Мириам

Отец говорил ему: ищи мужские занятия.

И Авель, помимо учёбы в Национальном аэрокосмическом университете имени Жуковского, исправно посещал секцию самбо.

Ещё отец говорил: не подчиняйся женщинам. Женщины хотят рулить, но мужчина принимает решения сам.

И Авель сторонился женщин, считая близость с какой-либо из них делом пустым и обременительным. В этом вопросе он всецело полагался на опыт отца, который, как Авелю казалось, не любил ни его мать, ни обеих любовниц. Действительно, алчность и ограниченность, жёсткость и расчётливость плохо сочетаются с образом нежной фемины, верной подруги, которая пойдёт за любимым в огонь и в воду, полетит на Луну, если потребуется. Иногда Авелю казалось, что он влюблён в Алейду Марч[3] – нежную девушку в хаки, чёрном берете и с винтовкой в руках. Женщины же отца походили больше на богато тюнингованные «жигули» с форсированным движком и логотипом Bentley на капоте – хромированные части блестят, выхлоп ревёт, расход на топливо непомерный, а в остальном совсем не Bentley…

Авель вздохнул, припомнив оставленный в Харькове серебристый «ягуар». Ему нравился запах кожаного салона. Ему нравилось уходить со светофора первым и гонять по пятницам до Одессы, где первоклассный тусич, а ночью можно окунуться на Ланжероне.

Жизнь рухнула в один день. 22 февраля 2022 года Авель поехал с товарищем по секции самбо в гости к его отцу. Тот жил как раз в Кудиевке. В 11.00 «ягуар» Авеля встретился на трассе М-20 с русским танком. Несколько долгих мгновений Авель зачарованно смотрел в чёрный зрак пушечного дула. Вот это была встреча! Вот это экстрим! Русский мехвод рвал гусеницами асфальт, пытаясь догнать «ягуар». Да куда там! Авелю удалось ускользнуть, не намочив штанов. Они ворвались в Харьков сами не свои. Как же! Событие! Вторжение!

Вторжение…

Отец принимал решения быстро, и 23 февраля 2022 года мать Авеля и его сестра улетели в Милан, рейсом Pegasus Airlines через Стамбул. Через пару дней Авель узнал, что любовница отца, некая Влада, отбыла обживать их семейное гнездо в Канаде. Третья женщина Святослава Гречишникова оставалась пока в Харькове, исполняя обязанности при высокой должности в мэрии города.

Отец всё решил за своих женщин. Третья необходима была для каких-то нужд бизнеса в Харькове, потому она и осталась. Авель знал, что эта женщина ещё более русская, чем они с отцом, имеет гражданство эрэфии и хитрые связи в каких-то близких к высоким кругах. Поэтому и нужна.

Авелю отец советовал убираться от Харькова подальше, желательно в ту же Канаду. Отец сказал, дескать, мать будет очень переживать, ведь Харьков обстреливают, в домах перебои со светом и отоплением, но дело не только в этом.

Отец говорил много, пространно.

Зима закончится, наступит весна. Это объективный процесс, он от нас не зависит – мы ему либо соответствуем, либо нет.

С началом войны меняются правила жизни, а через это идеология и политика. Правила жизни – это парадигмы, принятые добровольно большинством. Правила жизни неотвратимы, как смена времён года.

Идеология «деньги как цель» закончила своё существование. На смену ей придёт что-то другое. Что же? Искусство выживания любой ценой?

В ближайшем будущем богатство общества определяется количеством свободного времени, которого будет становиться всё больше и больше, так как идёт вытеснение человека из технических систем. Это свободное время человек обязан тратить на саморазвитие. Но это после войны, а сейчас и на ближайшие десять лет главное – война.

Деньги как цель уходят. В центр становится человек – воин, который доказал, что любит эту страну, готов отдать за неё жизнь, переступая через свой инстинкт самосохранения.

На войне рождаются новые правила жизни. Новая идеология. Новый человек. Новое сознание.

Украинский фашизм – это плохо, но это временная реакция общества на тяжкие испытания, как сыпь при заболевании ветрянкой. Печально, противно, тем более ввязываться в это не стоит. Лучше делать вид, будто никакого фашизма нет.

Отец говорил, меря свой огромный кабинет шагами. Тридцать шагов к двери. Тридцать шагов обратно к столу. На его пути лежала шкура медведя, на которую он почему-то избегал наступать. Авель полулежал на широком и длинном оббитом ароматной кожей диване. Его запах так походил на запах салона «ягуара». Расслабленная поза Авеля не являла неуважения к старшему родственнику, к главе клана. Наоборот. Из всего американского, перенятого русскоязычными людьми за последние тридцать лет, Святослав Гречишников более всего ценил эту расслабленную демократичность манер, без обычной нашей торжественной зажатости, без восточного архаичного нарочитого почитания. Но суть отношений сына и отца от этого не менялась.

Иначе говоря, Авель позу мог принять любую, но принимать решения относительно его действий – это право Святослав Гречишников, следуя патриархальной традиции, оставлял за собой. Авель чувствовал, что и на этот раз отец всё уже решил относительно своего единственного сына. Авель знал и о переносе бизнеса с украинских площадок в Канаду. Неужели отец думает, будто Авель станет проводить время своей жизни в кабинете, в амплуа топ-менеджера, опричника собственного отца?

– Я представляю себя совсем в другом амплуа, – тихо проговорил Авель, когда отец взял короткую паузу.

– Амплуа? – отец усмехнулся. – Я наслышан о твоём увлечении рэпом. Американщина, Голливуд, их поп-культура буквально заполонила всё. Вы, ваше поколение уже безвозвратно скроены по их лекалам. Впрочем, это хобби, которое не должно мешать бизнесу. Ты займёшься…

Когда дело касалось бизнеса, отец умел чётко ставить задачи. Учёба в аэрокосмическом университете имени Жуковского тоже была его установкой. Отец всегда рассуждал здраво, но он упустил из вида главное: Авель – мужчина. А мужчина принимает решения сам, без оглядки на родственников и женщин, просто без оглядки на кого-либо. 1 марта 2022 года Авель Гречишников вступил в батальон «Кракен»[4] именно потому, что его отец утверждал: фашизм – это плохо. В этом глупом, в общем-то, деле помощь ему оказали кореша из секции самбо, которую Авель посещал в течение последних восьми лет.

В «Кракене» командиры приняли Авеля с распростёртыми объятиями. Ещё бы! Сын известного человека, предпринимателя, олигарха, инвестора, стартапера, благотворителя и прочая, и тому подобная! Такая замечательная новость тут же оказалась в лентах новостей Facebook, Twitter и Instagram[5]. Тогда по социальным сетям разбежался короткий ролик: Авель, одетый с ног до головы в пиксель с шевроном «Кракена» на рукаве, в шлем Ops Core, с защитой шеи и плеч, в плитнике, в комплекте баллистики (грудь, спина, бока), защите паха «АРС», с абдоминальным модулем защиты, анатомическим поясом, пятиточечником раскладным, подгранатником, подсумком, аптечкой поясной, сбросом для магазинов и огромным ножом за голенищем берца. Масса всего обвеса составила не менее 15 килограмм, но Авель вполне узнаваем и он читает рэп: «Работа у нас такая, забота наша простая: жила бы страна родная и нету других забот»[6]. Ролик собрал тысячи дизлайков со стороны патриотов и десятки тысяч лайков со стороны противника.

Командир сказал Авелю коротко и веско:

– Это не твоя ошибка, брат. Ролик надо удалить.

До отца новость дошла через двое суток, когда Авель уже отправился на первое боевое задание. Отец мог бы предпринять соответствующие меры незамедлительно, но он выжидал полтора месяца, прежде чем вмешаться.

Впрочем, по порядку, но коротко.

В казнях русских пленных Авелю поучаствовать не довелось. Господь не попустил, а действовал Он руками давнишнего отцова вороватого клеврета, который какими-то мутными путями занял в «Кракене» должность эквивалентную должности завхоза. Этот клеврет пытался оберегать сынка знаменитого человека и собственного благодетеля. Он не столько ограждал от опасностей, сопряженных с участием в боевых действиях, сколько, действуя с прозорливостью взрослого и бывалого в разных передрягах человека, оберегал именно от участия в расправах. В самый решительный момент он выдавал Авелю глупейшие на первый взгляд и трудновыполнимые поручения, которые тот, повинуясь армейской дисциплине, вынужден был исполнять.

Бестолковая суета, связанная с исполнением различных глупых поручений, никакого отношения не имеющая к настоящей боевой работе, Авеля раздражала. Он не понимал, что это и есть везение. Однако везение рано или поздно заканчивается, и ровно через месяц после приёма в «Кракен» Авель, как говорится, наступил на мину.

Вернувшись из очередного «поиска» – искали «спящие ячейки», или, иными словами, выявляли среди деревенских сочувствующих русским оккупантам, – они с отцовским клевретом застали сослуживцев за «разборками с москалями». «Москалями» именовались молодые ребята, скорее всего, с соседней брянщины, из тех, что по мелочи приторговывали, наваривая на разнице цен на топливо, алкоголь, табак и прочую бакалею. Продавали парням, мужикам, бабам, идентичным по уровню достатка, точно таким же, как сами. И называйте их как хотите, хоть хохлами, хоть москалями, сути их идентичности это не изменит. По дурости или по пьяни эти «москали», зарулившие в расположение «Кракена» на пикапе, ради куража ли или просто играючи, нарисовали на кузове автомобиля ненавидимую в Украине большую латинскую букву Z. За это их теперь и казнили. Руководил казнью британский инструктор, человек неопределённых лет, смуглый, как индус, испитой и искуренный, как питерский бомж. Казнили их медленно, мучительно. Инструктор, имени которого Авель не пожелал запоминать, привлёк к процессу мучительства всех, кто попался на глаза. В момент появления Авеля все три «москаля» валялись под ногами у своих палачей в луже крови, но были ещё живы. Они не просили пощады. Только смотрели по-звериному. Страшная в своей средневековой жестокости сцена разыгралась возле гаража, под широким навесом, где хранились канистры с дизелем и всевозможные механические приспособления, необходимые для ремонта колёсной техники. Площадка освещалась двумя прожекторами, и утечь с неё незамеченным не представлялось возможным. Испитой взор англичанина был по соколиному остёр, подмечал все нюансы. Такой спуску не даст.

Верный наперсник Авеля тут же вынул из его рук и разрядил оружие.

– Тебе не надо принимать в этом участия, – прошептал он. – Англичанин хочет повязать всех преступлением, потому что казнь русских – это преступление, которое никогда не простится. К тому же они, как мне кажется, и не военные.

Авель сомкнул веки, пытаясь отгородиться от ада. Он затянул тихо, себе под нос песню. Кажется, то была «Дивлюсь я на небо – та й думку гадаю». Ему хотелось слышать только собственный голос и слова Михаила Петренко, а не вопли истязаемых «москалей». Авель чувствовал и присутствие своего опекуна. Тот стоял совсем рядом, навалившись на Авеля плечом.

Через несколько минут Авель не услышал, но почувствовал, что вопли пленных затихли. Тогда он осторожно приоткрыл один глаз, затем второй. Его взгляд уперся в складчатое и смуглое лицо английского инструктора. Тот смотрел на Авеля внимательно. Примерно с тем же выражением посетители в музее рассматривают живописные полотна малопонятных им постмодерновых художников.

Да, англичанин рассматривал Авеля, как неодушевлённый предмет, и это обстоятельство заставило его вспомнить об огромном тесаке за голенищем. Но способен ли он, сможет ли воткнуть лезвие в глотку англичанина?

Пленники лежали в свете прожекторов неподвижно. Авелю уже доводилось видеть мертвецов. Он уже научился отличать неподвижность спящего или впавшего в беспамятство человека от мёртвой неподвижности тела, разлучённого с душой. Всего их было пятеро, но один отличался от четверых своих товарищей. Прерывисто, неровно он всё ещё дышал.

Англичанин проследил направление взгляда Авеля и произнёс:

– One москаль жив. Сожгите его.

И он указал дулом автомата на канистры, выставленные в ряд у стены гаража.

– Какой в этом смысл? – проговорил опекун Авеля. – Остальные мертвы. Истязать их страхом не получится. А этот… Он без сознания. Какой смысл его жечь?

– Humanism? – усмехнулся англичанин.

– Здравый смысл, – возразили ему. – Соляра – необходимый на войне ресурс. Зачем тратить его попусту?

Говоря так, опекун крепко удерживал Авеля за запястье. Он был прав, потому что намерения его подопечного поменялись. Авель более не намеревался отгораживаться от этой ужасной ситуации. Левой рукой он выхватил из-за голенища нож, правую вывернул из клешни своего непрошеного благодетеля.

Авель сделал шаг вперёд, когда кто-то уже выхватил из ряда полную канистру. Самый ретивый или самый свирепый? Англичанин отскочил в сторону, когда Авель налёг грудью на ствол его автомата. Оглушительно щёлкнул предохранитель. Авель подался вправо. Кувырок, оглушительный запах свежей крови. Он смог побороть дурноту. Он сумел одним ударом в шею добить пленного. Прежде, чем потерять сознание, он убедился, что «москаль» мёртв.

* * *

Они говорили по-английски, не подозревая, что Авель понимает каждое слово.

– Кто этот дурачок? Он тоже русак? Ах, у вас тут всё так перепутано. Не поймёшь, где русский, где украинец.

– Это сын богатого человека. Говорят, его отец торгует оружием и имеет фабрику по производству снарядов в Канаде.

– Ну, тогда он точно украинец, но только сумасшедший. Впрочем, все богатые сынки одной национальности. Космополиты! А что такое космополит? Космополит – это слюнтяй и псих в одном лице. Он не выдержал вида крови… ах-ах-ах!!! Он не пожелал видеть настоящего допроса! Бррр…

И англичанин расхохотался.

– Я думаю, Гречишников оботрётся. Это пройдёт у него, – проговорил собеседник англичанина.

– Нет. От него надо избавляться. Отослать к папочке в Канаду.

– Папочка его в Харькове, и это человек с большими связами…

– В Украине все коррумпированы. Продаётся и покупается всё.

– При СССР отец Святослава Евгеньевича Гречишникова занимал высокое место в цеховой иерархии. Джем. Не слышали? Цеховики в то время являлись своеобразной элитой преступного мира. Джем слыл человеком с большими связями в самых высоких кругах. Способность завязывать связи с самыми различными людьми Святослав Гречишников унаследовал от своего отца.

– Украина – очень коррумпированная страна, – повторил англичанин.

– Мы живём по своим понятиям, – возразили ему.

– А надо жить по закону!

– Понятия – это и есть закон. Ссориться со Святославом Гречишниковым тут никто не будет. В Харькове, в конце бывшей улицы Карла Маркса, ранее Момрарской, а нынче улицы академика Ефремова, есть заведение с психиатрическим уклоном. Там за плату можно получить отдельную палату…

– Да ты дока в таких делах!..

– Станешь тут докой! Там уже обретаются двое наших. Пусть сынок Гречишникова к ним присоединится.

* * *

Авель смотрит в окно. Сквозь посеченные кроны тополей проступает остов полуразрушенного дома – обычная, тривиальная двенадцатиподъездная девятиэтажка превращенная ночным прилётом в символ этой войны: два подъезда обвалились, выбитые окна, как распахнутые в крике ужаса рты. Над завалами железобетонных конструкций муравьишками копошатся люди в светоотражающих жилетах.

Авель слышит голоса в соседних помещениях. Это медицинский персонал обсуждает подробности ночных событий. Говорят о том, что этой ночью Харьков сильно пострадал. На все завалы не хватает рук, разбирают медленно, а под завалами всё ещё могут находиться люди.

Тогда Авель решился. Он шёл по широким коридорам больницы, интуитивно определяя дорогу к выходу. Вдоль стен на скамьях сидели мужчины разных возрастов с перевёрнутыми, искажёнными болезнью лицами. Некоторые беспорядочно бродили, как броуновские частицы, из конца в конец коридора, от запертых дверей в палаты к окнам и обратно. Авель понял, что в дневное время пациентам психиатрической клиники находиться в палатах запрещено и только для него, сына Святослава Гречишникова, было сделано исключение. Однако никакие праздные догадки и умозаключения не собьют человека, у которого есть цель. А целью Авеля Гречишникова являлась девятиэтажка за больничным забором и погребённые под завалами люди.

Авель беспрепятственно вышел из больничного корпуса, но на КПП пришлось объясняться. Охранник отнёсся к его намерениям с сочувствием. Он лишь позвонил кому-то, прежде чем выпустить Авеля наружу.

Начальник спасателей, обладавший звонким командирским баритоном, оценив крепость его мышц, выдал ему светоотражающий жилет, каску и респиратор, указал место приложения усилий.

Спасатели работали слаженно, переговариваясь только по мере необходимости. Через несколько минут Авель уже знал всех по именам. Время от времени кто-то из них присаживался передохнуть, закуривал, жадно пил воду из пластиковой бутылки. Авель замечал на лицах новообретённых товарищей смертельную усталость на грани полной опустошённости. Лишь немного передохнув, они снова принимались за дело, словно двужильные карабкались по горе осколков, где вручную, где инструментом гнули арматуру, цепляли крючья лебёдки, ворочали тяжёлые железобетонные глыбы. Время от времени командирский баритон объявлял минуту тишины, и тогда всё затихало, превращаясь в слух. В такие минуты Авелю становилось страшно. Он желал погребённым под завалами мученикам мгновенной смерти, без осознания своей страшной доли, без последних мук сдавленного, израненного металлом арматуры тела.

За тяжёлой работой позабылись злоключения последних недель. Да какие там злоключения? Ну, стрессанул немного. Но руки-ноги-то целы, а остальное как-нибудь забудется. К злодейству он непричастен. Нет, не причастен!

От долгой работы его руки покрылись ссадинами, под ногтями запеклась кровь. За что бы он ни ухватился, на всём оставались его кровавые отпечатки. Но это всё не страшно. Это искупление. Впрочем, несколько фальшивое искупление, ведь больше всего он боится обнаружить тело человека, мертвеца, принявшего мученическую смерть. А превыше этого он боится наткнуться на живого ещё человека. Увидеть страдание снова? Нет, такой доли для себя он не желает, но и уйти с завала он не может, ведь другие спасатели уже привыкли надеяться на крепость его тела. Он, Авель Гречишников, большое подспорье на такой тяжелой работе.

Авель попытался молиться, но с непривычки молитва не шла на ум. Запеть? Но что же? Надо что-то оптимистическое. «Луч солнца золотого»? Пожалуй, нет.

– «И пусть под ноги одни ухабы судьба, как прежде, бросает мне. Ей благодарен за то хотя бы, что я летаю ещё во сне…»[7] Голос Авеля хрипел, дыхание сбилось, когда он, напрягая жилы, сдвигал в сторону тяжёлый обломок.

– Что же ты замолчал, сынок? Там был ещё припев, – проговорил кто-то совсем неподалёку. – Песня из фильма «Земля Санникова»?

– «И солнце всходило, и радуга цвела, всё было, всё было, и любовь была…»

Голос хрипел, срывался, не слушался, но кто-то рядом уже подпевал. Авель возвысил голос.

– Пылали закаты, и ливень бил в стекло. Всё было когда-то, было да прошло…

Сердце билось в рёбра. Он по-собачьи, ногтями отбрасывал обломки. Чьи-то проворные руки помогали ему. Чьи-то голоса подпевали довольно стройно. Кто-то уже пожимал и гладил выглянувшую из-под цементного крошева серую руку. В ответ она пошевелила пальцами. Они удесятирили усилия. Кто-то ломиком отвалил кусок старого железобетона, и они увидели лицо страдальца. Оно было так же серо, как и всё на этих скорбных руинах. Кто-то дал страдальцу напиться. Кто-то суетился и грёб, как такса в охотничьем кураже.

– Парнишка, ты пой, – прошептали серые губы. – Если б ты не пел, я уж и помер бы наверное.

Что же петь? Авель раздумывал недолго.

– «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери. Неужель ты ко мне? Верю и не верю. Падал снег, плыл рассвет, осень моросила. Столько лет, столько лет где тебя носило?»[8]

Кто-то хрипел и ругался. Кто-то крошил ломиком осколок плиты на более мелкие фрагменты. Вот из каменного крошева показались плечи страдальца. Вот выпросталась наружу вторая окровавленная рука.

– Тяни его!..

– Носилки! Где врач?!!

– «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря. Знаю – это было не зря…»

Страдальца унесли. Авель повалился сначала на живот, потом перевернулся на бок, а потом и на спину. В поясницу впился твёрдый осколок. Глаза уставились в зияющее бесстыдно голубое небе. Губы предательски дрожали. Щёки увлажнились.

– Не напрасно. Не напрасно было… – бормотал Авель.

– Поднимайся. Я помогу тебе, сынок…

Авель обернулся на знакомый голос. Отец! Как он оказался тут?

– Работать голыми руками опасно, – проговорил Святослав Гречишников, потягивая ему брезентовые рукавицы.

Какое-то время они работали плечом к плечу, переговариваясь только по мере необходимости. Наконец командирский баритон снова объявил минуту тишины. Они стояли, склонив головы. Слушали. Минуты текли в полной тишине. Потом старшие решили продолжать разбор с помощью экскаватора, а отец и сын отправились восвояси.

* * *

Они вернулись в палату. Авель обмыл окровавленные руки. Кто-то в белом халате протянул ему склянку с перекисью водорода, и он обработал ссадины.

– Ты ранен? – спросил отец.

Авель кивнул.

– Рана болит?

Надо что-то ответить отцу. Сказать правду? Он поднял голову, желая встретиться с отцом взглядом, и понял, что тот осматривает его, выискивая следы ранений.

– Тебе наложили повязки… Я так понимаю, рана оказалась легкой… – В тоне отца слышалась приятная Авелю озабоченность.

– В физическом смысле ран нет, – проговорил Авель. – Я дал согласие отправиться сюда, потому что… потому что… это безумие…

Отец выдохнул, тяжело опустился на постель рядом с ним и проговорил:

– Да, я знаю. Тут двое ваших из «Кракена». Один всё время молчит, а другой… Это страшная война случилась с нами. Страшная.

Они очень похожи, отец и сын Гречишниковы. Оба среднего роста, но коренастые, с широким и тяжёлым костяком, с обильными светло-русыми шевелюрами на головах. Их похожесть не ограничивается внешним сходством. Авель чуть более хрупкий, ранимый, чувствительный, но такой же решительный, твёрдый. Мужик.

– Наше поколение шестидесятников пережило многое. Как там поёт этот татарин на лицо, но с фамилией хохляцкой? «Раньше был ты хозяином империи, а теперь сирота»? Так вот, мы – поколение сирот – хотели, чтобы у наших детей, бумеров, жизнь была посчастливей нашей, и перестарались…

Авель пожал плечами:

– Разве можно быть слишком счастливым? – проговорил он. – Счастье либо есть, либо его нет. Разве можно быть слишком счастливым?

– А ты помнишь, как говорила твоя бабушка? Всё есть, а счастья нет – так говорила она. Счастье – это нажраться хорошей еды, если ты голоден, а не лопать деликатесы каждый день. Счастье – это как следует отдохнуть после плодотворного труда, а не нежиться весь день напролёт семь дней в неделю. Когда нечего хотеть, разве это счастье? От такой жизни человек становится вялым, инфантильным, тупеет. Это с одной стороны. С другой – он боится утратить привычный комфорт, а потому… Крысы в таких условиях перестают размножаться. Я в двадцать пять лет первый раз стал отцом, и это не рано. Тебе тридцать, и мне бы хотелось узнать: где твоя женщина?

Авель вспыхнул. С одной стороны, он был счастлив тем, что через столько лет его суперзанятой отец вдруг заговорил с ним по-человечески. С другой…

– У мужчины должна быть постоянная женщина, – проговорил отец. – Хотя бы одна…

Отец прервал сам себя на полуслове, задумался о чём-то. Кожа на его лице собралась складками, губы сложились в забавную гримасу, и Авель вдруг понял, что очень-очень, больше чем кого-либо на свете, любит этого человека.

– Ты сказал «хозяин империи»…

– Да…

– Мне не совсем понятно, какую империю ты имел в виду.

Лицо отца разгладилось, снова сделавшись обычным – замкнутым, непроницаемым.

– Ту самую, которую имел в виду Юрий Шевчук. Удивлён? Все шестидесятники, да и семидесятники тоже – о стариках я уж и не говорю! – дети совка. Все мы, от Алексея Николаевича Косыгина до самого распоследнего вора, в прошлом – хозяева империи.

– А мы?

– Бумеры? Мозги промыты, но в остальном…

Отец уставился на Авеля. Его лицо ровным счётом ничего не выражало, но голубые глаза-буравчики сверлили голову Авеля, как две бормашины.

– Вы не креативны, – проговорил отец после короткого молчания. – Одурманены, но небезнадежны. Сегодня я наблюдал, как ты вытаскивал этого страдальца… Такая самоотверженность: руки изранены, смертельно устал, но не отступил. А ещё ты пел.

– Ну да! И что?

– Меня удивил не только репертуар, но и аранжировка.

– Ничего удивительного. Репертуар с твоей флэшки, которую ты оставил в моём «ягуаре», ну а аранжировка… Ты знаешь, я не Муслим Магомаев. Не те вокальные данные, вот и приходится выкручиваться…

Отец присел на койку. Архаичная металлическая сетка, на которой лежал тощий ватный матрас, заскрипела. Авель хотел бы сказать отцу, как любит его, но тот, казалось, был где-то далеко, не дотянешься.

– Ты намерен остаться здесь ещё на одну ночь? – быстро спросил отец, думая о чём-то своём.

Нынче он удостоверился в том, что его сын, как ему казалось, в надёжном месте, в удовлетворительном состоянии. В таком случае он, Святослав Гречишников, может заняться другими, белее важными делами.

– Не знаю… – пробормотал Авель, не надеясь более вернуть себе внимание отца.

– Ты мог бы отправиться в аэропорт отсюда. Вещи твои я пришлю…

– Рейс до Торонто? – усмехнулся Авель.

Ну вот! Всё вернулось на круги своя, и отец опять стал прежним, непререкаемым, непробиваемым.

Авель повалился на койку, демонстративно повернулся лицом к стене.

– Инфантильность, – буркнул отец. – Против родителей бунтуют в четырнадцать, а тебе уже тридцать.

Архаичная металлическая сетка дрогнула и заскрипела. Авель понял: время свидания исчерпано, и Святослав Гречишников намерен отправиться по своим делам.

– Прохлаждаться в психиатричке – это в духе времени. Мода! – воскликнул Святослав Гречишников, прежде чем энергичным твёрдым шагом выйти за дверь.

Авель обернулся. На тумбочке возле кровати лежал билет на рейс Харьков – Торонто, как и следовало ожидать, через Стамбул. Какая пошлость! Авель скривился. Всё по старинке. Всё на бумаге. Он достал из кармана айфон. Защёл в почту, чтобы ещё раз проверить дату и время вылета. Всё в порядке. Рейс на Тель-Авив отправляется послезавтра днём. Отцу он напишет из самолёта. Извинится, объяснится и так далее. А пока он ещё полтора суток будет, как выразился отец, «прохлаждаться в психиатричке». По крайней мере, здесь с него никакого спроса. Здесь поступай, как знаешь. Впрочем, вокруг много ещё целых жилых домов, а у противника много бомб и ракет…

* * *

Авель улетел в Тель-Авив с четырьмя своими товарищами (ударник, гитара, клавишник и звукооператор). Пришлось всем оплачивать перелёт и подъёмные. Транспортировка аппаратуры также влетела в копеечку. Авеля поддержала мать, выразившая полную солидарность с таким решением сына.

Отцу Авель написал уже из Тель-Авива.

«Напрасно, – ответил тот. – Торонто лучше. На Ближнем Востоке скоро разразится такая война, что столкновение русских друг с другом покажется миру сущей ерундой. Так что берегись».

Этим заявлением участие отца в делах сына не ограничилось. За сообщением последовала значительная сумма денег, а ещё позднее в аэропорт имени Бен-Гуриона приземлился так называемый «директор». Очередной клеврет и спасатель. Безымянный, никогда не выходящий из тени человек, оказался талантливым администратором и скоро дела артиста A'vel и его труппы пошли в гору. Оригинальное исполнение советских песен на русском языке чрезвычайно понравилось жителям крошечного Израиля. A'vel – теперь он даже мысленно именовал себя таким образом – разъезжал с юга на север и обратно вдоль средиземноморского побережья. Он завёл блокнотик с листами в клетку, на которых вместо автографа или контрамарки рисовал брошенный в Харькове «ягуар». Эти его автографы пользовались таким же успехом, как песни Соловьёва-Седого, Фрадкина и Пахмутовой в его исполнении. Сборы группы становились всё богаче, а отели, где они останавливались всё комфортабельней. A'vel уже подумывал о покупке собственно жилья. Только с локацией никак не мог определиться. Север Израиля с его пустоватыми городами его не устраивал. «С Хезболлой не шутят», «Хезболла – серьёзные ребята» – так говорили израильтяне. Эти слова и безлюдье городов на севере Израиля – вот всё, что напоминало о словах отца, пророчивших войну на Ближнем Востоке. Тель-Авив раздражал Авеля своей мусорностью. Яффо – город для очень богатых, а Авелю не хотелось одалживаться у отца. Он остановился бы на Ашдоде, но жильё в первой прибрежной полосе так же дорого, как в Яффо, а иные варианты душу не радовали. Шагая по бесконечному пляжу, вдыхая средиземноморский бриз, Авель с замиранием сердца вспоминал дачу бабушки под Харьковом, густую тень в зарослях акации, цветущий жасмин, сирень, яблочный и медовый Спасы, купание в зеленоватой воде лесного озера. В детстве лето под Харьковом казалось ему порой слишком жарким, но что такое северное лето по сравнению с пышущей зноем Святой землёй?

В Израиле лето длится восемь-девять месяцев. Остальное время царит весна. Зимняя одежда не нужна. Жизнь под раскалённым небом однообразна: либо тепло, либо жарко. Население Израиля, вне зависимости от того, арабы это или евреи, одинаково воинственно и меркантильно. И арабы, и евреи – все на одно лицо, как цыплята из одного выводка. Если уж строить собственную, отдельную от отца жизнь, то где-нибудь на среднерусской равнине, между Харьковом и Белгородом, среди яблонь и акаций, под пение соловьёв, без суеты. И чтобы дом с окнами в поле, а за полем сизая полоска леса. И лес и после всегда разные: зима, весна, лето, осень – всё разные настроения, разная пища, иной образ жизни. Но как же быть ему, Авелю, если именно сейчас в его родных местах злые люди раскочегарили такую кровавую баню, каких давно не бывало? Да и где взять подходящую женщину? Ведь без женщины дом с окнами в поле так же пуст, как вечно жаркий Израиль.

И в Тель-Авиве, и в Ашдоде Авель видел множество красивых женщин – и ни одна из них не выглядела одинокой, каждую сопровождал статный красавец или носатый карачун, патлатый и с огненным взором. Ему вспоминался восторг юной рыженькой русачки. Девчушка лет шестнадцати как-то раз попросила у него автограф. Она протягивала какой-то буклет, но Авель поступил по-своему. Вырвал из блокнота листок в клетку, чтобы явить миру очередной свой «ягуар». Девчонка поначалу онемела от счастья. Глаза её сделались глубоки, как озёра, веснушчатое личико порозовело. А потом Авель украдкой подсмотрел, как она записывает и отправляет кому-то сэлфи.

– Это мой любимый артист, – лепетала она на камеру смартфона. – Я никогда не была так счастлива… никогда…

Он сделал на несколько минут – а может быть и дней, и недель – счастливой юную русскую девушку, влюбленную не в него, но в созданный им спонтанно, по странному наитию, образ. Да, она влюблена в этот искусственный образ, но кто-то же должен полюбить и самого Авеля. Полюбить таким, каков он есть.

* * *

Мириам он встретил случайно.

Как любой истосковавшийся по морю северянин, прибыв в Ашдод весной, когда купальный сезон ещё не открыт, он первым делом бросился к морю. Пусть температура воды 17 градусов по Цельсию. Пусть свежий ветерок задувает под полотенце, разгоняя по спине рои мурашек. Разве северянина это остановит? Едва обсохнув, Авель снова и снова кидался в голубую рябь. Отплёвывался и фыркал, наслаждаясь горько-солёным вкусом средиземноморской воды. Его азарт подстёгивали нестройные, но искренние возгласы случайных, но благожелательных зрителей. Его азарт одобряли, и это являлось предвестием большого успеха.

Поначалу Авель не обращал на них внимания. Право слово, экая деревенщина. Шли по пляжу своей дорогой, но вот остановились и глазеют, и смеются, и хлопают в ладоши, будто не Авели узрели, а тридцать трёх богатырей с Черномором во главе. И весь их Израиль не страна, а крошечное еврейское местечко, неопрятное, замусоренное, обычное, как рваная застиранная юбка. В Украине таких местечек сотни. Всё-всё у них в Израиле обычное, не заграничное: и товары в магазинчиках, и толпа на улице говорит с кременчугским акцентом, и запах в общепите, как в какой-нибудь студенческой столовке, а туалеты в супермаркетах грязней, чем где бы то ни было.

Вот только море…

Нигде между Харьковом и Ужгородом вы не найдёте такого моря, такого неба, такой горько-солёной свежести, такого песка и таких камешков под ногами. Чёрное море и Азовское не в счёт – это совсем другие моря.

Авель выскочил из воды в пятый раз. Тело приятно горело. Он смеялся. Он пел. Не голосом пел, но душой:

– «Если бы парни всей земли вместе собраться однажды смогли – вот было б весело в компании такой, и до грядущего подать рукой…»[9] Подхватывая полотенце и не переставая петь, он подмигнул смуглой, поразительно красивой и очень юной девушке. На такую стыдно глазеть, и Авель отвёл глаза.

– «Парни, парни, это в наших силах – землю от пожара уберечь. Мы за мир, за дружбу…»

Она хлопала в ладоши и подпевала, не всегда попадая в такт. Девушка чудовищно коверкала слова русского языка, но произносила их осознанно, будто действительно понимала смысл каждого слова:

– «…за улыбки милых, за сердечность встреч», – выговорила она.

Ей вторил старик. Высокий и улыбчивый, в волосах больше перца, в бороде – соли, очень смуглый и очень морщинистый, он притоптывал в такт огромными ногами, больше похожими на лапы хоббита, чем на ступни обычного человека. В руках он держал грабли и огромный полупустой пакет для мусора. За плечами его болтался объёмистый, весь в пятнах масляной краски рюкзак, в котором пометился небольшой мольберт. Снаружи болталась пёстрая палитра. Из кармана рюкзака торчал пучок кистей. Белая рубаха стрика была заляпана красками. Кисти его огромных рук также были раскрашены во все цвета солнечного спектра. На тыльной стороне его левой ладони он заметил вытатуированный портрет: знакомое лицо вполоборота, густые усы, крупный нос, волосы со лба зачёсаны назад. Портрет похож на Сталина… Нет. Это не может быть старик Виссарионыч. Это какой-то курдский или ливанский деятель. Нет, не может быть. Да и не похож.

– Меня зовут Мириам, – проговорила девушка, когда Авель натянул на себя шорты и рубашку. – В доме моей бабушки висел ваш портрет.

– Мой портрет? – переспросил Авель. – Но я не знаком с вашей бабушкой.

После того как она сама первая заговорила с ним, он мог рассматривать её невозбранно. Из-под чудовищной клетчатой чалмы на лоб выбежал крутой иссиня-чёрный локон. Глаза и зубы блещут, как чёрные и белые опалы. Смуглые щёки ослепляют гладкой матовостью. Овал лица… Что там говорили поэты про овал? Нежный, правильный, идеальной лепки? Как сформулировать, как описать такую красоту, которую не портит даже ужасная одежда. Вместе с тем между девушкой и её заросшим до глаз чалой бородой спутником наблюдалось очевидное родственное сходство. Эти резиновые тапки, эти бесформенные шальвары, оставляющие отрытыми узкие, унизанные звонкими браслетами лодыжки. Эта растянутая майка цветов рабочей партии Курдистана. Странный наряд для Ашдодского пляжа. Впрочем, отчего же странный? В руке девушка сжимала древко остроги, на которую накалывала найденный на пляже мусор. Оба, и дедушка, и его внучка, работали на пляже чернорабочими. Авель поморщился. Такая красавица – и чернорабочая, сборщица мусора. Кармен, по крайней мере, работала на табачной фабрике, скатывала на своём смуглом бедре сигары, в то время как эта красивей Кармен. На порядок красивей!

Авель сглотнул, ощутив неприятное в своей чувственности любопытство. Она же когда-то, в свободное от сбора мусора время, купается в море. В такие моменты она надевает купальник, как все девушки, или…

Нет, она не может быть, как все. Эта девушка, как Кармен, – эпический персонаж, достойная быть воспетой…

Авель перебирал известные ему мотивы, выбирая наиболее подходящий к случаю и проклиная себя за бездарность – он совсем-совсем не умел сочинять стихов. Из Авеля Гречишникова бард, как…

– Мая мама – курд, – проговорила девушка. – Но она вышла замуж за парня из православной семьи – моего отца. Но мама моей мамы была бойцом Рабочей партии Курдистана и в её комнате висел ваш портрет. Вот такой!..

Лучезарно улыбаясь, она развела руки в стороны. Выходило, что на бабушкином портрете Авель был изображён почти в натуральную величину.

Дедушка поддержал свою внучку.

– В доме моей сватьи было много советских плакатов… – Он немного помедлил, подбирая нужное слово, и, наконец, нашел: – Коллекция, – чётко артикулируя, выговорил он. – Там был и портрет генсека Сталина.

Слово «генсек» настолько изумило Авеля, что он брякнул:

– Иосиф Виссарионович Сталин никогда не был генеральным секретарём ЦК КПСС, как Брежнев или Черненко. Председатель Совнаркома, председатель Совета Министров СССР – вот его должности…

Господи, что он несёт?!! Двое незнакомцев, смуглые чернорабочие со средиземноморского пляжа, смотрят на него, как на блаженного. А в голове «блаженного» Авеля вертелись мотивы французского композитора периода романтизма Александра Сезара Леопольда Бизе. Ария Хозе слишком сложна. Авелю не спеть по памяти, да и нот у него нет, и цветка, который Хозе хранил в тюрьме, у Авеля нет. Как же быть?

Ленивый прибой ласкал их ноги своими прохладными прикосновениями. Огромные ступни старика тонули в мелком ракушечнике.

– Кто вы? – растерянно спросил Авель.

– Меня зовут Мириам, а моего дедушку Иероним. Мы оба из Хальбы. Это на севере Ливана…

Она говорила ещё что-то о родном доме, об отце и матери, о братьях и сестрах. Авель представлял себе не слишком-то уютный и пыльный городишко. Двух-, трёх-, пятиэтажные дома всех оттенков жёлтого и розового, от светло бежевого до медного и персикового, которые красиво контрастируют со светло-голубым небом. Окна почти всегда наглухо закрыты ставнями. По улицам катят старые запылённые автомобили. Сплошь «фольксвагены» и «форды», сплошь модели конца двадцатого века. Над витринами лавок и магазинчиков надписи арабской вязью. Городишко показался Авелю мерзким, но тем не менее близость моря в нём ощущалась. Он представил себе комнату, гостиную: устланные коврами низкие диваны, на белёных стенах слегка выцветшие советские плакаты. На плакатах физически и морально крепкие парни и девушки все на одно лицо: клоны Авеля Гречишникова. Авель видел такие плакаты в интернете. Действительно, если б не дреды и бриллиант в ухе…

– Ну как вам наш город? – тихо спросила Мириам.

– Это вам не сочный жиреющий Харьков… – брякнул Авель и тут же опомнился. – Это разбитый и обнищавший от бесконечной гражданской войны Ливан, – проговорил он и ещё раз, как ему подумалось, незаметно, глянул на татуировку Иеронима.

Оба рассмеялись, и это их добродушие совсем не походило на северное, харьковское добродушие. Авель смутился.

– В Харькове сейчас тоже война, – проговорил он.

– Мы слышали, как вы поёте, – выпалила Мириам. – У моей бабушки были патефон и пластинки.

– О! Винил – это круто!

– Вы поёте песни с тех пластинок…

Авелю очень хотелось расспросить девушку о её занятиях, но он почему-то постеснялся. Такая молодая, она должна же учиться. Не может такая бродить каждый день по пляжу, собирая мусор.

– Не только мусор. Мы с дедом вечером собираем лежаки, а утром снова расставляем их по местам.

Они говорили ещё о чем-то. Авелю казалось, будто Мириам умеет читать мысли. Она вела разговор, умело обходя острые углы, самым болезненным из которых являлась причина приезда Авеля в Израиль. Как сказать такой, что он испугался, что не выдержал военных испытаний, спрятался за спину богатенького папочки, без которого его сценический успех не состоялся бы. Да-да! В одиночку Авель не справился бы. Даже в выборе репертуара решающую роль сыграла флешка, подаренная отцом вместе с «ягуаром». Музыкальный вкус отца оказался козырным. Расходы его окупились с лихвой. Но как же быть с мечтой о домике с окнами в поле?

– Мне не нравится Израиль, – проговорил Авель.

Он и не заметил, что они уж больше не стоят лицом к лицу в каких-то нелепых позах, а идут рука об руку по бесконечному пляжу, просто прогуливаются в сторону Ашкелона.

– Слишком жарко?

– Не в этом дело…

Авель пнул попавшуюся под ноги жестянку из-под колы. Он вдруг подумал: вот сейчас Мириам наколет этот мусор на свою острогу и ловким движением отправит в целлофановый мешок. Однако так не случилось. Куда-то подевались и острога, и мешок для мусора, и нёсший его дедушка Иероним.

– В Израиле слишком мусорно… – продолжал Авель. – Слишком много людей… Постоянно митинги какие-то, сирены ракетной опасности, будто и не уезжал из Харькова. Я искал покоя, а оказался в воюющей стране. Израиль пропах войной, и это неправильная война.

Мириам бросила на него непонимающий взгляд. Пришлось пояснять:

– Война, затеянная обречёнными на поражение, – это неправильная война. С самого начала всё пошло криво. Помнишь нападение на кибуц Бэери? Там всё не так просто… Инициаторы этой войны не ХАМАС. Так же и у нас: не русские затеяли войну. Воевать с самими собой – кто в здравом уме на такое пойдёт?

– Главная проблема евреев в том, что они колотят на собственное еврейство. Так было в Германии в тридцатые годы. Так было в США, где еврейские студенты пускали ко дну за Палестину…

Авель рассмеялся. Мириам уставилась на него теперь в недоумении.

– Надо говорить «забивают» и «топили». Это русский слэнг… Где ты учила русский?

– У бабушки. Она живёт недалеко от Биджара, на берегу реки Кызылузен…

Почему она лжёт? Биджар, Кызылузен – где это? И кто может говорить там на русском языке? Мириам продолжала. После маленькой и внезапной лжи она заговорила с милой искренней горячностью:

– В Германии евреи думают, что они немцы. В Америке евреи думают, что они американцы. В России евреи думают, что они русские. Здесь таких много. Теперь у них возникла новая шашка…

– …фишка.

– …они считают, что холокост – это не чьё-то преступление, а воля Всевышнего. И нападение на кибуц Бэери тоже воля Всевышнего… Наказание за грехи.

– Как же так? Они не правы, по-моему…

– Они правы. Они слишком… как это по-русски, когда человек слишком много ест и слишком привык к жизни без тягот и борьбы, будто вечно должен только загорать на пляже и больше ничего?..

– Зажрались твои евреи. Зажрались. И мы тоже, как евреи. Повелись на чужие сказки…

На самом деле Авеля не волновали какие-то там абстрактные евреи. Его волновала конкретно эта девушка, идущая с ним об руку по пляжу. Она совсем рядом, её пряный запах смешивается с ароматом средиземноморской волны. Теперь он знает, как пахнет счастье. А ещё он знает, что река Кызылузен, город Биджар (а может быть, это и не город?) и город Хальба чрезвычайно далеки от него. И девушка эта слишком молода и совсем ему чужая. И как ему, Авелю, её понять?

– Сколько тебе лет? – внезапно для самого себя спросил Авель.

– Двадцать один.

Она не солгала. Авель выдохнул с облегчением.

– Это важно? – спросила она.

– Понимаешь, у нас в Харькове такой взрослый мужик, как я, не может встречаться с девушкой, которой не исполнилось ещё восемнадцати лет. Но если тебе двадцать один, то всё в порядке.

– А сколько тебе лет, взрослый мужик? – поинтересовалась она, и Авель ответил, сделав вид, будто не замечает иронии:

– Мне недавно исполнилось тридцать…

– Тридцать? И ни жены, ни детей?..

– Да как-то не успел. Занят был…

– И при этом ты считаешь себя взрослым?..

Вот оно! Начинается! Критика!!! Все женщины таковы: сначала троллит, а потом засовывает руку в карман. По плечо засовывают! Он остановился, повернулся к ней, подыскивая повод и не решаясь проститься. Экая красота! Неужели он такую больше не увидит? Иероним возник внезапно и очень кстати. Его хоббичьи ноги громко хлюпали в набегающем прибое.

– Солнышко садится. Ужинать и спать, – проговорил он, показывая на пасмурное небо.

Как же так? Сейчас она уйдёт, а они ещё не условились о следующей встрече.

– Завтра у меня концерт в клубе на набережной. Приходите!

Дедушка и внучка в молчаливом недоумении уставились на него.

– Вход без дресс-кода, – добавил он.

Ах, да! Деньги! Нанятый отцом директор сущая акула. Не стесняется ломить с израильтян по 700 шекелей за вход.

– Я вам выпишу контрамарку. Покажете на входе и…

Контрамарки он выписывал по старинке. На вырванном из блокнота листочке в клетку ручкой с золотым пером синими чернилами писал дату и рисовал свою личную монограмму: мчащийся автомобиль «ягуар» с харьковскими номерами. Автомобиль всегда получался немного разным. Авелю казалось, что с каждой новой контрамаркой, с каждым новым автографом его рисунок становится совершенней. Ему удавалось, не отрывая пера от бумаги, передать и очертания «ягуара», и динамику движения тела автомобиля, и вращение колёс. Авель не мечтал о славе Пикассо. Он просто упражнялся. Эти рисунки, как и рэп, – просто упражнения, тренировка, подготовка к чему-то важному, действительно значимому.

* * *

Мириам пришла на концерт одна, оставив где-то свою нелепую клетчатую чалму, шальвары и майку с провокационным рисунком. Авель её поначалу и не узнал. Просто таращился, как молодой бычок на пышное многоцветное платье с причудливой вышивкой по манжетам и подолу, на лаковые туфельки с золотыми бантами, на расшитые края зелёных шальвар, на копну вьющихся тёмных волос, перехваченных шёлковым монохромным платком, на гладкий лоб, на сверкающие глаза, на звонкие серьги в её ушах.

Она за столиком у подножия экстрады хлопала в ладоши и подпевала каждой песне. Неужели у своей бабушки в дремучем Биджаре недалеко от реки Кызылузен она учила русский язык по виниловым записям советских песен так усердно, что запомнила слова их всех наизусть?

Потом были ещё встречи. Иногда под пристальным надзором Иеронима, но порой Мириам удавалось улизнуть, и они до мурашек, до полного окоченения резвились и валялись в сероватой пене холодного ещё прибоя.

В одну из таких встреч Мириам призналась ему, что каким-то чудом смогла проучиться два года в Университете имени Патриса Лумумбы.

– Ты жила в Москве? – вскинулся Авель.

– Я жила там всего два года, но зато я видела снег, – кротко ответила она, задорно помахивая своим «копьём», на которое оказались наколоты пара пластиковых бутылок.

Авель молчал. Ему бы обдумать слышанное. Как-то осмыслить факты. С одной стороны, дедушка с мешком и эта её острога для ловли мусора. С другой – учёба в американском колледже. Пожалуй, он меньше удивился бы, если б оказалось, что Мириам учила русский язык в Москве или Томске.

Однако ему не хотелось утруждать себя излишними, как ему казалось, раздумьями и сомнениями. После трудов, крови, пота и ужаса харьковской мясорубки ему хотелось только покоя и лёгкой, как пушинка, любви этой чужой юной феи, а дом с окнами в поле пусть пока подождёт его там, за горизонтом.

Однако, пользуясь, наслаждаясь любовью Мириам, он постоянно думал о возмездии. Морской бриз, пустой пляж, закат и рассвет, Мириам – такое счастье не может быть безнаказанным. Авель ждал отмщения – и вот оно настало.

В висках стучит кровь, запястья саднят, плечи ломит. Мочка правого уха разорвана и кровоточит, бриллиант стоимостью в сто тысяч зелени похищен. Да и чёрт бы с ним! Под болящим телом что-то урчит и грохочет. Пол мерно раскачивается в продольном и поперечном направлениях. Ясное дело, он в плену. Он опять влип – и не видать ему больше рассветов и закатов над Средиземным морем. И не видать ему больше Мириам.

* * *

Голова трещала. В глотке пересохло. Желудок сдавило спазмом. Авель лежал на боку с плотно зажмуренными глазами. Ему хотелось темноты, невидимости, но над ним, но вокруг него уже брезжил яркий день. Который же нынче час? Дело к полудню? Сколько же времени минуло, если концерт его начался около десяти часов вечера? Куда делись его ребята, приставленный отцом директор? Почему Авель ровно ничего не помнит? Возможно, некоторое время он был без сознания? Множество вопросов роились в его мозгу, заставляя и без того больную голову ещё больше болеть.

Авель сучил ногами, как плохо спелёнутый младенец, он плакал до тех пор, пока не услышал, а скорее почувствовал чье-то приближение. Некто безусловно являлся мужчиной, потому что пах мужским парфюмом. Некто являлся русским, потому что заговорил с ним хоть и на родном языке, но с заметным московским акцентом:

– Погоди. Я найду что-нибудь острое и развяжу тебе руки. Тогда станет легче…

Некто удалился и отсутствовал недолго, а после его повторного появления началась совсем уж неприличная возня. Похоже, острого режущего предмета москвичу добыть не удалось, и он принялся перегрызать путы Авеля в буквальном смысле этого слова. При этом шелковистая поросль на его щеках и подбородке неприятно щекотала измученные запястья и ладони Авеля. Он ёрзал, пока не почувствовал, как путы слабеют. Напрягая плечи, он развёл запястья в стороны, и путы лопнули. Из глаз брызнули слёзы облегчения. Презрев стыд, Авель застонал.

– Ты не смущайся, – проговорил Некто. – Они замотали тебе руки скотчем. Ха! Это так по-русски! Бандиты со скотчем! Утюга только не хватает! Ха-ха-ха!!!

Авель открыл глаза. Перед самым его носом маячили стильные слипперы на белой, идеально чистой подошве, надетые по-хипстерскому обыкновению на босу ногу. Хозяин слипперов смотрел на него с нескрываемым и обидным состраданием. Смутно знакомое лицо. Наверное, кто-то из поклонников, из тех, что повадились посещать его концерты едва ли не еженедельно, кочуя следом за ним по средиземноморским пляжам. Наверное, Авель должен быть благодарен за то, что, презрев нормальную человеческую брезгливость, этот поклонник перегрызал его путы зубами?

– Авель, хочешь пить? – проговорил навязчивый некто.

Прежде чем хоть что-то ответить, Авель приподнялся, огляделся. Они оба находилась в тени палубной надстройки. За невысоким бортом бурлила лазурная вода. Вдали желтела полоска берега. Судно шло быстро, рассекая железным корпусом покатую волну. Солнце действительно стояло высоко. Возможно, они уже довольно далеко от Ашдода.

– Мы в плену, – проговорил хипстер. – Нас похитили, но воду и пищу дают. Похоже, нас не собираются убивать.

На слове «убивать» он всхлипнул.

Авель вскочил, выхватил у него из рук бутылку с водой. Так и есть, хипстер: дорогая рубашка, хлопковые брюки, соевая мордашка маменькиного сынка. Но он не бумер, как Авель. Он из поколения π, и от того его соевость ещё постыдней.

Опустошив бутылку, Авель с силой метнул пустую тару в волны. Кровь стучала в висках. Как же так? Он хотел избежать войны. Он бежал от войны, а теперь ему придётся воевать. Да и с кем? Действительно, с кем? Для начала надо выяснить именно это.

– Нас похитили арабы, – в унисон его мыслям произнёс хипстер. – Меня зовут Саша, а моя жена Настя и дети… я не знаю, где они. Может быть, они в трюме на этом катере?.. Я не думаю… я надеюсь, что они не погибли. Потому что кое-кто погиб…

Он снова всхлипнул и выжидательно уставился на Авеля.

– Как это было? – устало спросил тот.

– Я думаю, что сначала они взорвали дымовую шашку. Её пронесла ливанка в цветном платье. Мы с женой видели её раньше на пляже. Она со своим дедом убирала пляж. Её дед художник…

Мириам!

– Что же ты замолчал? Продолжай!

– Но ты так расстроен… стоит ли?

– Говори!

Клетчатая рубашечка, бриджи Camel Activ, слипперы Lacoste на босу ногу, каждую неделю посещает барбешоп, пахнет дорогим парфюмом. Стоп! А разве сам Авель не таков? Отчего же тогда он хватает неизвестного парня за цырлы, рвёт ему ворот рубахи, обзывает «соевым москалём»? Ведь парень отнёсся к нему по-человечески, попытался облегчить его страдания. По крайней мере в физическом плане он их облегчил.

– Умоляю, расскажи мне всё. Я должен знать!

Пытаясь успокоиться, он смотрел в глаза парня, как в зеркало, и оба они плакали.

– Девушка с пляжа взорвала дымовую шашку. На меня это как-то странно подействовало… короче, я на какое-то время ослеп… я не был готов… За это время жена моя и дети куда-то пропали, а меня схватил бородач в резиновых тапках и под дулом автомата отвёл сюда, на катер. Я слышал стрельбу. Я видел кровь…

Он умолк, утирая подолом рубахи намокшую от слёз бороду.

– Говори! Кто-то погиб?!!

– …ударник… клавишник… гитарист… одна очередь из автомата – и всё. Я подумал, как хрупка жизнь, а мои дети…

– Насрать на твоих детей! Москалей пруд пруди! Ещё народятся! Что стало с моими? Они погибли? Ты уверен?

Совершенно не обидевшись на грубые до жестокости слова о детях, парень смотрел на Авеля с обидной жалостью. Похоже, он был уверен в гибели его группы так же, как уверен в преступных действиях Мириам, которая, по его мнению, была заодно с похитителями и убийцами.

Мысли Авеля путались, перескакивая с Мириам на стрельбу в пляжном баре, которой, впрочем, он сам почему-то не помнит. В самый разгар его смятения из-за надстройки вышел седой человек в длинной белой рубахе и арафатке. Знакомое лицо, глаза-маслины. Старый знакомец печально улыбался. Его появление сопровождал мелодичный звон, источник которого Авель так сразу не смог уразуметь.

– Ты напился воды и чувствуешь себя лучше, – проговорил Иероним.

– Он очень нервный, – отозвался хипстер в слипперах Lacoste. – Хотя по-настоящему нервничать должен я, потому что мои жена и дети… они пропали…

Парень всхлипнул.

– Наши хозяева против, – печально изрёк Иероним. – Они не хотят, чтобы руки Авеля Гречишникова оставались свободны. Они боятся отца Авеля Гречишникова, и поэтому руки Авеля Гречишникова надо связать.

Сказав так, Иероним извлёк из кармана своих штанов катушку скотча.

– Скотч!!! Скотч!!! Ха-ха-ха!!! – завизжал москвич в слипперах, а Авель, понурив голову, рассматривал металлический браслет, сковывавший лодыжку Иеронима.

К ушку ржавого браслета крепилась тонкая цепь, в крайнее кольцо которой охватывало поручень правого борта. Ржавое железо при каждом движении Иеронима издавало своеобразный мелодичный звук. Только теперь Авель заметил, что и московский хипстер прикован к поручню правого борта точно такой же цепью, только в отличие от Иеронима москаль стыдится своего рабского положения и придерживает цепь, чтобы та не звенела. Авель усмехнулся:

– Вот оно что…

– Иншаллах… – отозвался Иероним.

– Какой такой иншаллах! – заверещал москвич. – Когда кафе заволокло дымом и началась стрельба, этот старик ударил тебя по голове, – москкич ткнул пальцем в Иеронима, тот отшатнулся, цепь зазвенела. – Оттого-то ты ничего и не помнишь. Но я это видел! Это последнее, что я видел, прежде чем окончательно испугаться…

– О-о-о!!! – Иероним закатил глаза в приторном и нарочитом умилении. – Для того чтобы вот так вот сознаться в собственной трусости, требуется особое, недюжинное мужество!

Сложное для иностранца слово «недюжинное» Иероним произнёс как-то совсем по-русски, так, словно впервые услышал русскую речь в раннем младенчестве из уст русской матери. В его устах «недюжинное» прозвучало так же гармонично, как недавний «иншаллах».

Авель с досадой сплюнул. Его плевок тут же вскипел и испарился с раскалённой палубы.

– Позволь мне связать твои руки, – проговорил Иероним. – Так мы избежим лишних волнений и синяков.

– Ты один из них? А эта цепь – просто маскировка? – свирепо спросил Авель.

Иероним опустил глаза. Ресницы его были так же белы, как голова. Он был по-своему красив, а ещё он совсем-совсем не боялся Авеля. Причиной его отваги являлась неоспоримая правота. Личная, непостижимая для Авеля Гручишникова правота художника Иеронима.

– Если дам себя связать, скажешь, где Мириам?

– Конечно! Я и так сказал бы. С ней всё в порядке. Она ждёт нас на берегу.

* * *

– Послушай, москаль…

Кому это он? Саша не счёл нужным откликаться, ведь Авель обращался не к нему, а к собственной боли, против которой нет обезболивающего. А может быть, он имеет в виду Иеронима, который очень уж хорошо говорит по-русски?

– Я к тебе обращаюсь, москаль…

Увесистый пинок заставил Сашу обернуться. Авель заговорил быстро и бессвязно. Меж его запёкшихся губ проступила розоватая пена. Саша напрягся: может быть, этот артист всё-таки псих? От такого крепкого, широкоплечего и ловкого психа может быть масса проблем.

– …послушай… эта цепь… она ведь не мешает тебе передвигаться по всему кораблю?.. ты можешь посмотреть, где Мириам? А может быть он врёт, и Мириам где-то тут?

Саша уставился на Авеля. Тот лежал на боку в неудобной позе: руки и ноги спутаны скотчем, запястья к лодыжкам спереди. Иероним обработал его так ловко, что он теперь не в состоянии дотянуться до склеенных скотчем лодыжек зубами. Авель лежит на корме, под задней стенкой надстройки судна, в теньке. Судно раскачивает вверх и вниз густая рябь, и Авеля время от времени обдаёт брызгами, что несколько уменьшает его страдания от послеполуденной жары, но Саше всё равно его жалко. Ведь Авелю неудобно лежать в эдакой неестественной позе. Конечности Авеля затекли и, наверное, болят. Но если Саша снова распутает его, то один из этих пятерых вооружённых людей, которые сейчас расположились на носу корабля, вероятно, изобьёт Сашу, а может быть, и убьёт. Его уже предупредили, что лучше держаться от Авеля подальше.

– …послушай, москаль…

– Может быть, ты перестанешь называть меня москалём? Я русский, так же, как и ты.

– Ну, если ты русский, то я точно нет.

– Ты – нет? А как же весь этот совок? Все эти «если бы парни всей земли» и «мы за мир, за дружбу»[10]?

Воспоминание о злополучном концерте, Насте и детях болью сдавило горло. Он даже пытался обыскать катер, но грубый окрик и удар приклада изменили его намерения. Его не вязали, как Авеля, потому что он не представлял никакой ценности. Вооруженные люди на носу и в рубке дали понять, что он должен находиться на корме, позади надстройки или возле неё. Беспрепятственно передвигаться по судну он не имел права, хоть длинная цепь и позволяла это.

– Совок, говоришь? Сам ты совок!

– О, нет! Я скорее NEET…

– Разновидность педика? А жена и дети прикрытие? Зачем? В этом мире можно быть просто пидарасом, без прикрытия и без прикрас… Пидарас без прикрас – хорошая рифма, не так ли?

Когда он засмеялся, на губах его снова выступила кровавая пена. Ещё бы! Кроткому Иерониму так запросто не удалось спутать ему руки скотчем, поэтому к делу подключился свирепый бородач, которого Авель очень метко обозвал карачуном. Карачун ударил его прикладом сначала в грудь, а потом в живот. Это не помогло. Карачун получил весомой сдачи. Тогда набежали ещё другие бородачи. Втроём кое-как справились. Остались с синяками и очень злые. Иероним во время расправы стоял в стороне со скорбной миной на лице.

– NEET – Not in Education, Employment or Training[11]. Мой девиз – лучше ничего не делать, чем быть несчастным на работе. Не читал статью в Business Insider? Экономическая нестабильность и растущие расходы заставили многих молодых людей переосмыслить свой карьерный путь… Они предпочитают переждать и бездействовать, пока не найдут подходящую работу. При этом безработица среди молодежи во всем мире растет до уровня, не наблюдавшегося десятилетиями. По данным Международной организации труда, около пятой части людей в возрасте от 25 до 35 лет во всем мире в 2023 году считались NEET.

– Офигеть… – фыркнул Авель. – Мой отец сказочно богат. Но чтобы ничего не делать… Нет, так я не смог бы. За то сейчас и страдаю…

– Ты страдаешь не за отца, а за ослушание…

– Чего?! – вызверился Авель, и Саша предпочёл сменить тему.

– В NEET уходят люди, которые имеют возможность не работать, – собственное жилье либо сбережения. При этом те, кто осознанно считают себя «добровольно дремлющими», говорят, что готовы работать, но лишь в компании, которая будет соответствовать их этическим ценностям. Некоторые представители этой субкультуры говорят, что они практически «ничего не делают весь день», кроме работы над собой посредством йоги, хобби, творческих проектов и встреч с друзьями.

– Лень? – уточнил Авель почти миролюбиво.

– Работать они не идут, потому что «не хотят быть марионетками, которые исполняют чужие решения». Считается, что в NEET вовлечена треть американцев от 18 до 24 лет, которые не имеют никакого постоянного дохода…

Саша ещё что-то говорил. Он заметил, что в разговоре тоска немного отступает и ему становится легче. Заметил он и то, что Авель вовсе его не слушает, а со странным вниманием следит за перемещениями снова возникшего откуда-то Иеронима.

– Послушай, лень или NEET, как ни называй – это понятно. Но ты же женился. Наверное, потому что любил. Ведь иных причин для женитьбы у тебя не было…

Саша недоуменно уставился на Авеля.

– Я к тому, что мой отец, к примеру, со всеми своими женщинами связывался по расчёту. Обычно по итогам кастинга. Тебе ведь известно, что женщины алчны? Так вот, из числа алчущих он допускал до себя только тех, которые могли быть ему чем-нибудь полезны. Так он относился и к моей матери. Мой отец – настоящий мужик. Он умный и ничего не боится. Точнее, боится только одного. Он мне однажды признался…

– Чего же он боится?

Саша задал вопрос, совершенно не интересуясь ответом. Ему не надо было знать, чего боится отец Авеля. Ему просто хотелось не разрыдаться. Настя, дети. Совсем маленькие дети! Ах, если б получить доступ к интернету и узнать, кто погиб в злополучном баре, и нет ли среди погибших его детей, ведь списки уже, наверное, обнародовали.

– Мой отец всю жизнь боялся, что какая-нибудь баба от него забеременеет. И правильно боялся. Два раза произошла осечка. Первая осечка – это я. Вторая – моя сестра. А ты любишь свою жену?

Саша не смог ничего ответить, потому что разрыдался. Он так и уснул, рыдая под горячем боком Авеля, который затих и больше не проронил ни слова до самой темноты. Он не шевелился и молчал до того момента, когда катер пристал к какому-то берегу.

Тем вечером Саша всецело предался собственному горю. Авель наблюдал его отчаяние с молчаливым ожесточением.

* * *

А потом их тащили куда-то через вонючую и душную темноту. Авеля – вялого, Иеронима – весёлого, Сашу – отчаявшегося. Их похитители, разговорчивые, суетливые и жёсткие, обращались с ними, как с каким-нибудь картофелем, расфасованным в мешки, не церемонились, не щадили и наставили Саше боках и плечах несколько болезненных кровоподтёков.

Наконец, после долгого пути по каким-то лестницам и переходам они оказались в подвале с довольно низким потолком. Освещая помещение фонариком мобильного телефона и не развязывая рук, их рассадили у стены и накормили с ложки какой-то острой баландой. Их почему-то боялись. Особенно Авеля, который от еды наотрез отказался. Похитители (их было трое по числу пленников) постоянно переговаривались между собой. Сашу и его товарищей по несчастью обсуждали как каких-нибудь породистых собак, полагая, будто никто из них не понимает местного диалекта языка Корана. Но Саша ловил каждое слово и пришёл к мнению, что язык Корана не является родным ни для одного из них. А в одном из многочисленных подземных переходов на пути от пристани к подвалу, уронив Сашу на шершавый цементный пол, яростно выругался на языке Джонатана Свифта. На арабском языке англичанин говорил бегло, но с чудовищным акцентом. Другой уже в подвале обрёл имя собственное. Подельники величали его одним из 99 имён Аллаха, а именно Метином. Однако из этого не следовало, что упомянутый Метин тоже араб. Третий на арабском и на английском изъяснялся бегло и без ошибок. Однако оба этих языка не являлись для него родными, хоть внешне он и смахивал на араба.

Накормив пленников острой и тёплой баландой, похитители развязали им руки и пятясь ушли. При этом англичанин не сводил глаз именно с Авеля, будто Иероним и Саша не представляли для него вовсе никакой угрозы. Они захлопнули за собой дверь, проскрежетали замком, оставив пленников наедине с тишиной и в полной темноте.

Саша слышал только тихое бормотание Иеронима и громкое с присвистом дыхание Авеля.

– Авель, у тебя не астма? – спросил он.

В ответ брань, возня, плевки.

– Я волнуюсь о жене. Где она? Ты не видел, куда их забрали? Мне кажется, всю дорогу от Ашдода они были с нами на катере… мне кажется, я слышал, как плакала моя дочь… Как вы думаете, они целы?.. В самом деле они не могли ничего сделать детям…

Голова Саши полнилась каким-то ватным туманом. Он не понимал, что бормочет свою бессмыслицу по-русски и ровно половина его аудитории не понимает ни слова.

– Не стоило есть их баланду. Они подмешали в неё наркотик, – неожиданно и веско заявил Авель.

– Как?

Саша уже не мог и удивляться. Он еле ворочал языком.

– Им надо, чтобы вы вели себя спокойно. Я не в счёт, если останусь в одиночестве, но двое дееспособных пленников мужского пола для них опасны.

– Что?!

– Сейчас ты уснёшь на некоторое время. Приятных сновидений.

Саша действительно погрузился в какую-то ватную дрёму. Неподвижная вата заполнила его рот, нос и глаза. Желудок, почки и селезёнка сделались ватными. Вата заполнила собой всё, не оставив места для отчаяния, раздумий, сомнений. Как же так? Ведь Саше говорили, что большинство наркотиков расцвечивают жизнь новыми небывалыми красками чувствований. Ощущения становятся яркими и острыми. Человек воодушевляется. А вот у Саши всё наоборот. Саша словно пук прошлогодней соломы, инертен, равнодушен, скучен. Выходит, врали… врали… врали… Сквозь сон он слышал далёкие голоса. Примерно так же звучала кухонная радиоточка в коммуналке Сашиной бабушки.

– Он уснул?

– Отрубился. Тем лучше. Некоторое время не услышим его истерики о потерянных жене и детях.

– Девочке и деткам не сделают ничего плохого.

– Бу-бу-бу! Ври больше! ЦАХАЛ обстреливает Газу каждый день. Гибнут дети. Или ты не слышал?

– Хамас не воюет с женщинами и детьми. Седьмое октября – провокация…

– А ты сам-то не из них? Тогда почему ты здесь? Эй!!! И этот отрубился… Интересно, сколько времени я смогу продержаться без воды и пищи?

* * *

За долгими сумерками последовал неяркий ноябрьский мутноватый рассвет, и над Сашиной головой бледным фонарём засветился какой-то источник света. Оконце – не оконце. Фонарь – не фонарь…

Душу Саши всё ещё наполняла вялая искусственная апатия. Преодолевая её, он повертел головой вправо и влево. Рядом обнаружился неподвижный и не издающий никаких звуков Авель. Саша приподнялся. Помнится, вчера дыхание Авеля показалось ему слишком шумным, как у астматика. Однако сейчас он не издавал никаких звуков.

– Авель!

Саша потряс Авеля за плечо – никакой реакции. Саша ещё раз окликнул Авеля. В ответ тишина. Саша заглянул Авелю в лицо, в его широко распахнутые неподвижные глаза. В ответ плевок, матюги, болезненный пинок в бок. Саша грязно выругался, а потом несколько минут сидел ошарашенный. Как же так, он смог произнести эти давно забытые слова?

Саша, конечно, не святой, и бранные слова ему известны. И не только русский мат. Изучение любого языка он начинал именно с тех слов, которые в приличном обществе произносить нежелательно. Однако нынче они с Авелем не в приличном и не в обществе. Если, конечно, не принимать в расчёт лучезарно улыбающегося Иеронима. Очень смуглый, он почти незаметен в полумраке подземелья. Только блистают белки его глаз и улыбка. Ах, эта улыбка словно плавает в воздухе сама по себе, отдельно от его лица. Саша усмехнулся, подумав, что, видимо, именно так выглядит улыбка Чеширского кота.

Саша ещё раз оглядел нависающие железобетонные стены. Он поднялся, попытался распрямиться и упёрся маковкой в пыльный потолок. Зато крошечное оконце, расположенное под самым потолком, оказалось ровно на уровне его глаз. Через него он смог увидеть пыльную мостовую и шаркающие по ней чьи-то чумазые, обутые в резиновые шлёпанцы, ноги. Много ног. Поднимающие пыль, куда-то спешащие ноги. Мужские ноги, потому что женщины-мусульманки лодыжек не обнажают. Некоторое время Саша наблюдал это мельтешение как зачарованный. Через несколько минут, вдоволь надышавшись мелкодисперсной пылью Палестины, он отвалил от окна.

– Не волнуйся, – проговорил Иероним. – Нас просто похитили. За нас попросят выкуп. Всё просто: вернут родным за деньги.

Саша с сомнением уставился на Иеронима. Пропылённая, несвежая, запятнанная красками одежда. Ноги в точно таких же шлёпанцах, которые он только что видел за окном. Волосы посерели от пыли. Поза… Саша – молодой ещё человек, но чтобы так скрестить ноги… Для этого нужна генетическая предрасположенность, особое строение тела, воспитание, наконец.

– И вас выкупят? – поинтересовался Саша.

– И нас, – кивнул Иероним.

Что ж, может статься, он и не врёт. Это просто какая-то непонятная русскому местная логика. Мать будет их искать. Она найдёт концы. Она не пожалеет денег, а он, Саша, сейчас не должен паниковать. Пусть Насти и детей нет сейчас рядом. Их нет, потому что это тюрьма, а в тюрьме, как известно, не бывает семейных камер. Его дети в подвале, в тюрьме. Дочь, наверное, плачет, а Тишка напуган до полусмерти и в ступоре. От таких мыслей Сашу ударил озноб. Слабость в ногах вынудила его облокотиться на стену. Стена оказалась тёплой, и он прижался к ней спиной, надеясь так победить озноб. Гнать панику! Думать о спасении. Он обязан освободиться сам и освободить близких, а для этого ему необходимо хладнокровие.

– Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен, справедлив, богобоязнен и удалялся от зла. И родились у него семь сыновей и три дочери. Имения у него было: семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц и весьма много прислуги; и был человек этот знаменитее всех сынов Востока. Сыновья его сходились, делая пиры каждый в своем доме в свой день, и посылали и приглашали трех сестер своих есть и пить с ними. Когда круг пиршественных дней совершался, Иов посылал за ними и освящал их, а вставая рано утром, возносил всесожжения по числу всех их и одного тельца за грех о душах их. Ибо говорил Иов: может быть, сыновья мои согрешили и похулили Бога в сердце своем. Так делал Иов во все такие дни…[12]

Звуки долетали до Саши как будто издалека, будто где-то через две стены бубнила радиоточка. Да, Саша помнил радиоточку в хрущёвке бабушки. Там белая пластиковая вечно бубнящая своё бу-бу-бу коробочка просуществовала аж до 1999 года, и Саша хорошо её запомнил.

Как бы то ни было, но воспоминания о бабушкиной квартире и непрекращающееся бубнение помогли ему совладать с собой. Главное – не думать о семье. О бабушке – можно. О скором и чудесном освобождении – можно. О странном старике Иове – герое ветхозаветных притч – можно…

– …и был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана. И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее. И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; но простри руку Твою и коснись всего, что у него, – благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в руке твоей; только на него не простирай руки твоей. И отошел сатана от лица Господня…

Саша ещё раз огляделся – небольшая с цементным полом и стенами комната. По углам три дощатых лежака. В четвёртом углу вонючее погнутое ведро. Что ж, теперь он знает, как пахнет и как выглядит параша. Единственным источником света в этом помещении является упомянутое оконце. Наступит ночь, и они окажутся в полной темноте, но пока он различает в дальнем углу ослепительную улыбку Иеронима. Чему этот чудак так рад? И где, спрашивается, его распрекрасная дочь? Ведь это о ней, кажется, всю дорогу грезил несчастный рэпер. Бедняга! Вон он лежит в углу сам не свой. Ясное дело, его похитили за выкуп и так запросто ему не отвертеться. Зато Саша и Иероним в лучшем положении. С них взять нечего, и поэтому их скоро отпустят. К тому же оба они не евреи, а христиане, а против христиан палестинцы, как известно, ничего не имеют. Иероним к тому же ливанец. А ливанцы, как известно, союзники ХАМАС. Вот только непонятно, куда же подевалась прекрасная Мириам? Ах, наверное, она там же, где Настя и дети.

Мысль о семье стегнула тяжёлым кнутом меж лопаток. Бедный Саша аж просел. Из глаз брызнули слёзы. Он прикрыл лицо руками. Не дай Бог Авель или Иероним заметят. Тогда стыда не оберёшься. Его ещё немного мутило после качки и вчерашнего «питательного» зелья, но поговорить всё же хотелось, и Саша перебрался поближе к Авелю.

Тот лежал в своём углу, лицом к стене, обхватив себя руками, дышал ровно, рассматривал широко открытыми глазами узоры трещин на стенной штукатурке. Саша чуть-чуть, опасаясь плевка или пинка, всё же тронул его за плечо. Авель не шелохнулся.

– Что ты, Авель? Поговори со мной. Мне беспокойно…

Авель молчал. Саша ещё раз прикоснулся к его плечу. Деликатно, по-дружески прикоснулся. Авель дёрнулся, как от удара электрическим током.

– Прости. Больше не буду трогать… – пробормотал Саша. – Просто поговори со мной. Мне неспокойно. Я же говорил с тобой о Мириам…

– Говорить с тобой? Я не твоя мамаша… и не твоя жена…

Слово «жена» ожгло, как кислота. Саша всхлипнул.

– Успокойся… Ложись поспи… – бросил Авель.

– Спать? Как я могу спать, когда я не знаю, где мои дети?.. – простонал Саша.

– Забей на детей…

– Что ты сказал мне?! Забить на детей, так ты выразился?

Вот сейчас Саша развернёт Авеля лицом к себе и даст по морде кулаком, а потом ещё раз кулаком по кадыку, чтобы Авель знал: Саша любит своих детей и «забить на них» никак не может. Саша стиснул кулаки, припоминая, когда в последний раз дрался.

– Господь мой Саваоф! Помилуй меня!!!

Саша обернулся. В полумраке подвала ослепительно сверкали белки глаз и зубы молящего Иеронима. Он их так забавно скалил… Опять смеётся? Саша присмотрелся. Действительно, выражение лица его товарища по несчастью совсем не наводило на мысли о молитвенном умиротворении.

– Я хочу есть, – внезапно для себя самого произнёс Саша. – Я хочу пить, – добавил он, немного поразмыслив.

Иероним отозвался с охотою:

– Голод и жажда есть естественные потребности человеческого тела. Если ты голоден, значит жив.

Саша огляделся в поисках двери. Разумеется, она нашлась и конечно же оказалась заперта. Прочная дверь тонкого металла звонко вибрировала под его ударами. Казалось, ударь чуть посильнее, и металл прогнётся. Ударь ещё разок и… От ударов упругих подошв малоношеной мягкой обуви звук получался недостаточно громким, металл не поддавался. Тогда Саша снова устремился к Авелю, ноги которого были обуты в тяжёлые берцы.

– Помоги! Вместе мы вынесем эту дверь!

– Нет!!!

– Он прав, – поддержал Авеля Иероним. – Не стоит бунтовать.

– Бунтовать?! Я требую самого необходимого, а именно пищи и воды. Свежего воздуха и неба над головой!

В ответ на его слова металлическая дверь со скрипом распахнулась.

– Господь услышал его, – пробормотал Иероним и быстро перекрестился.

Авель обернулся и тоже уставился на вошедшего.

А вооружённый до зубов человек смотрел на Сашу с каким-то странным выражением. Пожалуй, именно так смотрит какой-нибудь обжора, завсегдатай дорогих ресторанов на заплесневелый сухарь. Саша произнёс длинную проникновенную речь, в которой, как ему показалось, красочно описал их с Авелем страдания, такие как жажда, голод, боль от полученных травм, шум в голове и тошнота от контузии и от долгого, как ему показалось, путешествия по морю, ужас в душе от разлуки с близкими.

Об Иерониме Саша не просил, потому что даже и не в глубине души, а просто так не считал его равным себе. Кто такой, по сути, Иероним? Странный смуглый чувак, который называет себя православным христианином и навязчиво цитирует Ветхий Завет, который знает наизусть. В понимании же Саши православный – это человек с однозначно белой кожей и русой бородой, со славянскими чертами лица. При чём тут какой-то ливанец бог знает какой национальности?

Уговаривая своего тюремщика, Саша произносил слово «вода» на всех известных ему языках, в том числе на английском, немецком, русском, иврите и идиш. Он ругался матом, становился на колени, стучал кулаком по цементному полу и даже всплакнул. При этом, во время всей Сашиной речи, лицо его собеседника сохраняло первозданно-плотоядно-брезгливое выражение.

– Ты никто, – проговорил незнакомец, когда голос Саши утих. – У нас сотни трупов и тысячи раненых. Ты никто до тех пор, пока кто-нибудь не предложит за тебя выкуп.

Он говорил на арабском, совершенно не заботясь о том, понимает ли его собеседник, ведь Саша излагал ему свои просьбы и чаяния на иных языках. А потом незнакомец снял с плеча автомат, и Саша подумал: вот прямо сейчас незнакомец ударит его в лицо прикладом так, что треснут кости, или откроет пальбу, и всех их убьют рикошетящие пули. Однако, ничего такого не случилось, потому что вмешался Авель. Он заговорил на арабском, но из контекста Саша понял, что арабская речь незнакомца была так же понятна Авелю, как ему самому.

– Просто принеси нам хлеба, воды и покурить. И чтоб без наркоты. Понял? Нам нужен ясный ум. Взамен обещаем не бунтовать, а если нужна помощь вашим раненым – мы готовы помочь. Сбежать мы всё равно не сможем – ЦАХАЛ перекрыл все входы и выходы. Так ведь? А держать нас без толку в этом подвале тоже нет резона.

– Этот человек ливанец, – незнакомец указал дулом автомата в сторону Иеронима. – Он христианин. Так же, как вы. Христиане – наши враги. Так же, как ЦАХАЛ.

– Ливан ненавидит Израиль не меньше вашего, – парировал Авель. – А его дочь, Мириам, она из ваших. Боец.

– Мириам не родная ему дочь!

Взгляды незнакомца и Иеронима столкнулись. Некоторое время они соревновались в свирепости, и Иероним победил. Незнакомец пробурчал нечто неразборчивое в динамик своего мобильника, и через короткое время к ним в темницу явились пластиковые бутылки с водой, упакованные фабричным способом, твёрдые рассыпчатые лепёшки и пачка «Мальборо».

Они ели и пили в молчании, и еда показалась им на удивление вкусной, а вода – свежей. Курили с упоением. Авель с отсутствующим видом следил, как вентиляционное отверстие под потолком затягивает в себя дымное облачко. Глаза пустые. Подбородок твёрдый. Вместо живописных дрэдов на голове неаккуратные патлы. Там, где недавно блистал бриллиант, запеклась кровь. Но налитые плечи не опущены. Ноги и руки, как у Геркулеса. Тот, кто его так обкорнал, ровным счётом ничего не добился. Авель не подавлен, а всего лишь раздосадован и готов дать сдачи. О собственной внешности размышлять не хотелось. Привыкший к добротной одежде, чистоплотный Саша чувствовал себя оборванным и немытым бомжом.

Наевшись и отбросив в сторону исслюнявленный бычок, Авель снова повернулся к стене и, казалось, уснул. Тогда Саша обратил весь пыл своего нетерпения на Иеронима:

– Скажи, что мне делать!..

– Терпеть, а если потребуется, воевать и сражаться, как Иисус Навин, – спокойно отвечал Иероним.

– Как кто? – изумился Саша.

– Припомни Ветхий Завет.

– Ветхий Завет?! Да ты с ума сошёл что ли? Этот Иисус Навин не из еврейской ли истории персонаж?

Иероним улыбнулся.

– Хорошо хоть ты считаешь Ветхий Завет подлинной историей, а не враками.

– Ветхий Завет – еврейские истории, – горячился Саша. – При чём тут мы?

– Ты не любишь евреев? Как это пошло!

– Пошло? Нет, не пошло! Дело не в любви. Я бежал от войны.

И Саша снова заплакал.

– Ты – мужчина. Ты – глава семьи. Мужество и терпение – твой долг, – назидательно произнёс Иероним.

– Что ты несёшь?! Какой такой Ветхий Завет?! Посмотри, что творится вокруг! Я просил у них воды и пищи… Я разлучён с моей женой. Не знаю, живы ли мои дети…

Полагаясь на сострадательное терпение Иеронима, он мог бы говорить ещё час или два, но потолок над ними затрясся, словно кто-то со всего маху долбанул по полу первого этажа исполинским молотом. Из потолочных щелей побежали струйки цементной пыли. Воздух заполнился цементным смогом. Авель в своём углу закашлялся. Свет в крохотном оконце под потолком померк. Вдали что-то с грохотом осыпалось, и, наконец, наступила полная тишина. Лишь где-то вдалеке надсадно выли сирены воздушной тревоги. Вот она, война!

Саша затаился, накрыв голову полами рубахи, а Иероним извлёк из-под себя потрёпанную Библию.

– Библия… – пробормотал Саша.

– От войны не убежать тому, кто тащит её на своих плечах, – проговорил из своего угла Авель.

– И кто же её тащит? – вяло поинтересовался Саша.

– Кто-кто… русские! Мы с тобой тащим… Или ты еврей?

Саша поморщился. Он ждал нового удара. В пыльной темноте сидеть совсем страшно. Вой сирены раздражает. Очень раздражает! Сосущий страх вызывает тошноту.

– И был день, когда сыновья его и дочери его ели и вино пили в доме первородного брата своего. И вот, приходит вестник к Иову и говорит: волы орали, и ослицы паслись подле них, как напали Савеяне и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: огонь Божий упал с неба и опалил овец и отроков и пожрал их; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: халдеи расположились тремя отрядами и бросились на верблюдов и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе…

Новый удар молота потряс подвал. Всё пространство заполнилось невыносимо вонючим газом. Казалось, один вдох такой дряни – и ты мертвец. До этого они несколько минут сидели в темноте, но всё же темнота была не столь полной, зато теперь Саша не видел буквально ни зги. Тишина сменилась непрекращающимся тектоническим скрежетом. Теперь Саша никак не ощущал присутствия своих товарищей по несчастью. К страху присоединилось ощущение полного, вселяющего панику одиночества. Кажется, он вопил и звал маму, и не стыдился своей слабости, потому что никто кроме Бога не смог бы расслышать его стенаний.

* * *

Его привели в чувство увесистые удары по лицу.

– Приди в себя. Паника в такой ситуации – не лучший попутчик, – проговорил кто-то.

– В какой «такой»?.. Что за ситуация?..

– Нас завалило, дурачок. Тупо, банально завалило.

– Что… как…

Саша попытался подняться, но ударился головой о что-то неимоверно твёрдое и осел. Болезненный озноб вернулся. Его трясло.

– Мы заживо похоронены – вот что, – проговорил насмешливый голос.

– И что? Что теперь делать?.. – растерянно проговорил Саша.

– Выбираться. Надо как-то выбираться. Возьми себя в руки. Ты – русский мужик. У тебя жена, дети. Ты за них отвечаешь. Ты обязан выбраться.

Саша замер, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Он осторожно шарил вокруг себя руками, он двигал ногами, пытаясь хоть как-то сориентироваться. Минуты текли. Сколько их ушло? Саша не мог ответить. Время и пространство утратило для него направление и размерность. Откуда-то, как ему казалось, издалека, доносилось монотонное бормотание Иеронима:

– …еще этот говорил, приходит другой и сказывает: сыновья твои и дочери твои ели и вино пили в доме первородного брата своего; и вот, большой ветер пришел от пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе. Тогда Иов встал и разодрал верхнюю одежду свою, остриг голову свою и пал на землю и поклонился и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно! Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге.

– Если он читает по Библии, то как-то различает буквы. Значит, там, где он, светло! – пробормотал Саша.

– Он знает книгу Иова наизусть. И Екклесиаста. И бог знает что ещё…

– Авель?

– Я…

– Что ты делаешь?

– Ищу выход. Похоже, здание над нашим подвалом сложилось…

– Мы погребены?..

– Не факт. Кажется, я вижу свет.

Саша вскинулся. Хотел кинуться на этот слегка насмешливый, дарующий надежду голос, но грубый матерный окрик остановил его.

– Сиди тихо! Слышишь голоса?

– Нет…

– Иероним, заткнись!

Некоторое время Саша прислушивался к наступившей тишине. Действительно, откуда-то слева доносился не то стон, не то тихий плач. Кажется, протяжно, тонко, с надрывом стенало какое-то измученное животное. Протяжный звук прерывался частым речитативом, а потом снова стенание. Звук казался тихим, приглушённым, словно Сашу и его источник разделяло несколько глухих стен. Где-то неподалёку завозился Иероним. Или то Авель снова ищет выход из подвала? Потом Саша услышал какой-то треск.

– Вот русский богатырь, – проговорил Иероним отчётливо.

Он говорил ещё что-то, но Саша мог разобрать только «бу-бу-бу», потому что голосу Иеронима аккомпанировал непрерывный скрежет, словно в их подвал пыталось прорваться какое-то упрямое и рассерженное животное.

И Саша вдруг прозрел. Сначала был только серый цвет: серые лица с яркими белками глаз и алыми губами, серая одежда, серые, похожие на земляных червей постоянно шевелящиеся пальцы, а потом через какую-то невидимую пока щель в их каменный гроб прорвался солнечный луч. Расщеплённый на семицветный спектр, он яркими полосами упал на пыльную серую стену. Саша увидел силуэт плечистого Авеля, который по-собачьи яростно разгребал руками какие-то камни.

– Ну что, Роня, пролезешь ли ты в эту щель? – насмешливо спросил Авель.

– Я-то пролезу. А вот ты как? Плечи-то пройдут? – был ответ.

– Чтобы плечи прошли, надо ещё поднатужиться. Помоги-ка мне… Раз-два-три…

Саша услышал металлический скрежет и тяжёлое с присвистом дыхание своих сокамерников. Света стало больше. Из серой мглы проступили стены помещения. Саша заозирался. Чудное дело! Углы их подвала перестали быть прямыми, а окошко вовсе исчезло, потому что на него надвинулась какая-то железобетонная балка.

– Тяжело идёт. Давай ещё…

– Минуту. Дай отдышаться. Я не так молод, как ты…

– Ломик бы сейчас очень пригодился…

– Сашка, где ты? Обосрался от страха? Давай сюда. Нам надо выбираться пока не поздно.

Это ему? Авель, совсем недавно не удостаивавший его даже плевка, теперь фамильярно называет его «Сашкой» и зовёт на подмогу. Саша перелез через небольшую гору материализовавшегося откуда-то щебня. Луч света ударил в его лицо, и он различил неясное мельтешение фигур. Авель и Иероним двигались ритмично, в такт друг другу, словно танцевали какой-то энергичный танец.

– Хватайся с этого конца, – скомандовал Авель. – Поторопись! Что ты там ползаешь, как…

И Саша ухватился за край металлической двери, совсем недавно запиравшей вход в их камеру. От удара стены их узилища повело, дверной проём перекосился, деформировав дверь, за которой уже был виден узкий лаз. Нагромождение железобетонных плит чудесным образом оставило неширокий, выходивший на залитую солнцем улицу, просвет.

– Надо торопиться, – прохрипел Авель, продолжая раскачивать дверь. – Ещё один удар или малейшее сотрясение, плиты сместятся, лаз закроется, и мы в ловушке, погребены. Нас не будут искать. У этих бандитов других дел полно. ЦАХАЛ задал им жару!

– Нельзя огульно называть весь народ бандитами, – отозвался Иероним.

– Можно, – огрызнулся Авель. – Если нельзя, но очень хочется, то всё можно. Евреи такие же бандиты, как палестинцы. Мы оказались между двух огней. Спасаться придётся самим или… Ну что? Отдохнули и хватит? Ну-ка, взялись. Ну-ка, дружно.

И они снова принялись раскачивать покорёженную дверь. Усилия их не были напрасными, и скоро жилистый Иероним изловчился просочиться в образовавшуюся щель. Он ободрал в кровь грудь и спину, он смог бы выбраться на улицу, но не полез дальше, а продолжал помогать Саше и Авелю, толкая дверь с другой стороны.

– И-и-и-раз, и-и-и-два, и-и-и… Давай, Сашка! Ты пролезешь.

Снаружи Иероним тянул Сашу за шиворот. Авель толкал и лез сзади.

Они ползли на карачках и по-пластунски, обдирая колени, ладони, спины, животы. Тут уж Авель оказался первым. Его широкоплечая фигура застила дневной свет. Саша время от времени ударялся головой о подошвы его тяжёлых ботинок. Иногда Авель останавливался, и Сашу накрывала паника.

– Ну что там, Авель? Что?! – вопил он.

Саше не терпелось вырваться из каменного плена, но Авель, похоже, застрял. Сзади тяжело дышал Иероним. Снаружи и как бы издалека слышались голоса. Кто-то истерически рыдал, прерывая вой и плач многословным речитативом – неизвестная женщина оплакивала своего ребёнка. Где-то тоненько и жалобно пищал ребёнок. Воспоминания о собственных детях генерировали новый приступ паники, и Саша со всей силы толкнул Авеля. Тот выругался и больно пнул его пяткой.

– Тихо! Ша! Дай осмотреться! А то сейчас мы вылезем такие счастливые, а кто-нибудь даст по нам очередь из автомата…

В ответ на его слова где-то завыла тревожная сирена. Женщина тут же перестала рыдать. Голоса загомонили, удаляясь.

– Ну вот видишь, я был прав. Сейчас опять начнётся, – проговорил Авель и энергично полез наружу.

Он демонстрировал невероятную ловкость, огромной змеёй извиваясь в нагромождении железобетонных обломков, некоторые из которых опасно раскачиваясь. Ужас гнал Сашу следом за ним. Он не чувствовал боли. Больше всего он боялся, что какой-нибудь из обломков сместится и придавит их.

– Господь карает, но Господь и спасает, – бормотал Иероним. – Если Он попустит, то выберемся.

* * *

Улицы как таковой не существовало. Под палящим солнцем юго-восточного средиземноморья громоздились пыльные железобетонные горы – поле серых руин. Лишь на горизонте виднелось несколько относительно целых домов. Оконные проёмы зияли чернотой. Битое стекло, щебень и пыль хрустели у них под ногами. Вокруг валялись головы манекенов и какие-то разноцветные тряпки. Наверное, где-то неподалёку находилась лавка, в которой продавали хиджабы. В глотке саднило. Резкий, пронзительно неприятный запах вышибал из глаз слёзы.

Авель с непонятным остервенением пнул одну из голов.

– Семьдесят лет культивировали тему холокоста, добивались жалости, привилегий – и сами же всё похерили.

Авель произнёс длинную тираду в стиле золотого века русской литературы, и Саше показалось, что он цитирует по памяти фрагмент из «Братьев Карамазовых».

Саша смотрел на него с недоумением. Авель ярился:

– Что смотришь? Не знаешь, что такое холокост?

– Знаю, – неуверенно отозвался Саша, всё ещё не понимавшей ярости своего товарища. – Многие евреи во время Второй мировой войны были уничтожены, но мне кажется, что русских погибло больше…

– И китайцев погибло больше, – злобно глядя на него, проговорил Авель. – Но ни с кем так не носились, как с евреями. Подняли на щит…

– Что?

– Выражение такое: поднять тему на щит. Не слышал? Да ты на кого учился?

– Бакалавриат по филологии в вышке. Потом усовершенствовался в…

– Понятно. Гуманитарий новорусского розлива. То есть лох, проживающий бабки родителей. Снежинка! – Авель грозно и витиевато выругался. – Усовершенствовался он!..

– Я занимался и боксом, – проговорил Саша, крепко беря Авеля за локоть. – Имею юношеский разряд.

Возможно, дело дошло бы и до обмена ударами, но меж ними втиснулся Иероним. Только сейчас, когда паника отпустила, Саша заметил в его руках запылённую Библию. Откуда взялась эта книга? Иероним подобрал её на руинах?

– Они не отняли у тебя Библию? У меня отобрали всё: телефон, карту, наличные шекели – всё! – проговорил Саша.

– Отнять у меня Библию – это всё равно, что отнять ногу или руку и даже более того. Вот послушай. Я почитаю тебе…

– Не сейчас! – Авель довольно грубо оттолкнул старика и направился к ближайшим руинам. – Я хочу понять, как далеко мы от КПП Рафах, – пробормотал он.

Саша отозвался незамедлительно:

– Если мы в Газе, то её территория по площади не превышает какой-нибудь Красноярск. До КПП Рафах с любой точки можно добраться за пару часов или быстрее. По сути, это узкая полоска берега. Нас притащили сюда по морю, а это значит, что и улизнуть можно по морю…

Авель обернулся. В его взгляде мелькнул интерес.

– Я к тому, что нам надо выйти на пляж и далее двигаться… – пробормотал Саша.

– На пляж?

Авель усмехнулся и зашагал по битому стеклу куда-то в сторону.

– Только я не могу уйти из Газы, потому что Настя и дети… – бормотал Саша, пытаясь нагнать его. – Может быть, они всё-таки где-то здесь…

Иероним, тяжело ступая своими огромными ногами, следовал за ним.

Оказавшись под открытым небом, Саша почувствовал себя так, будто пробыл в подвале не менее недели, а не чуть более суток. Небо казалось слишком далёким, улица – пугающе широкой. Пространство налилось свинцом, готовое обрушиться на его голову. Огромное поле руин пугало его. Хотелось найти какое-нибудь укрытие, затаиться. В идеале подошла бы перевёрнутая чугунная ванна. Саша с тоской вспомнил холодную Москву, чугунную ванну с пожелтевшей эмалью, мать, бабушкину коммуналку в Замоскворечье…

– Не кисни, Александр. Прорвёмся. Русские…

В ноздри Авеля тоже лезла цементная пыль, и он закашлялся, не закончив фразы. Действительно, пахло так гадко, что каждый вдох давался с трудом, и всё же дыхание моря чувствовалось. Огромная масса горько-солёной воды шевелилась где-то неподалёку. Морской ветерок разгонял миазмы. Шум прибоя вторил глухому вою тревожной сирены.

* * *

Минуло пять, десять, двадцать минут. Авель прокладывал сложный маршрут в лабиринте руин. Саша механически переставлял ноги, следуя за спиной Иеронима. Тревожная сирена утихла. Впереди замаячили какие-то серые крикливые и суетливые фигуры. Сбившись в небольшую толпу, мешая друг другу, они разгребали кучу железобетонного хлама. Авель кинулся к ним. Саша и Иероним последовали его примеру. Их участие в общем деле восприняли скорее равнодушно, чем дружелюбно. Когда Саша дал понять, что хочет пить, ему без оговора протянули пластиковую поллитровку воды. Вода оказалась невкусной, из опреснителя. Саша, отпив несколько глотков, протянул остатки Иерониму.

А потом была долгая и тяжёлая работа. Все одинаково серые от цементной пыли, они голыми руками растаскивали гору бетонного мусора. Время от времени старший требовал тишины, и всё замирало, все слушали звуки, доносившиеся из-под руин. Что они рассчитывали услышать? Зов о помощи? Рыдание страдающего человека? Даже если б им удалось что-либо услышать, способны ли они подать реальную действенную помощь погребённому в руинах мученику? Ещё полчаса тому назад Саша и сам находился в таком положении. Авель сказал: «Надеяться можно только на себя». Авель теперь старший. Он командир.

Тупо следуя в общем ряду, Саша не думал о целесообразности собственных поступков, о милосердии по отношению к заваленным людям. Он просто повторял действия Авеля, на здравомыслие и опытность которого безоговорочно полагался. Саша уверовал, что именно через эту тяжёлую работу пролегает путь к их спасению. К тому же он и сам считал, что разбор завалов в сложившейся ситуации – это самое правильное дело. Мама всегда говорила: надо действовать. Только живая деятельность открывает новые возможности. Мама! Ах, она, наверное, уже обнаружила их исчезновение и сходит с ума сейчас. Он помнит номер её мобильного наизусть. Он должен позвонить!

– Нет ли у кого телефона? Мне нужно срочно позвонить… – проговорил Саша.

Но вокруг него люди переговаривались только на арабском. Их серые лица ничего не выражали. Никто не обратил на его реплику внимания. Лишь одно из серых лиц уставилось на него с каким-то особенным вниманием. Авель! Он в компании нескольких таких же серых фигур рылся в куче мусора неподалёку.

– Работай. С мамой поговоришь потом… – проговорил он почему-то на арабском языке.

И сразу снайперски точный широкий прыжок, неприятный хруст битого стекла под тяжёлыми подошвами, и вот Авель уже рядом. На сером лице хищно алеет смеющийся рот. Грязная в ссадинах рука хватает Сашу за шиворот. Авель жарко шепчет в ухо уже по-русски:

– И не болтай по-русски, полиглот. Спалишь нас всех! Мамочка потом. Сейчас работай! Понял?!

И Саша принялся за дело. Израненные руки ныли. Уставшие от многочасового напряжения суставы отзывались на каждое движение резкой болью. Цементная пыль скрипела на зубах. Саша постоянно испытывал жажду, требовал воды, и чьи-то отзывчивые руки совали ему пластик с опреснённой водой. А ведь когда-то в кафе и супермаркетах он употреблял воду только из стеклянной тары, требовал для себя и для семьи определённые бренды, разлитые в стекло. Не имея привычки долго выносить физический дискомфорт, Саша страдал ужасно. Однако, по странному стечению обстоятельств, физическая боль, постоянная жажда и смертельная усталость застили и ужас от потери семьи, и отчаяние относительно безысходности его личной жизненной ситуации.

Так продолжалось до тех пор, пока он не наступил на что-то мягкое.

– Ах! Что это?! – воскликнул Саша опять по-русски.

Авель тут же подскочил к нему, по-собачьи порылся в обломках, отгрёб в сторону бетонное крошево и извлёк из него нечто длинное и увесистое. Этот непонятный предмет Авель, не разглядывая, сунул в какую-то дыру, образованную хаотично наваленными бетонными обломками. Через минуту им на помощь набежали несколько серых фигур. Вокруг безжизненно торчащей из руины руки завертелась суета.

– Это Ибрагима рука…

– Да не болтай ты! Это женская рука.

– Это мужская рука, но это не Ибрагим.

– Это мертвец. От него ни вреда, ни пользы… А нам следовало бы перекусить…

– Как ты будешь есть, если под нашим домом ещё остались мой брат и его жена?.. Они, может быть, живы!..

– Твой брат – бандит. Он был в той банде, что громила кибуц Беэри. Седьмого и восьмого октября его не было дома, а девятого он вернулся, победно размахивая флагом. Полны карманы шекелей. Кого-то ограбил – это точно.

Ответом на столь дерзкие слова стала увесистая оплеуха. Серое окрасилось красным. Покрытый цементной пылью человек заплакал, и щёки его сделались полосатыми от слёз. Кто-то вступился за обиженного. Серые фигуры замахали руками. Затрещала разрываемая одежда. Небольшую толпу поглотило облако серой пыли. Все и думать забыли о торчащей из-под завала руке. Все, да только не Авель. Этот продолжал рыться в бетонном хламе, откладывая на руки Иерониму найденные предметы. Они быстро и деловито переговаривались, но Саша, нетвёрдо знавший идиш, плохо понимал их. Тем временем снова заныла сирена. Оглушающий тягучий звук вызывал ломоту в зубах. Саша зорко следил за Авелем, который, как ему показалось, уже полностью экипировался.

– Вот! Это тебе! – и он бросил в Сашу какой-то длинный и увесистый предмет.

Саша поймал. Через запылённый брезентовый чехол ощущалась твёрдость металла.

– Нынче утром евреи ударили по бандитской хазе. Под этим завалом много боевиков и много оружия, – проговорил Авель. – Теперь надо быстро смыться.

Сказав так, Авель с сомнением уставился на Сашу.

– Я с тобой? – осторожно поинтересовался тот.

– Тебя возьму с собой только в том случае, если обещаешь подчиняться, как в армии. Служил в армии?

Саша отчаянно замотал головой. Какая там армия! Жить в казарме? Ни за что! На то он и Сидоров, чтобы заниматься лингвистикой. Ну, ещё немного философией. Авель слышал о Славое Жижеке[13]? Так вот, Саша Сидоров последователь и почитатель Славоя Жижека и…

Тем временем Авель извлекал из груды цементных обломков какие-то гремучие железные ящики, стряхивал с них цементную пыль. «5,45 гсПС 1080 шт» – прочёл растерянный Саша родные русские буквы. Авель же продолжал копаться в смердящем мусоре с энтузиазмом оголодавшей дворняги. Наконец, он выгреб откуда-то пыльные тряпки, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении рюкзаками. Пять рюкзаков он нагрузил цинками с патронами. Два из пяти достались на долю Саши, отчего тот сразу сделался похож на черепашку-ниндзя из мультика. Два рюкзака Авель навесил на себя. Пятый передал Иерониму.

– На абстрактные темы будем трепаться потом, – проговорил Авель, хватая Сашу за плечо.

На руинах между тем назревала нешуточная драка. Серые человечки хватали друг друга за грудки. Кто-то уже валялся на щебёнке. Серый цвет руин всё обильней окрашивался рубиновыми оттенками свежей крови. Люди разевали алые рты под аккомпанемент воздушной тревоги. Наконец, земля под ними дрогнула. С полуразрушенного дома неподалёку сорвалась бетонная плита. Она приземлилась почти бесшумно, подняв в воздух высокое облако пыли. Уши заложило. Вдали, над кровлями пока ещё целых домов, вырастало огромное пыльное облако.

– Бежим!

Команда Авеля просочилась через ватную глухоту, но ноги не подчинились Сашиной воле. Проросли к земле его ноги, а тело, сделавшись вдруг свинцово тяжёлым, потянулось к низу.

Иероним успел подхватить его и поволок в тот момент, когда чуть левее первого облака выросло второе. Авель тем временем уже бежал по направлению ко взрывам.

– Постой… постой… – бормотал Саша. – Не тащи меня. Мои ноги…

– Ты не ранен и можешь идти, – Иероним крепко удерживал его под мышками, не давая упасть. – Это паника. Бывает…

– Может быть, мы уже мертвы и это ад?..

Иероним подтолкнул Сашу вперёд, и тот вынужденно сделал несколько шагов. С каждым шагом ему хотелось прилечь, но Иероним снова и снова толкал его, пинками и тычками заставляя перемещаться.

А вокруг них под вой тревожной сирены спиралями закручивался хаос. Во всех направлениях бежали вопящие люди. Под ноги им бросались перепуганные дети. Саше несколько раз казалось, будто он видит своего сына Тишу. В такие моменты он застывал монументом, переставая реагировать на пинки и тычки Иеронима.

Авель несколько раз оборачивался на бегу. Рот его широко открывался, мускулы лица напрягались. Он беззвучно вопил, но вопль его не мог преодолеть ватную преграду глухоты, отделявшую Сашу от ада, творящегося вокруг. Один только раз, в минуту странного затишья, когда крики человеческого ужаса, грохот недальних взрывов и вой сирены на минуту прекратились, через ватную полость прорвался голос Иеронима:

– Богобоязненность твоя не должна ли быть твоею надеждою, и непорочность путей твоих – упованием твоим? Вспомни же, погибал ли кто невинный, и где праведные бывали искореняемы? Как я видал, то оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его; от дуновения Божия погибают и от духа гнева Его исчезают. Рев льва и голос рыкающего умолкает, и зубы скимнов сокрушаются; могучий лев погибает без добычи, и дети львицы рассеиваются[14].

Авель возник перед Сашиным взором внезапно, словно из-под земли вырос. В тот же миг на голову Саши посыпались пощёчины и затрещины. Авель бил не щадя, и скоро Саша почувствовал на губах вкус крови. Тогда он заплакал:

– За что? Оставь меня!..

– Вот не подумал бы, что пожалею и стану спасать какого-то там кацапа!..

Свою короткую реплику Авель закончил площадной бранью, где «жид» и «москаль» были самыми ласковыми из прозвищ. Свою тираду он завершил мощной оплеухой. У Саши перехватило дыхание.

– Если ты не пойдёшь следом за мной прямо сейчас, то я тебя просто убью! – Авель проорал в ухо Саши и показал ему кусок пыльной арматуры, которой собирался проткнуть Сашу в случае, если тот не станет повиноваться.

Саша, рыдая, поплёлся следом за Авелем. Замыкал шествие счастливый Иероним. Саша недоумевал: чему можно радоваться, когда вокруг царят хаос и смерть? Вот она, восточная загадочность. Кто же толковал Саше об этом?

– Я радуюсь, потому что вижу любовь, – внезапно произнёс Иероним.

Саша остолбенел. Наверно, от страха и тяжких испытаний у старика помутился разум.

– Я вовсе не старик, – проговорил Иероним. – Хоть Мириам мне и внучка, мне всего пятьдесят лет.

Саша в изумлении уставился на него.

– В пятьдесят лет у тебя уже взрослая внучка?

– Конечно! Родители женили меня в шестнадцать лет. Отец Мириам – мой первенец, а всего у меня девять детей и четырнадцать внуков. Ты удивлён? Не удивляйся. Младшее поколение не такое, как мы. Мириам двадцать один, но она и не помышляет о замужестве, в то время как её мать в таком возрасте уже имела двоих детей…

– Девять детей и четырнадцать внуков, – проговорил словно выросший из-под земли Авель, а ведь ещё минуту назад он бежал далеко впереди. – И все они бандиты…

– Не говори так. Ведь сам не без греха…

Авель усмехнулся.

– Да, я воевал ровно три месяца. Против русни. Февраль и март 2022-го – тяжелое время. Пот, кровь, грязь. Мы стояли под Харьковом, который русские так и не смогли взять. Я командовал отделением батальона «Кракен»…

Сказав так, Авель уставился на Сашу.

– Что ж. «Кракен» так «Кракен», – пробормотал Саша, прикрываясь рукой, словно опасался очередной пощёчины.

– Я убивал русских, – многозначительно добавил Авель.

Саша болезненно сглотнул. Мучительно хотелось пить. Пусть невкусной воды из опреснителя, лишь бы пить. А ещё лучше окунуться в море, утонуть в нём. Смерть – как спасение от забот…

– А может быть, ты еврей? – не унимался Авель. – Тогда посмотри вокруг. Вот дело рук твоих сородичей!..

Сашу снова спас Иероним.

– Кажется, я знаю, где мы можем найти Мириам… – проговорил он.

Авель и Саша разом обернулись к нему. Старик сжимал в ладони вибрирующий смартфон. Саша заметил на экране подрагивающий алый сигнал входящего вызова и лицо девушки, снятое крупным планом. Он запомнил эту смуглянку с ярким румянцем, выразительными губами и глазами. Такая не затеряется в толпе. Совсем недавно он видел её на пляже Ашдода. Настя и дети тогда были с ним.

– Телефон?! – воскликнул Авель. – Ах ты, карачун!.. Всё это время у тебя был телефон! Предатель!

– Мириам! – воскликнул Иероним, протягивая Авелю вибрирующий гаджет.

Они говорили всего полминуты. Несколько фраз на идиш. Саша понял только одну из них. «Оружие и боеприпасы на первое время у нас есть» – так сказал Авель, и Саша ещё раз пощупал брезентовый чехол у себя на плече, ещё раз ощутил смертельную твёрдость спрятанного под ним металла и внезапную тяжесть нагружавших его рюкзаков с боекомплектом.

– Она сказала, что всё объяснит при встрече, – проговорил Авель, серьёзно глядя на Сашу. – Она сказала, что это испытание, которое я должен пройти. Ещё про какую-то пэри, единорога и кольцо. Как думаешь, что это может означать?

– Восточная сказка. Её пересказал русский поэт Гумилёв. Единорогом и кольцом пэри испытывала своих избранников, и все они погибали…

– Фигня какая-то…

– Мои дети… Дай телефон. Мне надо почитать новости.

– Твоими детьми мы займёмся в первую очередь, – серьёзно заверил его Авель.

Часть вторая. Мир Газы

Глава шестая. Тишкино детство

Тиша помнил, как мир взорвался, как застыли глаза матери. В безумной суматохе, когда их хватали, тащили, везли, заталкивали в подвал, она смотрела в одну, не видимую никому кроме неё точку, которая скорее всего находилась внутри неё. Она бездействовала, и могла лишь прижимать к себе вопящего младенца – маленькую сестрёнку Тиши. Тиша намертво запомнил и мучительную жажду первых двух дней, и вкус протухшей, пахнущей цементом воды, в которую чьи-то предусмотрительные руки добавляли чёрные кристаллики. Тогда вода приобретала розоватый оттенок и ещё какой-то не слишком приятный металлический привкус. Помнил он мучительную хворь сестрёнки и страх в глазах их тюремщиков – свирепых, как дикие коты, и суетливых, как их жертвы – домовые мыши. Они лопотали о каких-то потерянных деньгах. А потом он понял, что жизнь его сестрёнки стоит невероятно дорого и они боятся потерять эти деньги. Так в их подвале оказался человек со смуглым лицом и очень чистыми руками, усталый и равнодушный ко всему – врач. Он объяснил Тише на ломаном русском языке важность мытья рук, а также его обязанность заботиться о больной матери и маленькой сестре.

– Ты уже большой, – сказал врач. – И ты мужчина. Мужчины нашего народа берут в руки оружие с восьми лет! Таким образом, тебе осталось всего два года, чтобы повзрослеть. Торопись!

– Но я принадлежу к другому народу! – возразил Тиша.

Ещё Тиша сказал врачу, что ему только шесть и росту в нём всего метр двадцать сантиметров, а весу 25 килограммов.

– Двадцать пять килограмм – это слишком легко. Сто двадцать сантиметров – это слишком коротко, – сказал врач. – Зато ты умный. И меру веса, и меру длинны уже знаешь.

Врач дал Тише таблетки для мамы и для сестры. От таблеток мама всё время спала, а у сестры прекратился понос. А ещё после ухода врача им стали давать нормальные воду и еду.

А потом Тиша узнал меру страха. Страх настиг его, как настигает беспечных пляжников волна цунами. Страх – это вой сирены, рёв моторов и грохот. Страх – это столбы пепла и пыли. Страх – это свист осколков и падающие с неба камни. Страх – это мечущиеся в ужасе люди, крики которых громче и пронзительнее воя сирен и свиста осколков. Страх – это сладковатый вкус крови во рту и расширенные зрачки матери, в которых отражаются сполохи огня и растерянное лицо Тиши.

Они пережили два или три обстрела, после каждого из которых всё глубже забивались под землю. Они ползали на карачках, обдирая колени, разгребая окровавленными пальцами щебень. Мать выбивалась из сил, ложилась на живот и плакала, уткнувшись лицом в пыль, а Тиша тащил за собой очень тяжёлую сестрёнку. В них проснулись звериные инстинкты, животное желание безопасного убежища, которое привело их глубоко под землю, в нору.

С Метином Хузурсузлуком им довелось познакомиться на второй день после того, как Тишу рисовал на пляже неизвестный, очень смуглый и босой художник, до болезни сестрёнки, до бомбёжек и обстрелов. Всё случилось в какой-то полутёмной комнате, окна в которой располагались под самым потолком.

* * *

Ах, эти разговоры по-русски или на любом другом, внятном человеку языке. Тихону Сидорову всё это было не надо. Зачем говорить, если каждый твой жест ловят, каждое желание предугадывают, и стоит только тебе заплакать, как сбегается куча народу, толкутся и кудахчут, и становится нечем дышать. По этим причинам мальчик Тиша Сидоров никогда не плакал и никогда ни с кем не разговаривал. Озабоченная мать таскала его по врачам. Толковали про дислексию и аутизм. Тишу считали больным, но ему это было только на руку. Потому что больного полагается жалеть. Больному списываются любые грешки. К тому же все взрослые, особенно отец, испытывали чувство вины, которое нравилось Тише даже больше, чем перезрелые бананы и малиновый маршмеллоу для барбекю. Чувство вины связано непосредственно с Тишиной немотой. Чувство вины – это рычаг, при помощи которого Тиша может управлять взрослыми. Редкие слёзы в эту же копилку. А артистический талант – как подспорье.

Когда их хватали, тащили и везли, Тиша не очень-то боялся, потому что мать всё время была рядом, а её состояния он первое время не замечал. На всякий случай Тиша плакал, не стыдясь, не скрывая слёз от окружающих, очень свирепых на вид взрослых, но не потому, что так уж хотелось плакать, а потому что в данной ситуации слёзы были его единственным оружием. Плача, он показывал всем, что оно у него есть. Плакал он потихоньку, ведь всё его существо обратилось в слух. Он слушал в оба уха и смотрел в оба глаза на вооружённых до зубов, огромных и ловких мужчин.

– Послушай, Метин, лучше держать обеих девчонок отдельно от матери. Так она будет меньше беситься.

– Обеих девочек, Шимон? Ты сказал обеих? Задери подол той, что постарше, и ты убедишься, что это мальчик.

– Задирать подол девочкам нехорошо, Метин. Это насилие.

– У вас в Европе трахают даже собак – и это не считается насилием. А в США и того хлеще. Слышал о Джеффри Эпштейне, Шимон?

– Джеффри Эпштейн умер в тюрьме, потому что насиловал детей. Мы же с тобой, Метин, просто хотим немного подзаработать. Ты позабыл, что я из Израиля, а не из Европы и, тем более, не из США. То есть местный, с Палестины.

– Палестина – не Израиль, Шимон. Местные называют эти места Сирией. Западной Сирией, восточной Сирией, какой угодно Сирией. Палестиной эти места называют европейские христиане, которые все сплошь приезжие. Да, их много, но это приезжие туристы с фотоаппаратами. Некоторые из них набожные, но это всё равно туристы. В то время как Израиль… – говоривший усмехнулся. Его смех, походивший больше на собачий лай, чем на выражение человеческой эмоции, очень не понравился Тише. – Израиль – это то, чего быть не должно…

Они немного помолчали. Тот, кого называли Шимоном, заскучал. Метин же, наоборот, ярился. Наконец, он не выдержал:

– Ты надеешься умереть не в тюрьме, а в каком-то другом месте, Шимон? После того как убил несколько сотен евреев, ты всё ещё надеешься на это?

– Я убивал вооружённых людей, которые, сложись обстоятельства иначе, убили бы меня. Это война, Метин. На войне как на войне.

– На войне в первую очередь гибнут именно дети, потому что они слабы, Шимон, и не могут держать в руках оружие. Я же не призываю тебя убивать этих детей и их мать, я просто прошу тебя задрать юбку старшему из детей. Тогда ты убедишься в том, что это мальчик.

Сказав так, Метин схватил Тишу за подол платьица, в которое тот был одет, и резко дёрнул. Мать громко закричала, забилась. Сестрёнка выскользнула из её рук на пол небольшого заблёванного фургона, в котором они в тот момент находились. Фургон остановился. На крики прибежали водитель и белокожий, рыжебородый пассажир водительской кабины. Метил несколько раз ударил мать по щекам и голове сжатым кулаком, потом он схватил сестрёнку и передал её в руки рыжебородого.

– Говорил я тебе держать их раздельно! – прорычал тот на иврите, который Тиша неплохо понимал.

А потом он куда-то унёс сестрёнку.

Дальнейшее Тиша помнил плохо. Он был слишком занят, помогая Шимону обтирать окровавленное лицо матери подолом своего порванного платья. Мать кричала и страшно билась. Она бодала своего мучителя в живот и ноги. Он звала сестру по имени. «Лиза! Лиза! Дочка!» – кричала она, пока её голос не охрип. При этом глаза её оставались пустыми. Они не выражали ни волнения, ни боли. От этого Тише казалось, что мать вовсе не волнуется о судьбе Лизы, а просто притворяется, чтобы ей дали банан или малиновый маршмеллоу.

На крики снова явился рыжебородый. Этот говорил по-английски, так что Тиша мало что понимал. Шимон называл его Дастином и просил вернуть истерящей женщине её ребёнка. Потом тот же Шимон принёс Тише какие-то плохо пахнущие обноски и тот надел их вместо рваного платья. Переодевание Тиши произошло уже в низкой комнате пыльного полуподвала – их первом пристанище. Там же их напоили солоноватой водой.

А потом случилась драка. В узкую щель между полотном двери и косяком Тиша мог видеть, как Дастин колотит Метина сначала кулаками по голове и груди, а потом ногами в живот. При этом Метин ревел и визжал, как огромный кобель бойцовой породы, но уже не по-английски, а на каком-то своём собачьем, пока непонятном Тише языке. При этом синие татуировки на его плечах и груди сделались красными.

Расправу прекратил обстрел. Пол и потолок вздрогнули. После страшного грохота наступила ватная пыльная тишина. Фигуры Метина и Дастина скрылись в пылевом облаке. Дверь, за которой прятался Тиша, бесшумно треснула. В разные стороны брызнули щепы. Тиша уцелел, но в его мать вонзилось несколько острых щеп. Тиша очень испугался, увидев на её руках алые пятна. Мать схватила Тишу и перепачкала его всего этим алым. А потом их обоих схватил Метин. Когда он тащил их, было очень страшно, но страх быстро прошёл, потому что в том подвале, где они вскоре оказались, прятались и другие женщины со своими детьми. Одна из них держала на руках сестру Тиши. Многие из детей плакали, но никто из взрослых не реагировал на их плач должным образом. Казалось, эти взрослые не испытывали перед своими детьми чувства вины. Они просто беспокоились о них: подносили к губам воду, которую делили между всеми поровну, прикрывали головки от сыпящихся с потолка мелких камешков.

Увидев свою дочь, мать перестала кричать. Вцепившись в неё, она замолчала навсегда. Глаза её остановились, и вскоре Тиша понял важное: его заботливая, постоянно испытывающая чувство вины, мама больше не способна заботиться ни о себе, ни о своих детях. Да и ему самому на чувство чьей-либо вины рассчитывать не стоит. И Метин, и Дастин, и все остальные ни в чём перед мальчиком Тишей не виноваты и ничего ему не должны.

* * *

Через некоторое время человек с бархатными глазами напоил их солоноватой водой, накормил рисом, мясом и какими-то продолговатыми твёрдыми приторно сладкими ягодами. Тиша попытался отказаться от ягод и мяса, но человек с бархатными глазами не принял его отказа.

– Ешь. Ты должен наесться впрок. Неизвестно когда ещё придётся нам поесть.

Он повторил эту фразу на нескольких языках, два из которых Тиша пока не понимал. Зато Тиша понимал главное: если он не поддастся уговорам сейчас, то завтра этот добрый на вид человек не будет испытывать чувства вины за то, что сам Тиша, его мать и сестра голодны. Поняв это, Тиша съел пару кусочков мяса впрок, остальное он умолил съесть мать, апеллируя, как обычно, к её чувству вины. Твёрдые ягоды, именуемые финиками, спрятал в карман своих грязных штанов.

В ту ночь ему приснился седобородый, темнокожий старик с запавшими, тёмными, как преисподняя, глазами. Назвавшись Голодом, он демонстрировал мальчишке страшные картины, уже виденные им когда-то мельком в разных книжках, которые порой читал отец, а также в интернете. Тиша раньше как-то поспешно пролистывал изображения измождённых от голода людей, избегая интересоваться подробностями и причинами их столь трагического положения не потому, что картинки эти казались ему слишком страшными. Скорее, они были для него абстрактными, неинтересными, в отличие от героев комиксов в стиле аниме и изображений учёных котиков, генерируемых различными нейросетями. Но старик из сновидения был страшен именно своей неотвратимостью. Страшные картины являлись перед Тишей одна за другой, и не получалось зажмурить глаза, не удавалось отвернуться, не хватало духу хоть как-то отвлечься от страшного зрелища.

Его выручила чужая женщина в синем платке. Она гладила его по лбу шершавой рукой, и оттого он проснулся. Проснулся, полный решимости создать, спрятать, сберечь небольшой запас пищи, который спасёт его самого и близких от ужасов из сновидения.

Мало-помалу Тише действительно удалось что-то отложить. Его упорство и изобретательность питались воспоминаниями о пережитом кошмаре. Старик, именуемый Голодом, являлся ему три ночи кряду. Едва оправившись от кошмара, Тиша выбирался из подвала на нехитрый промысел. Людям в синей форме, раздававшим гуманитарную помощь, приглянулись его беленькое лицо и светлые волосы.

– Мальчик, ты местный или… ты попал в плен? – спросил один из волонтёров по-английски.

Что ответить? Рассказать о матери и сестре, о пыльном подвале, который стерегут Метин, Дастин и Шимон? Тогда их, скорее всего, схватят и опять куда-нибудь потащат. Сестра будет плакать. Мать будет биться и, возможно, ещё больше себя поранит. При этом всё вокруг будет взрываться… Нет! Тиша такого не допустит.

Волонтёр тем временем отвлёкся на галдящих женщин в разноцветных платках, на протянутые руки, на пыльные руины, выставлявшие напоказ бедность, на ослепительно синее, угрожающее небо. У некоторых в толпе, окружавшей волонтёрский фургон, конечности или головы были покрыты окровавленными бинтами. Бедолаг из их подвала отправляли на промысел близкие, в расчёте на особую жалость и особое внимание к увечным. Тиша всё примечал и принимал информацию к сведению.

– Мальчик, возьми галеты. Возьми консервы… – к нему обращались почему-то на иврите. – Мальчик, ты откуда?

Его расспрашивали настойчиво. Смотрели пристально. Чья-то липкая рука опустилась ему на плечо. Тиша поднял голову. Шимон!

– Этот мальчик любит, чтобы разговаривали с ним или о нём, но не любит разговаривать сам, – проговорил его тюремщик. – У него есть маленькая сестра, – разведя большой и указательный пальцы, Шимон показал, какая Лиза маленькая.

Тише сунули в руки упаковку детского питания, но он не уходил. На этикетке надпись «Pippo». Такое он и сам очень любил. Послюнявишь палец, сунешь его в порошок, а потом облизать. Белые частички тают во рту. Смак! Тише вспомнился сладостный аромат сливочного мороженого, и он ощутил такой острый спазм голода, что едва не разрыдался.

Волонтёры тем временам переговаривались между собой, предполагая, что мальчик со светло-серыми глазами, возможно, всё-таки не местный. Вокруг них волновалась толпа. Отрывистые, бессвязные вопли можно было понять, как проклятия в адрес всего мира, попустившего израильтянам творить такое зло, и как мольбу о помощи. Одна из женщин заходилась в истерике: под обстрелами погибли трое её сыновей.

– Мы все умрём! – вопила она.

– Все твои сыновья бандиты! – отвечали ей. – Из-за таких, как они, евреи убивают нас.

Ну и тому подобное. Волнение толпы передавалось Шимону. Кузов фургона стремительно пустел. Тиша боялся за свою добычу. Если его опять схватят и потащат, то он, скорее всего, всё порастеряет. С другой стороны, вон в том ящикке с цветной наклейкой может же храниться нечто особенно ценное для их выживания, и Тише неплохо бы эту ценность получить.

Вот один из волонтёров взрезал скотч, опоясывающий заветную коробку. Вот он распахнул картонные створки. Так и есть. Шоколад! Шоколад Тише просто необходим. Бабушка всегда говорила, что шоколад улучшает настроение. Вспомнив о бабушке, Тиша заплакал и тут же получил пару шоколадок.

– Мне всё же кажется, что он не местный, – проговорил один из волонтёров. – Эй, парень! Не поедешь ли с нами до кибуца Беэри?

В ответ Тиша проронил несколько слов на арабском, и это обстоятельство заставило волонтёров решить, что он один из местных, рождённых в Газе детишек, которые удаются порой и светловолосыми, и белокожими, и голубоглазыми.

Драка началась в тот момент, когда Тиша уже выбрался из толпы и заспешил к лазу в подвал. Он успел спуститься вниз и спрятать свои сокровища за грудой щебня. Ему помогал всё тот же ангел-хранитель с бархатными глазами. Тиша плохо понимал его быструю и довольно бессвязную речь, но жесты порой красноречивее любых слов. За грудой щебня нашёлся покрытый пылью ящик из какого-то металла с гремящей крышкой и двумя красивыми замками. В этот-то ящик новый знакомый Тиши и помог ему спрятать шоколад, детское питание, галеты и жестянки с солёными чёрными ягодами. Потом он произвёл над ящиком несколько пассов руками. Рукава его некогда белой туники трепетали, как птичьи крыла. В результате его действий ящик сделался незаметным, только один Тиша наверняка смог бы найти его.

Потом приятный и заботливый незнакомец долго объяснял Тише какие-то очень простые и одновременно очень сложные вещи. Говорил он тихо и путано, но Тиша понял главное: его собеседник не Господь Бог и добывать воду из мёртвого железобетона не умеет, а водопровод в Газе не работает. В свете этого основная задача Тиши на данный момент – это добыча воды.

Ах, вода! Тиша совсем забыл про воду! Вспомнив жажду, которую ему совсем недавно довелось испытать впервые, мальчик кинулся к лестнице, ведущей наружу. Незнакомец что-то кричал ему вслед, но Тиша думал о волонтёрах, у которых, как ему казалось, обязательно должна найтись вода. На глазах его уже закипали слёзы. Просто так. На всякий случай. Пусть будут.

Однако волонтёрского пикапа он на прежнем месте не застал. На площадке среди рваных палаток и покалеченных осколками домов стояло несколько поддонов с каким-то товаром. Вокруг них-то и разгорелась схватка. Драка кипела, бурлила, алыми пузырями вздувалась на разбитых губах. Среди визжащей толпы метались быстрые чёрные тени. Скрежетал металл. Слышались громкие невнятные выкрики. Где-то неподалёку всё ещё вопила женщина, поминая трёх своих погибших сыновей.

Громкий хлопок заставил Тишу броситься на землю. Он ожидал, что острые частички цемента сейчас посыплются ему на голову, и очень испугался. Однако сыплющийся на голову прах и пепел – это ещё не самое страшное. Намного страшнее распахнутые глаза убитого человека. Припудренные серой цементной пылью, они похожи на пустые глаза статуи. Когда-то Тише доводилось видеть такие изваяния в итальянских музеях. Тогда он очень испугался и долго, и громко плакал. Помнится, взрослые успокаивали его всем музеем, испытывая при этом чувство вины. И вот сейчас он увидел прямо перед собой точно такие же пустые, цементного цвета глаза на сером неподвижном личике. Над мёртвым ребёнком вопили две женщины в длинных грязных одеждах. Одна из двух была совсем старая. Другая – юная, но постарше Тиши. Вот они подхватили его. Тело сломанной игрушкой обвисло на их руках. Та, что помоложе, подхватила и Тишу, а старшая женщина прижала его к себе. Он услышал запах чужого пота, смешанный с каким-то иным, сладковатым, привязчивым, забивающим все иные ароматы и очень неприятным запахом. Наверное, так пахнет горе. Да-да! Эти женщины не испытывали чувства вины перед мёртвым ребёнком. Они испытывали горе, которое не запьёшь алкоголем, не смоешь в душе, не закусишь маршмеллоу или копчёной колбасой. Такое горе не излить слезами, не исторгнуть криком.

Тиша забился, пытаясь вырваться, но его держали крепко. Его снова тащили, а Тиша не хотел, чтобы его тащили куда-либо против его воли, и он укусил удерживающую его руку. Рука ослабла, он вырвался было, но его перехватили. Он снова укусил. Его снова перехватили. Так продолжалось некоторое время. Хватка женщин ослабела с воем сирены. Пронзительный звук заглушил их плачущие голоса. Тогда-то Тише и удалось вырваться.

* * *

Оказавшись один на один с воющей сиреной, Тиша поначалу растерялся. Действительно, как быть? Отправиться в подвал к сестре и матери, достать из заветного ящика какой-нибудь еды и накормить обеих? Или…

Тиша смутно помнил московскую позднюю осень: недели без солнца, утренние заморозки, днём то дождь, то снег, в носу постоянные сопли, очень огорчающие бабушку. В этих местах ноябрь совсем другой – приятный, не жаркий, но солнечный. С моря задувает прохладный крепкий ветерок, но солнышко ощутимо припекает.

Расположившись в тени какого-то полуразрушенного дома, Тиша глазел на пустое очень синее небо, в котором кружили едва различимые чёрные крестики птиц. Он думал о воде. Наверное сейчас, если б мать предложила ему, он смог бы выпить пять, нет, шесть больших кружек обычной путь даже тёплой воды. А если б ему предложили кока-колу! О! Наверное, он смог бы выпить целый бассейн кока-колы!

– Хватит мечтать, – сказал ему кто-то. – Твоя мать уже не предложит тебе ничего, потому что она слабая женщина и очень напугана сейчас. Но она хочет пить, и ты обязан поддержать её, потому что ты мужчина, ты и сын, и опора.

Голос звучал ясно. Пронзительный звук сирены вовсе не мешал слышать его. Наоборот, Тише показалось, будто источник звука находится не снаружи, а внутри него. Так бывает, например, когда от сильного волнения или после слёз кровь стучит в висках или благодарственно урчит сытый живот.

– Ты же сам понимаешь, если птицы не улетают, не прячутся, значит, им ничего не грозит, и бомба или ракета сюда не прилетит. Выходит, и нам с тобой нечего бояться.

– Нам с тобой? Нас двое?

Тиша повертел головой. Оказалось, что он действительно не один сидит в тени полуразрушенного дома. Рядом с ним сидит тот самый человечек, у которого рукава, как крылья большой белой птицы, у которого глаза, как бархатные заплатки, у которого…

– Меня зовут Яхо…

– Яхья? Мой отец читал Коран на арабском языке вслух. Но мы с мамой мало что поняли из прочитанного… – пробормотал Тиша.

– Йахйа – сын праведного Захарии. Его имя пять раз упоминается в Коране. Христиане называют его Иоанном Крестителем. Но я не он.

– Кто же ты? Чей ты сын?

– Я, как и ты, сын Божий.

– Нет! Мой отец… его зовут Саша. И я не думаю, что он жив, а значит, он не Бог, потому что Бог бессмертен…

Некоторое время Яхо молча наблюдал, как Тиша тихо плачет. Тиша просто плакал, сожалея о потерянном отце. Впервые в жизни Тиша жалел отца, ведь тот страдал и боялся перед смертью. Он не рассчитывал вызвать в чьей-либо душе чувство вины, но миловидное лицо Яхо всё-таки исказилось мукой.

– Слишком много слёз. Ты попусту теряешь драгоценную влагу. Твоя мать не напьётся твоими слезами…

Сказав так, Яхо поднялся, поманил Тишу за собой. Выбираться из спасительной тени на середину улицы под вой сирен было страшновато, но очень уж хотелось пить. Тиша вскочил, схватил Яхо за руку. Невысокого роста, всего на полголовы выше самого Тиши, щуплый, больше похожий на девчонку, чем на пацана, Яхо тем не менее смело зашагал по середине улицы мимо полуразрушенных домов.

Тиша боялся, очень боялся и нескончаемого воя сирены, и вида полуразрушенных домов. Пустые провалы разбитых окон с болтающимися драными занавесками, обрушенные стены, обнажившиеся внутренности квартир и офисов. Вот чья-то повисшая над пропастью пятого этажа кровать, вот пучок разноцветных проводов, вот чей-то кухонный гарнитур яркого фисташкового оттенка, вот пронзённая арматурой детская игрушка – носорог. И запах. Ни с чем не сравнимое пороховое зловоние, вышибающее из глаз остатки драгоценной влаги. Тиша зажимал пальцами нос, но мерзкий запах проникал в его носоглотку через рот. В горле першило. Он кашлял, мечтая только об одном: поскорее напиться.

Яхо брёл, словно выискивая что-то меж руин. Тиша шёл следом за ним. Жалость переполняла его душу. Ах, Яхо так красив, если смотреть на него анфас. Но сзади Яхо выглядел просто ужасно. Низенький Тиша вовсе не мог видеть его затылок, скрытый выпуклым, очень заметным горбом, который Тиша сразу как-то не заметил. По пути Яхо удалось подобрать несколько пустых пластиковых бутылок. Их он сложил в найденный буквально под ногами огромный целлофановый пакет.

Они бродили слишком долго. Тише казалось, что руинам не будет конца. Он цеплялся за руку Яхо левой рукой, а правой зажимал нос, и временами зажмуривал глаза, словно те являлись не органом зрения, а так же, как нос, органом обоняния. Настал момент, когда ноги перестали слушаться, колени подогнулись. Тогда Яхо подхватил Тишу под мышки, приподнял с невероятной лёгкостью, словно Тиша совсем-совсем ничего не весил.

– Какой ты сильный! – пробормотал Тиша. – Но твоя спина… она не болит?

– Иногда болит, – ответил Яхо. – У каждого человека что-то иногда болит. А моя спина… это не уродство, не так ли? Это просто сколиоз.

Новый друг оказался непомерно силён и двигался очень быстро. Тиша лишь беспомощно перебирал в воздухе ногами. Носом он уткнулся другу в плечо, в ткань грязноватой рубахи. Это тоже оказалось в помощь, потому что шершавая ткань пахла вовсе не немытым телом и не подвальной пылью. Тиша ощутил сладковато-пряный аромат. Духи? Нет, мамины духи пахли иначе. Тиша помнил, как мама рассказывала ему о духах, которые составляются из нескольких ароматов. Чем сложней аромат, тем дороже духи. Запах же Яхо казался Тише слишком простым, но не приторным, расслабляющим и воодушевляющим одновременно.

Они продолжали движение ещё некоторое время. Тиша не ощущал собственных ног, не видел больше страшных разрушений вокруг, не чуял зловония руин. Даже заунывно-тревожный звук сирены теперь казался ему каким-то гармоническим пением. Такое пение он слышал уже когда-то, но где и при каких обстоятельствах – это он никак не мог припомнить. Да и не хотелось припоминать, хотелось парить. Только парить. Временами ему казалось, что он уснул и его сонного качает на себе тихая волна или колыбель.

– Мы на месте, – проговорил Яхо, отпуская его. – Пора приниматься за дело.

* * *

Открыв глаза, Тиша обнаружил себя под какими-то деревьями рядом с огромным верблюдом, брюхо которого возвышалось над Тишиной макушкой. Верблюд пил из выложенного камнями желоба, вода в который поступала из колодца посредством какого-то тихо урчащего устройства. Позабыв о жажде, Тиша взобрался на край колодца, чтобы получше рассмотреть верблюда. Животное выглядело ужасно: шерсть висит неопрятными клочьями, на спине позади его обвисшего горба приютилось потёртое бархатное с кисточками седло. Тиша вдруг подумал, что когда верблюд напьётся, то его горб обязательно распрямится. Но как же быть с его шерстью? Вычесать? Состричь? Кто возьмётся за такую работу? Очевидно, перед этим животным ровно никто, ни один человек не испытывает чувства вины. Верблюд тем временем пил, смачно причмокивая, и Тише захотелось припасть к воде рядом с ним. Он помнил мультик «Маугли», где упоминалось водяное перемирие. Тиша побаивался огромности верблюда, но в то же время верил и в верблюжье великодушие: такой огромный – он такого маленького Тишу не тронет.

– К верблюду не подходи. Верблюд – не человек. Никто не знает, что у него на уме, – проговорил Яхо, протягивая Тише зеленоватый металлический сосуд, наполненный водой.

Тиша глотнул. Вода оказалась слегка солоноватой и довольно холодной. Тиша пил маленькими глотками, помня наставление матери, которым в былые времена часто пренебрегал. Он должен пить маленькими глотками, согревая порции воды во рту. В настоящей, очень сложной для них всех ситуации, когда так много зависит от него, он не может позволить себе простудить горло. Ведь если он, Тиша, заболеет, то кто позаботится о матери и сестре?

Яхо тем временем набирал воду в пластиковые ёмкости. Светлый день померк. Солнце висело совсем низко, собираясь укатиться за море. Тени пальм с каждом минутой делались всё длиннее. Неподвижный верблюд также отбрасывал причудливую тень. Сумерки сгущались. Верблюд напился и застыл в последних отблесках заката подобно статуе. В его брюхе что-то умиротворяюще урчало. Воя сирены не было слышно. Пыльные руины, серевшие вдали, поглотила темнота. Тиша озабоченно посматривал на Яхо. Спросить или не спросить?

– Что ты хочешь знать? – поинтересовался чуткий Яхо.

– Как мы найдём дорогу обратно?

Лицо Яхо вдруг потемнело, сделалось злым и немного как будто бы женским.

– Ты уверен, что хочешь вернуться в пыльный подвал, где кроме тебя ночуют ещё сорок человек?

Тиша молчал в недоумении.

– А может быть, того подвала уже нет… – продолжал Яхо.

– Как это нет? – испугался Тиша.

– А так! Евреи сбросили на него тяжёлую бомбу с самолёта и пол соединился с потолком. Зачем тогда возвращаться?

– А если не сбросили?..

– И того хуже. Твоя мать сошла с ума от горя и страха. Ей всё равно, кто даст ей напиться. В конце концов мир не без добрых людей. Кто-нибудь из них принесёт ей воду. В наше время, в XXI веке, от жажды не умирают. Твоя сестра – маленький ребёнок, который ничего не понимает. Она не понимает, что у неё есть брат. Она примет за брата любого мальчика. Понимаешь, любого!

Тиша смотрел на Яхо в недоумении. Совсем недавно этот смуглолицый парнишка казался ему таким взрослым, мудрым, добрым. И вот оно как оказалось. Он уговаривает Тишу не возвращаться к матери, а остаться здесь, под деревьями. Действительно, здесь так хорошо! И море где-то совсем близко. Тиша слышит шум прибоя. И небо так высоко. На его темнеющем фоне ещё видны силуэты пальмовых крон. И вода… Вот она, вода. Черпай горстями сколько хочешь. Зачем же он должен вернуться в пыльный подвал к Метину Хузурсузлуку и рыжему Дастину? Тиша вспомнил равнодушные застывшие глаза матери и заплакал. Когда-то – он это ещё помнил – его слёзы были для неё важны. Она отирала солёную влагу с его щёк. Она жалела его. А теперь, когда ей стало всё равно, должен ли он возвращаться? Кожа Тишиного лица, обожжённая солнцем, неприятно саднила от слёз. В глазах щипало. Тиша тёр их, но слёзы катились градом. Их ничем не остановить. Как же ему быть? Сможет ли он отыскать дорогу назад, если Яхо откажется его сопровождать? Говорили же ему взрослые – не ходи никуда с чужими. Заведут и бросят или хуже того… Вот и случилось – хуже того. Но ничего! Тиша и сам сможет вернуться. Сейчас он напился. Он полон сил. Он найдёт дорогу. А может статься, он по пути встретит отца.

Ослепший от слёз Тиша почувствовал лёгкое прикосновение. Что-то прохладное прикоснулось сначала к его щекам, а потом и ко лбу, и к шее.

– Понимаю. Тебе жалко мать, – проговорил Яхо. – Я пошутил. Тебе, конечно же, надо вернуться.

– И сестру тоже жалко. Она маленькая. Её очень жалко.

Последний раз всхлипнув, Тиша открыл глаза. Верблюд и Яхо смотрели на него с одинаковым сострадательным выражением. При этом верблюд, подогнув ноги, опустил своё мохнатое брюхо на землю, а Яхо уже засунул в карманы ветхого бархатного седла пластиковые полные водой бутылки.

– На дорогу надо ещё раз напиться, – проговорил он, протягивая Тише всё тот же ковш зеленоватого металла.

К колодцу приблизились какие-то люди. Смуглые, в сильно заношенной одежде, они тоже пожалели Тишу и дали ему галет. Каждый считал своим долгом обязательно погладить обоих мальчиков по голове. Один из них сказал:

– Яхоэль уже большой и должен взять в руки оружие.

Другой покачал головой и возразил первому:

– Оружие нашего Яхоэля его доброта.

Чужие люди говорили ласково, но Тиша всё равно относился к ним с опаской, ведь все они были вооружены. Они отпустили Яхо, Тишу и верблюда, пообещав каждый день оставлять для них еду у колодца, прятать её меж корней огромной оливы. Один из двоих, назвавшийся Наасом, показал, как именно будет прятать. Обещал вполне конкретные вещи: галеты и чёрный шоколад. Объяснил: эти продукты долго не портятся даже без холодильника. Галеты всё равно что хлеб, прекрасно утоляют голод, а чёрный шоколад просто полезен для маленьких детей. Прекрасное, великодушное обещание. Тиша навек запомнил странную курчавую и чёрную бороду доброго незнакомца и его ясные голубые с тёмным ободком глаза. Однако как же справиться с Метином Хузурсузлуком, который может озлиться из-за Тишиного долгого отсутствия? Он будет топать ногами, замахиваться кулаком, а если мать вступиться, то наполучает пощёчин и заплачет. Жадный и злой Метин и еду может отнять. Как же поступить?

* * *

Заметив Тишино долгое отсутствие, Метин Хузурсузлук действительно озлился ужасно. Он хватал Тишу, приподнимал, тряс и ругал. Тиша тряпичной куклой болтался в его руках, но не плакал, ведь Яхо обретался неподалёку. Яхо объяснил Тише намерения Метина и его подручных, которые никогда-никогда не сделают Тише, его матери и сестре ничего по-настоящему плохого. В притихшем подвале все отводили глаза, никто не хотел заступаться за непослушного мальчишку. Получив вдоволь воды для питья, мать немного ожила и, вспомнив на время о долге, принялась протирать влажной тряпочкой тельце своей маленькой дочери.

Яхо бродил между людьми, раздавая воду, но его, казалось, никто не замечал. Метин Хузурсузлук, ругавший Тишу на арабском, иврите, английском, а также ещё на одном, неизвестном Тише языке, почему-то совсем не замечал Яхо. Яхо вообще мало кто замечал, потому-то парень приходил и уходил беспрепятственно.

Метин Хузурсузлук наконец успокоился и отпустил Тишу. А потом Яхо исчез, растворился, испарился, пропал. У Тиши плохо получалось считать часы. Он быстро сбивался со счёта, через некоторое время ему стало казаться, будто Яхо и не бывало никогда, будто Яхо являлся сном, просто светлым сном.

* * *

Следующий день ознаменовался безобразнейшей стычкой.

Яхоэль и Метин всегда вдвоём и всегда уединённо каждый день творили молитву. Яхо называл её намаз. Кто не боится тычков и затрещин Метина, тот может подсматривать. Тиша не боялся, потому что Дастин Принкл, называемый также Колючкой, тысячу раз твердил Строптивому Метину, дескать, и сам Тиша, и «его женщины» – именно так он выражался – стоят incredible money[15]. Тиша недолго ломал голову над переводом слова incredible. Однако впечатления от жизни в мире Газы сменялись одно на другое с бешеной скоростью, не давая возможности подолгу размышлять над трудными вопросами.

Итак, Яхо и Метин молились или совершали намаз, выбрав среди руин укромный, скрытый от посторонних глаз уголок и обратив лица на восток. Делали они это ежедневно и в определённые часы. Тиша так же дисциплинированно подсматривал за ними. Он хотел бы присоединиться к ним, но Яхо объяснил, что их с Метиной действие – это ритуальное таинство, а участие в ритуальных таинствах возможно только после исполнения десяти лет и только после получения разрешения от отца. Так продолжалось до тех пор, пока Дастин Колючка не раскрыл их занятия.

Тиша плохо запомнил эпическое явление Дастина Колючки во время намаза. «Словно шайтан выскочил из ада» – так выразилась одна из женщин, живших в подвале. «Дьявол спустил его с поводка» – так выразился добрый Яхо, потому что в момент драки Дастин был пьян.

– Я сниму вас на видео. Замрите! Сейчас включу свой GoPro, а потом выложу всё в TikTok, как вы тут расшибаете свои деревянные лбы. Метин, ты, наверное, женат на женщине? Может быть, даже не на одной? Твой Аллах не любит тебя, иначе почему попускает нечистым жидам убивать мусульман? Вчера твой приятель Наас хоронил пятерых своих товарищей. Все правоверные. Помолитесь за них. А Абдаллах-ага из пятого квартала на этой неделе схоронил старшую дочь и обеих внучек. Младшей из них два месяца. В связи с этим я спрашиваю: куда смотрит твой Аллах и почему попускает подобное? Разбей себе лоб, не ешь, не пей, не спи, только молись, но твой Аллах не услышит молитв. А ты, Яхо! К тебе тоже есть вопросы. Ответь: мальчик ты или девочка? Ты с этим делом уже определился? Ха-ха-ха!!! Из каких ты краёв? По виду ты не араб, не перс, не ливанец. Тогда кто же ты? Египтянин? Кто твои родители? Как ты оказался в Газе? Я разузнавал: ни один из жителей соседних кварталов никогда не видел ни твоего отца, ни твоей матери… Ха-ха-ха!!!

Яхоэль, стоявший до этого на коленях, поднялся во весь свой невеликий рост. Рядом с громоздким Принклом он выглядел жалким и скособоченным.

– Успокойся, мистер Дастин, – проговорил он. – Вдали от дома, среди чужих людей иной для тебя веры ты очень одинок. Занятый чёрным делом, ты устал, и ты страдаешь. Позволь мне пожалеть тебя…

Сказав так, Яхо раскрыл объятия и сделал шаг к Дастину Колючке.

– О, чудный Яхоэль! – воскликнул Дастин. – Ты – самое чудное из созданий, которое может встретить на своём пути настоящий мужчина! Я согласен обнимать тебя с раннего вечера до позднего утра!

Услышав такое, узрев, как Дастин Колючка тянет свои крючковатые лапы к прекрасному Яхоэлю, Метин кинулся в атаку.

Свара с Метином была жестокой и едва не стоила Дастину правого уха, в которое Метин вцепился зубами. Он рвал Дастина, мотая головой из стороны в сторону, как пёс. Он душил Дастина обеими руками. Он бил Дастина коленями в пах. Он рычал и выл, как тиранозавр из фильма о парке Юрского периода. Ух и кровищи же пролилось!

Шимону-масло-масляное (Тиша слышал, как Шимон говорил его маме на чистом русском языке, что на самом деле его зовут Сенькой и родители его родом из СССР, то есть из России, а мама сказала Шимону тоже по-русски, что Шимон и Сенька одно и то же, а потому масло масляное) стоило немалого труда и многих синяков разнять обоих. Метина скрутили скотчем и сунули подальше от греха в дальний угол, где он поминутно звал Аллаха и задавал своему товарищу Сеньке-Шимону самые ужасные из непростых вопросов: «Как ты, последователь авраамической религии, правоверный иудей, мог встать на сторону английского пидарасаа?», или: «Достоин ли жизни тот, кто покусился на таинство молитвы?»

Порой Метин Строптивый адресовал подобные вопросы Тише, но тот отмалчивался, в то время как Яхо поил Метина с немалым трудом добытой водой и мазал какой-то мазью из тюбика лиловые синяки на его и без того противном лице. Тиша знал наверняка: добрый Яхо искренне жалеет Метина Хузурсузлука, которого больше никому, совсем никому не жалко.

На третий день при самом активном посредничестве Сеньки-Шимона противники помирились. Сошлись на том, что Метин выплатит Дастину крупную неустойку за порванное ухо (на этот счёт торговались долго и отчаянно), а Дастин обязуется уважать приверженность своих товарищей к традиционным авраамическим вероисповеданиям.

Тогда Тиша понял, что тумаки, тычки и рваное ухо тоже стоят немалых денег и не он один способен монетизировать собственные страдания.

* * *

Однажды Яхо исчез. Тиша считал дни, но, кажется на пятом, сбился со счёта. Женщины в платках и мать Тиши очень сожалели о его отсутствии, да и Метин бесился чаще обычного. Каждый день заканчивался стычкой Строптивого с Колючкой, бились зло, но только до первой крови. Через пять, кажется, дней стали поговаривать о том, что Яхо ушёл за стену и больше не вернётся. Тиша плакал, думая об этом, но мама, вдруг очнувшись от своего обычного полузабытья, словно специально сообщила Тише, что ангелы навсегда не исчезают и Яхо обязательно вернётся.

Дни проходили в обычных заботах. Тиша вертелся в толпе на площади. Женщины, старухи, подростки ждали приезда пикапа с продуктами. Это ожидание составляло смысл всей их жизни. Толкаясь в гомонящей толпе, Тише удавалось иногда добыть кое-что из прибывшего синего пикапа. Голодные, обезумевшие от страха женщины иногда ругали Тишу, гнали его. Они утверждали, что Метин-турок обязан кормить своих заложников, что заложники Метина не имеют права на доставляемую им гуманитарную помощь. А ещё они замышляли убийство рыжего англичанина Дастина. Шептались по углам, строили планы. Дастина и двух его подручных ненавидели и боялись. Женщинам не нравилось, как Дастин верховодит их мужьями и сыновьями, доставляя им оружие и боеприпасы. Женщинам не нравилось, как Дастин вербует их дочерей, превращая их в смертниц. Говорили также о враждующих бандах, каждую из которых возглавляет какой-нибудь англичанин. Жители гетто казались Тише слишком злыми и склочными, склонными к действиям исподтишка и воровству, а англичане подливали маслица в огонь, натравливая одну группировку на другую. Однако между собой эти англичане дружили. Тиша не один раз наблюдал втихаря, как Принкл бегал на свидания к такому же, как сам, веснушчатому типу. Они болтали по-английски, курили одну на двоих сигару и пили крепкий алкоголь из красивой бутылки. На следующий день на Метина напали двое каких-то ребят в чёрных масках. Метин, конечно же, убил обоих. По этому случаю в соседнем квартале случился траур, а Дастин Принкл сообщил Шимону, что теперь, после убийства самых молодых и отбитых боевиков, его товарищу станет легче управляться с остальными.

Многие из этих отчаявшихся женщин провели всю свою жизнь за стеной, никогда не покидали гетто. Тиша верил в существование стены, которой он никогда не видел. Он не знал, состоит ли эта стена из бетонных плит и камней, или столь часто упоминаемая стена является лишь умственным образом, фигурой речи. Тиша понимал главное: стена является непреодолимой преградой, отделяющей мир нищеты и страха от мира достатка и благоденствия. Никто не может пересечь эту преграду без риска для жизни. Исключением является Яхо. Да, женщины часто добротой поминали Яхоэля, и это лишь увеличивало тоску Тиши по нему. Время текло, и Тиша стал думать, что мама не права, что Яхо устал от жизни в гетто, навсегда остался за стеной и больше к нему не вернётся.

В результате всех этих событий Тиша пришёл к следующим выводам:

1. Метин Хузурсузлук жаден и рассматривает Тишину семью, как товар, на который должен найтись богатый покупатель. Метин Хузурсузлук жесток. Он избивает мать Тиши за любую провинность. Бьёт сильно по голове и лицу. После каждого избиения женщина всё больше уходит в себя, становится всё более забывчивой, не чувствительной к голоду и жажде, всё более неопрятной. Метин Хузурсузлук трус, потому что он боится собственных товарищей – рыжего Дастина и Шимона Сенкевича, которого мама почему-то называла то Сенькой, то маслом-масляным. Три товарища под стать друг другу. Метин Хузурсуллук очень жаден, Шимон Сенкевич тщеславен и болтун, ну а рыжий Дастин просто зол, как чёрт.

2. Смуглые и голодные, но вооружённые до зубов обитатели пыльного гетто – узкой полоски у берега тёплого моря, обнесённой забором с колючей проволокой под высоким напряжением, – слушались всех троих одинаково. Метин, Шимон и Дастин – все трое чужаки – являлись тем не менее их вожаками. Все трое хорошо знали военное дело, имели боевой опыт и кое-какие связи за стеной, помогавшие им добывать оружие, медикаменты и пищу сверх того, что доставляли волонтёры. Дастин и Шимон, кроме того, достаточно внятно говорили по-русски.

3. Владеющие столькими необходимыми навыками главари умные, а обитатели пыльного гетто – дураки, не могущие должным образом организовать собственную жизнь за стеной. А ведь всего-то и надо избавиться от плохих командиров – Дастина, Метина и Шимона. Надо заменить их хорошим командиром Яхоэлем, и тогда… Нет, Шимона, пожалуй, можно было бы оставить, ведь это он не раз приносил матери еду и воду, он пытался защитить маму Тиши от побоев, хоть у него это и плохо получалось.

* * *

К исходу декабря 2023 года наголодавшийся и натерпевшийся страха и жажды Тиша сделался нетребовательным к еде, очень аккуратным и замкнутым. Тиша стал присматриваться к людям вокруг, прислушиваться к разговорам, ничего не принимая на веру. Он уже давно привык к звучанию иврита и арабского языка. Знал, как приветствовать, как благодарить, как сказать «мама», «папа», «хлеб», «вода», «небо», «земля». Помня наствления потерянного отца, быстро усвоил он и те слова, которые ни при каких обстоятельствах лучше не произносить.

Тиша терпел. Тиша верил в возвращение Яхо и в удачу отца, который обязательно их найдёт и выручит.

Глава седьмая. Конец безыдейного времени

Они двигались, шли, бежали несколько часов. У каждого были свои мотивы: отчаяние, надежда, чувство долга. Верховодил Иероним. Авель и Саша оба, не сговариваясь, сочли разумным подчиниться. Так новобранец, оказавшийся впервые в непривычной ему боевой обстановке, инстинктивно подчиняется опытному старшине, даже если превратности военной планиды лишили того знаков воинских отличий.

Иероним говорил: работайте! И они работали. Разгребали руины, рыли могилы, участвовали в сооружении времянок для потерявших кров и близких людей.

Иероним говорил: бегите! И они бежали. Под бомбовыми разрывами по битому кирпичу и стёклам, не обращая внимания на вой сирен.

Иероним говорил: прячьтесь! И они прятались. Несколько днёвок среди каких-то вонючих завалов закалили волю Авеля. Он приучился терпеть голод и жажду, не обращал внимания на зловоние и чувствительный по ноябрьскому времени ночной холод.

Иероним ориентировался в Газе так же хорошо, как хозяйка на собственной кухне, и это несмотря на то что из-за частых обстрелов конфигурация руин ежедневно менялась.

Иероним имел какую-то цель. Возможно, он искал лазейку, через которую они могли бы выбраться из ада Газы в чистилище Израиля. Впрочем, Саша сразу и с несвойственной ему безапелляционностью заявил, что без жены и детей из Газы никуда не пойдёт. Саша почему-то был уверен в том, что его семья находится именно в Газе, а не в каком-нибудь другом месте ойкумены, и Иероним всячески поддерживал в нём эту уверенность. Художник ссылался на нарисованный им самим портрет, который позволяет ему каким-то неведомым образом определить место нахождения модели. Авель думал, что у старика от пережитых испытаний помутился разум. Ему хотелось бы спросить о Мириам. Он так же, как и Саша, предпочёл бы остаться в Газе, лишь бы соединиться с ней.

Сколько времени они провели среди палестинских руин, среди обширных помоек, заваленных гниющим хламом, где рыскали стаи бездомных собак, у которых порой приходилось не без труда отбивать еду. Авель смеялся, вспоминая харьковских зооактивистов.

Единственным утешением для него было море. Сколько часов он потратил на созерцание вечно волнующейся горько-солёной воды? Едва ли меньше, чем в трагических тризнах над обломками очередного разрушенного здания, похоронившего под собой живых и мёртвых. Раны на его руках не успевали заживать, и он омывал их солёной водой. Душа его обратилась в камень, а вечно голодное чрево в вечный двигатель, ведь на раскопках кормили и поили, как же в таком случае пройти мимо очередной покрытой пылью и копотью команды разборщиков завалов? Ведь магазины в Газе не работают. Еды не купить. Её можно добывать, отбивая с оружием в руках или обретаясь поблизости гуманитарных миссий.

Авель привык к виду спелёнутых в белое покойников. Вкус цементной пыли во рту и запах крови уже не лишали его аппетита. Какой-то тучный брадобрей обрил его голову наголо, на щеках его и подбородке отрастала молодая борода. Он похудел и окреп телом. Семья, молодость, весенние приключения под Харьковом, карьера рэпера – всё отодвинулось в прошлое, всё покрылось прахом палестинских руин. Он приучил себя относиться с опаской к каждому камню, к каждому человеку. Даже белые облачка на бледных небесах не казались ему безопасными. Небо несло угрозу, являясь источником множества смертей.

Однако наибольшую опасность в Газе представляли именно люди.

Парикмахеры, портные, сапожники, повара, официанты и владельцы кафе, мелкие торговцы, рыбаки, водители, полицейские, аптекари, мужчины, женщины, дети и подростки обоих полов, муллы и шейхи – любой человек, встреченный им на улице, мог оказаться боевиком, подручным боевиков или их вожаком.

В первый же день их относительной свободы, при раскопках очередного смердящего сладковатой мертвечиной завала, Авелю удалось добыть мобильный телефон. Смартфон Samsung в розовом девчачьем чехле ему вручил странноватой подросток, одетый по местной моде в широкую и длинную хламиду голубого цвета и синюю куфию. Парень – а может, то была переодетая девчонка? – извлёк из складок одежды мобильник и подал его Авелю с поклоном.

– Возьмите, аму. Вам это пригодится, – произнесло существо на неплохом английском.

Авель понажимал на кнопки, потыкал пальцем в сенсорный экран. Телефон не был заблокирован, не содержал в памяти ни одного контакта. Аккумулятор гаджета был полностью заряжен. Несколько напрягало меню на арабском, но Авель сразу решил, что сможет справиться с этим.

Вспомнился телефон Иеронима и то, как тот поступил с ним. Дедушка и внучка обменялись лишь парой сообщений, при этом Авеля поразило то, с какой точностью Иероним, казавшийся ему непомерно старым человеком, запомнил географические координаты, широту и долготу, переданные Мириам. А потом Иероним бросил дивайс под ноги, чтобы разбить его тяжёлым осколком железобетона. Телефон превратился в бесформенный ком бог знает чего.

– Так-то оно безопасней, – пробормотал тогда художник, поймав изумлённый взгляд Саши.

Авель слишком увлёкся телефоном и воспоминаниями, совершенно позабыв о важнейшем.

– У меня нет денег, – пробормотал он, уже решив забрать телефон безвозмездно и, если потребуется, силой.

Однако парнишка исчез, не оставив никаких следов. Никто не обратил внимания на эту сцену. Все были слишком заняты извлечением из-под цементных обломков очередного заваленного ими бедолаги. Авель сообщил отцу о своих обстоятельствах, вскользь упомянув о Саше и его семье. Отец поначалу никак не прокомментировал сообщение, но через неделю посоветовал Авелю быть к Саше повнимательней.

Некоторое время Авелю удавалось скрывать от товарищей своё приобретение. Он листал иногда социальные сети, присутствуя там инкогнито. Он не интересовался политикой, но всё же иногда читал кое-что. Кое-какую информацию о движении ХАМАС. Инфоцыгане называли это «переобуться в воздухе». Так вот, некоторая часть населения Газы именно переобувалась в воздухе. Причём делала это весьма искусно. Видимо, помогала многолетняя тренировка.

Взять хотя бы брадобрея. Человека этого звали Ахмед и Авелю доводилось встречаться с ним дважды. Первый раз, когда по распоряжению Иеронима тот обрил Авеля и Сашу наголо. Бритая голова служила не только необходимой маскировкой, но являлась и гигиенической необходимостью. Авелю-то ничего, но Саша успел за эти дни завшиветь. Второй раз Авель узнал Ахмеда в выскочившем прямо из-под земли вооружённом человеке. На пару со вторым, таким же обряженным во всё чёрное бойцом они тащили куда-то окровавленного мальчишку в военной форме ЦАХАЛ. Авель узнал Ахмеда по конопушкам и характерном родимом пятне над правой бровью.

Двое в чёрном, с закрытыми до самых глаз лицами, слишком занятые своей кровавой работой, не обратили на их сливавшуюся с пейзажем троицу внимания. Действительно, трое бродяг в драной, сильно заношенной одежде на фоне пыльных, смердящих руин. На такое не очень-то хочется смотреть.

Мальчишка-израильтянин отчаянно отбивался. Ахмед предлагал подстрелить его, называя своего товарища Метином. Иерониму бы дать соответствующую команду, и они бы убрались втихаря и подальше от места возможного расстрела. Авель уже присматривался к дыре, из которой Метин и Ахмед вытащили пленного.

– Там ещё более опасно, чем наверху, – быстро проговорил Иероним. – Цахаловцы ищут входы в подземные ходы и находят их. Бой в подземелье, скажу я вам, это не сахар.

Авель теперь и на Иеронима смотрел с несколько иной точки зрения. Сколько раз на дню «переобувался» этот их самоназначенный командир? В Газе этот индивид чувствует себя, как рыба в воде. В какой же мере он причастен к их похищению?

– Жалко мальчишку. Они его убьют, – проговорил Авель.

– Не факт, – отозвался Иероним. – Это Метин Хузурсузлук или Метин Строптивый. Очень злой человек. Но жадности в нём больше, чем злобы. Злоба – звериное чувство, а жадность – человеческое. Метин Хузурсузлук не так уж плох, потому что человечен.

Человечен! Авель фыркнул. Метин вместе с англичанином и ещё одним типом участвовал в их похищении. Снова мелькнула подловатая мысль относительно причастности Иеронима к банде турка, но Авель прогнал её. Не может быть. Скорее бы он причислил к сообщникам похитителей Сашу Сидорова. Хотя…

Авель вздохнул, осознав, что его отношение к Саше-москвичу каким-то неуловимым образом изменилось. Его тревога о семье, преданность ей действительно цепляли. Нет, не каждый москаль конченый злодей и трус – это факт.

– Ты хочешь сказать, что Метин мальчишку продаст? – спросил Саша с надеждой.

– Продаст его родственникам в Израиль, – ответил Иероним.

В глазах Саши отчаяние сменялось надеждой и наоборот с калейдоскопической быстротой. Саша уверен, что мать ищет и его, и его семью. Уверен, что уже нанят для поисков обладающий специальными навыками человек. Возможно, дети и Настя уже найдены и спасены. Виденное и пережитое за эти дни заметно выбелило его виски. Саша настрадался, и, как любому обычному человеку, собственное страдание казалось ему самым великим. Авель на миг вспомнил об отце. При наличии мобильного телефона можно дать о себе знать. Написать на мейл? В ватсап? В Телеграмм? Саша подозрительно косился на него. Показывать ему находку всё ещё не хотелось. Пусть маменькин сынок ещё немного пострадает. Пусть поищет своих в Газе. Пусть возмужает.

– Никуда он его не продаст, – заявил Авель. – Его убьют. Сначала поиздеваются, а потом убьют.

– Откуда ты знаешь? – глаза Саши наполнились слезами.

– Я был под Харьковом и видел, как там убивали таких как ты…

– Как я?!!

– Русских. Еврея по виду часто не отличишь от араба, как и русского от украинца. Однако разница есть. Она вот тут! – Авель постучал себя пальцем по лбу. – Идеология – великое дело.

– В конституции РФ отсутствие идеологии законодательно закреплено, – проговорил Саша. – Конституция РФ…

Но Авель уже не слушал его. Авеля интересовал израильский мальчишка. Пока Ахмед и Метин заталкивали его в какой-то подвал, Авель вполуха слушал возражения Саши. Ах, эти словеса с претензией на глубокомыслие! Какими длинными фразами он говорит. При каждом удобном случае ссылается на Ницше и Гессе, а также на собственные абстрактно-юридические познания. Перед кем рисуется? Перед художником Иеронимом? Дверь подвала захлопнулась. Щёлкнул замок. Авель усмехнулся. Бронзовый замок – чистая бутафория. Такой замок любой ребёнок откроет указательным пальцем.

– Послушай! Если ты считаешь, что они его убьют, то мы должны его освободить… Смотри, этот тип уходит, – Саша указал на Метина. – А Ахмеду в 11 открывать свой барбешоп. Работает он до 17. Я видел объявление на двери… Самоуверенные типы! Заперли его и свалили, хоть и видели нас. То есть они уверены в нашем нейтралитете. А я бы на их месте не был бы так уж уверен.

– …за это время мы успеем вскрыть замок и посадить себе на шею цахаловского вояку двадцати двух лет от роду. А твоя жена и дети – по фиг. И моя невеста…

– У тебя есть невеста? – Саша улыбнулся.

Авель осёкся. Он до сих пор не знал, как относится художник к их неуместно бурному роману, и ничего ещё окончательно не решил. Мириам его невеста – это звучало бы дико. Вот они идут по заснеженному Харькову рука об руку. Нет, не идут, а едут на его «ягуаре». На ветровом стекле тают крупные снежинки. По обочинам трассы сероватые, пережившие не одну оттепель сугробы. В облаке светлого меха Мириам кажется ещё более смуглой. Из динамиков «ягуара» слышится: «Три белых коня, эх, три белых коня декабрь и январь, и февраль». Они держат путь в дом его отца, где он представит Мириам родителям и сестре. Разве такое возможно? Если представимо, то и возможно. Впрочем, он ничего ещё не решил.

– Начало всякого дела – размышление, а прежде всякого действия – совет[16], – быстро проговорил Иероним. – Мальчишку не убьют. Он будет продан родне. Задорого.

– А если его родня не сможет заплатить?

– Тогда убьют…

– А если…

– Все возможные варианты известны только Господу…

– Или Аллаху, – добавил Авель.

– Или Аллаху, – Иероним кивнул.

Однако Саша не собирался сдаваться.

– Но существует же ещё и человечность, – проговорил Саша. – Понятия морали, гуманизм. Если мы заведомо знаем, что человеку грозит опасность, пусть вероятность летального исхода равна всего лишь десяти процентам…

– Когда мы сами сидели в подвале, с учётом постоянных бомбёжек, вероятность летального исхода для нас составляла процентов восемьдесят. Тем не менее мы выжили, – проговорил Авель.

– Вероятность выживания мальчишки-цахаловца оцениваю в пятьдесят процентов! – с некоторой запальчивостью произнёс Иероним.

– Будь на то Божья воля, – не без ехидства заметил Авель. – Посмотри-ка, художник. Наш приятель-москаль решил поднять шансы цахаловского подростка до максимальных девяносто пяти процентов!

Иероним смутился. Видимо, в Хальбе при каких-то невероятных обстоятельствах он прошёл-таки начальный курс математической статистики и теперь знает, что вероятность в 95 % есть практически гарантированная реализация того или иного события.

Саша, раздобыв где-то кусок арматуры, уже двигался по направлению к двери. Бронзовый архаичный замок – сущая ерунда перед закалённым железом. Об этом известно даже такому теоретику, как Саша Сидоров.

Саша ломал замок, беседуя с заключённым на иврите. При этом Саша сообщил пленнику всю свою биографию и в ответ получил добрую толику заверений и сочувствия.

Иероним куда-то исчез и вернулся через несколько минут с ворохом не слишком чистого и ветхого барахла. Цахаловцу пришлось расстаться со своей формой, чтобы переодеться во всё это. Действительно, Авель оказался прав: в широкой тунике-кондуре, гутре и гафии[17] парень выглядел как истинный потомок бедуинов.

– Его зовут Гафар, – сообщил товарищам Саша. – Он родился в Хайфе и не знает других языков, кроме иврита и английского.

– Та нам наплевать, – буркнул Авель.

Иероним же смотрел на цахаловца с непонятным пока интересом.

– Мне надо попасть наружу, – проговорил он наконец. – Мы с тобой проберёмся в КПП и там ты замолвишь за меня словечко. Идёт?

Гафар смотрел на Иеронима с подозрительностью. Его могли, конечно, смутить и хоббичьи босые ноги художника, и светлые волосы и голубые глаза обоих его спутников. Да мало ли что могло смущать мальчишку-сопляка, только что вытащенного из кроличьей норы двумя одетыми в чёрное бандитами.

– Я не знаю дороги к КПП, – быстро проговорил Гафар.

В ответ Иероним просто указал пальцем себе под ноги. Реакция мальчишки явилась сюрпризом для всех. Гафар рванул прочь. Прямо-таки взлетел, как птица. Авель никогда не видел, чтобы люди бегали с такой быстротой. Саша кинулся за ним следом. Он кричал что-то по-русски. Он размахивал руками. Он падал, разбивая в кровь колени и ладони об острые куски битого цемента, которыми были усыпаны буквально все мостовые в Газе. Гафара гнал ужас. Потеряв ориентацию в пространстве, он нёсся по кругу, огибая какое-то пожарище, бывшее некогда небольшим, поселкового значения базаром. Длинноногий, сохранивший хорошую физическую форму Саша оказался неплохим бегуном. Окрестные дома наблюдали за этим соревнованием по бегу глазницами пустых окон. Боевики притащили Гафара, как им казалось, в пустынное, сделавшееся после частых и плотных обстрелов нежилым место. Они заперли обветшалую дверь бутафорским замком, уверенные в том, что еврейскому мальчишке никто не станет помогать, что сбежать он не сможет – не найдёт дороги, не выживет в своей цахаловской форме среди враждебных руин, среди отчаявшегося населения.

– Он его догонит, – проговорил Авель. – У него мотивация.

– Ты думаешь, это погоня? – проговорил Иероним. – Нет! Это перелом.

– Что?!

– Причём перелом у обоих, а на переломе пробуждается дух. До сих пор оба удерживали то, что у каждого было. У русского его невроз благополучия. У еврея его повиновение дисциплине. А теперь оба оказались на кромке жизни и смерти, где и происходит трансформация, где человек становится другим.

– А я?

– Ты? С тобой всё нормально, – Иероним смотрел на Авеля, не скрывая лукавой улыбки.

– То есть…

– То есть ты пока не у кромки. Ты ещё не добрался до неё…

Им пришлось прервать диалог, потому что Саша догнал беглеца, ухватил его за край одежды и рванул на себя. Ткань затрещала. Гафар потерял равновесие и завалился на спину. Саша упал сверху, прижал беглеца к земле.

– Ну что же вы?.. Помогите! Он силён, как чёрт!

Иероним и Авель кинулись на подмогу. Гафар ревел медведем. На его намокшие от слёз щёки налипла пыль, отчего оно сделалось страшным, как у какого-нибудь эпического дикаря.

– Послушай, Гафар! Ты тот, кто мне нужен. А именно, мне нужно убежище, логово[18]. Дорогу к израильскому КПП я найду. Мне нужно лишь твоё слово. Ты просто скажешь своим товарищам, что я спас тебя. Ведь это правда? Я же спас тебя вместе вот с этими прекрасными ребятами? Ну?

Иероним тряс плачущего парня. Вот это вояка! Авель припомнил одну книжицу, читанную им недавно неведомо зачем. Эрэфовский автор писал о шестидневной войне. Тогда, в 1967 году, Израиль с лёгкостью, изумившей весь мир, натянул чучело арабской совы на глобус собственного величия. Родители Ариэля Шарона, Ицхака Рабина, Эхуда Ольмерта, Эхуда Барака, многих офицеров, обеспечивших Израилю победу и в шестидневной войне, и в войне Судного дня, родились на территории нынешней Украины. Они не плакали, не впадали в панику по самому ничтожному поводу. А этот… как его там?.. Гафар? Он так же, как и Саша Сидоров, жертва невроза благополучия. Горе-вояка!

Тем временем Иерониму как-то удалось уговорить Гафара подняться на ноги. Объединив усилия, они втроём конвоировали цахаловца в ту самую дыру, где недавно исчезли два боевика. Похоже, и сам лаз, и подземелье, таившееся за ним, вселяли в Гафара панический ужас.

– Я не слабый… я пойду сам, – твердил он, но ноги его не слушались, он оседал.

Нет, он не имитировал частичный паралич. Он действительно не мог шагать вниз по крутой лестнице – колени не сгибались, ноги не держали его. Как же быть? Подхватить под мышки с обеих сторон? Но в такой узкий лаз не протиснуться втроём. Тогда Саша взвалил Гафара на плечи. Иероним следовал впереди. Авель замыкал цепочку. В таком порядке они начали спуск. Их работу облегчал бледный свет лампы. Источник света находился где-то впереди и внизу. Там же стрекотал генератор. Ощутимо пахло выхлопом. Саша считал ступени вслух и насчитал их ровно двадцать до того момента, когда Иероним довольно грубо попросил его заткнуться.

У подножия лестницы они обнаружили оружие – несколько стволов, составленных аккуратной пирамидкой.

– АК! Как это банально! – прошептал Авель.

– И десять магазинов. Ах, вот и фонарики. Три штуки, – проговорил Иероним. – Алекс, поставь цахаловца на ноги. Ребята, вооружаемся.

Потом он показал Саше, как заменить отстрелянный магазин полным, дал ещё несколько полезных и правильных наставлений. Авель наблюдал за ним молча. В огромных зрачках Гафара плескался ужас, потому что говорили они по-русски. Он немного успокоился, лишь когда Иероним снова перешёл на иврит.

– Послушай, я знаю дорогу к КПП ЦАХАЛ. Мы пройдём по тоннелям, а потом ты сделаешь вид, будто взял нас в плен, и сдашь своим командирам, – зашептал Иероним.

Гафар отрицательно покачал головой.

– Но почему? Тебе – слава и боевая награда. Нам – польза. Эти ребята, – Иероним указал на Авеля и Сашу – русские. Они заложники. Им надо попасть к своим. А я просто пляжный художник. Но сейчас не сезон, и я подрабатываю сборщиком мусора…

Гафар с сомнением посматривал на Авеля. Его сомнения можно было понять. Авель держал автомат ловко, словно с ним и родился. Во всём его облике чувствовалась боевая закалка, которая совсем не ощущалась в облике самого цахаловца.

Иероним тоже изменился. Лицо его словно разгладилось и помолодело. И без того блестящие глаза под нависающими кустистыми бровями загорелись азартом футбольного фаната, после долгого перерыва попавшего на полуфинал ПСЖ и Ливерпуля.

– В этих подземельях мы можем встретить кого угодно… – боязливо пробормотал Гафар. – Мне страшно. Когда меня тащили сюда, я видел множество мертвецов.

– Плавильня – для серебра, горнило – для золота, а сердца испытывает Господь[19], – весело отозвался Иероним.

– Гафару показалось, – проговорил Саша. – Какой смысл убивать столько людей? Нет, я не понимаю… Какой в этом смысл?

Саша старался казаться бодрым, но голос его предательски дрожал.

– Мертвецов хоронят, – проговорил Иероним. – А здесь, под землёй, ну кто может быть? Товарищи Гафара или палестинцы. Кто же ещё?

– Крысы. Полчища крыс. Я читал про московское метро. Здесь может быть то же самое.

Саша брезгливо передёрнул плечами.

Гафар стоял, привалившись к стене. В тусклом свете единственного бледного светильника он мог хорошо видеть лица собеседников. Только лицо Авеля скрывалось в тени – и это было к добру. Немного успокоившись, Гарах, возможно уверовал, что Саша действительно из Москвы, а значит, он действительно заложник. В таком случае и Авель с его русским лицом тоже может оказаться заложником. Теперь сомнения оставались только относительно Иеронима. Авель готов был разделить сомнения Гафара. Человек, ловко обращающийся с оружием, легко находящий выход из неординарных ситуаций. Человек не робкого десятка и, похоже, неплохо образованный. И он же пляжный художник, босоногий сборщик мусора, живущий вместе с внучкой на ничтожный доход.

Они беседовали тихо, полушепотом. Их едва различимые голоса заглушал непрерывный стрёкот генератора. Но вот двигатель начал сбоить. Что-то заскрежетало. Бледный свет начал слабеть. Улыбка Иеронима померкла. Теперь Авель мог видеть лишь размытое светло пятно, образовавшееся на месте лица светлокожего Саши. Смуглых Гафара и Иеронима скрыла темнота. Авель нашарил в кармане фонарик и зажёг его.

Размышления Авеля прервал какой-то звук. Казалось, что-то большое, тёмное, невнятное шевелится в глубине тоннеля. Возможно, это их страхи материализовались и теперь наползают из темноты.

– Что это может быть? Там враги? – проговорил Саша, волнуясь. Он тоже почувствовал неладное. – Мы примем бой?

Авель с удивление услышал металлический щелчок. Саша снял автомат с предохранителя.

– Не думай о людях, как о врагах, и у тебя не будет врагов, – спокойно ответил Иероним.

– Теорема Томаса, – уже более спокойным тоном проговорил Саша.

Молодец! Мужик! Настоящему мужчине снятое с предохранителя оружие придаёт особую уверенность.

– Математика?

– На самом теле Томасов два. Муж и жена. Социологи. Уильям Айзек Томас и Дороти Томас. Теорема звучит так: если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям…

Саша хотел сказать ещё что-то, но Иероним призвал их к молчанию.

* * *

Они замерли, прислушались. Гафар часто и слишком громко и хрипло дышал. Таким бывает дыхание человека в паническом приступе.

– Будем отстреливаться? – поинтересовался Саша. – Мне страшно!

Эх, избавиться бы от обоих. В подобной ситуации трусость и панический психоз могут принести много вреда. Скорее всего, погибнут оба: и Гафар, и – увы! – Саша. Авель переключил свой автомат на одиночные выстрелы. Что ж поделать! Если потребуется, он застрелит обоих. Стрелять в спину не подло, если речь идёт о спасении жизни или о спасении чести. Он припоминал об истязаемых его недавними товарищами русских пленных, их визг, крики боли, их корчи. В предсмертных муках они потеряли свою честь. Кто знает, каким мукам их подвергнут, если застанут с оружием в руках? Он станет корчиться так же, как те русские пленные под Харьковом?

Авель начал привыкать к подземелью, к его низкому потолку, к сдавливающим стенам, к запаху выхлопа. От ступеней, ведущих наверх, они отошли всего на десяток шагов. Таким образом, за ними оставалась ещё возможность в случае чего включить заднюю.

Всё переменилось внезапно.

Шипящие, стонущие стучащие звуки, человеческая речь, невнятные выкрики и, наконец, хлопок, показавшийся Авелю чудовищно громким. Потом снова шорохи и шепоты, затихающие вдали, поглощаемые непроглядным мраком. Всё услышал, познал, ощутил каждый из них.

Гафар задохнулся, захрипел, кадык его задёргался. Паника!

Саша насторожился. Этот ещё способен сохранять хладнокровие. Этот умён и понимает: для выживания и воссоединения с семьёй ему необходима не только отвага, но и хладнокровие.

Иероним держался так, будто ничего не происходит. Но можно ли на него положиться? Ведь истинные намерения его не ясны.

Авель погасил фонарик. Темнота оглушила. Казалось, будто исчезли не только все источники света, но все звуки и движения воздуха тоже прекратились. Такой чёрной немоты Авель не испытывал никогда.

– Что будем делать? – Голос Саши дрогнул.

Иероним дал необходимые распоряжения. Они показались Авелю и своевременными, и разумными. Он решил подчиниться.

* * *

Они двинулись вперед гуськом. Саша светил под ноги художнику фонариком. За ними следовал Гафар. Авель замыкал шествие, не стесняясь время от времени втыкать дуло автомата Гафару меж лопаток. Тоннель узок, поэтому широкоплечий Авель движется бочком. Если дело дойдёт до рукопашной, то сражаться будет трудно. В таком месте толком не замахнёшься. Для сохранения ориентации Авель считал шаги. Они прошли около двухсот метров, когда запах дизельного выхлопа сменился ещё более зловонным смрадом фекалий.

* * *

Иероним шагает уверенно. Так двигается человек, точно понимающий и различающий цели своего движения. Одной из них конечно же является Мириам. Иероним ведёт их к своей внучке – в этом Авель уверен на все сто, а значит, он движется в правильном направлении. Касательно же Саши и Гафара всё очень просто. Мужчина должен быть отважен и умён, а если это не так, то такому и жить незачем. При необходимости Авель сделается орудием Божьим – и в мире станет чуть больше порядка.

Авель продолжает считать шаги: десять, двадцать, сто. Тоннель плавно изгибается. За изгибом их ждёт тоненький и невысокий человечек. Странный, потому что не зажмурил глаз, не прикрывается рукой, когда в лицо ему бьёт луч вспыхнувшего фонаря. Лицо у незнакомца тонкое. Иконописные черты не искажены никакими эмоциями. Он словно не чувствует фекального смрада, а глаза его так черны, словно привыкшие к темноте зрачки вовсе не реагируют на яркий свет. Кажется, будто пространство вокруг него огромно, и нет больше низкого потолка, а есть только небо в вышине. Вытяни руку, и ты не ощутишь под ладонью шероховатость железобетона.

– Яхо! Ты? Как я рад!

Окрик Иеронима многократно повторяет затихающее эхо.

– Я… – отвечает тоненький голосок.

Продолговатое, гладкое полудетское лицо с тонкими правильными чертами. Свободные и длинные одежды сероватого оттенка сливаются со стеной. Из-под низкого капюшона выбиваются вьющиеся пряди. Зрачки сужены по-кошачьи, что делает красивое лицо по взрослому свирепым.

Саша явно смущён. Он пятится, позволяя Гафару протиснуться мимо себя.

Яхо безоружен, но уверен в себе. Зачем он в этом тоннеле? Зачем Гафар целует его безвольную, покрытую татуировками руку? Авелю кажется, что и этого странного парня он тоже видел на катере, увозившем их из Ашдода, но тогда этот парень, кажется, выглядел как-то иначе. Авель потряс головой, пытаясь избавиться от наваждения.

– Восток – дело тонкое, – прошептал совсем рядом Саша. – Кто-то нас морочит. Не находишь?

– Я ждал тебя, – проговорил Яхо. – Я должен тебя проводить.

Куда? Зачем? Непонятный Яхо говорит, обращаясь эксклюзивно к Иерониму, словно остальных вовсе и нет, включая преклоняющегося перед ним Гафара.

А потом Яхо просто поворачивается к ним спиной. За несколько мгновений в свете фонарика Авель видит его узкую горбатую спину. Ах, вот оно что! Горбун! Или горбунья? Яхо – женское имя или мужское? Авель инстинктивно чувствует: существо это появилось здесь неспроста. У него есть вода и пища, и он щедро делится ею со всеми. Авель тоже получает бутылку с водой и пачку галет. Вкус пищи неизъясним. Авель, перепробовавший самые дорогие блюда в самых изысканных ресторанах ойкумены, никогда не едал ничего вкуснее. Авель опомнился, едва утолив первый голод, но Яхо уже исчез, оставив по себе ясно различимый запах метилбутирата.

– Ананасом пахнет, – растерянно бормочет Саша.

Иероним выхватывает из-за пазухи сложенный вчетверо лист и суёт его Авелю.

– Вот. Возьми. Это поможет тебе достичь заявленных целей.

– Достичь чего?

– Ты справишься! – Иероним хлопает его по плечу. – Береги Сашу. Вы товарищи, а товарищ товарища бережет…

Иероним говорит уверенным тоном армейского старшины, но глаза его беспокойно бегают. В тоннеле затихают шелестящие шаги Яхо.

– Нам пора, – говорит Гафар.

Бросив под ноги остатки еды и оружие, Иероним и Гафар кидаются следом за Яхо.

Сейчас Авель услышит их затихающие вдали шаги, а потом он останется в подземелье, в чужой, малознакомой стране наедине со своим русским товарищем, с Сашей Сидоровым, который не захотел стать оккупантом, не поддержал свою страну в тяжёлой, много лет назревавшей схватке. Сейчас ему намного страшнее, чем тогда, 24 февраля 2022 года. Его жена и дети неведомо где. Его кажущаяся теперь безопасной Родина практически недосягаема. Саша деморализован, а потому непредсказуем. Наверное, в целях обеспечения собственной безопасности лучше его убить. Убив русского, Авель развяжет себе руки, выберется из подземелья, разыщет Мириам, и тогда…

– Подожди. Не стреляй пока, – шепчет Саша. – Мне кажется, к нам опять кто-то идёт. Слышишь шаги? Странно! Когда этот парень, Яхо, был с нами, подземелье казалось высоким и широким, а теперь оно снова стало низким и узким. И снова воняет… Странно! Не находишь?

Как же любит этот москаль задавать вопросы! Вот только Авель совсем не обязан на них отвечать!

Авель прислушивается, а Саша, не дожидаясь его ответа, начинает движение вперёд. Авель светит ему в спину фонариком. Чёрт с ними! Если в этом тоннеле есть кто-то ещё, пусть идут на свет, пусть найдут их. Они не палестинцы и не израильтяне. Они не враги тем, кто воюет друг с другом на этой земле четыре тысячи лет. Они издалека и им наплевать на местные распри. Эх, только бы выбраться! Авель слышит собственные шаги: бах, бах, бах! Авель слышит собственное дыхание и старается дышать ровнее, чтобы обуздать накатывающую панику. Авель старается не терять из вида колеблющуюся спину Саши. Саша высок и узок, бежать по низкому коридору ему очень неудобно – приходится всё время пригибать голову. Но он бежит ускоряясь. Авель едва поспевает за ним. Авелю тоже не легко – он то и дело задевает плечами за неровные стены. Вот так влипли они оба, один – длинный, другой – широкий!

Сноп света, отбрасываемого фонариком, тускнеет. Тоннель становится шире и выше. Авель не слишком-то смотрит по сторонам, опасаясь потерять из вида удаляющегося Сашу. Не глазами, но кожей, каким-то звериным чутьём он понимает, что в спешке и от невнимательности они уже пропустили не одну развилку. Плохо это или хорошо? Их толкает вперёд какая-то неведомая сила. Наверное, у Иеронима на этот счёт нашлась бы в памяти подходящая цитата из Экклезиаста или какого-нибудь другого евангелиста. Мысль об Иерониме вызвала острую тоску. Авелю вспомнилось, как он впервые увидел обоих на пляже в Ашдоде. Белозубая улыбка ослепительна на смуглом лице.

– Мириам!

– Стой! Что с тобой, куда ты бежишь? Эй! И ты стой! Саша, куда собрался?

Какой же забавный у неё акцент, когда она говорит по-русски!

* * *

Мириам смотрела на Авеля со странной серьёзностью. Обнять? Он протянул к ней руки. Она не отстранилась. Он обнял и сразу понял: она всё та же. Она любит. Но тогда почему?..

– У меня есть долг, который важнее, чем любовь к мужчине.

– Долг? Ты набрала кредитов?

Она не понимает шутки, но всё равно смеётся.

– Я искала тебя.

– Я тебя искал. Твой дедушка…

– С Иеронимом всё будет в порядке. Он просто отправился по своим делам. Теперь я буду заботиться о вас.

Вот это да! Она будет заботиться! Авель вспыхнул, но тут же вспомнил сентенцию отца о недопустимости споров с женщинами.

– Очень хорошо! Мы выберемся из Газы вдвоём!

Мириам смущена. Заботу о них она явно представляет себе как-то иначе. Какая же она всё-таки юная – и в то же время взрослая. Вооружена до зубов. В тёмном и вонючем подземелье держится уверенно. Совсем иное дело Саша Сидоров: руки дрожат, глаза бегают. Он лишний… Авель крепче сжимает автомат. Убить Сашу на глазах Мириам? Пожалуй, нет. Она отлучится по малой нужде, отвлечётся на какую-нибудь заваруху, и тогда Авель сделает своё дело. На поясе Мириам пищит рация. Далёкий неразборчивый баритон отдаёт команды на незнакомом языке.

– Кто это? – спрашивает Авель по-русски.

– Это командир, – быстро отвечает Мириам.

Она всё та же: близка и далека одновременно, загадочна. Прижимается к плечу, заглядывает в глаза, но всё же недоступна.

Саша дёргается, лицо его кривится, как от боли. Он хочет что-то сказать, но из чёрного лаза, из черноты бокового ответвления тоннеля – на радостях Авель и не заметил его – отделяется ещё более чёрная тень: внушительная, вооружённая до зубов фигура. Мириам отлепляется от Авеля, перекидывается с фигурой парой фраз. На каком языке они говорят?

– Ничего не понимаю, – бормочет Саша. – Кажется, это турецкий язык. Ты как думаешь?

– Наас хочет, чтобы вы присоединились к нам, – быстро произносит Мириам.

– Вы – это кто?! – голос Саши срывается на фальцет. – Сдаётся мне, вы другая банда. Не та, к которой принадлежит твой дедушка!

Ещё минута и он разрыдается самым позорным образом. Убивать из автомата евреев – это явно не его стезя. Неужели он скажет этому Наасу, что похищен ради выкупа? Как в таком случае поступит с ними этот здоровяк в чёрном?

– Мы – последователи Хасана аль-Банна и Сейида Кутба[20], – прогудела чёрная фигура, ужасающе коверкая английский выговор. – Мы вербуем сторонников.

– Братья мусульмане запрещены в России, – пискнул Саша.

Авель ошалело смотрел на Мириам. Как же христианская община в Хальбе, учёба в Москве? Неужели всё это обман?

– Мы вербуем сторонников повсюду, – повторила чёрная фигура. – Я, Наас Надери Афишари Шарифи Ния – предводитель, главный, командующий, вдохновитель и идеолог…

Он перебирал слова до тех пор, пока от чёрного пятна бокового хода не отпочковалась другая фигура, показавшаяся Авелю ещё более чёрной.

– Наас, как всегда, преувеличивает свою значимость, – проговорил вновь прибывший на хорошем английском языке.

Растерянное лицо Саши на несколько мгновений осветил яркий луч фонаря, ослепил и сразу переметнулся на Авеля, заставив того крепко зажмуриться. Авель в странном оцепенении считал секунды: один, два, три… На пятой раздался треск, фонарь погас. Чёрные фигуры бранились грязно и наперебой. Изредка они здабривали свой гнев исковерканным русским матом, из-за чего их гнев казался вовсе не опасным, а в чём-то даже и смешным. Звонким колокольчиком звучал голос Мириам. Девчушка лгала чёрным, уверяя будто Авель и Саша оба испытанные бойцы украинского нацистского батальона, проходившие реабилитацию в израильских клиниках. Вот фонарь снова вспыхнул, и сквозь плавающие перед глазами белые круги Авель ясно различал обескураженное лицо Саши, который, так же как и Авель, отлично владел английским. Лица собеседников Мириам прятались в тени, но подсвеченные фонарём огромные силуэты были чётко видны. Чёрные не очень-то верили Мириам, но та клялась и божилась именем Иисуса Христа, целовала нательный крест. Авель не верил ни глазам своим, ни ушам: Иисус Христос и национализм – это как-то слишком уж глупо. Саша стоял неподвижно, будто умер уже, и Авель вдруг понял: этот не побежит вместе с ним из Газы. Он останется и станет искать жену, чем бы эти поиски не закончились. Если Авель отступится, этот возьмёт себе в союзники любого, например, этих двух чёрных или тех, что повязали мальчишку Гафара. Мириам же тем временем запальчиво крестилась и даже становилась на колени. Она будто и сама верила собственной лжи, и если Бог на самом деле есть, то вряд ли покарает такую. Как причудлива порой бывает ложь и сколь тесно она переплетается с правдой! О, Господи, а есть ли где-то правда? Неведомо почему Авель осенил себя крестным знамением. О, Боже! Он умеет креститься! Но где и когда успел научиться?

Однако его жест не остался незамеченным.

– Я вижу: твой друг верующий человек, не пидор какой-нибудь. Так и быть, примем их, но с испытательным сроком, – проговорила одна из чёрных фигур, именуемая Наасом Надери Афишари Шарифи Ния.

– Мы принимаем их в отряд «Младшие братья Амина аль-Хусейни», – пророкотала другая фигура на хорошем английском.

Услышав имя Амина аль-Хусейни, Саша дёрнулся. Лицо его исказила болезненная гримаса. Он хотел что-то сказать Авелю, но в последний момент передумал – оба чёрных человека и Мириам в придачу внимательно следили за ними.

– Нам нужно оружие, – быстро отреагировал Авель. – У нас только автоматы, к ним по два рожка и немного патронов россыпью.

– Оружие будет, – ответил тот, кого Авель пока и условно окрестил Англичанином.

– Нужны гранаты, дополнительные рожки, можно и Мухой обзавестись…

Слушая Авеля, Англичанин одобрительно кивал, а Авель продолжал, воодушевлённый:

– Но главное: вода и продовольствие. Всё это время мы голодали…

– Голодными вы не будете, – проговорил Англичанин.

Авель оглядел ладные упитанные фигуры людей в чёрном. Эти, без сомнения, не голодали.

– Вам заплатят… – продолжал Англичанин, оценивающе осматривая Авеля и Сашу. – Тысяча американских долларов в неделю…

Саша снова дёрнулся. Англичанин отреагировал молниеносно и на свой лад:

– Хорошо. Тысяча двести. За каждого убитого цахаловца отдельная плата – три тысячи долларов за солдата, пять – за офицера. В плен брать только членов состоятельных семей. Шваль в плен не берём.

Англичанин говорил ещё об отдельных таксах за подбитый вертолёт, БМП или танк, а Авель посматривал на Мириам. Почему она не сказала своему командиру, что он, Авель, да и Саша тоже именно члены состоятельных семей?

* * *

А потом их вывели из подземелья под открытое небо, в ночь. Обильные еда и питьё, спокойный сон сделали своё дело. На утро Авель чувствовал себя окрепшим. Да и Саша уже не выглядел столь подавленным и погружённым в себя.

Лагерь сподвижников Нааса расположился в оливковой роще. Под сенью каменной ограды стояло несколько палаток. Тут же были припаркованные окрашенные в цвета пустыни Негев джипы. Людей в чёрном тут не наблюдалось. Наоборот, присутствующие во множестве мужчины и женщины выглядели как обычные фаллахи, а их жены в глухих хиджабах как обычные правоверные мусульманки. Явилась Мириам. В хиджабе, длинной тунике и широких брюках неброских бежево-оливковых оттенков она выглядела изумительно. Она держалась отстранённо, словно они не были никогда близки, не дружили, не разговаривали, не целовались. Авель безоговорочно принял её правила. А что ещё ему оставалось? Авелю требовалось время на обдумывание ситуации. Уезжая весной из Украины, он поклялся себе, что никогда больше никого не убьёт. Но вот прошло полгода, и у него в руках снова автомат и, кажется, выбора нет.

Фаллахи и их жёны занимались каким-то своими крестьянскими делами. Они перемещались по лагерю, разговаривали друг с другом. В воздухе витал дымный дух еды. Мириам принимала самое деятельное участие в общих делах, словно родилась среди этих фаллахов, словно прожила среди них свою жизнь. Между палатками Авель заметил нескольких детей. Дети постарше были при оружии, и ему вдруг вспомнилось слышанное где-то замечание, брошенное каким-то из говорунов в адрес палестинцев. Дескать, у них дети с трёх лет уже носят оружие. Нет, досужий говорун не прав. Не с трёх, но с семи – это точно, носят. Вес не снаряженного АКМ около четырёх килограмм. Для трёхлетнего ребёнка он тяжеловат, а для семилетнего в самый раз. Но если бы стрелковое оружие весило меньше, кто знает?.. Боже, ещё месяц назад он и помыслить не мог о подобном!

Авель бродил от палатки к палатке никому не нужный, не находя себе места. Наконец, какая-то старуха в чёрном платке сунула ему в руки тёплую лепёшку. Авель ел хлеб, не чувствуя его вкуса. После еды его мучила жажда, и он нашёл колодец. Вода в нём оказалась солоноватой, но очень вкусной. У колодца с ним заговорил какой-то очень смуглый фаллах. По голосу он узнал Нааса.

Теперь при свете дня Авель мог рассмотреть его как следует. Чернявый, кучерявый, голубоглазый, без малейших признаков седины, человек этот очень походил на изображения с барельефов Персеполя, которые Авель видел собственными глазами в 2018 году.

– Недавно я видел здесь мальчика. Такого же, как ты, со светлыми волосами. Мальчик-северянин… – проговорил перс.

Он улыбался, а из кармана его штанов торчала зелёная головная повязка с надписью белой вязью: «Младшие братья Амина аль-Хусейни». Авель вспомнил про Сашу. Почему-то москвичу не понравились эти самые младшие братья. Авель вспомнил, и Авель забыл. У него не было концепции. Не поразмыслив как следует, он не мог определить своё отношение к происходящему. Фаллах протянул Авелю небольшой свёрток, в котором оказались две упаковки галет и плитка горького шоколада. Какая роскошь!

– Это мне? Но почему?

– Я обещал мальчику оставлять еду у этого колодца. Очень жалкий голодный мальчик…

– Но я не он. И мне нечего дать тебе взамен…

Авель вспомнил о бумажных деньгах. И не только о бумажных. Авель вспомнил и о монетах, и о дебетовых и кредитных картах. Всё это существовало где-то в ином мире, за высоким забором. А здесь, в первобытном обществе Газы, где нет электроэнергии, где в городских кварталах не течёт из крана вода, продукты, необходимые для жизни, меняют на грубую физическую силу, либо подают из милосердия.

Однако привычки покинутого мира всё ещё давлели, и Авель охлопывал свои карманы в поисках денег. В нагрудном кармане только свёрнутый вчетверо лист плотной бумаги. Авель развернул его. Смуглый добряк несколько долгих мгновений вместе с ним рассматривал монохромный рисунок, на котором был изображён мальчик. Губы плотно сомкнуты, уголки их опущены. Взгляд, как у узника в длительном заточении, без надежды когда-либо выйти на волю.

– Портрет красивый, но я мусульманин, – добрый собеседник Авеля сначала провёл обеими ладонями по лицу ото лба к подбородку, а потом ткнул смуглым пальцем в портрет. – Мы не вешаем на стены изображения. Этот портрет похож на тебя. Похож на всех русских. Мальчик, приходивший сюда, – русский, как и ты. Этот мальчик приходил сюда, – незнакомец снова ткнул пальцем в рисунок Иеронима. – В Газе дети умирают под бомбами. Этот мальчик тоже может умереть.

Любопытно, на что он намекает?

– Я из бригады Нааса, и я хотел бы помочь, – проговорил щедрый собеседник.

– Наас Надери Афишари Шарифи Ния?

– Так точно! – ответил перс по-русски и отсалютовал.

Поможет он! Ещё бы! Авель окинул фигуру непрошеного благодетеля оценивающим взглядом. Тонкокостый, расхристанный, теперь он выглядел не так грозно, как несколько часов назад в тоннеле, и не походил на фигуру с барельефа. Слишком чувственное подвижное лицо, в котором Авель узрел отдалённое сходство с Мириам. Светлые, бирюзового оттенка подкупающе ясные глаза делали выражение его лица немного хищным. Такими ясными, дальнозоркими, всевидящими бывают глаза у хищных птиц. Кисти рук в ссадинах и оружейной смазке. Обувь истасканная. Одежда застиранная. В общем, типичный представитель публики, шатающейся по подземным тоннелям. Из такого тоннеля он, собственно, и вылез. Где-то неподалёку, как пить дать, его голодные и озлобленные товарищи. Они могут счесть Авеля выгодной добычей и опять запереть в каком-нибудь подвале. Святослав Гречишников конечно же уже ищет своего сына. Вопрос только в том, кто раньше его настигнет – ракета, выпущенная из пусковой установки ЦАХАЛ, или проходимистый посланец отца.

– Где море? – спросил Авель.

– Море рядом…

– Я должен поразмыслить…

Авель двинулся в указанном направлении, спиной чувствуя пристальный взгляд Нааса.

– Мальчик-северянин очень похожий на тебя, – прокричал Наас ему вслед. – Пять-шесть лет! Умненький, но очень голодный…

* * *

Авель двинулся вдоль кромки прибоя в обнимку с автоматом. Штормило. Волна гудела, как дальний набат. Авель нёс оружие с нежностью. Так мать носит драгоценное единственное дитя, подрастающую опору её старости. Впереди по кромке прибоя двигалась какая-то фигура. Увязая в песке, неизвестный не всегда успевал уворачиваться от накатывающих волн. Его шатало, как пьяного. Авель двигался с ускорением, сокращая дистанцию. Если идущий впереди мужик окажется цахаловцем и Авель представит его труп командирам «Младших братьев», то получит сколько-то там американских денег.

Расстояние между ним и неизвестным мужиком неуклонно сокращалось. Нет, идущий впереди мужчина скорее всего не цахаловец – одет в какое-то рваньё, оружия при нём не видно, но и на фаллаха тоже не похож. Походка не та. У местных, будь то еврей или палестинец, походка не такая, как у европейцев, более расхристанная, расслабленная что ли. Не от жары ли? А этот, хоть и пьян, но держится на ногах твёрдо. И ещё, мужик кого-то держит в объятиях. Вот так вот просто несёт по пляжу на руках. Кто же это может быть? Ребёнок? Не может быть! Кошка? Собака? Смешно! Кошечек и собачек с такой бережностью носят на руках городские хипстеры, всякие там childfree. Мужик в рванине имеет много детей. Да у него семеро по лавкам и оттого нет денег на хорошую одежду.

Но вот незнакомый мужик обернулся, и Авель увидел в его объятиях автомат. Он держит оружие точно так же, как Авель. Не у него ли перенял?

– Сашка! Ты?

– Не подходи!

Недавний товарищ по несчастью перехватил автомат, направил на Авеля оружие. Сквозь шум прибоя Авель услышал щелчок предохранителя. Телесные инстинкты отреагировали мгновенно. Железо лязгнуло. Указательный палец лёг на курок. Противник тут же дал заднюю.

– Я тебе не враг! – крикнул Саша, и голос его второй раз за день сорвался на малодушный фальцет. – Отпусти меня. Я должен уйти. Я не могу здесь оставаться! Я не могу сражаться на стороне этих бандитов. Я должен искать своих!

– Надо поговорить, – ответил Авель.

– Не о чем говорить. Ты влюблён в Мириам – это ясно. Поэтому ты останешься с этими последователями аль-Хусейни. Что ж, учитывая твои взгляды на жизнь, это нормально. Но я с ними оставаться не могу…

Он намекает на что-то вполне определённое и досадное для Авеля. Так не годится. В конце концов, они столько пережили вместе. Они не чужие люди. Они должны выяснить отношения.

– Ты голоден? – спрашивает Авель.

Саша молчит.

– У меня ещё осталась лепёшка…

Однако вытаскивать остатки еды из-за пазухи Авель не спешит. Саша усмехается.

– Я хочу знать твои аргументы.

– Какие ещё аргументы? Ты просто пойми. Я никого не стану убивать за вознаграждение и по заданию фашистов. Ты же…

– Что я? Ну что я?..

Едва сдерживая гнев, Авель делает шаг вперёд. Его указательный палец живёт своей собственной, отдельной от остального тела жизнью. Он ласкает, он оглаживает курок. Если потребуется, выстрел будет внезапным и точным, первая пуля – под кадык, вторая – между бровей.

– Послушай, Амин аль-Хусейни был муфтием Иерусалима. Это было в начале двадцатого века. Первая мировая война только что закончилась. Османская империя пала. Ни о каком государстве Израиль тогда и речи не было. Оно возникнет через тридцать лет. Но Амин аль-Хусейни был муфтием того, что тогда называлось Палестиной или мандатом англичан. Амин аль-Хусейни положил начало вражде арабов и евреев, и когда здесь началась резня, он в 1939-м бежал из Палестины, как думаешь, куда?..

Саша говорит быстро. Горячится. Видимо, судьба иерусалимского муфтия сильно его волнует.

– Отличная историческая справка, – примирительно произносит Авель. – Амин аль-Хусейни – национальный герой местных фаллахов.

– В 1939 году Амин аль-Хусейни сбежал из Палестины в Германию к Адольфу Гитлеру. Он тесно сотрудничал с Геббельсом и Розенбергом…

Саша сыплет фактами. Видимо, начитался всякой полезной литературы об истории Палестины, и Авель постепенно начинает понимать, куда клонит его так называемый товарищ.

– Ах ты грёбаный чистоплюй, – быстро произносит он.

Указательный его палец замирает. Он готов произвести выстрел. До Саши десять шагов. Он не промахнётся.

– Я знаю, что ты думаешь обо мне! – голос Саши звучит торжественно. – Ты считаешь меня ренегатом, предавшим Родину сопляком. Сдриснувшим… ну или как там думают обычно такие, как ты…

– Такие, как я?.. Хочу ли узнать подробности о себе: вот в чём вопрос. Хочу ли я, чтобы ты меня оценивал?

– Ты – фашист!

Авель ждал этого обвинения от труса, и он его получил. Сделав три глубоких вдоха и три глубоких выдоха, он принял решение смириться. Если он выстрелит и Саша упадёт в этот прибой, то скорее всего его смоет в море и рыбы сожрут его тело. Его причислят к пропавшим без вести, дети и жена его проведут долгие месяцы в плену, а в этом мире станет двумя сиротами больше. Нет, тремя. У Саши же, кажется, есть ещё и мать. Имеет ли право Авель обижаться, если лучшие умы мира перестали отличать добро от зла?

– Мы стоим тут с тобой друг напротив друга на чужом берегу, который больше не кажется нам обоим ни уютным, ни спасительным. Мы оба бежали от войны в место, казавшееся нам обоим безопасным. Но война догнала нас обоих…

– Ну и что? – Саша капризно, по-детски скривил губы.

– Надо повернуться к ней лицом и принять бой.

– Я не фашист и не стану никого убивать.

– Вон там, на холме, видишь, оливы? Там колодец. У колодца я встретил человека по имени Наас.

– Наас? Тот, кто чист. Сокрее всего перс.

– Наас говорит, что видел твоего сына. «Голодный русский мальчик» – так он сказал.

Саша зашатался. Пальцы его разжались, и он едва не выронил автомат.

– Осторожней! Оружие не любит воды, тем более солёной.

Щелчок предохранителя. Авель подбегает к Саше. Перехватывает у него оружие, закидывает себе за спину.

– Пойдём! Похоже, нам опять придётся спуститься в этот чёртов тоннель. Может статься, нам повезёт, и добрый горбун Яхо, явившись из лучшего мира по наши души, сбережёт заодно и наши шкуры.

Глава восьмая. Надменные самоубийцы

Иннок сидел, привалившись спиной к колесу джипа. Чёрная влажная ночь, пение сверчков, никаких признаков присутствия людей, лишь метрах в двухстах впереди по шоссе желтели огни прожекторов. Там располагался КПП ЦАХАЛ, который ценой некоторых усилий и потраченного драгоценного времени всё же можно было бы обойти. Иннок обошёл бы КПП непременно, если б не одно обстоятельство. Перед тем как выдвигаться к сектору Газа от общих знакомых, он получил достоверные сведения о месте нахождения своего земляка и одноклассника Вадика Гур-Унгебауна, который успел ещё в СССР закончить суворовское училище в Ташкенте, а потом с небольшим скандалом отбыл в Израиль непосредственно из Бухары, из их общего двора. Иннок смотрел на яркие южные звёзды. Над Святой землёй ночное небо так же черно, как в Бухаре, но воздух, но запахи другие. В Бухаре и день, и ночь пахнет жареным мясом, инжиром, зирой, гвоздикой, а в сезон и дыней. А здесь пахнет прохладным морем и прожаренной солнцем пустыней. Такой вот вкусный контраст, несколько подпорченный миазмами пороховой гари. Но цвет ночи совпадает. Она черна. Чёрная её ткань издырявлена, и сквозь дыры сочится звёздный свет… Иннок ничего не смыслит в созвездиях, поэтому созвездия Святой земли ему кажутся идентичными бухарским созвездиям, отчего возникает иллюзия близости Родины, иллюзия защищенности… Неужели он увидит Вадика? После стольких лет…

– Говорю вам, Америка нам не поможет. У них свои проблемы, – громко и отчётливо проблеял какой-то поц, отвлекая Иннока от созерцания созвездий.

И рассуждения такие же, как в Бухаре. И интонации… И тупость… Так громко блеять в тихую ночь вблизи от вражеского лагеря.

– А правда ли, что в США тоже будет война? Я слышала. Так говорят, – поинтересовался звонкий девичий голос.

– Я слышала, там есть нелегальная армия и она готова к выступлению на Белый дом… Моя подруга – она училась в Америке – видела баннеры «Вход только для мусульман». Там лагеря для подготовки бойцов ИГИЛ[21], – проговорила другая девица.

Девушки говорили на иврите, и Иннок поначалу подумал, будто ослышался. Служащие ЦАХАЛ рассуждают об американских делах – это же настоящий сюр!

– Зяма, скажи, это правда? Ты же жил в Америке! – настаивала первая.

– Жил да не прижился, – ответствовал громогласный поц. – Отряды самообороны действительно есть. Они состоят из бывших полицейских, из тех, кто прошёл военную службу. Эти люди вооружены и регулярно тренируются в тире. Там тринадцать миллионов мигрантов, треть из которых – мужчины призывного возраста. Эти способны на всё. В США жизнь не такая уж безоблачная, но у нас-то…

– Израиль победит! – звонко выкрикнула одна из девиц.

– Тише ты!

Иннок усмехнулся. Они рассуждают о войне в США. Подумали бы лучше о себе, идиоты.

Наслушавшись глупых разговоров, Иннок принял решение. Он демаскировал автомобиль, завёл дизель и подъехал к шлагбауму с зажжёнными фарами дальнего света. На блокпосту Иннока встретила странная компания: немолодой уже, махровый Зяма, стопроцентный ашкенази, рождённый в каком-нибудь Бердичеве, и парочка длинноволосых нимфеток, тут же сделавших вид, будто не способны произнести и слова по-русски. Иннок прочитал имена на шевронах. Так и есть, Зиновий Бронштейн, Абигаль Парцевич и Зиссель Берг. Ну и дела! Этим-то девкам Зяма втирал о гражданских столкновениях в США? На что он рассчитывал? Впрочем, дамы выглядели весьма довольными и помалкивали, пока старший по званию Зиновий с некоторой настороженностью изучал американский паспорт Иннока и прочие, выправленные на любой случай жизни, документы.

– Я смотрю, вы во всеоружии, – проговорил Зяма, освещая внутренность джипа мощным фонарём.

– У меня специальное задание, – отозвался Иннок. – В числе заложников родственники весьма влиятельных людей.

– Выходит так, что родственники влиятельных людей сплошь любители гей-вечеринок, потому и влипают в дурные истории, – проговорила одна из девиц, кажется Абигаль.

Зиссель возразила товарке, дескать, мероприятие в кибуце Беэри являлось не гей-вечеринкой, а просто небольшим рок-фестивалем. Абигаль заспорила, рассказывая о некоторых особенностях публики, ежегодно собиравшейся на фестиваль в Беэри. Обе трещали, как сороки, от чего Иннок быстро заскучал.

– Есть ещё одно дело, – тихо проговорил он, беря Зиновия под руку. – Где-то тут служит мой товарищ. Его фамилия Гур-Унгебаун. Он так же, как и я, из Бухары.

– Русские?

Насторожилась одна из девиц, кажется Зиссель.

– Это тот русский, который повесился, – проговорила Абигаль. – Его зовут Овадья или по-русски Вадик.

– То есть как повесился? – опешил Иннок.

– На верёвке, – был ответ. – Такая вот русская… – она прищёлкнула пальцами, подыскивая слово, – dostoevschina. Подразделение этого Овадьи-Вадика вернулось с очередного рейда в Газу. Ребята рассказывали всякие ужасы про поля руин и штабеля детских трупов. Этот тухлый поц Миша Лабин подливал масла в огонь. У Лабиных половина старшего поколения прошла через концлагеря в Польше. Всякие ужасы про абажуры из человеческой кожи – это их конёк. Я, если честно, в такое не верю. Но Лабин верит. И Гур-Унгебаун верит. Короче, рассказы Лабина об ужасах Газы на Овадью произвели такое тяжёлое впечатление, что на следующий вечер он нализался как следует и того…

Абигаль сделала характерный жест.

– О, Господи! – вздохнул Иннок.

– С Гур-Унгебауном всё в порядке, – раздражённо вмешался Зиновий. – Только пришлось посадить его на губу. Это не наказание, а так… По крайней мере там он всегда под присмотром. И утешение ему подадут при необходимости. Вы можете навестить его там. Думаю, ваш приход пойдёт ему на пользу. Вадик неплохой мужик. Никому из нас не хочется, чтобы он закончил таким вот образом.

– Вы сказали – он под присмотром… Им занимается врач? Психолог?

В интонации Иннока слышалась самая искренняя тревога ещё и потому, что он говорил по-русски.

Обе девицы оживлённо рассмеялись.

– С ним один ливанец. Странный тип. По-моему, сущий бандит или полоумный, – отвечала Абигаль по-прежнему на иврите.

– Иероним. Художник из Ливана, – подсказала Зиссель. – Командир считает, что он может иметь отношение к Хезболле. Вроде как он нёс malyavu от Хезболлы Хамасу. Придёт день, и мы утопим этих чёртовых мусульман в море!

Иннок напрягся. Словечко русского воровского жаргона звучало странно в устах израильской валькирии.

– Иероним – художник и он христианин, – проговорил Зиновий назидательно и, обращаясь к Инноку, добавил: – Ливанцу можно доверять. Он и Тору, и оба Завета знает как свои пять пальцев. Он-то уж точно приведёт психику Вадика в порядок. Для того его на губу и посадили. Ходят слухи, что он таскался по местным пляжам с мольбертом и внучкой, которая, как говорят, писаная красавица…

– Внучка, как говорят, тоже из этих… – вставила Абигаль.

Слова «писаная красавица» не понравились и Зиссель. Она зашипела, как рассерженная кошка, но Зиновий невозмутимо продолжал:

– Говорят, он рисовал больных детей… Ну, всякое там: псориаз, аллергия, аутизм. И дети выздоравливали. Кто-то говорит, что Иероним шпион Хезболлы, кто-то говорит, что его внучка боевик Хамаса. Но это всё не точно. А вот то, что дети выздоравливали – это факт. Мы надеемся, что и Вадику он поможет как-то. Идите же за мной. Надо будет пройти километра полтора. По такой прохладе это даже приятная прогулка.

* * *

Пресловутая «губа» пряталась среди домиков кибуца Беэри и представляла из себя приземистое сооружение кубической формы с небольшим тамбуром, в котором расположился сонный часовой. Перед заведением какой-то юморист разбил клумбу весьма пахучих цветов. В общем, всё выглядело весьма мирно, но Зиновий скорчил недовольную мину.

– Спать на посту – как это по-еврейски, – проговорил он, указывая на часового. – После похищения такого вот сонного капрала правительству Нетаньяху пришлось выпустить из тюрьмы 1200 отъявленных бандитов. И несмотря на это, поц-часовой снова спит на посту.

– Я не сплю! – огрызнулся часовой, отпирая железную дверь.

Внутри помещение «губы» оказалось ещё более уютным, чем снаружи. В центре довольно большой комнаты располагался устланный матрасами достархан, горели две небольшие свечи, отбрасывая на лица сидельцев игривые отсветы. Двоих Иннок признал сразу. Увлечённые беседой, они поначалу не обратили внимания на вошедшего. Третий – по виду совсем мальчишка – лежал на боку и как будто бы спал.

Овадья Елиззерович Гур-Унгебаун вопреки словам своих товарищей выглядел вполне воинственно. Он увлеченно спорил с Хоббитом относительно сентенций, к войне и колоссальным потерям у палестинцев отношения не имеющих.

– Продавать вместо товаров понты – это, я вам скажу, тот ещё способ. Его прелесть в том, что понты гораздо менее материалоёмки, их можно продать куда больше, чем товара, а обновления они требуют даже чаще, чем все остальное. «Купите свежие понты этого сезона, автоматически отменяющие понтовость предыдущих понтов!» Но самая гениальная, современная, актуальная и модерновая тема – «вечный товар». Это когда человек платит продавцу деньги, а товар так у продавца и остается. Вы тут глупо заржёте и спросите: «Да кто ж на такой маразм подпишется?», а я отвечу: «Вы. Уже подписались». Вы что, никогда не нажимали кнопку «Принять» под лицензионным соглашением Микрософт (Эппыл, Адоб, Гугель и др.)? Нет, не читали, конечно, – их никто не читает, они специально так написаны, чтобы никто не читал. Но нажимали же? Ну вот. Вы заплатили за товар, который остался собственностью продавца, и он может распоряжаться им по своему усмотрению. Например, запретить вам его использование по приказу третьих лиц – так закрывали доступ к сервисам Эппл и Гугл целым регионам, которые не устроили в политическом плане США. Санкции-фиганкции – и вуаля: товар, который вы оплатили, превратился в тыкву. Разве не гениально? Это настолько свежий (в исторических масштабах) подход, что ему даже названия еще толком не придумали. «Экономика услуг», «экономика шаринга», «экономика аренды», «цифровая экономика»… Экономика-без-товара. Вы платите, платите, всю жизнь платите – но имущества в вашем владении не прибавляется. Вам нечего будет оставить детям, кроме долгов по кредитам. И дети ваши будут нищебродами.

Хоббит прогудел в ответ нечто невнятное. Об был увлечён своим делом: воодушевлённо пачкал угольком плотный бумажный лист. На белом фоне уже были ясно видны загнутый книзу нос, подвижный кадык и обвисшие усищи Овадьи Елиззеровича.

– А под нищебродами я понимаю молодёжь, у которой всё в аренду, – продолжал Овадья. – Эти полностью зависят от внешних сил. Вербуются в полпинка, поскольку угроза потери работы для них смертельна. Я видел, как это делается, после этого судьба сломана навсегда. И, наконец, главное: накопление капитала в его настоящей, имущественной форме – привилегия избранных, которых становится с каждым годом все меньше в процентном отношении к населению.

Порассуждать всласть на темы мировой политики и экономики, то есть на отвлечённые темы – вот лучшая терапия для настоящего еврея, коим без сомнения являлся Овадья-Вадик. Глаза Вадика блестели. В целом он выглядел вполне весёлым.

– В Израиле объявлена мобилизация, аж 350 тысяч человек. В США волнуются, говорят, что будет война с Ливаном, – проговорил Иннок просто для начала разговора, желая обратить на себя внимание.

Хоббит измерил Иннока внимательным взглядом. Казалось, сейчас он скажет: а вот ты, Иннокентий Табачник, ещё больше разжирел на американских харчах. Как ты, такой толстый и тяжёлый, станешь воевать против вёртких и пронырливых палестинских партизан? Ты хорошо откормлен, широк. Ты – прекрасная мишень. Усы Хоббита задвигались, но Иннок его опередил:

– Беда состоит в том, что никакой победы не видно. Образа победы не видно. Вы думаете, Израиль сможет убить 2 миллиона человек? Нет? Ну а если в палестинских тоннелях останется хоть сколько-то боевиков, то вся эта история будет длиться и длиться. В чём же победа Израиля?

Вадик уставился на Иннока и не узнал его, а Хоббит широким жестом пригласил вновь прибывшего присесть и проговорил:

– Ты прав, брат. Случись атака на Ливан, это как в бридже – пойти ва-банк. Без поддержки извне Израиль выиграть не сможет. При этом даже непонятно, сможет ли он выиграть с поддержкой. Но без поддержки он не выиграет точно. Хезболла – это серьёзные ребята. Таким образом, атака на Хезболлу – это ультиматум США: либо вы нас поддерживаете, либо нам конец. Если США соглашаются, то они залезают туда по уши. При этом они ссорятся и с Ираном, со всем арабским миром, в том числе с Саудовской Аравией…

– Я слышал, – вставил свои десять центов Вадик, – что в 1974 году США и саудиты заключили соглашение на пятьдесят лет. Саудиты продают нефть только на доллары, а потом на эти доллары покупают облигации США. Вот такая вот схема.

Вадик восторженно вздохнул, а Инноку припомнилась Бухара, их общие нехитрые развлечения. Вадик и тогда был хорошим человеком, и если уж доводилось ему кому-либо завидовать, то завидовал Вадик по-белому.

– Пятьдесят лет истекают в следующем году, – мрачно заметил Иннок.

Вадик посмотрел на него и снова не узнал.

– То-то и оно! – воскликнул Хоббит. – США выкручивают руки, а Израиль – это просто расходный материал под это дело. С точки зрения человека, наблюдающего за ситуацией много десятилетий, я могу сказать только одно: беда. Беда для Израиля.

Иннок заметил, как Вадик напрягся.

– А я считаю, что правота на стороне Израиля, – проговорил он. – У нас на севере пустые города. Люди не могут там жить, потому что города постоянно обстреливаются. Я считаю, что правота на стороне Израиля! – с горячностью повторил он. – В этой стране каждый гражданин – я подчёркиваю: каждый! – готов до последний капли крови защищать свою Родину.

Вадик закурил. Алая точка тлеющей сигареты в полумраке «губы» горела, словно капля раскалённой магмы.

– Твоя Родина – СССР, а конкретно: Бухара, – веско произнёс Иннок.

Вадик замер. Иннок наблюдал, как дрожат его пальцы.

– Вадик! Я Иннок Табачник. Припомни. Бухара. Проспект Космонавтов. Сорок третья школа. Кружок авиамоделистов. А потом мы вместе занимались в клубе ДОСААФ.

– Стрелковый клуб. Как же, помню. Ну и разнесло же тебя, Кеша. А морда всё та же… Узнаю!

Вадик всхлипнул, взметнулся. В полумраке «губы» что-то с грохотом упало.

– Вот и встретились два товарища… – несколько двусмысленно заметил Хоббит.

– «Служили два товарища, ага», – пропел Вадик, снова всхлипывая.

Объятия его были крепки, как у вполне здорового человека. Белозубая улыбка Хоббита озарила сумерки.

– А я слышал, что ты в Америке занимаешься бизнесом… – проблеял Вадик.

Пришлось отвечать.

– Бизнесом? Да. Детективное агентство…

– «Лунный свет!» – веселился Вадик. – Значит, стрелковый клуб в доме пионеров пригодился!

– И кружок авиамоделистов…

– Кеша, да каким же ты стал огромным! Раньше просто был высоким и крепким, а теперь… Колосс! Настоящий колосс! Сто тридцать? Нет! Сто пятьдесят килограмм! А что, при росте в метр девяносто это не так уж и плохо! Послушай, Кеша. Ты очень кстати! У нас тут, знаешь ли, война.

– Это ты послушай, – Иннок покрепче прижал Вадика к своему животу. – Попытайся успокоиться. Как ты теперь знаешь, я детектив и разбираюсь в таких вещах. Вспомни провокацию 7 октября. Нам до сих не объяснили, кто был предателем в Израиле. Кто пропустил бандитов через стену. А что это означает? Когда я вижу, что кто-то что-то недоговаривает, я становлюсь подозрительным. Я вижу, что в Израиле люди готовы жизнь отдать за родину, и потому им особенно обидно стать шестёрками в чужой игре.

– Шестёрки?! – Вадик гневно отстрелил скуренный бычок. – Израиль время от времени отстреливает главарей боевиков. Это системная работа – и она даёт свои результаты!

– Дорогой мой Овадья! – начал Хоббит. – Когда через тебя идёт довольно большой финансовый поток, особенно если ты араб, очень трудно удержаться от того, чтобы часть этого потока положить в свой родной карман. У русских на этот счет есть хорошее слово…

– Прикарманить откат, – проговорил Иннок.

Хоббит удовлетворённо кивнул и продолжил:

– Что делает Израиль? Он ликвидирует коррумпированных руководителей Хамаса – и на их место приходят молодые, голодные и злобные.

– То есть фактически Израиль увеличивает эффективность работы Хамаса, – проговорил Иннок.

Хоббит снова кивнул.

– Вот был Ясир Арафат, – продолжал он. – Все понимали: он тут украл миллиардик, там украл миллиардик – и всем он друг. Как говорят в таких случаях русские?

– Рыло в пуху, – мрачно отозвался Иннок.

– С Ясиром Арафатом всегда можно было договориться…

– С Ясиром Арафатом все очень интересно, – прервал Иеронима Иннок. – Они с Шароном были очень хорошие друзья. Когда жители Палестины задавали Арафату неправильные вопросы, Шарон выводил танки, загонял Арафата в подвал, палестинцы забывали внутренние распри, сплачивались вокруг Арафата, Шарон уводил танки – и далее следовало 3–4 года мира. Так они друг другу помогали.

– Это дружба? – растерянно спросил Вадик.

– Это бизнес, – сказал Хоббит.

– Бизнес и есть дружба, – сказал Иннок.

– Ходят слухи, что саудовская королевская семья по происхождению евреи, – проговорил Хоббит. – Поэтому покупка американских облигаций на вырученные от продажи нефти доллары – та ещё тема.

– Ты это к чему? – насторожился Вадик.

– А кто сказал, что Ясир Арафат не еврей? – улыбнулся Хоббит.

– В конце концов, какая разница, кто еврей, а кто не еврей? На самом деле я в этих вопросах плохо разбираюсь, – в некотором раздражении отозвался Иннок. – Но я знаю, что есть настоящие специалисты, которые знают об этом буквально всё. В России я знавал одного человека, который считал евреями вообще всех! Вы спросите, на каком основании? А на том основании, что все люди произошли от Адама и Евы, которые, как вам известно, были евреями.

– Имя этого мудреца? – поинтересовался Хоббит.

– Настоящего имени его, данного при рождении, я никогда не знал, – серьёзно и даже с нажимом ответил Иннок. – В некоторых случаях у русских принято использовать погоняло.

– Погоняло? – растерянно повторил Вадик.

– Эх, Вадим Еллизерович, совсем ты объевреился. Забыл всё русское. А моего знакомого все называли Кобальтом, – проговорил Иннок, и Хоббит удовлетворённо кивнул.

– Ты явился сюда, чтобы вызволить кого-то из заложников, Кеша? – поинтересовался Вадик.

В ответ Иннок вывалил на покрывало дастархана всю свою коллекцию фото. Там были и Саша Сидоров, и его жена Настя, и фото детей, и групповое фото семьи. Хоббит склонился над фотографиями. Иннок включил фонарик мобильника.

– Старший мальчик болен аутизмом. Ему шесть лет, но он ничего не говорит.

– Уже говорит, – быстро отозвался Хоббит. – Я рисовал его на пляже в Ашдоде. Первым его словом стало слово «чайка» и произнёс он его на иврите. Что ж, не так уж плохо. Такой маленький, а уже понимает три языка: русский, иврит и немного арабский. Поверь мне, такой парень не пропадёт.

Просунув руку в полумрак, Хоббит достал оттуда мольберт, из которого извлёк кипу листов плотной бумаги. Мальчик на одном из рисунков очень походил на Тихона Сидорова с фотографии. Иннок долго рассматривал округлое, немного курносое, очень русское лицо. Как же так получается? И у них, рождённых в СССР, и у их детей эта русскость при благоприятных обстоятельствах буквально лезет из всех щелей. И этот мальчик, воспитываемый в космополитической среде курортного средиземноморского городка, русский, совсем русский.

– Этот рисунок поможет найти мальчика, – проговорил Хоббит. – Я воспроизвёл его по памяти, потому что оригинал пришлось отдать матери. Мать я тоже пробовал рисовать, но, боюсь, она безнадежна и до конца спасти её уже не удастся…

Иннок, пристально рассматривавший монохромный рисунок, поднял на него глаза.

– О твоих талантах ходят легенды. Однако объясни, как, каким образом этот рисунок может помочь?

– Рисунок – это мост, проложенный через тонкие миры. Мост между изображённым на портрете и художником, или тем, кто смотрит на портрет. Ты никогда не задумывался о чудодейственной силе православных икон? Там работает тот же механизм, только сила притяжения Святых в сотни, тысячи крат превосходит силу притяжения обычных людей. Поэтому ты положи рисунок в карман.

– Про тебя говорили всякое… я не очень-то верил…

– Вера – дело непростое. Для неё надо много труда. Просто носи рисунок с собой. Иногда на него смотри.

– Может быть, ты мне дашь и портрет женщины? Для усиления эффекта…

– Женщина не поможет. Она в плохом состоянии… падает на дно Шаданакары. Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога». Они развратились, совершили гнусные дела, нет делающего добро[22].

– Что? Значит, я должен поторопиться.

Они разговаривали по-русски. Заслышав незнакомую речь, мальчишка-палеснинец придвинулся к ним. Несколько минут он рассматривал русские лица на фотографиях.

– Этот человек наш! – проговорил мальчишка-палестинец, тыкая смуглым пальцем в лицо Саши Сидорова. – Он делает добрые дела, и он достоин спасения…

Мальчишка умолк, искоса посматривая на Вадика-Овадью.

– Ещё чего он достоин? – вкрадчиво поинтересовался Иннок, но Хоббит приложил палец к губам.

Что ж, Хоббит старше Штемпа по званию, а старшим надо подчиняться. Пришлось как-то угнезживаться на ночь. Надо заставить себя отдохнуть. А завтра он допросит Вадика и решит вопрос с мальчишкой-палестинцем, который, думается, оказался здесь неспроста.

* * *

Дастархан оказался достаточно просторным для четверых. Вполне можно разместиться, не соприкасаясь телами. Однако Вадик жался к Инноку. Было у него за душой, чем надо поделиться, не дожидаясь утра. Рисунки Хоббита, как зелёнка, а на не прорвавшийся чирей надо прикладывать либо жареный лук, либо мазь Вишневского. Что ж, в таком случае о ночном отдыхе придётся забыть.

* * *

Они улеглись, дав друг другу слово не трепаться, пока остальные не уснут. За приоткрытым окном ширилась и нарастала умиротворяющая симфония сверчков. За плотно прикрытой дверью явственно храпел часовой. Помойный поц спал так крепко, что не заметил, как Хоббит сходил набрать воду, а мальчишка-палестинец дважды сбегал по малой нужде.

Утолив жажду, Хоббит быстро утихомирился. Он лежал на спине, не шевелясь и бесшумно дыша. Мальчишка же, наоборот, долго вертелся, бормотал, поминал Аллаха и пророка его Магомеда, сучил ногами. Вадик не спал. Вадик ждал своего часа, чтобы сообщить Инноку нечто важное.

Час Вадика настал примерно в половине третьего по полуночи.

– Слушай, Кеша, – проговорил он. – Наши деды были родными братьями, а наши матери двоюродными сёстрами.

– Это я помню, Вадик, – отозвался Иннок.

– Поэтому скажу тебе, как родному: эта война – неправильная война, и она должна быть закончена любой ценой! А мой патриотизм – это просто поза отчаяния. Все мы влипли. Крупно влипли.

Вадик всхлипнул. Иннок вздохнул и приготовился слушать дальше.

– Кеша, ты всегда был самым умным из нас, а поэтому скажи мне, может ли еврей убивать детей?

Риторический вопрос ответа не требовал, Иннок ждал продолжения, и он его дождался:

– Настоящий еврей детей не убивает. Наоборот. Настоящий еврей бежит с работы домой, где его Сара рассаживает семерых по лавкам. У неё шакшука, у неё хумус и фалафель, у неё цимес и земелах с корицей. Семья ужинает. Потом родители укладывают детей спать и укладываются сами ровно в девять вечера, а утром Сара поднимается с восьмым ребёнком в животе. Сколько у нашего с тобой общего прадеда было сыновей? Девять! И всех надо выучить, всех женить, каждому выделить долю из семейного имущества. А для этого надо работать. Евреи – самый трудолюбивый народ на свете! Самый чадолюбивый на свете. Евреи, убивающие детей, – это неправильные евреи!

Далее следовал сбивчивый рассказ о боях в тоннелях Палестины. Из услышанного Иннок понял: Вадику и его товарищам не повезло. Их подразделение заблокировали в каком-то аппендиксе – глухом и узком подземном коридоре, оборудованном под госпиталь. Выход на поверхность оказался заблокирован рухнувшим зданием. В подземелье прятались дети. Генератор взорвали гранатой. Вадик видел яркую вспышку и неприятный посвист разлетающихся металлических осколков. Вадик видел трассирующие следы от выстрелов. Вадик выбирался из передряги буквально по трупам. Иногда приходилось включать карманный фонарик, свет которого вырывал из лап плотного мрака сцены, достойные дна Дантова ада. Окровавленные мертвецы и умирающие, расплющенные конечности, разорванные тела, люди с распоротыми животами и люди без лиц, и среди всего этого ползающие потерявшие рассудок от ужаса окровавленные дети. Дети, ползающие по телам мёртвых детей. Живые дети в объятиях своих мёртвых матерей. Матери, рыдающие над убитыми детьми. Вадик и сам рыдал. Он метался, как броуновская частица, натыкаясь на стены, на мертвецов, на врагов, на товарищей.

– Мне казалось, что моя правая рука превратилась в орудие убийства – автомат, что из пальцев вылетают пули, что каждый мой выстрел не знает промаха. Не помню, как меня вытащили оттуда. Не помню, как оказался здесь.

Вадик плакал, уткнувшись в широкую спину Иннока. Иннок ждал, когда слёзы родича иссякнут. Наконец, Вадик заговорил снова.

– Меня привёл в чувство этот человек… ливанец. Иероним – странное имя, не правда ли?

– Да, – коротко ответил Иннок.

– Этот человек просто рисовал меня угольком на белом листе. Ты можешь посмотреть. У него в мольберте много рисунков. Он нарисовал меня – и моё помешательство прошло. Видишь, я теперь могу просто так рассказывать обо всём. Теперь я могу плакать…

Вадик снова заплакал.

– Нам придётся вернуться туда, Вадик.

– Нам? Вместе?

– Есть дело. Где-то там пропали русские дети – внуки одной очень хорошей и обеспеченной женщины. Мы должны их спасти. Мёртвые палестинские дети – это очень плохо. Это неправильно. Но мёртвые русские дети – это ещё хуже. Они ведь наши земляки. Все мы родом из СССР и первые слова произнесли на русском языке. Как думаешь, Вадик?

– Мы – это кто?

– Я, художник, мальчишка этот. Если ты не можешь, не в форме, то позволь нам уйти на рассвете. Помойный поц, храпящий за дверью, не в счёт. Мы его не тронем.

Вадик молчал. Дыхание его выровнялось. Вадик уснул.

* * *

Они покинули «губу» перед рассветом, ровно в половине шестого утра. Хоббит не дал проснуться ни часовому, ни Вадику. Мальчишка-палестинец увязался за ними, умоляя и обещая показать местонахождение Саши Сидорова. Врал, конечно. Однако, скрепя сердце, усадили его в джип на заднее сидение, и Иннок услышал, как Хоббит тихо произнёс:

– Ты нас скоро оставишь? Может быть, останешься подольше? Нет? Понимаю. У тебя много важных дел…

Мальчишка только рассмеялся в ответ. Хоббит именовал его Яхо и принцем. Чумазый, тощий и глазастый, неприхотливый и покладистый парень этот никак не походил на принца. Иннок недоумевал: зачем он им? Однако привычка доверять Хоббиту взяла верх.

На блокпосту до зубов вооружённый человек в каске и с тепловизиром на лбу потребовал открыть багажник. Несколько минут он мощным фонарём освещал упаковки с питьевой водой, коробки с консервами и галетами. Хоббит вылез наружу и тихо заговорил с ним. Иннок не волновался о том, что его босой и одетый по арабскому обычаю товарищ вызовет у капрала ЦАХАЛ какие-либо подозрения. Хоббит знал своё дело туго. Заговаривал зубы (или что он там заговаривал) мастерски. А для страховки у Иннока имелась на такой случай специальная бумажка, как говорил незабвенный профессор Преображенский, окончательная бумажка, броня!

На палестинской стороне их приняли с распростёртыми объятиями отъявленные головорезы лет шестнадцати – восемнадцати – все в балаклавах. Ловкие и подвижные, как обезьяны, они выскочили из-под земли будто черти из преисподней. Разглядывая их плечи, их хорошо тренированные тела, Иннок буркнул:

– А ещё говорят, что в Газе плохо кормят. Врут.

– Эти не знают ничего, кроме войны. Ею и кормятся. Своей жадностью до чужого Израиль вскормил эту касту бойцов. Веди себя смирно. Иначе эти дворняги тебя порвут… Как там у русских на эту тему?

Презрев осторожность, Хоббит заговорил с ним по-русски и получил в ответ гневный взгляд.

– Как Тузик грелку – так говорят русские, – рыкнул Иннок.

Хоббит обернулся к пацанам в балаклавах. Голос его звучал глухо. Ушей Иннока достигали лишь обрывки фраз:

– Прислуга… иногда забывается… думает, раз молодой, то всё можно. А мне надо срочно попасть в Дейр эль-Балах. Я владею флотилией, и Метин Хузурсузлук мой друг…

Хоббит назвал какое-то имя? Иннок не расслышал, но на боевиков это имя произвело впечатление. Они залопотали на арабском что-то одобрительное быстро-быстро, ни слова не разобрать.

Иннок слышал о способностях Хоббита, но такого он не ожидал. Откуда-то взялись мутноватый, размытый взгляд, тремор головы и рук, спотыкающаяся, бессвязная, путаная речь. Боевики, конечно же, приняли его за глубокого старика. Конечно, парни в чёрном продолжали с алчным бесстрашием рассматривать выкрашенный в цвета пустыни Негев пикап и самого Иннока, но заветное имя произвело на них должное охлаждающее действие.

Иннок чувствовал себя неспокойно ровно до тех пор, пока из железобетонной будки блокпоста не появился командир, старый знакомец Иннока Сенька Сенкевич.

– Ба! – воскликнул последний. – Наши люди из Майами!

– Скорее уж из Бухары, – поправил его Иннок.

– Шимон помнит Бухару! – был ответ.

Рукопожатие Сеньки, как и в прежние времена, было крепким и сухим. Под палестинским солнцем синие глаза Сеньки Сенкевича приобрели свойственный морю лазурный оттенок. Узкий и прямой нос сделался похож на шило, а тощая фигура ещё более истончилась. Длинное, бесформенное одеяние, костяные чётки, ермолка на лысой макушке. Что за маскарад? Чем занимается этот шнырь на блокпосту вблизи бывшей промзоны Эраз? Растолковывает боевикам фетвы суннитских мулл?

– Как хорошо! – проговорил Сенька. – Вот так встреча! Человек из самой богатой страны на свете! Нет-нет, не скромничай! В недрах нашей с тобой общей родины чего только нет. Букет редкоземельных элементов: литий, бериллий, молибден. В числе прочих и наш товарищ Кобальт.

После того как заветное слово было произнесено, Иннок показал Сеньке фотографии и рисунки.

– Всех знаю, – проговорил Сенька. Он ткнул таким же острым, как его нос, пальцем в копию рисунка, сделанного Иеронимом на пляже в Ашдоде. – Тимка… Тишка… или как его там… Русский мальчик, его мама, младенец – его сестра. Все милостью Всевышнего живы.

Иннок обернулся к Хоббиту.

– Эй, художник! Карту! Шимон! Покажи на карте, где он находится?

Художник извлёк из-под сидения небольшую брошюрку атласа автомобильных дорог. Сенька долго водил своим острыми пальцем между дорогой Салах-ад Дин и дорогой Аль-Рашид. Боевики в чёрных балаклавах придвинулись к нему, уставились в карту. Наконец его кривой ноготь замер в районе мухафазы Дейр эль-Балах.

– Отсюда примерно двадцать три километра, – резюмировал Иннок.

– Там сплошные поля руин… – задумчиво произнёс Хоббит. – Там и до войны было… словом, не сравнить с вашей Бухарой. Метин Хузурсузлук, возможно, сейчас там.

Второй раз услышав заветное имя, мальцы все, как один, попятились, а Сенька-Шимон пояснил им коротко и ёмко:

– Это мой друг из СССР, – театрально выверенным жестом он указал на Иннока. – Он приехал в Газу с гуманитарной миссией. – И добавил, адресуясь к Инноку: – Да, Строптивый сейчас там. Он охраняет своё сокровище, как какой-нибудь Минотавр. Ха-ха-ха! Но ты справишься. Метин… как это? – Шимон прищёлкнул пальцами. – А! Вот! Метин договороспособен.

Мальцы мало-помалу смирялись с тем, что на этот раз рвать в клочья никого не надо. Перебрасываясь короткими рублеными фразами, они теперь посматривали на Иннока с некоторой даже опаской. А заметив на заднем сидении автомобиля подростка, принялись кланяться, молитвенно складывая руки. Размышлять надо всеми этими странностями не было времени, и когда боевики сиганули один за другим в какую-то земляную дыру, Хоббит выжал сцепление. Автомобиль рванулся, набирая скорость. Оборачиваться и глазеть на Сеньку, пряча скупую мужскую слезу, слишком пошло. Зато можно смотреть в правое зеркало. Если повернуть лицо вправо, то Хоббиту точно не будет видно его выражение. А в зеркале очень даже хорошо видно, как тощая фигура старого товарища растворяется в облаке светлой пыли. Антураж меняется. Пыль Палестины отличается от пыли дружественной Кении, где земля имеет оттенок редкого оранжевого сапфира. Пыль Сирии тоже отличается от палестинской, иной она консистенции. Только Сенька всё тот же – человек редкоземельной надёжности, как и сам товарищ Кобальт.

* * *

Палестинский подросток сбежал примерно на пятнадцатом километре от блокпоста, когда они катились по шоссе Салах-ад Дин, тщательно объезжая выбоины и неглубокие воронки. Некоторые из них с чисто еврейской аккуратностью были присыпаны щебнем и выровнены заподлицо с дорожным полотном. На горизонте вырастала зубчатая стена серых руин.

Тут-то всё и случилось. Щелчок замка, прыжок с ловкостью серны, быстрота гиены, скрытность и внезапность ночного летучего хищника.

– Он вернётся, – проговорил Хоббит, не сбрасывая скорости. – Он сбежал, чтобы предупредить Метина Хузурсузлука.

– Кто такой этот сильный и строптивый?[23] – не без ехидства поинтересовался Иннок. – Турок?

Хоббит кивнул.

– Он слуга тех, кому выгодно всё это… Хороший слуга. Нам бы такого.

Некоторое время Иннок молча наблюдал окружающий их лунный пейзаж. Впрочем, не такой уж лунный. Тут и там на поверхности чёрствой как прошлогодний хлеб земли виднелись полуразрушенные строения. Стены некоторых из них отчасти устояли. Иные же представляли собой серые груды щебня. Посеревшая от пыли редкая растительность ютилась по каменистым расселинам. По обеим зеленели оливковые рощи. На опаленной войной земле всё же цвела жизнь.

– Евреи бьются с палестинцами едва ли не каждый год. «Первый дождь» в сентябре 2005 года, «Летние дожди» в июне – ноябре 2006 года, «Жаркая зима» в феврале – марте 2008 года, «Двойной вызов» в ноябре 2008 года, «Литой свинец» в декабре 2008 – январе 2009 года, «Облачный столп» в ноябре 2012 года, «Несокрушимая скала» в июле – августе 2014 года, «Черный пояс» в ноябре 2019 года и «Страж стен» в мае 2021 года, – раздумчиво проговорил Хоббит. – Каковы названьица, а? Евреи – романтики войн. Только еврей может назвать военную операцию, фактически мини-войну «Облачный столп». Пожалуй, большими романтиками во всей истории ойкумены были лишь их гонители и убийцы фашисты.

Пикап катил по шоссе. Иннок молчал. Он переживал обычное радостное умиротворение перед схваткой. Снятое с предохранителя оружие действовало на него, как на неврастеника действует таблетка фенозепама. Схватка с противником, игра в смертельный риск – для Иннока это способ обретения душевного равновесия. Больше войны он, пожалуй, любил только деньги и воспоминания о юности в благодатной Бухаре.

Время от времени навстречу им попадались люди на велосипедах и пешие, ослики тянули гружённые ветхим хламом повозки, составлявшие всё состояние смуглых, темноглазых возниц. Женщины в хиджабах тянули за руки оборванных и чумазых детей. На всех лицах печать равнодушной безысходности. Хоббит останавливал автомобиль рядом с одной из групп, движущихся по дороге в попутном направлении, – женщины, дети-подростки 12–14 лет. Иннок с автоматом наперевес перебрался в кузов, распахнул дверцы. К нему потянулись руки. Смуглые кисти, но на ладонях кожа более светлая, почти как у европейцев. Иннок вкладывал в раскрытые ладони пачки галет и бутылки с питьевой водой. Женщины, словно стыдясь, закрывали нижнюю часть лица краями платков. «Спасибо» и «Аллах с тобой» – говорили они. Дети гомонили.

– Будь осторожен! Палестинцы коварны! – проговорил Хоббит по-русски.

– Есть ли у вас лекарства? – спросила одна из женщин. – Аспирин? Хоть что-нибудь! Мой ребёнок болен!

Иннок полез в аптечку. Аспирин у него, конечно, нашёлся. Перебирая упаковки с препаратами, он чувствовал, как за ним следят внимательные глаза. Женщина, стоявшая рядом с той, что получила от него аспирин, прятала под одеждой автомат, но не прятала лица. У неё были такие же глубокие, как у товарок, чёрные глаза, но в остальном она отличалась и продолговатостью красивого лица, и его выражением без признаков безысходной тоски или смертельной усталости. Наоборот, лицо девушки светилось тем же счастливым азартом, который ощущал и он сам. Девушка казалась европейкой, для маскировки переодевшейся в восточные одежды, героиней американского боевика, девушкой Джеймса Бонда, прибывшей на Ближний Восток для восстановления попранной кем-то справедливости, а значит, она из стана противника и является врагом. Подумав так, Иннок приуныл.

– Британка? – быстро спросил он по-английски, на всякий случай принимая боевую стойку.

– Бухарец? – ответила она с некоторым вызовом и по-русски. – Товарищ Кобальт упоминал про какого-то Штемпа. Не ты ли это?

Иннок сам не свой, отступил на пару шагов, запнулся об упаковку с водой и едва не упал.

– Знакомься, это моя внучка Мириам, – весело проговорил Хоббит. – Ей всего-навсего двадцать один год. Как таких называют в России?

– Молодой кадр, – подавляя изумление, отозвался Иннок.

– Я знаю, где Саша и Авель, – быстро проговорила она. – У Авеля есть телефон. С него я сообщу тебе точные координаты бригады Нааса Надери Афишари Шарифи Ния.

– Что она говорит? – изумился Иннок.

– Помнишь ли ты, Штемп, о том, что Газа не едина? Метин Хузурсузлук и Наас Надери Афишари Шарифи Ния находятся в конкурирующих друг с другом группах, при каждой из которых состоит некий англичанин. Один из них, Дастин Колючка, сущий подонок, но другой, наставник Нааса, будет поумнее. Англичане нам ни к чему, а вот Наас и Метин – оба ценные для нашего дела работники.

Глава девятая. Саша

Ствол автомата в руках Саши дёргался и подпрыгивал. Приклад больно бил в плечо. Свинец рассыпался веером, поднимая в воздух фонтанчики красноватой пыли. Ответка прилетала редко и в виде минных разрывов далеко за спинами ведущих автоматный огонь. Саша, ровно ничего не смысливший в военном деле, тем не менее понимал: весь этот обоюдный обстрел какая-то ерунда, глупая игра, которую нужно как можно скорее прекратить. Прекратить от греха, пока не успели наделать настоящей беды, пока кто-нибудь не погиб.

Они расположились на вершине невысокой, но довольно крутобокой сопки. Её каменистые склоны поросли какими-то колючими кустами. Где-то на склонах пригорка, в расселинах и норах множество змеиных гнёзд, и всю ночь Саша слушал периодически повторяющийся, пугающий пуще миномётной канонады, змеиный шип. Сопка нависала над дорогой, ведущей к контрольно-пропускному пункту. Возможно, по этой причине сопку обходили стороной буквально все, и только «Младшие братья» в лице Саши, Авеля и Мириам решились этой ночью расположиться здесь.

Прежде чем задавать вопросы, Саша перевернулся на бок, чтобы лучше видеть Авеля.

– Послушай, нам обязательно лезть через эту стену? Не лучше ли воспользоваться подземным ходом?

– Мириам говорит, что все ходы запечатаны ЦАХАЛ. Ты же сам видел, сколько оттуда вынесено 200-х и 300-х. Вчера экскаватор рыл братскую могилу…

– Двести и триста – это убитые и раненые?

– Саша, тебе пора бы привыкнуть к нашей терминологии…

– Что такое «ваша терминология»?

– Терминология войны…

– Это не наша война. Это…

Саша хотел сказать ещё что-то конкретное и правдивое, отражающее его ненависть к любой войне, но звук выхода из миномётного ствола заставил его без лишних слов, пряча голову, прижаться губами к горьковатой земле Палестины.

И в этот раз им тоже повезло – миномётчик снова, в который уже раз, попал пальцем в небо. Досчитав до десяти, они подняли головы. Небо над серым железобетоном стены начало светлеть, а это значит, что через несколько минут включится день. Саша давно уж уяснил себе: в этих широтах сумерек нет. День и ночь наступают сразу, словно кто-то включает/выключает миллионноваттную лампочку солнечного света. И в этот раз серая стена воздвиглась из мрака внезапно. Железобетонная трёхметровой высоты преграда. По верху спираль колючей проволоки, как говорят, под током. Мир за этой стеной – предмет устремлений Авеля Гречишникова и его невесты Мириам. За этой стеной, действительно, огромный мир, где нет ежедневных обстрелов, голода, жажды, вырытых экскаватором братских могил для погибших пол обстрелами детей, нет ежедневного разбора каких-нибудь руин, нет мечущихся в панике толп голодранцев. Авель и Мириам хотят вырваться туда, чтобы… Чтобы что? Зажить как-то по-другому? Или принести в ту, закардонную мирную ойкумену на своих плечах новую, ещё более жестокую войну?

* * *

С наступлением утра Мириам, как обычно, отправилась на разведку. Снаряжалась она быстро, как бывалый солдат-срочник. Сашин отец называл таких «дедами». В семейном альбоме есть фото Сидорова-отца в солдатской форме и голубом берете с аксельбантами и ромбовидными значками. Эти значки что-то символизируют. Отец рассказывал, да Саша подзабыл. Снаряжение Мириам выглядит иначе: это никаб поверх удобного костюма с дюжиной ремешков и карманов. Под одеждой скрыто оружие. Саша никогда не знал, что это может быть за оружие. Пистолет на ремённой портупее под мышкой? Стилет в кармане на бедре? Пояс со взрывчаткой на талии? Мириам никогда не брала с собой ни пищи, ни воды. Любопытно, почему? Ведь суворовская притча, кажется, гласит, будто хороший солдат обязательно должен быть сыт, одет и обогрет в любое время суток.

Вот сборы окончены. Мириам скатывается с сопки никем не замеченная и присоединяется к пёстрой толпе, которая уже сбилась на подступах к КПП. Через несколько минут Мириам уже движется к контрольно-пропускному пункту по пыльной дороге в толпе голодных бедолаг. У шлагбаума, у баррикады мешков с песком их, как обычно, ждёт жёсткий отлуп. За шлагбаум нельзя. Нельзя никому. За стеной египетская земля. Она не для палестинцев. Возвращайтесь умирать на свои камни. Саша со своей позиции наблюдает за женщинами с узлами в руках, с тачками, гружёнными каким-то скарбом, за бредущими в пыли детишками. Некоторые катят велосипеды. Некоторые тащат гружённые хламом повозки. На блокпосту их встречают молодые мужики в касках, наколенниках с полным обвесом бывалого вояки. Они наставляют на предполагаемых беженцев дула автоматов. Дети плачут. Женщины гомонят. Каждая из них надеется как-то пройти – и ни у одной это не получается. Саша же думает о важном: сколько из них снаряжены так же, как Мириам? Что случится, если каждая из активисток приведёт в действие спрятанное под одеждой снаряжение? Воображение рисует Саше, как в яви, кровавую баню со множеством убитых, с мечущимися в дыму разрывов детьми. Алая кровь в серой пыли – привычная, в принципе, картина, но всё равно страшная. Ему бы вернуться в Рафах и возобновить поиски Насти и детей. В Газе не так уж много людей. Говорят, до начала войны было всего-то два миллиона, а сейчас уж наверняка меньше. Кто-то мог видеть его жену. Язык до Киева доведёт. Ах, только не Киев!

– Послушай, Авель. Как-то всё это странно…

Авель не удостаивает ответом.

– Мы вторую неделю сидим напротив этого блокпоста и никакого результата. Не лучше ли нам вернуться в Рафах?

В ответ снова тишина.

– Послушай, Авель! Я думаю, мои в Рафахе. Понимаешь, мне так кажется…

– Кажется – крестись.

– Ещё у меня сомнения относительно Мириам. Понимаешь, она странная…

– Понимаю…

Авель смотрит даже не в сторону блокпоста, где в пёстрой толпе затерялась и, казалось бы, совсем пропала Мириам. Авель, собственно, ни в какую сторону не смотрит. Авель полностью сосредоточен на каких-то своих внутренних интимных ощущениях. Авель безусловно что-то скрывает. Неделя бежит за неделей. Авель не дурак. Кажется, он понимает, что таким образом им из Газы не вырваться, но всё равно поддерживает каждую новую попытку Мириам морочить им головы.

Девушка, конечно, огонь. И всего-то ей 21 год сравнялся, а она уж верховодит бандой «Младших братьев». «Младшие братья» – говно, дрянь, хлюпики, не стоят доброго слова, даже не бандиты, а так, подбандитки. Сейчас их поприжали, конечно. Но и цахаловцы тоже не орлы. Эта война будет вечной, потому что ни одна из сторон толком не умеет воевать. Авель выудил из небытия даже гумилёвскую теорию пассионарности. Так вот, с точки зрения Авеля эти люди, воюющие на земле и под землёй, давно утратили пассионарность. Палестинцы нищи духом и алчны. Таких купить за два рубля очень даже просто, но никто и двух рублей не даст. Израильтяне погрязли в сибаритстве. Палестинцы умирают молчаливо и обыденно, без криков, без пафоса, как животные. Израильтяне слишком разжирели, чтобы не бояться смерти. Они больше думают не о победе над противником, а о новом исходе. И они побегут. Но куда? На этом, последнем вопросе мысли Саши всегда спотыкаются. Размышления на такие темы слишком изысканны для того, кто каждую минуту озабочен собственным выживанием.

За пару недель Саша привык к автомату, без которого теперь чувствовал себя голым. В дальнем, прошлом, в ином мире такое ощущение настигало его, когда он покидал дом без айфона. В Газе мобильное средство связи являлось не столько подспорьем – здесь не было маркетплейсов, да и кому, собственно, он мог бы позвонить? – сколько представляло угрозу. Несмотря на общую разруху, интернет работал отлично и с его помощью наводились средства поражения, поэтому «Младшие братья» снабдили Сашу рацией, которой он прекрасно обходился. А ведь ещё месяц назад при отсутствии интернета в течение хотя бы пары часов он испытывал сильный стресс. Саша больше не носил традиционных штанов и рубах. Его обычный гардероб состоял из неимоверных, бог знает из чего сшитых шаровар, резиновых сандалий и длинной, широкой, похожей на парус туники. Голову его покрывала арафатка, в которой дочерна загоревший Саша ещё больше походил на кочующего по пустыне Негев бедуина. Авель выглядел примерно так же. Им обоим не хватало только верховых верблюдов. Но верблюды в этих местах дело обычное и наживное. Ещё месяц назад Саша ни за что не взял бы в руки оружие, ведь на свете много других безопасных, менее утомительных и совершенно безответственных и безыдейных занятий, а теперь он готов оседлать верблюда и, подобно Лоуренсу Аравийскому, бороздить пески во главе отряда каких-нибудь неудачливых бандитов.

Саше вспоминались скучные рассказы отца о службе в армии. В 80-е годы XX века всё сводилось к строевой подготовке, зубрёжке устава, походам на стрельбище, бесконечному рытью каких-то канав, сборке-разборке, смазке оружия. Отца угнетала уравнивающая интеллигента и пролетария жизнь в казарме. Отец говорил об армии, как об испытании для мужчины, утверждая, будто она готовит к жизни вдали от мамкиного подола.

Когда-то Саше казалось, что самым важным является рождение детей. И вот дети родились, но рождение внуков стало наиважнейшим для Аси Андреевны. А как же сам Саша? Что является наиважнейшим для него?

А потом Саше припомнился очередной, предпоследний раунд их путешествия по подземным лабиринтам Газы, спонтанные стычки с противником, зияющие раны, вопли и слёзы умирающих израильтян.

* * *

Тогда-то Саша и взял грех на душу или…

Авель назвал это боевым крещением.

Короче, Саша помог одному страдальцу.

Осколочное ранение в брюшную полость. Вывороченные наружу кишки смердят неимоверно. Саша великодушно предложил парню, бойцу ЦАХАЛ, обезболивающее, но тот лишь плакал и просил пристрелить. Саша настоял на своём. Перевязка, противостолбнячный укол, обезболивающий укол… Потом он тащил его некоторое время. Куда? Зачем? От усталости и страха разум помутился. Потом в одном из коридоров случайно и на счастье Саша встретил Мириам. Та пояснила в двух словах условия содержания пленных под обстрелами в Газе, где даже для своих, даже для детей не хватает медикаментов. А ещё она отругала Сашу за то, что тот потратил на раненого свои медикаменты. Они толковали по-русски. Цахаловец слушал. Буквально ловил каждое слово, совершенно ничего не понимая.

– У меня обе бабушки и оба дедушки были из России, – проговорил он под конец пространной и убедительной речи Мириам.

Говорил он конечно же на иврите, потому что по-русски ни слова не понимал.

– Значит, туда тебе и дорога, – проговорила Мириам жёстко, и на её милом личике проявилось портящее его злое выражение.

Куда цахаловцу дорога? Что должен в связи с этим предпринять Саша?

– С такой раной он промучается пару суток и всё… – проговорила Мириам по-русски.

Ах вот оно что! Она так тонко разбирается в ранах! И более того, она на что-то намекает. Словно прочитав его мысли, Мириам заявила:

– Немного отваги и милосердия – вот всё, что от тебя требуется.

Сказав так, она исчезла в темноте тоннеля, оставив Сашу наедине с его сомнениями и страхами.

Цахаловец, понявший её приказ куда как лучше Саши, плакал, умоляя о пощаде. Обезбол перестал действовать, и он страдал ужасно. Он напомнил Саше о его жене, о матери – они тоже могут получить рану, и тогда Господь позаботится о них, послав человека с автоматом, который облегчит их страдания. Насчёт матери – выстрел мимо. За Асю Андреевну Саша не волновался. Ася Андреевна занята делом, она ищет Сашу и остальных. Ах, эти поиски – то ещё занятие. Совсем иное дело Настя. Жива ли? Цела ли? Тревога о семье сменялось в душе Саши периодами полного равнодушия. Подспудно он искал. Присматривался, прислушивался к разговорам, принимал во внимание все слухи и домыслы о том, где могут находиться заложники. Чёрт возьми, да он и сам являлся заложником, но кто об этом вспоминал? Выдавая ему БК, улыбчивый палестинский подросток хлопал его по плечу и называл «хорошим солдатом», хотя на самом деле и Саша, и Авель, и множество других людей являлись заложниками этой ситуации.

И вот теперь под ногами у «хорошего солдата» корчится тяжело раненный цахаловец. В истерике, обезумевший от страха и боли, он подставляет лоб. Он хватается за дуло Сашиного автомата и приставляет его к собственному лбу. Цахаловец назвал ему и своё имя – Ицхак. Зачем? Так ли необходимо знать палачу имя казнённого им? В последний миг перед выстрелом Саша подумал о Насте. Возможно, и её кто-то уже казнил…

* * *

Ах, Настя, Настя! Бежать от войны и вляпаться в такое! Теперь-то ему ясно: если уж война началась, то от неё не убежать, а потому нет резона ему, мужчине, показывать войне спину, ведь у него двое детей, которых он не сумел защитить. Однако умение достигается старанием, и Саша старался изо всех сил. Он рисовал на бумажных листах формата А4 карты подземных сооружений Газы и достиг на этом поприще некоторых успехов. Его карты были подробны и точны. Неподалёку от приметной оливы, что раскинула свои ветви над древним бедуинским колодцем, он организовал небольшое стрельбище, где пытался тренироваться в меткости стрельбы. Среди руин ежедневно обстреливаемого Рафаха он нашёл растрёпанную и обгорелую брошюру на арабском языке – своеобразную инструкцию по выживанию в безводных местах. Саша старался совершенствоваться, но где тот профессор, который примет у него экзамен на солдатскую профпригодность?

Саша помнил и о цахаловце, которому выстрелил в голову. Тогда он нашёл в себе силы и нажал на курок, а впоследствии целых две недели малодушно уговаривал себя, дескать, это не он, не Саша Сидоров убил человека. Это война его убила. Но на курок-то нажал Саша, а потом ушёл, бросив неподвижное тело в тоннеле без какого-либо уважения к смерти.

Впоследствии Саша ожидал непеременного явления мертвеца во сне. Но случилось «обострение ситуации». Газу в целом и Рафах в частности накрыло чередой обстрелов. За обстрелами, как водится, попёр ЦАХАЛ. Парни в касках и униформе лезли из всех щелей. «Младшие братья» наряду с другими бригадами прибегли к своей обычной тактике летучих отрядов, когда парикмахер, пекарь, официант, вдруг превратившись в боевика, вынимает из-под прилавка, из-под полы, из багажника велосипеда автомат – и начинается. Обратное превращение осуществлялось с той же ловкостью и быстротой. Некоторое время Саша и Авель корчили из себя фаллахов.

Как обычно в таких случаях, бои быстро переместились в тоннели. Короче, по стечению обстоятельств Саша оказался в том самом закутке, где, как ему теперь казалось, неделю назад казнил раненого бойца ЦАХАЛ Ицхака, чьего-то мужа, чьего-то сына. В тёмном душном углу, глубоко под землёй, под изнывающей от ужаса Газой прошлое Саши Сидорова сошлось с его настоящим. На месте убийства Ицхака он почему-то вспомнил Москву, свою старенькую бабушку по отцу, которая, не согласовав это дело с Асей Андреевной, втихаря окрестила его, восьмилетнего, в простеньком новодельном храме в отдалённом московском районе Бирюлёво. Он вспомнил смс-ки матери, полученные им в 2022 году уже после 24 февраля: фотографии гуляний на Патриарших прудах, где и Саша с Настей тоже любили когда-то гулять. Вспомнил зиму, скрипящий под подошвами снег, рождественскую иллюминацию на площади у Никитских ворот. Иногда они с женой захаживали в храм Большого Вознесения. Настя оставляла записки о здравии и об упокоении. Они поговаривали о том, что неплохо бы и им когда-нибудь обвенчаться именно в этом храме, где великий русский поэт венчался с Натальей Гончаровой. Иногда Саше казалось, будто Настя и молиться умеет, и молится о здравии своих детей. Сидя в смрадном углу, где совсем недавно лежали останки убитого Ицхака, обнимая с нежностью автомат, Саша думал, что всё ещё наверное любит Настю и всё ещё хочет с ней обвенчаться… Когда кончится война… Но скоро ли это случится? Сам не свой от тяжёлого чувства вины перед потерянной женой и убиенным Ицхаком, снедаемый тоской по дому, Саша потихоньку молился. Слова молитвы приходили неведомо откуда. Вместе с «Отче наш сущий на небесах» припоминался почему-то и вкус пшённой каши, сваренной на молоке и приправленной сливочным вологодским маслом, аромат земли после дождя, запах детских пелёнок, развешанных для просушки в ванной комнате. Тогда, винясь перед женой и Ицхаком, Саша обещал обоим искупить их страдания прекращением войны.

– Только это будет не скоро. Только это будет не завтра. Ты уж прости меня, Настя, – твердил он.

* * *

Авель напряжённо следил за Мириам. Он смог вычленить её фигуру из пёстрой толпы других женщин, двигавшихся теперь в обратном направлении от КПП к Рафаху. Их гнали перед собой вооружённые мужчины. Саша слышал их гортанные крики.

– Здесь не положено находиться!

– Уходите!

И брань. Самая грязная, ужасная брань, которую Саше приходилось слышать. Вооружённые мужчины орут, широко разевая бородатые рты, словно перед ними не женщины, не матери, а животные, овцы, предназначенные на убой. Кого-то бьют прикладом между лопаток или по голове. Авель напрягается. Ах, это, видимо, Мириам досталось. Авель вздрагивает, ёжится.

– Понимаешь, когда ей больно, я тоже испытываю боль, – внезапно произносит он.

– Это любовь. Это пройдёт, – отвечает Саша.

– А ты? Разве ты не чувствуешь боли, когда любимый человек страдает?

– Ну, как тебе сказать… я выдержал.

– Что ты выдержал?

По непонятной Саше причине Авель по-звериному крысится.

– У меня двое детей, и я присутствовал при родах обоих. Мне повезло. Настя рожала легко.

Авель выдохнул.

– Ты, наверное, беспокоишься о жене…

Авель хотел сказать что-то ещё, но один из пограничников выстрелил в воздух. Толпа на дороге заволновалась. Кто-то кинулся бежать. Кого-то сбили с ног. Завопил ребёнок. Одни, другой, третий. Вопли слились с слитный вой. Людей скрыло пыльное облако, в эпицентре которого мелькали какие-то смутные тени.

Саша положил руку Авелю на плечо. Тот вздрогнул.

– Мириам выберется, – проговорил Саша. – Она крепкая и… опытная.

– На той стороне дороги «Младшие братья». Они стерегут вход в подземный ход, о котором египтяне пока не знают. Спуск в подземелье с этого входа пока доступен, а выход… Эта суета, – Авель указал на дорогу перед КПП, – создана специально. Мириам пытается пробраться на ту сторону. Если у выхода есть охрана, она её снимет, и тогда…

– …тогда вы сможете выбраться отсюда.

– Мы сможем, – проговорил Авель, сделав упор на местоимении «мы».

Сказав так, он с сомнением уставился на Сашу.

– Ты, как я понимаю, с нами не пойдёшь, – тихо произнёс он после непродолжительного молчания.

– Нет, не пойду…

– Но не потому, что ты считаешь меня врагом.

– Не потому.

– И не потому, что любишь Палестину.

– Любить Палестину? – Саша рассмеялся. – Впрочем, мы столько народу тут перехоронили, что пора бы уже и полюбить…

Саша умолк, потому что Авель отвлёкся и больше не слушал его, всецело сосредоточившись на Мириам, которая, похоже, опять возвращалась ни с чем. Девушка узкой змейкой взбилась по склону невысокого холма, на плоской вершине которого засели Авель и Саша. Она ползла по-пластунски очень ловко. Пропылённые туника и никаб сливались с грунтом, делая Мириам почти незаметной.

Вот она приблизилась. Саша слышит её частое дыхание. Запыхалась, бедная. Осталось преодолеть последние несколько метров. Перед вершиной склон холма делается почти отвесным. Саша и Авель протягивают руки. Мириам цепляется за них. Ать-два – и вот она уже рядом. Никаб сдёрнут и брошен в пыль. На веселом, блестящем от пота лице сияет улыбка.

– Ничего. Завтра оденусь по-другому: европейское платье, чулки, каблуки. С понтом дела business woman направляется в соседнюю страну для закупки бананов. А ты, Авель, что такой… как это слово?..

– Да, я смурной, – подтверждает Авель, отворачиваясь.

– Что случилось? – Мириам с тревогой смотрит на Сашу. – Что с ним?

– Я сам отвечу. Почему Сашка должен говорить за меня?

– Потому, что причина в нём…

Лицо Мириам становится словно старым и даже немного злым. Поразительная прозорливость для столь юного возраста.

– В Ливане все женщины такие умные? – примирительно произносит Саша.

– Мы не пойдём за кордон, – решительно произносит Авель. – Нам надо остаться здесь ещё на некоторое время. Мы должны разыскать жену Саши или, по меньшей мере, выяснить её судьбу, если… если…

– Если её уже нет в живых, ты хочешь сказать, – сглотнув ком, произносит Саша. – Но она жива. Я уверен, жива. Иначе бы я почувствовал…

– А как же мой дед? – губы Мириам дрогнули. – Он хотел, чтобы мы выбрались, чтобы поженились…

Авель внезапно развеселился:

– Пожениться можно где угодно. Хоть сейчас. Хоть здесь! Согласна?

Кажется, она была согласна, но в целом у Саши сложилось впечатление, что русские женщины по сравнению с женщинами Ближнего Востока более покладистые.

– Таким образом, мы остаёмся, – не без торжественности объявил Авель. – Будем искать твою жену все вместе. А пока надо расспросить Нааса. Он, кажется, что-то знает. У меня есть план!

– Наас?.. – переспросила Мириам с некоторой сердитостью. – Ты спроси лучше у меня, и я тебе скажу.

– Считай, что спросил. Говори!

– Настя и дети скорей всего у Метина Хузурсузлука. Но это не точно.

– Мы проверим.

– Это не так-то просто. Метин и Наас – враги.

Далее она пустилась в путаные объяснения, стараясь продемонстрировать глубокую осведомлённость о делах палестинских боевых бригад. Авель слушал внимательно, всё более уверяясь в том, что любимая морочит ему голову. Затянувшуюся тираду Мириам прервал Саша:

– Нам надо создать свою бригаду. Назовём её…

– Слава Украине! – буркнул Авель.

– Бойцы во имя Господа! – смеясь крикнула Мириам.

– Нет! Бригада «СССР», – твёрдо произнёс Саша, и Мириам зааплодировала ему наперекор Авелю.

Глава десятая. Авель

Авель был явно не в духе. Мириам стала часто отлучаться, и вот она опять пропала. А тут ещё Саша. Вероятно, от вынужденного временного безделья он стал часто задумываться о семье. Дурачок. Скорее всего, его родственников уже выкупила заботливая бабушка. Скорее всего, они уже в ус не дуют в какой-нибудь Москве… Да состоится ли их свадьба хоть когда-нибудь? В последние дни Мириам странно переменилась. Саша пытался лезть в душу с пояснениями, дескать, женщины подвержены смене настроений. Малоутешительно. Любовь важнее мимолётности настроений. О чём это он? Авель спорил. Саша отворачивался, пряча улыбку. Да что он такое может знать о любви, чего не знает Авель? Опытный? С подобным утверждением Авель никак не мог смириться.

Вот опять этот Саша таращится с забавной озабоченностью бездомной дворняги, которой непременно нужен хозяин и которого она никак не может найти. В прошлый раз, неделю назад, когда Саша принялся расспрашивать «Младших братьев», он так и говорил: «русский мальчик». Бандиты насторожились. Уж начали прикидывать варианты и возможности. Наас Надери Афишари Шарифи Ния тут же стал возможные барыши прикидывать. Авелю стоило некоторого труда нивелировать эти расспросы, ссылаясь на Сашину контузию. Авель не врал. Контузия действительно была, но Мириам через своего знакомого со странным именем Яхоэль достала какие-то пилюли. Пилюли помогли. Саша перестал трясти головой и молоть чушь. Однако теперь на него посматривали как на сумасшедшего. Это и к лучшему. Авель надеялся, что всё уж успокоилось, что им удастся покинуть Газу, они с Мириам поженятся, Саша отправится восвояси, но…

– Начнём с расспросов. Интервью, понимаешь? Обойдём палатки, опросим каждого. Кто-нибудь его видел.

Авель опустил голову, пытаясь скрыть досаду. Пока скрыть. Но потом… Кто ответит за «потом»?

– Я не могу, – тихо пробормотал Авель. – Для меня эти фаллахи… Жалко их – это да. Но в остальном нет к ним доверия.

– Слова истинно русского человека! – рассмеялся Саша.

– Я украинец!

– Да какой там украинец! Гречишников, ты русский и по фамилии, и по сердцу. Истинный интернационалист.

– Я не националист! – окрысился Авель.

– Интернационалисты и националисты – это разные люди. Ты же сам пел об этом.

– Шо ж такое я пел?

– Не «шо», а «что». Авель, ты же умеешь говорить правильно. А та песня… О, она всем известна. На бис тебя с ней вызывали…

Саша запел. Чудовищно исковерканный мотив всё равно оставался узнаваем:

– «За столом никто у нас не лишний, по заслугам каждый награжден, золотыми буквами мы пишем всенародный Сталинский закон. Этих слов величие и славу никакие годы не сотрут: человек всегда имеет право на ученье, отдых и на труд!»[24]

Авель заспорил, утверждая, дескать, подобного не пел и впервые слышит такие слова. Он пытался прервать Сашу, но тот продолжал петь:

– «Наши нивы глазом не обшаришь, не упомнишь наших городов, наше слово гордое „товарищ“ нам дороже всех красивых слов. С этим словом мы повсюду дома, нет для нас ни черных, ни цветных, это слово каждому знакомо, с ним везде находим мы родных…»

Саша вздрогнул, когда пальцы Авеля сомкнулись чуть выше его запястья.

– Я пел это на украинском языке! – прошипел Авель. – Тебе-то откуда знать слова? Ты же синий. Отщепенец. Твоя Родина – весь мир, а точнее, нет у тебя Родины.

– Извини…

Саша попытался высвободить руку, но Авель перехватил его за грудки.

– Я тебе не товарищ! У меня другая Родина! Моя родина – это конкретное место и конкретный народ. Понял?

– Послушай!

– …в отличие от тебя я своей Родины не предавал!

– Послушай!!!

Саша дёрнулся – и откуда силы-то взялись? – Авель отлетел в сторону, едва не завалился на спину, но всё же устоял.

– Мы с тобой сегодня жрали что?! Галеты, сыр из банки, оливки из банки… – Саша загибал пальцы. Руки его заметно дрожали. – Мы пили кофе со сливками! Потому что Мириам всё это где-то добыла! – Саша задохнулся, сглотнул несколько раз, но слёз удержать всё-таки не смог. – Мой сын голодает… – вымолвил он наконец. – Помнишь, ты говорил о старом колодце, о человеке, видевшем русского мальчика.

Он хотел вытереть слёзы, но Авель снова ухватился за его запястья.

– Тогда айда искать родных! – проговорил он. – Мы накормим твоего сына.

– Если он ещё жив после вчерашнего обстрела… – огрызнулся плачущий Саша.

* * *

Но Авель уже бежал к упомянутому колодцу, и Саша заковылял следом.

У колодца они застали Мириам. Девушка со стоически спокойным лицом с чеканной меди ковшом в руке черпала воду и заливала её в огромный кожаный мешок. Крупный косматый зверь с чисто верблюжьей заносчивостью наблюдал за её манипуляциями. Она смотрела на Авеля со специфическим равнодушием крепко провинившегося человека. Словно это не она исчезла, пропала, испарилась и не выходила на связь почти полтора суток. Забыв про горести Саши и собственное неудовольствие, Авель уставился на бурдюк. Архаическая вещь, но до сих пор востребована. Рядом с ней огромный неприглядного вида верблюд кажется чем-то обыденным.

Наедине они пробыли недолго. После быстрого бега Саша едва мог дышать.

– Мой сын… ты не видела его?.. – выпалил он.

– Нет. Но этот верблюд мог его видеть.

– Мне не до шуток!

Мириам заткнула бурдюк деревянной пробкой.

– Помоги-ка. Мне надо закинуть это на верблюда.

– Послушай! Возможно, мой сын страдает. Я обязан выручить его. Моя жена…

– Мир Газы ещё более тесен, чем, скажем, мир Москвы. Твоя семья в руках у очень злых людей. Просто так их тебе не отдадут. Более того. Скорее всего, ты сам окажешься в плену без шансов выбраться. И последнее: не хочешь же ты устроить стрельбу в помещении, где находятся женщины и дети? Будет много убитых.

– Но я готов выкупить их!..

Мириам окинула его критическим взглядом.

– Надо подождать. Я как раз отправляюсь на встречу с одним человеком… Он детектив и как раз занимается такими делами.

– Я с тобой!

– Нельзя!..

– Можно! – огрызнулся Авель.

Он выхватил у неё из рук уздечку верблюда. Довольно грубый жест. Мириам вскинула брови.

– Где ты была? – прорычал Авель.

– Встречалась кое с кем, – холодно отозвалась она.

Они заспорили. Авель горячился. Мириам обливала его обидной холодностью. Хоть бы заплакала. Хоть бы покаялась. Сказала бы: так и так, была там-то и там-то. Так нет! Они выгибает брови дугой. Она сжимает губы в ниточку. Она отводит делано равнодушный взгляд. А Саша-губошлёп всё о своём бормочет. Собрался обходить палатки «Младших братьев» в поисках своего сына. Опомнился, ботаник! Скорее всего, его сын уже мёртв. Если не раздавлен потолком в каком-нибудь подвале, то продырявлен насмерть осколком. Если не убит осколком, то умер от кровавого поноса.

– Мириам, помоги! – взмолился Саша.

Он повторял эту фразу на всех известных ему языках. Готов был бухнуться на колени, и Мириам сдалась.

* * *

Мириам быстро шла между палаток, не выбирая дороги. Длинноногий Саша и быстрый на ногу Авель едва поспевали за ней. Вскоре к ним присоединился и Наас. Его окладистая курчавая борода бликовала, отражая лунный свет, словно была изваяна из какого-то полудрагоценного камня. Длинная туника, забавное подобие вафтана с широкими рукавами, портупея, сандалии на босу ногу, арафатка, кинжал и снайперская винтовка – живописный персонаж. Как старший в бригаде, Наас возглавил их шествие, и Авелю пришлось повиноваться. Указания Нааса всегда были прагматичны: туда не ходи – там ЦАХАЛ вчера накидал мин, сюда не ходи – свалишься в воронку, этот подвал приспособлен для незахороненных пока мертвецов, поэтому попридержи дыхание. Ну и так далее.

Они бродили около часа, расспрашивая встречных фаллахов и их жён. Наас расспрашивал палестинцев, используя турецкий язык и фарси. Немногие понимали его. Отвечали, оживлённо жестикулируя. Волнение нарастало. Авель заметил, как дрожат у Саши пальцы, как его ладони оставляют на оружии влажные следы, как часто он прикладывается в пластиковой бутылке.

Наконец они вступили в селение и двинулись по захламлённой грудами щебня и какими-то обломками улице. По обоим сторонам ряды полуразрушенных домов. На месте некоторых кучи каменного мусора. Мало ли они видели всего такого? Но почему же тогда Саша так волнуется? Эх, не наделал бы беды. Но вот перед ними разверзается вход в подземелье. Площадка перед норой – иначе не назовёшь – кое-как расчищена от мусора и обломков. Тут же расположен небольшой импровизированный мангал. Угли в нём ещё горячи. В воздухе витает запах жареного мяса.

– Метин вчера убил козла. Свежевал, жарил мясо, – тихо говорит Наас. – Американец заставил его разделить мясо на всех. Сам не ел. Всё женщинам отдал.

– Американец? Какой американец? – Голос Саши срывается и вибрирует.

– Такой американец, – голубоватые глаза Нааса смотрят насмешливо. – С татуировкой на руке.

Саша расспрашивает Нааса. Вопрос за вопросом сыплются на его пёструю арафатку, но ответов нет. Наас явно опасается последствий своих правдивых ответов. Странно также и то, что Наас говорит с ними только на ужасном английском, делая вид, будто не понимает ни арабского, ни иврита. Это и понятно. На языке, которым ты бегло не владеешь, проще соврать.

Они долго препираются на площадке у норы. Прислушиваясь к их спорящим голосам, Авель осторожно озирается. По обилию бытового мусора чувствуется долгое и постоянное присутствие людей. Воняет дизельным выхлопом: у входа в подвал молотит электрогенератор. Несомненно, в подвале есть люди. Несомненно, каждому вору в Газе известно, что эти люди вооружены и спуску вору не дадут, в противном случае генератора у входа не стояло бы.

– Там десять женщин. Много детей. Там американец, – говорит Наас. – Автомат на предохранитель!

Сказав так, Наас смелой рукой хватается за ствол Сашиного автомата, тянет на себя. Саша недостаточно ловок, и вот уже оружие в руках у Нааса. Он закидывает Сашин автомат за спину. Тогда Саша хватается за нож. Нааса это не смущает. Наас спокоен, потому что не верит в Сашины способности к рукопашному бою. Ах, как он не прав! Многочисленные стычки в тоннелях Газы, в темноте в безвестности сделали своё дело. Наас, конечно, часто находился неподалёку, но по-настоящему в рукопашном бою он Сашу никогда не видел.

– Американец, говоришь? Откуда здесь американец? Зачем? Он врач? – вопросам Саши нет конца, как нет предела его волнению.

Саша начитался статей о продаже людей на органы. Это у него идея фикс. Новый излюбленный невроз. Мириам смотрит на Сашу с жалостью. Авель снимает оружие с предохранителя. Мириам следует его примеру. На лице Нааса отчаяние, но тут появляется Яхо. В такой же широкой и длинной тунике, но без арафатки. Вьющиеся локоны немного запылены и оттого кажутся седыми. Волна волос спускает на спину, но она не способна скрыть заметный горб. Вся фигура Яхо слегка скособочена вправо, отчего он выглядит ещё более жалко. Яхо становится на колени, молитвенно складывает руки.

– Прошу вас не стрелять! – внятно поизносит он. – Там дети! Не надо здесь воевать!

Мириам бросает оружие, опускается на колени рядом с Яхо, обнимает его, шепчет что-то на ухо. Авель различает только:

– Где же ты был?.. Я думала, ты погиб…

Авель в бешенстве отодвигает Сашу плечом. Он бросается в чёрный зев подвала. Он будет делать всё наперекор этому Яхо. О! Он им задаст! Особенно американцу!

Подвал глубок. Авель считает ступени: десять, двадцать. За его спиной стучат шаги. Саша и, возможно, Наас следуют за ним. Саша почти безоружен. Об этом не следует забывать. Авель отчаянно надеется, что Мириам осталась наверху. Пусть обнимает Яхо. Пусть шепчет ему что угодно, лишь бы жила. А он сейчас совершит подвиг. Такой подвиг у любого слезу вышибет из глаз. Такой подвиг, о котором слагают песни. Мириам восхитится своим мужчиной, когда тот бросит к её ногам труп американца.

– «И снег, и ветер, и звёзд ночной полет. Меня моё сердце в тревожную даль зовёт…»[25] Кто-то сзади хватает его за шиворот. Авель валится навзничь, на ступени.

– Умоляю, не пой! Не сейчас! Нам надо войти тихо, незаметно. Избежать перестрелки. Бетонный подвал, пули рикошетят. А там, возможно, мои дети. Понимаешь? МОИ ДЕТИ!!!

А потом Саша попытался вырвать у него автомат. Они борются на узкой лестничной клетке. В запале, в озлоблении не заметили, как кто-то перепорхнул через их сцепленные тела и почти бесшумно заспешил вниз по лестнице.

Авель, не ожидавший от Саши подобной стойкости и решительности в рукопашной схватке, обозлился ужасно. Он бил Сашу прикладом. Несколько раз попал по лицу. У самого оказались сильно изрезаны руки. От более серьёзных ран защитил бронежилет. В конце концов автомат Авеля пропал – скатился вниз по ступеням, в темноту. Авель кинулся следом. Саша – за Авелем. Сумел оттолкнуть и протиснулся вниз по лестнице впереди него. Поймав случайный, невесть откуда взявшийся лучик света, блеснуло лезвие ножа. Значит, Саша ухитрился не потерять своё оружие. Выходит, не такой уж он и баран, не такой уж и ботаник. Авель ухватил его тем же приёмом, за шиворот, дёрнул на себя. Саша не поддался. Наоборот, в тесноте лестничного марша ухитрился совершить захват. Так голова Авеля оказалась зажатой у него под мышкой. Тогда Авель ухватил Сашу обеими руками за талию. Так они и вкатились в полутёмное помещение подвала, окровавленные, растрёпанные, злые.

Подземелье встретило их звериным рычанием и утробным воем. Лающий свирепый голос отдавал команды на незнакомом языке. Отпустив Авеля, Саша невесть откуда выхватил фонарик. Луч света ударил в некрасивое бородатое оскаленное лицо. Раззявленная пасть извергала проклятия. Саша сунул в раскрытый рот нож. Рычание сменилось визгом. Щелчка выключателя Авель не услышал, но лампочка вспыхнула, явив взору Авеля несколько десятков испуганных лиц. Женщины, дети разных возрастов и одно свирепое лицо бородатого турка. Не шибко огромный, но злой, как чёрт, турок уже скрутил Сашу. Заломив руки, поставил москвича на колени. Отбив нож, приставил оружие к незащищённому горлу (в схватке на лестнице Саша потерял всю свою, добытую в боях с цахаловцами, амуницию: шлем и броник). Вокруг них порхал Яхо. Полы широкой туники, как крылья бабочки. Лицо, против обыкновения, тоже злое. Такое забавно-грозное лицо не на шутку обозлённого детсадовца.

В скудно освещённом подвале повисла тишина. Только плакала, раскачиваясь, как кукла-неваляшка, одна из женщин.

– Саша, мой Сашенька пришёл за мной, – тихо повторяла она.

– Настя? – растерянно проговорил Авель.

Услышав собственное имя, женщина уставилась на него, как громом поражённая. Она вовсе не походила на русскую москвичку. Слишком измождённая, слишком смуглая и оборванная, как все палестинские женщины, которых Авелю приходилось видеть до сих пор.

– Они что же, вас не кормят совсем? – пробормотал Авель, делая вид, будто растерян.

– Кормят. Галеты, консервы, шоколад, воды неограниченно. Теперь с едой проблем нет, – ответил ему кто-то писклявым, ломким голосочком.

При этом плотно сомкнутые губы Насти не шевелились.

– Мальчишка – живой свидетель. Кормили, поили, в обиду не давали, – заметил другой картаво-шепелявый голос. – Заботились, как могли. Всё обеспечивали, включая обязательный банный день по четвергам.

– Банный день… – растерянно пролепетали синеватые губы Насти. – Сашенька, убей их. Убей их всех. Они глумились над нами. Они издевались! Банный день по четвергам! Сволочи!!!

Голос её сорвался на визг – и всё взорвалось в какой-то невообразимой круговерти. Авель смог идентифицировать главное: Саше удалось вывернуться из хватки турка и отбить у него нож. Но тут в дело вступил вездесущий Яхо, который лишь мгновение назад обнимал, успокаивая, визжащую Настю. Яхо бросился Саше в ноги. Тот потерял равновесие и едва не упал. Откуда-то, словно гном из-под земли, вывернулся мелкий тощий блондинистый мальчишка. Он хотел также кинуться на Сашу, но был перехвачен картавым и говорливым еврейчиком – устроителем банного дня по четвергам. Еврейчик оказался слабаком. Правый хук Авеля отправил его в нокдаун. Яхо, весивший не более сорока килограмм, был поднят в воздух и отброшен с нарочитым намерением как следует ушибить об стену, чтобы неповадно было с чужими барышнями обниматься. Турка же, на вид нестарого и жилистого мужичка, пришлось одолевать вдвоём. Тут пригодился опыт многочисленных стычек с цахаловцами. Они справились. Через десять минут он хрипел на полу лицом вниз с мордой, замотанной скотчем, и сердобольный Яхо распростёр было над ним полы своей замызганной туники, но снова отлетел в угол от мощного пинка Саши, разбил в кровь лоб и теперь больше походил на озлобленную крысу, чем на ангельского подростка.

– Моя бабка с Запорожья, а запорожцы всегда турок били, – дерзко заявил Авель.

– Не всегда. Бывало по-разному, – возразил Саша. – Например…

Остывая от горячки рукопашной схватки, совершенно забыв о только что найденной жене, Саша несколько минут демонстрировал свои обширные гуманитарные познания. При этом он постоянно ссылался на «гуманный и просвещённый» Запад, с лёгким неодобрением отзываясь о дикой Окраине (так он называл Украину), где запросто сажали на кол и ляхов, и турок, и о не менее дикой России, где царствовали кнут и дыба, а также процветало мздоимство.

– Кто ж тебя такому научил, умник ты недоделанный? – просипел, брызгая слюной, пришедший в себя картавый еврейчик. – Московские вузы – полное фуфло и отстой. То ли дело Бухарский государственный университет, который я оканчивал в 1989 году! Там нас учили по-другому. Мазепа – предатель. Русский мужик – собиратель земель…

Авель хотел было наподдать по шепелявой морде ещё разок – мало ли он таких бил? Чай, наблатыкался, но отступился. 1989 год? Наверное, этому старому еврею под шестьдесят. Старик. Для такого любая зуботычина может стать последним ударом. Авель опустил кулак.

* * *

Накал страстей остывал. Подслеповатая лампочка под потолком начала моргать, словно её питал не электрический ток от генератора, а человеческие злоба и страх.

Авель и Саша стояли над корчащимся телом турка лицом к лицу. Старый еврей и Яхо, опасаясь приблизиться, выжидательно смотрели на обоих.

Их обтекали люди. Робкие женщины понуро двигались к выходу из подвала, опасаясь лишним словом или взглядом спровоцировать продолжение схватки.

– Он подходит нам, Штемп, – внятно произнёс чей-то хорошо знакомый и очень уж спокойный голос по-русски с едва заметным и неидентифицируемым акцентом.

– Этот? – переспросил неведомо откуда возникший огромный сонный бородач, тыча в растерянного Сашу своим толстым пальцем.

Он воздвигся в центре помещения, бесшумно явившись из какого-то угла, из-за спин перепуганных женщин, где скорее всего спал.

– И этот тоже…

– Avel's? Да, Avel's нам тоже подходит…

Вот так да! Бородачу известно его сценическое имя!

– Все эти годы я скучал по советским песням. Пахмутова у меня, конечно же, на первом месте. Колмановский, Таривердиев, Шостакович, Рыбников, Дога мне тоже очень и очень нравились, – проговорил кто-то из темноты опять-таки знакомым голосом и всё с тем же неуловимым акцентом.

– И все они евреи, – вставил картавый еврейчик из Бухары.

– Не все! Мигуля не еврей! – горячо возразил Саша.

– «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна. Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери, грустим мы о Земле, она одна…»[26] В углу что-то зашевелилось, и под мерцающий свет лампы вышел дедушка Мириам, художник Иероним. Как обычно, босой, седенький, невеликого росточка, в простой, грязноватой, сильно заношенной одежде.

Заметив Иеронима, Авель испытал странное умиротворение. Наверное, такое чувство испытывает записной псих, получив инъекцию галоперидола.

– Убей его!!! – внезапно завопила Настя. – Вот этого и этого! – Она указала пальцем на картавого еврейчика и турка. – Они мучали нас! Голодом морили! Я хочу пить! Пить!!! Дай мне воды!!!

Бородатый великан налил в стаканчик и подал ей воды. Авель облизнулся. Сейчас заполошная оттолкнёт руку, и вода прольётся без толку. Но нет! Женщина схватила великана за запястье и выпила воду с жадностью измученного жаждой животного. Пока Настя возилась со стаканом, великан достал из кармана шприц. Колол умело, орудуя левой рукой (в правой был стакан) так, что пациентка и не заметила укола в плечо.

– Хватит, американец. Хватит… – проговорила Настя, отталкивая руки великана. – Я хочу спать… спать… Где моя девочка?

Авель услышал мучительный всхлип и лязг металла. Это Сашин нож ударился о цементный пол подвала. Наконец-то он вспомнил о жене! Худенький, дочерна загорелый, беловолосый мальчик подал Саше на руки ясноглазого младенца.

– Папа, посмотри: несмотря ни на что она немного подросла… – проговорил мальчик, и тогда Саша заплакал.

* * *

– Меня просила Ася Сидорова. Я обещал помочь, но я не мог их вывести. Повсюду бои и постоянные обстрелы, – тихо проговорил великан. – Я не мог рисковать. Я ждал удобного случая. В подземелья ЦАХАЛ напустил отравляющих газов. Несколько заложников погибли. Вы слышали об этом? Тут путались двое англичан. Слишком много вреда от них было. На все руки мастера. Провокаторы. Одного я поймал на контактах с разведкой Ха-Эш[27]. Пришлось обоих похоронить. Ну, женщины немного испугались, когда я с ними сцепился.

Огромный американец говорил ещё что-то в своё оправдание. Свирепый турок, которому придали наконец вертикальное положение и освободили от скотча, отирал с бороды юшку.

Саша рыдал. Авель и помыслить не мог о таком: обычные человеческие железы извергают нескончаемые потоки влаги. С гладко выбритого подбородка влага течёт на грудь. На брезентовой облицовке бронежилета расплылось влажное пятно. Казалось, Саша хочет напоить своих детей собственными слезами… Ах, слёзы на вкус так же солоны, как вода из колодца в оливковой роще. Малютка-девочка жмётся к отцу. Мальчишка просто ухватился обеими своими ладонями за руку Саши, смотрит снизу вверх с какой-то собачьей преданностью. По виду он совсем русский, но о жизни и приключениях в аду Газы рассказывает, используя три языка: идиш, арабский и лишь совсем немного русский. Мальчик-полиглот, должно быть, и есть сын Саши, Тихон Александрович. Но как же так? Саша ведь, кажется, говорил, будто его сын вообще не разговаривает? Выходит, развязался язычок. Выходит, действительно, нет худа без добра.

Авель между тем прислушивается и к переговорам похитителей женщин и детей.

– Надо их принять в нашу команду, – шепчет старый еврей из Бухары, которого сообщники называют то Сенькой, то Шимоном, ибо даже у самой последней мрази обязательно есть человеческое имя.

– Обоих? – отвечает ему Иероним.

– Конечно! Поговори с ними!

– Думаю, с папашей проблем не будет, а вот харьковчанин… у меня сомнения… – вставил огромный бородач.

Авель уже уяснил: имя бородача Иннок или Иннокентий, он родом из США и, кажется, детектив.

– Ну! Давай! Поговори! – Лицо Шимона пылает неуместным младенческим азартом. – Как они дрались! Только русские так умеют! Нам с тобой, Кеша, до русских далеко!

– Хорошо. Скажи им: пусть приходят вечером в оливковую рощу к колодцу, – говорит Иероним.

Шимон запрыгал, завертелся, высоко подбрасывая колени и потирая друг о друга сухонькие ладони.

– Только ты это… своего бандита попридержи, – веско произносит американец. – Пусть турок к русским не подходит пока. Метин, при всех его недостатках, хороший вояка. Пригодится ещё. Жалко будет, если русский Сашка его из-за ничего положит…

– Надо говорить с каждым в отдельности, – проговорил Иероним. – Ты, Шимон, возьми на себя Сашу. Думаю, с ним проблем не будет. Ну а мы со Штемпом аккуратно побеседуем с Авелем.

Они опасаются, что Сашка Сидоров положит ценного для них турка. Хорошая тема! А Авель Гречишников, выходит, стал у них вторым номером, бэк-вокалом, Кузьмой, который подаёт клещи. Авель сплюнул, ещё раз посмотрел на Сашу. На самом деле, жаль мужика. Баба его умом тронулась. Такое до конца не проходит. Дети натерпелись ужаса, тощие, грязные, а тут ещё ему придётся принять «интересное» предложение: вместо того чтобы отправиться вместе с семьёй в относительно безопасную Москву, он должен будет… А, собственно, что он должен будет делать?

Художник Иероним – теперь уж понятно: никакой он не художник, бородатый амер с ожирением, тёплый еврейчик из Бухары, свирепый турок, странный Яхо, Нааса в ту же корзинку можно поместить. Вон он к стенке жмётся плечом к плечу с Мириам, а сам до зубов вооружён и явно в курсе всех подробностей, ведь Авель тысячу раз видел, как он убивал цахаловцев.

Наконец, сама Мириам. У неё не должно быть от Авеля тайн, но они у неё есть – и это важные тайны. Более важные, чем их любовь, и это Авелю очень обидно.

Итак, в иерархическом порядке: Иероним (он без сомнения главный), Иннок, Сенька-Шимон, турок, Наас, Яхо, Мириам. Все вместе более чем странная компания. Но что-то же их всё-таки объединяет? Такая тайна стоит риска. Авель должен выяснить, пролить свет, раскрыть тайну их союза. Он сделает это!

* * *

В назначенный час он явился к заветному колодцу. Пасмурный день уже собирался обернуться вечером. Под оливами громоздилась тёмная фигура верблюда. Звериный смрад, шумное дыхание, мерное движение челюстей, блестящие глаза под полуприкрытыми веками – в целом вполне приятная зверушка. Возле такой можно согреться даже самой холодной ночью. Авель расположился на земле, привалившись спиной к тёплому боку животного. Верблюд встретил его поступок с ожидаемым равнодушием, словно для того и явился под эти оливы, словно нарочно поджидал усталого путника, чтобы подставить под его спину свой шерстяной бок, согреть его и сделать более сговорчивым.

Они явились, как и ожидал Авель, вдвоём. Уселись. Расположились. Босой, как обычно, Иероним занялся своим любимым делом: подсвечивая лист фонариком мобильника, он отчаянно резкими движениями пачкал чистый лист плотной бумаги угольком. Иннок спокойно курил. Его расслабленная поза – лёжа навзничь с откинутой головой и широко распростёртыми конечностями – говорила о полной и безоговорочной уверенности в собственной безопасности. Авель посмотрел вверх. Наверное, Иннок видит сейчас чернеющие на фоне вечернего неба кроны олив и разгорающиеся звёзды. Неподалёку невидимое море пережёвывает свою вечную жвачку. Между пальцами Иннока зажат тлеющий бычок. Время от времени он подносит его к губам, затягивается, выпускает в небо дымную струю. Кайф, который жалко разрушать, но Авель неумолим.

– Говорите зачем звали, – с нарочитой мрачностью изрекает он.

– Начинай ты, Роня. Расскажи ему, как космические корабли бороздят просторы Большого театра.

Авель где-то уже слышал это. Несмешная шутка из какого-то фильма времён СССР.

– Я хочу, чтобы ты вступил в наш отряд, – проговорил художник, не поднимая головы. Его рука металась над безнадежно испачканным листом бумаги. Он торопился закончить рисунок, который Авель пока не мог разглядеть.

– В ваш отряд? – усмехнулся Авель. – Палестинских бандитов никто в этом мире не любит. Я не хочу им быть!

– Но ты им уже стал! – изрёк Иннок, приподнимая голову.

– Подожди! – дедушка Мириам слегка пнул Иннока босой ногой. – Мы не палестинцы, и не надо тут фуфло толкать…

– Кто же вы?

Авель всегда отводил глаза, когда видел, как какой-нибудь старик или старуха ломает себя, пытаясь подняться на ноги. Иероним же вскочил на ноги легко, словно кто-то услужливо подхватил его под мышки. Через мгновение монохромный рисунок углём оказался перед глазами Авеля. Развевающееся знамя разделено по диагонали полосой. В верхней части скрещённые серп и молот, надпись СССР. В нижней – лик Спаса Нерукотворного. Древко знамени упирается в знакомый по очертаниям купол, но это не купол Кремлёвского дворца.

– Капитолий, – коротко пояснил Иероним. – Наша цель – восстановление СССР, незаконно разрушенной Республики Советов.

– «От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей человек проходит как хозяин необъятной Родины своей»[28], – тихо пропел Авель.

Мысли и образы проносились в его голове сплетаясь, складываясь в причудливые узоры. Странная группа чудаков-фантазёров, эдакий азиатский интернационал, спаянная единой, совершенно фантастической целью, и Мириам в центре этой идеи. Они поженятся, но у них не будет дома. Гонимые всеми, они станут нести никем не разделяемые идеалы по свету. Вспомнился Авелю и Харьков под ударами русского РСЗО. Подумал и о том, как глупо будет выглядеть очень смуглая Мириам харьковской снежной зимой в тёплом пуховике и вязаной шапке. Ах, нет! Что толку вспоминать о Харькове, в который нет возврата.

– Ну и как ты это видишь? – Авель ткнул пальцем в рисунок.

– Мы сражаемся со злыми силами за добро… – произнёс Иероним.

Авель усмехнулся:

– В нашем турбулентном мире добро и зло стали неразличимы. Как определить, кто на какой стороне?

Вопрос был произнесён тоном, как казалось Авелю, снисходительным. Невозмутимого босяка Иеронима Авель воодушевить не надеялся, но подобный тон мог показаться обидным такому бугаю, как Иннок. Однако Иннок не взбесился. Наоборот, глубоко вздохнув, в один заход, без пауз и раздумий выдал проповедь честь по чести:

– Злые силы не имеют национальности. У злых сил нет политических убеждений, нет жалости и сострадания. Я вижу это так: когда-то, в ветхозаветные времена, на поверхности Земли сформировался духовный фронт, по разные стороны которого собирается своего рода материя и антиматерия. С сакральной точки зрения, сосуществование этих двух начал невозможно, поэтому борьба между ними ведётся на взаимное уничтожение. Этот фронт, как атмосферное явление, не подчиняется законам человеческих государств и не зависит от желаний-нежеланий людей. Он, как грозовой фронт, распростёрт над государствами и территориями, не знает пространства и времени. И если государства внизу под ним могут заключать перемирия, вырабатывать меры контроля друг друга в области смертельных для мира вооружений, то по линии этого фронта боевое соприкосновение никогда не прекращается. Иногда так случается, что контуры какого-нибудь государства начинают примерно совпадать с границами одной из сторон этого духовного фронта. Видимо, так происходит сейчас с Израилем…

– Вот только не надо говорить мне за Израиль…

Иннок вскочил, не дав ему договорить.

– Не согласен, – мрачно произнёс он. – Всё, что есть хорошего в Израиле, взято из России. И границы духовного фронта совпадают с границами России! Это как с бесами: пока ты делаешь всё, как им нравится, – они тебя не мучают. Но стоит тебе начать делать что-то наперекор – тут же на тебя обрушивается шквал искушений.

– Хорошо вы так по-русски говорите. Прямо, как мой отец или как преподы нашего аэрокосмического университета…

– Аэрокосмического университета? – переспросил Иннок. – Это в Харькове-то?

– Та да. А шо? – скривился Авель.

– Хохлы и космос – занятно, – рассмеялся Иннок.

– Почему? Что смешного? – нечаянно-негаданно Авель взбеленился сам, ухватил Иннока за одежду.

Смешно, конечно. Иннок выше на голову, да и пошире Авеля будет. Только когда бешенство застит глаза, на такие мелочи перестаёшь обращать внимание.

– Ты – русский! – прошипел Авель. – Москаль!

– Нет! Я – еврей из Америки.

Иннок попытался вырваться. Ткань под пальцами Авеля затрещала и этот треск успокоил Иннока. Ввязываясь в драку, волноваться о целостности одежды – ах, как это по-еврейски.

– Ты русский, потому что хохлов ненавидишь, – настаивал Авель. – Признак русскости: ненависть к хохлам!

– А Тарас Бульба русским был или хохлом? – миролюбиво поинтересовался Иннок. – У меня чисто абстрактный интерес. Когда он задал своему сыну сакраментальный вопрос: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Задавая этот вопрос, кем он был?

– Русским, – с видом знатока ответствовал Иероним.

– Считаете меня хохлом? Мне не обидно, – парировал Авель. – Потому что сам я этим вот Андрейкой себя не ощущаю. А вот кто вы оба такие – это вопрос. Ясно, что не либералы, но кто? Неужели коммунисты? Призрак коммунизма бродит по Ближнему Востоку.

Авель нервно рассмеялся.

Иннок и Иероним не переглянулись. Ни один из них и глазом не моргнул.

– Была такая страна СССР, – повторил Иероним.

– Говорят, фигня была, – фыркнул Авель. – Колосс на глиняных ногах, который рухнул…

Печально улыбаясь, Иероним покачал головой.

– Не рухнул, – тихо проговорил он. – Потому что остались мы. Дело не в национальности. В СССР жил русский этос. И этот же этос живёт в Инноке. Пусть он давно американец, но…

– «Два чувства дивно близки нам – в них обретает сердце пищу – любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Животворящие святыни! Земля была б без них мертва…»[29] Когда всё кончится, возьму отпуск, поеду в Бухару! Три года там не был!

Иннок выпалил свою тираду на одном дыхании. Казалось, вот-вот он от волнения взорвётся и взрывная волна сметёт Авеля в море. Ладони его разжались. Отступив на пару шагов, он с изумлением заметил на глазах Иннока слёзы.

– А я поеду в Москву, – эхом отозвался Иероним.

– Этос, говорите… – растерянно пробормотал Авель.

– «Изрёк Гораций грозно, отважный Страж Ворот: „Пусть рано или поздно – к любому смерть придёт. И тем почётней гибель, чем безнадёжней бой, за предков пепел, храм Богов, – пожертвуем собой“»[30]. Этот стих олицетворяет римский этос. Ну как, теперь понятно?

Иероним умолк. Иннок, хохоча, аплодировал.

– У меня такое ощущение, что меня вербуют, – проговорил Авель. – Но куда вербуют? Зачем? Вы всерьёз собираете водружать флаг СССР на Капитолий? Для Саши, который, как я понимаю, готов на всё, это война за веру, «…Константинополь должен быть наш»[31]. А те, кому вы собираетесь противостоять? За что воюют они? Арсеналы СССР распроданы. Что у России осталось? Недра? Чернозёмы? За что противнику сражаться?

– Не только. Ресурсы, конечно, важны. У них тоже свой этос. Редьярд Киплинг это сформулировал. Помнишь? «Бремя белого человека» – это не стихотворение, это идеологический постулат. «Твой жребий – Бремя Белых! Как в изгнанье, пошли своих сыновей на службу темным сынам земли; на каторжную работу – нету ее лютей – править тупой толпою то дьяволов, то детей»[32].

– Что же мы можем противопоставить? – скрывая издёвку, спросил Авель.

Иероним ответил без запинки:

– Упование на Господа нашего. Соделал Он сильное рукою Своею, рассеял надменных в помышлениях сердца их. Низложил властителей с престолов и вознес смиренных, алчущих исполнил благ и богатых отослал ни с чем[33].

Авель задумался. А что, собственно, ему остаётся? Хотелось повидать отца. Хоть на минуту. Ему, привыкшему повиноваться не рассуждая, ему, вырвавшемуся из-под семейного гнёта, теперь впервые в жизни добровольно захотелось спросить совета.

– Могу пояснить на примере, – угадывая его мысли, проговорил Иероним. – Украинцам очень хотелось попасть в НАТО и ЕС. И вот они там оказались. Только Украины больше нет.

– Украина есть! – Авель вскочил, готовый драться. – Я Родину не предавал и не предам. Украина есть!

– Украины нет. Твой отец бежал в Америку. Ты хочешь последовать за ним или вернуться на Украину?

– В Украину!.. – Он осёкся. – Нет, если отца там нет, то и мне там делать нечего… Впрочем…

Авель в сомнении уставился на предельно серьёзного Иеронима и улыбающегося Иннока.

– Мои наниматели поручили мне приобрести для Авеля билет в любом, выбранном им, направлении, – серьёзно проговорил тот.

– Твои наниматели в эрэфии. По их представлениям, я хохол, которого надо уничтожить. Я слышал, как они говорили, дескать, рождённые после 1980 года – потерянные поколения, которых под нож. Как я могу им служить, если они меня ненавидят?

– Ненависти нет, – отозвался Иероним. – Есть презрение и жалость.

– Но почему тогда так получилось? Почему там… на Родине война? Только не надо цитат из Библии, пожалуйста. Просто ответьте!

Иероним молчал в явном замешательстве. Наконец-то! Авель сделал его! Никому-никому на свете не понять посконной ненависти русака к хохлу! И уж тем более не понять такому вот чернявому умнику, рождённому бог знает в каких горах.

– Я читал «Тараса Бульбу», а ты? – тихо проговорил Иннок.

– «А поворотись, сынку! Цур тоби, якый ты чудный! Що це на вас за попивськи пидрясныкы? И отак вси ходять в академии?»[34]

– Тогда ты должен понимать, как относился Тарас к своему сыну Андрею. «Я тебя породил. Я тебя и убью». В этом нет ненависти. В этом есть печаль огромная. В этом есть жалость огромная. Смирение. «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» – это презрение, но ненависти тут нет.

Иннок умолк.

Авель закашлялся. Иннок налил ему из пластиковой бутыли местной солоноватой воды. Авель выпил её всю до донца. Отёр губы тыльной стороной ладони. Иннок усмехнулся. В каком из советских фильмов он видел нечто подобное?

* * *

К дому Метина – так они называли полуразрушенное сооружение, в подвале которого провели последние полгода Настя Сидорова и её дети, – возвращались в молчании. Никто не задавал Авелю дурацких вопросов типа «ну что ты решил?», никто не хлопал по плечу запанибрата. Они спустились в подвал. Настя лежала на своём обычном месте, на куче каких-то провонявших обносков, приобняв спящую рядом с ней дочь. Тихон устроился по-собачьи у матери в ногах. Все трое дышали ровно, как глубоко и давно заснувшие люди. Саша расположился тут же рядом. Он не спал. Этот отличник, здававший на самый высокий бал любой экзамен, чистил оружие. Напуганные вчерашней сварой, женщины и дети покинули подвал. Остался только их запах: пот, моча, пригоревшая на костре пища с лёгким оттенком опиумного смрада. Как же без него? Метина Хузурсузлука и Яхо также не было видно. Иннок и Иероним сразу же расположились неподалёку от Насти, словно много лет каждую ночь здесь проводили, словно явились в привычный обжитой дом. И Саша не удивился их появлению и их намерению ночевать рядом с его семьёй, словно они были частью его семьи и он с детства привык ночевать рядом с ними.

– Ладно, – проговорил Авель, усаживаясь рядом с Сашей. – Говорите, что вы от меня хотите. Конкретно!

– Я хочу, чтобы ты стал мужем Мириам, – проговорил Иероним из темноты. – На мой взгляд, лучшего мужа ей не найти. Но для этого нам надо выбраться из Газы.

– Как же мы будем выбираться? На сегодняшний день Рафах неприступен.

– Иннок – американский гражданин. Он выйдет через КПП и откроет выход из подземного хода, через который проскочим мы все с Настей и детьми…

Прислушивавшийся к ним Саша затряс головой.

– Нет-нет-нет! – воскликнул он. – Прорыв с боем… дети… Настя… так не годится. Тихон напугается…

– Твой Тихон натерпелся уже всякого, – проговорил Иннок. – Здесь тоже небезопасно. Любой обстрел может стать для них последним…

Подтверждая его слова, где-то невдалеке бахнул разрыв, потом второй чуть дальше, третий, четвёртый. Тревожная сирена завыла с опозданием. Обстрел длился около пятнадцати минут. Всё это время Саша, бросив свою работу, смотрел на Настю и детей. Нет, они не проснулись. Привыкли, наверное.

– Но ты… вы… как? Как вы сможете самостоятельно отбить выход у бойцов ЦАХАЛ?! Неизвестно даже сколько их там… – зашептал Саша, выждав несколько минут после последнего разрыва.

– Этот отобьёт, – проговорил Иероним, указывая на Иннока.

Тот расправил плечи, отчего его внушительная фигура сделалась ещё более внушительной.

– Один? – не скрывая сарказма, поинтересовался Авель.

– Не один. С ним пойдёт Наас, он гражданин Ирана…

– Перс?! Я так и думал! – вспыхнул Авель.

– …и Яхо.

– Яхо?!

– Да кто он такой, этот Яхо?! Нет, его не выпустят. Палестинцев из Газы не выпускают!

– Хоббит, возьми себя в руки! Я не потащу на такое дело ребёнка!

– Уточняю: больного ребёнка!

– Зачем он нам? Если придётся принимать бой, от него никакого толка.

Иннок, Саша и Авель гомонили хором, демонстрируя полное единодушие.

– Зачем брать его с собой? Ясно зачем, – проговорил Иероним, дождавшись окончания эмоциональной вспышки своих товарищей. – Его зовут Яхо или Яхоэль, и он не ребёнок. Думаю, он много старше наших праотцов…

– Все мы тут собрались персонажи с библейскими именами, чтобы толковать о праотцах. Авраам породил Исаака, Исаак породил Иакова и так далее… – буркнул Авель, а Иннок настороженно уставился на Иеронима.

Тот усмехнулся, покачал головой.

– Что смотришь, Кеша? В Бога веришь? Веришь. А в ангелов его? А в их противоположность, сиречь демонов или чертей? А в то, что они могут, так сказать, материализоваться? А ты, Авель, чем так недоволен? Евангелия тебе смешны? Не все ли ангелы суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение? Я говорю это к тому, что Яхоэль – один из них. Ангел-хранитель судеб человеческих. Авель, что так смотришь? Удивлён?

– Мне хочется помочь Саше вызволить его детей, – проговорил Авель после продолжительного молчания. – Хочу, чтобы они были в безопасности.

– А если пробиваться придётся? – спросил Иероним.

– А если пробиваться, то… – Авель глубоко вздохнул, зажмурился. – «Вставайте, люди русские, на смертный бой, на грозный бой. Вставайте, люди вольные, за нашу землю честную! Живым бойцам – почёт и честь, а мёртвым – слава вечная. За отчий дом, за русский край вставайте, люди русские!»[35]

В этот момент он больше всего боялся сфальшивить. Мотивы Сергея Прокофьева непросты для воспроизведения голосом, да ещё вот так вот, а капелла. Возможно, эти нерусские боевики вовсе не понимают какого-то там Прокофьева, но он-то понимает. Так пусть этот пыльный подвал услышит русских! Авель пел до тех пор, пока не кончились слова, не опасаясь быть непонятым, не опасаясь, что Настя и дети проснутся.

Авель решился открыть глаза только закончив петь. Иероним, склонив голову, закусив нижнюю волосатую губу и подсвечивая себе фонариком мобильного устройства, сосредоточенно пачкал чёрным угольком очередной девственно белый лист. Опять он за своё! Очередное знамя рисует?

Иннок пересел. Он устроился прямо напротив Авеля. Взгляд его был устремлён чуть выше его плеча, глубокий, печальный взгляд.

– У тебя идеальный слух, – проговорил Иннок. – Когда-то в позапрошлой жизни у меня была русская подружка. Тогда я сопровождал её в Московскую консерваторию. Там мы слушали эту ораторию…

– Хорошо. Допустим, мы выйдем через подземный ход на территорию Египта, – проговорил Авель. – Что дальше? Какой у нас план?

– Какой план? Там нас ждут…

– Кто ждёт?

– Наши товарищи помогут нам. Небольшое плавание по Красному морю. Буквально пара дней. Приятная, можно сказать, прогулка…

– А потом?

– Другим нашим товарищам нужна помощь. Можно сказать, техническая поддержка. Аэрокосмическое образование придётся как раз кстати…

Иероним хотел сказать что-то ещё, но вклинился Саша. Этот никак не приучится соблюдать субординацию!

– Я помогу… Раз вы так к моим детям… Я помогу! – проговорил он. – Авель! Брат! Соглашайся!

И он хлопнул насупленного Авеля по плечу. Иероним вопросительно уставился на Иннока.

– Он дрался со мной, Хоббит, – проговорил тот.

– Кто, этот? – Иероним указал пальцем на Сашу с довольно обидной бесцеремонностью.

– Этот. Не такой уж он и хлюпик. Не такой уж и интеллигент. Хотя русские интеллигенты – полное чмо.

Неожиданно для себя самого Авель согласно кивнул.

– У меня сомнения, – Иероним покачал головой. – К тому же его мать… Она может взбунтоваться. Эти сумасшедшие еврейские мамаши… А наша работа огласки не любит…

– Припомни, Хоббит, мать Шимона тоже первое время кипешивала. Дескать, где мой сынок? Почему его никогда не бывает дома? Он должен возвращаться в десять, иначе я не смогу уснуть… Ну и так далее. Но потом-то она успокоилась…

– Ладно. Попробуем. Ты доставишь своих в Москву, а потом присоединишься к нам в Йемене, – Иероним снова ткнул пальцем в Сашу.

– Я? Нет! – взбеленился тот.

Иннок рассмеялся:

– Он боится, что мать его суровыми нитками к своему подолу пришьёт…

– Тогда что ж… Думаю, товарищ Кобальт согласится исполнить эту почётную миссию… Он доставит детишек и их маму в Москву и передаст с рук на руки честь по чести, – проговорил Иероним.

– Товарищ Кобальт? Это командир? Я должен дать присягу? Или клятву?

Саша суетился, пытаясь скрыть радость, вопросы сыпались, как из рога изобилия. Иннок посмеивался. Авель гримасничал. Лицо Иеронима оставалось непроницаемым до тех пор, пока он не закончил свой рисунок. На белом листе был изображён храм Василия Блаженного и часть Красной площади с Кремлёвской стеной и Спасской башней. На брусчатке перед собором и едва насеченным угольком памятником узкая фигура женщины. Младшего ребёнка она держит на руках, старший стоит рядом. Все трое, задрав головы, смотрят на крестоносные шпили собора.

– Довольно точный рисунок по памяти, – произносит Саша, задумчиво.

– На самом деле я никогда не видел этого места, – отвечает Иероним, и это его последние слова.

Он укладывается на бок, полностью повторяя позу спящей Насти, и быстро засыпает. Иннок удаляется в тёмный угол. Минута – и Саша с Авелем слышат его раскатистый и музыкальный храп.

– Авель, ведь мы друзья? – голос Саши звучит тихо, но вопрос его оглушает, как внезапный удар молота по металлу.

Авель поморщился. Ах, этот Саша! Всегда-то он задаёт вопросы, которые не стоит задавать!

Глава одиннадцатая. Встреча в кальянной № 2

Товарищ Генерал встретил Кобальта приветливо и даже дружески.

– Знаю, ты только что из-под Курска. Ну и как?

– Все флаги в гости к нам. Дикое зрелище: французы на раздолбанной девятке.

– Намародёрили в тамошних гаражах?

– Господь им судья. Нынче все они в небратской могиле.

– Выпьем!

Товарищ Генерал собственной рукой подал Кобальту стакан, в котором плескалась жидкость оттенка старого золота.

– У местного сомелье настоящий Carta Oro[36]. Как тебе?

– Я сторонник водки, но поминать чёрный интернационал русской водкой как-то даже грешно.

– Вчера вычитал в The Telegraph. Дескать, британским рентгенологам поручили уточнять у мужчин не беременны ли они. Это будет делаться «в целях сохранения инклюзивности». На такие меры пришлось пойти после инцидента, когда трансгендерному мужчине, не знавшему о своей беременности, сделали КТ. Многие пациенты после таких вопросов в ярости уходят с приёма.

Товарищ Генерал говорил вполне серьёзно, без тени улыбки.

– Морозного им ада! – провозгласил Кобальт, прежде чем махнуть стакан.

Товарищ Генерал с энтузиазмом поддержал провозглашённый тост. Закусывали жареными колбасками с картофелем и тушёной капусткой.

– Хорошо сидим, товарищ Генерал. Кубинская выпивка, немецкая закуска…

– Так ли важно происхождение выпивки и рецепт закуски?

– В Газе люди голодают. Некоторые из них наши хорошие знакомые.

– Этим немножко голода будет только во благо. Станут ценить и счастливое, сытое детство, и хорошее образование, и мир, оставленный им родителями. Чистая вода, вкусная пища, семья, книги, собственная крыша над головой – вот непреложные блага, которые действительно чего-то стоят. Всё остальное шлак. Война устраняет ложные ценности и в глобальном масштабе: экономика услуг, зеленая энергетика, адские игрища с гендерами – всё это скоро канет в небытие. Но главное останется неизменным. Совсем скоро потускневшие смыслы заблестят по-новому.

– Этическая система пяти выше? Изобретение Чингисхана на вооружении у новой Орды?

– Называй как хочешь. Название не меняет смысла вещей. Можно назвать нашу цель Новой Ордой, можно СССР 2.0. – в географическом и в идейном смыслах это одно и то же.

Товарищ Генерал замолчал, всецело посвятив себя уничтожению жаренных на свином жире сосисок. Последующее полностью соответствовало проверенному ритуалу. Поев, он утёр гладко выбритое лицо, безжалостно откинул хрустящую крахмальную салфетку, произнёс веско:

– В делах я люблю такую же опрятность, как в быту. Всё должно быть чисто и добровольно, и сейчас ты расскажешь мне, как обстоят дела именно с этим.

– Дела обстоят трудно. Однако Хоббит преисполнен оптимизма. Оба наших кандидата обвыкаются к боевой обстановке. Они далеко не безнадежны.

– Но сам-то ты при этом с Хоббитом не согласен?

– Под хипстерской оболочкой обоих ребят скрыт воин. По этой части там всё в порядке. Но как быть с мозгами? Они отравлены, и отраву эту так запросто не вывести.

– Мы с тобой живём в искусственной среде. Источником информации не являются газеты – их уже никто не читает. Информация поступает посредством интернета, радиопередач, из телевизора, из разговоров, но разговоры тоже индуцированы средствами массовой информации, которые все так или иначе являются рекламными агентами. Это и есть ключевая проблема. Девяносто девять и девять в периоде после запятой ньюсмейкеров являются людьми, у которых либо есть собственные политические интересы, либо это люди, которые работают за деньги. Они создают среду, в которой получить хоть сколько-нибудь объективную информацию о том, что происходит, невозможно. Если вы находите правдивую информацию, то она тут же забивается другой информацией, не верифицированной и не имеющей отношения к житейским реалиям. Однако сейчас в палестинском анклаве информация может передаваться только по старинке, то есть изустно. Свободный от информационного шума мозг самоочищается.

– Обстоятельства складываются так, что стараниями Хоббита эти русские ребята перестали быть просто заложниками. Теперь они вынуждены воевать вместе с палестинцами против ЦАХАЛ.

– Вот и хорошо! В борьбе они приобретут неоценимый боевой опыт. Если абстрагироваться от палестинских реалий и обратиться к философии смыслов, то картина выглядит примерно так: вот вам одно испытание, а если не извлекаете уроков – то вот вам и следующее, покруче. Хоббит – глубоко и искренне верующий человек. Он ведёт их именно этой дорогой. Сейчас они прошли первый этап. Условно говоря, начали переводить бабушек через дорогу. По этой причине, ясно дело, нимбы вокруг их голов не засияли. Палестина – средство их исправления, хотя они сами думают, что их хотят истребить, а потому они жертвы и все им должны. От них самих сейчас многое зависит. Мусора в головах действительно много. Им надо перестать использовать мерки мелких торгашей, когда утром деньги – вечером стулья. Им надо перестать влачить бессмысленное существование рантье, проживающего достижения более одарённых родителей.

– Им, собственно, пока никто ничего и не предлагал. Я, собственно, явился сюда, товарищ Генерал, чтобы в первую очередь для самого себя уяснить суть наших предложений разного рода неприкаянным молодым и не очень молодым людям, обладающим тем не менее боевым опытом. В Газе сейчас этого добра достаточно. Есть где разгуляться.

Прежде чем ответить, товарищ Генерал разлил по стаканам остатки рома. Выпили. Товарищ Генерал удовлетворённо крякнул. Товарищ Кобальт отёр рот хрустящей крахмальной салфеткой, но отбрасывать её не стал, а положил на колени. Мало ли что? Кобальт знал: начальник нипочём не почнёт второй бутылки, не закончив дела.

– Ты помнишь интервью товарища Сталина, которое он дал западным журналистам в 1948 году?

Товарищ Генерал некоторое время всматривался в Кобальта, нащурив глаза. Кобальт благоразумно молчал. Его больше интересовали разводы, оставляемые на толстом стекле стакана вязким золотистым ромом.

– Тогда, в 1948 году, западные журналисты спросили у товарища Сталина, что он думает по поводу внутрикапиталистических противоречий, и товарищ Сталин сказал, что противоречия эти, конечно же, ещё сыграют свою роль. Прочитав это интервью, я подумал: а вот здесь товарищ Сталин ошибся, потому что с 1946 года, с фултонской речи Черчилля весь капиталистический мир воевал против СССР и мировой системы СССР. Так вот, резюмируя: сейчас ситуация изменилась, и противоречия между США и Великобританией стали ну просто колом, костью в горле у обоих.

– Полагаю, нам это на руку… – осторожно заметил Кобальт.

– Ценю тебя за ум!

Товарищ Генерал повертел головой, но вторую бутылку заказывать не стал. Пока. Закурили. Сквозь приятно пахнущую сизую завесу Кобальт некоторое время с удовольствием наблюдал счастливое лицо товарища Генерала.

– У меня есть гипотеза, – продолжал тот. – Я ни на что не претендую. Это просто предположение. Вот смотри. Когда Великобритания увидела, что США и Иран почти договорились, они убили Раиси[37], ну или организовали на него покушение. Когда Соединённые Штаты Америки и Иран снова начали договариваться, произошло убийство Исмаила Хании[38], но в Тегеране. что тоже принципиально. А потом Соединённые Штаты Америки обещали иранским ребятам снятие всех санкций. Более того, они пошли с точки зрения Востока на публичное унижение, когда направили свою делегацию в Иран через Турцию. Да, друг мой Кобальт. Соединённые Штаты Америки потеряли лицо! А почему? А потому, что им важно сейчас сохранить мир на Ближнем Востоке. А теперь внимание: принципиально важный момент! Мы сейчас подошли к ситуации, когда внутренние противоречия капитализма становятся важнее для них, чем их противоречие с нами, с Россией. Тем более что мы тоже как бы часть капиталистической системы. И мы должны ею оставаться до поры до времени. Подумай на секунду, друг мой Кобальт, разругались бы так, до комариного писка, Вашингтон и Лондон, если б, скажем, два года назад, в 2022 году, Верховный раздрапировал бы Мавзолей и вышел бы под красным флагом со словами «Братья и сёстры! Я обращаюсь к вам, друзья мои! Родина в опасности», – ну и так далее? Они до соплей боятся именно красного флага, понимаешь? Знамя победы – это не шутка.

Кобальт сидел в расслабленной позе, но слушал внимательно, уже понимая, в какой точке своих рассуждений начальник дойдёт до сути.

– Тут есть целая куча тонкостей, – как бы нехотя продолжал товарищ Генерал. – Очень нетривиальных политических тонкостей, которые я бы не стал так вот с бухты-барахты в кальянной обсуждать. Многое я не могу объяснить до конца, потому что очень многие вещи я не понимаю. Я не претендую на то, чтобы разбираться в политических вопросах. Вот в военных вопросах, в организации определённого сорта мероприятий я разбираюсь. Но в политике… – Он поднял обе ладони в отвергающем жесте. – Понимаешь, где-то там, далеко, Юго-Восточная Азия с её миллиардным населением и ненасыщаемыми рынками сбыта. За неё-то и развернётся грызня до комариного писка. А мы? А что мы? Мы в сторонке тихо догниваем. Мы – Колосс, глиняные ноги которого скоро рассыплются в прах. Это они, те, что до комариного писка, так думают. Ну и пусть думают. Пусть титаны сражаются друг с другом за Юго-Восточную Азию. А мы подберём всё, что на землю между их лап упадёт. Мы окажемся в такой же ситуации, как Китай в семидесятые годы двадцатого века…

Прервав себя на полуслове, товарищ Генерал подозвал официанта. Тот, получив заказ на трёхсотграммовый графин водки, стремительно удалился.

– В такое время важно сохранять трезвость, – многозначительно заметил товарищ Генерал. – Поэтому прицепом только триста грамм. Итак, на чём мы остановились?

– Мудрая обезьяна ждёт, когда тигр и лев убьют друг друга.

– Вот именно! В ходе внутривидовой борьбы они станут стремительно деградировать или разрушаться, или и то, и другое. Каждый субъект по-своему. В этом вопросе мы обязаны помочь Западу.

– Западу? Но мне казалась, что ближайшая наша цель именно Йемен.

Товарищ Генерал кивнул.

– Йемен важен. Это в Средние века политика определялась географией, а земля, в смысле территория, являлась важным ресурсом. Позже, в эпоху великих географических открытий, ресурсом стали торговые пути. Через Йемен мы можем регулировать именно этот ресурс – торговый путь. Ровно до тех пор, пока не наладится логистика через другие контролируемые нами пространства. Но Йемен станет всего лишь одним из этапов, после которого мы двинемся дальше.

– В Юго-Восточную Азию?

– Ни в коем случае! Там нельзя мешать!

Принёсшего водочку официанта немного, лишь самую малость, удивила горячность товарища Генерала. Вместе с графином водки он принёс малосольную селёдку, притаившуюся между чёрным обжаренным на масле хлебом и кольцами белого лука. На подносе, кроме запотевшего графина и селёдки, расположились в приятной симметрии две крошечные стопки. Кобальт вздохнул. Под такую тару разговор может быть долгим.

– Какая-то у нас с тобой сегодня еда наоборот. Сначала основное блюда, а потом закуска, – проговорил товарищ Генерал, проглотив первую крошечную порцию водки. – Итак, мы пришли к заключению, что в Юго-Восточной Азии нельзя мешать. В настоящее время я вижу смысл помогать именно в западном направлении.

Кобальт задумался. Он тщательно прополоскал рот ничтожным количеством идеально холодной водки. Вкус слегка поджаренного на подсолнечном масле хлеба с лёгким хрустом и остротой лука порадовал его рецепторы.

– Западное направление, говорите вы… – пробормотал он.

– Не мямли, Кобальт! Ты учился в советской школе и должен знать географию. Раз и навсегда запомни: отличие запада и востока в Европе определяется Берлинским меридианом, потому что Берлинский меридиан – это линия нулевой изотермы января.

– Ну и завернули вы, товарищ Генерал! «Изотерма», «меридиан»!

Товарищ Генерал резво крутил головой, закусывая очередную крошечную стопку очередным сэндвичем с селёдкой.

– Не бухти, Кобальт! – проговорил он, отдышавшись. – Это буквально означает следующее: западней Берлина в январе положительные температуры и можно даже не топить – никакой беды не случится, в том числе обморожения. Бетонные и кирпичные здания выстоят и не разрушатся. Зато восточнее Берлина зимой морозы, и поэтому, скажем, бетонное здание скоро начнёт рассыпаться. Вот в чём разница! Теперь ты понял, кому надо помочь?

Кобальт кивнул. Официант разлил по напёрсточным стопкам остатки водочки.

– Им надо помогать, Кобальт. Помогать бороться за правду, а правда у каждого своя. Для такой работы нужен большой человеческий ресурс. Для нас ценен каждый человек с опытом. Каждый! Критерий отбора один…

Товарищ Генерал умолк на минуту, чтобы проглотить крайнюю порцию водки.

– Правило пяти выше, – проговорил Кобальт.

– Вот уважаю тебя за понятливость! Ты сказанное мною доведи до Хоббита и его помощников. Эй, малый! Принеси-ка мне счёт!

Глава двенадцатая. Заключительная

Ася рассеянно щёлкала мышкой. Сначала вошла в подписки Яндекс-Дзен, потом кликнула по обзорам событий на театрах войны. Украина, Мьянма, Ближний Восток, немного Латинская Америка. А вот и хорошо откормленный писатель-фантаст. Этот предчувствует гражданскую войну в США. Действительно, фантастика. Ася не принимает новости близко к сердцу. Однако людей жалко. Многие погибнут внезапно. Многие примут мученическую смерть. Она вспоминала и Святослава Гречишникова. Этими днями они беседовали не раз. В один из дней их диалог длился около четырёх часов. Свят помог ей пережить паническую атаку. Совсем ещё недавно Асю накрывало еженедельно. Врач назначил лечение. Она исправно принимала какие-то таблетки. Что-то даже закапывала в нос.

Панические атаки миновали после того, как Гречишников сообщил, что имеет связь с Авелем, и тот сообщил ему, что Саша жив-здоров и где-то рядом. Нет, они не друзья, но волею случая Авель не бросил Сашу. Наоборот, они сообща пытаются отыскать в хаосе Газы Сашиных детей.

– С ними всё будет в порядке, – заверил Асю Гречишников. – И детей они найдут.

– А ты? – спросила Ася.

– Я на другом континенте и назад не вернусь никогда. Понимаешь, Америка – это по сути остров, которому ничего никогда не может угрожать. В то время как Европа скоро превратится в новый халифат, и превращение это произойдёт через войну. Событие на Украине – всего лишь эпизод мировой бойни, средство для прореживания русских.

– А Израиль?

– Израиль – ошибка истории. Он обречён.

– Ты советуешь нам отправиться в США? Я спрашиваю, потому что я обязана сохранить семью. Мой сын… Ну, он не такой, как твой. Он…

– …просто послушный еврейский сынок. И ты была такой же послушной еврейской дочкой. По совету мамаши ты предпочла приличного трезвенника Сидорова разбитному и непредсказуемому, слишком активному Гречишникову…

– Мамы нет. Сидорова нет. Остался только ты. Выходит, ты победил.

– Хитришь! Впрочем, только тебе дам самый ценный совет. Ах, если б я мог вернуться в Россию!.. Но я не могу…

– Теперь ты хитришь…

– Отнюдь! Если США – это остров безопасности, то Россия – это вселенная. Что бы не происходило в мире, какие бы империи не рушились, Россия выстоит и приумножится. Русские могут отступить и до Урала, и за Урал, но потом они просто сожмут кулаки и… Россия – это неисчерпаемый ресурс. Россия – это стратегическая глубина. Россия – женская душа…

– Ты не пишешь стихи?

– Думаешь, я пьян? Жалеешь меня? Вот и Россия всех жалеет. Даже того, кто не слишком-то мил, посадит за стол и накормит… из жалости. Выслушает, как ты сейчас. Поэтому совет: оставайся в России. Из дома ни шагу.

Свят задохнулся. Умолк. Какая прочувствованная речь! Возможно, он действительно нетрезв?

– Тебя здесь считают врагом, – проговорила Ася. – СМИ пишут, будто ты…

– Всё правда. Так и есть. Я ошибался, ставя знак равенства между властью и деньгами. Оказалось, власть и деньги – это разные вещи. Не на того коня я поставил. Сделанного не воротишь, но мне хотелось бы, чтобы по крайней мере наши сыновья…

Свят запнулся. Ася встревожилась. Что ему понадобилось от Саши? Может быть, это месть такая изощрённая?

– Что? Ты сказал «наши сыновья», но Авель только твой сын. Я тут ни при чём.

– Ты по-прежнему мне не доверяешь… Впрочем, не суть. Главное, чтобы наши сыновья научились следовать принципам пяти выше. Не слышала? Мне поведал о них Иннок Табачник. Духовное выше материального, общее выше частного, справедливость выше закона, служение выше владения, власть выше собственности. Это устав какой-то секты. Помнится, у Иннока были какие-то проблемы с ФБР, но их разрулил. Если он окажется рядом с нашими сыновьями, он их научит, он их просветит.

* * *

Ася так была измучена своими переживаниями, что словам Святослава о секте не придала никакого значения. Тем вечером она уснула с мыслью об Израиле, который, возможно, обречён, а США суть остров безопасности, а Россия… И слава богу, что есть стратегическая глубина! Впервые за долгое время она спала крепко и её не мучили кошмары.

* * *

Текли недели. Донесения Иннокентия Табачника чередовались с тревожными новостями, которым Ася пыталась не верить. Она анализировала контент, выискивала противоречия.

«На севере сектора Газа израильские войска нанесли серию ударов по различным районам столицы палестинского анклава, а к северу от Газы под огнем оказались города-спутники».

«На юге сектора Газа объявлено о начале очередной контртеррористической операции Армии обороны Израиля к востоку от Хан Юниса. При этом данных о продвижении и активных боестолкновениях пока нет».

«На ливано-израильской границе стороны обменивались ударами. „Хезболла“ осуществила пуск ракет по Кирьят Шмоне и другим городам, в ответ Армия обороны Израиля ударила по югу Ливана, ликвидировав очередного палестинского командира».

«Ночью израильские ВВС нанесли авиаудар по сирийской провинции Хомс, а в Красноморском регионе бойцы йеменского движения „Ансаралла“ атаковали безэкипажными катерами неназванное гражданское судно».

«Политический офис „Ансаруллы“:

– сионистский режим продолжает совершать кровавые резни, одну за другой, беспрецедентно оскверняя палестинскую кровь;

– арабские и исламские правительства по-прежнему молчат и бездействуют, как будто не видят, не слышат и не говорят;

– мы осуждаем и выражаем протест против новой резни сионистов против молящихся в школе а-Тааби'ин в районе Аль-Дардж в центре сектора Газа;

– это бесстыдство, достигшее своего предела, совпало с катарско-египетско-американским заявлением, которое предоставляет убийцам больше времени для осквернения палестинской крови;

– катарско-египетско-американское заявление предоставляет политическое прикрытие лидерам врага „Израиля“ для дальнейшей агрессии по всему региону;

– до каких пор арабские и исламские режимы будут ждать, и кого они ждут, чтобы выполнить свои гуманитарные, исламские, национальные и арабские обязанности?

– мы выражаем искренние соболезнования и поддержку семьям и родным невинных жертв, убитых несправедливо и агрессивно;

– подчеркиваем, что эта священная, чистая и драгоценная кровь не будет потрачена напрасно, а, с Божьей помощью, станет основой для уничтожения режима и победы дела, восстановления прав;

– мы вновь подтверждаем нашу преданность Палестине, ее народу и сопротивлению, заявляя, что Йемен продолжает свою поддержку и народную солидарность, а также военное обострение».

Ах, вот ещё!

«Флаг израильского режима сожгли в Швеции.

Активисты в Швеции сожгли флаг сионистского режима в знак солидарности с народом Газы и в поддержку Палестины, несмотря на репрессивные действия шведской полиции».

«Военно-транспортный самолет армии США C-17 доставил новую партию военной техники в аэропорт Бен-Гурион в Тель-Авиве».

«В палестинской деревне Аль-Ауджа, расположенной в 10 милях к северу от Иерихона, группа сионистских поселенцев напала на американского журналиста Рейнса Брендана, который готовил материал об уничтожении палестинской инфраструктуры и перекрытии доступа к воде.

Поселенцы остановили машину журналиста, оскорбляли его, плевали в него и обливали пивом».

«Житель Газы: „Я призываю весь мир – спасите нас от Хамаса, прежде чем спасать нас от евреев. Они (Хамас) – те, кто торгует нашей кровью. Каждый день проливается наша кровь. В каждом месте, куда мы приходим, нас снова отвергают. Посмотрите, наши женщины и дети находятся на улицах. Арабская нация, исламская нация, спасите нас от Хамаса, прежде чем вы спасаете нас от евреев“».

«Относительно предыдущих подозрений в изнасиловании террориста, два медицинских отчета – один из Сде Тайман и другой из больницы – не подтвердили факт изнасилования террориста в тюрьме. На данный момент военная прокуратура была вынуждена отпустить 6 подозреваемых, еще четыре солдата допрашивают в КПЗ последние две недели, пока без особых результатов.

Если бы это был обычный суд, а не военный, прокуратуру давно бы уже спустили со всех лестниц.

Один из освобожденных солдат вчера дал интервью 14 каналу, через 40 минут генералитет уволил его из резервистов за факт интервью СМИ.

Логика не очень понятна: с одной стороны, прокуратура может тыкать в солдата пальцем и рассказывать, что тот садист и изнасиловал террориста, но когда он пытается очистить свое доброе имя, его выгоняют из армии.

Что-то не очень здоровое происходит в нашей стране. Нетаньягу, Галант, вы обязаны вступиться за наших солдат после окончания расследования».

Глаза уставали. Ася зажмурилась. Читать такое и не сойти с ума – на это нужен особый талант. Из прочитанного можно уяснить главное: жернова истории мелют неумолимо, и где-то там, между ними, крошечными песчинками её близкие: сын, невестка, внуки. Меж жерновов стекает алая юшка. Ах, если б с Сашей случилось ужасное, уж она бы, наверное, почувствовала, поняла бы. Но она чувствует только усталость. Сердце сбивается с ритма. Пойти принять таблетки?

* * *

Незнакомец позвонил на работу, связался с ней через секретаря. Назвал фамилию и воинское звание. «Полковник Кобальт» – звучит довольно грозно – её назвал смешно и старомодно «товарищ Сидорова». Она ответила дерзостью:

– Какой я вам товарищ!

Телефонная трубка аж крякнула, закашлялась смехом.

– Конечно товарищ! Совсем скоро вы меня обнимете и расцелуете. Возможно, другом назовёте. Хотя какой я вам друг!

– Вы звоните по делу? – Ася щедро сдобрила ледком свой вопрос.

– Разумеется. По вашему делу. Удивлены? Надо встретиться. Завтра. В Шереметьево. Зона прилёта терминала эф.

– Вы шутите? С какой стати я должна вас встречать?

Ася продолжала дерзить Кобальту, а у самой сердчишко замирало, томилось, как перед первым свиданием. Да какое там свидание! Сердце билось, как пичуга в когтях у кота.

– Нас с вами интересует рейс Стамбул – Москва, прибывает в Шереметьево в двадцать часов десять минут. Именно этим рейсом на Родину возвращаются Настя, Тиша и Лиза Сидоровы. Алё? Вы ещё здесь, Ася Андреевна?.. Алё! Алё!!!

– Да-да. Простите. Настя, Тиша и Лиза… прилетают… завтра… Простите, товарищ Кобальт!

* * *

Ася приехала в аэропорт заранее. За руль села сама, не передоверяя столь серьёзное дело никому. О Кобальте она и думать забыла. Просто засела в кафе за столик в самом дальнем углу. Очень не хватало сигаретки к её двойному американо. Кто думает о мелких лишениях, если борьба со злом в самом разгаре? Поначалу она машинально читала новости.

«После проведения всесторонних проверок было установлено, что 76-летняя Бильха Инон, которая ранее считалась пропавшей без вести после резни, устроенной ХАМАСом 7 октября, погибла от рук террористов вместе со своим мужем Яковом.

Дом семьи Инон в поселке Натив ха-Асара был полностью сожжен ХАМАСом. Глубочайшие соболезнования родным и близким».

«Представитель датской транспортной компании „Maersk“ в своем заявлении сообщил о попадании летающего объекта в одно из судов компании, которое находилось под американским флагом в северной части Аденского залива».

«Бойцы Кассам смогли атаковать сионистские силы, скрывавшиеся внутри дома, снарядом „ТБГ“, убив и ранив членов отряда в окрестностях промышленной зоны в районе Таль-эль-Хава в городе Газа».

И так далее и тому подобное. Только Газа и только Израиль. Этими новостями она жила целый год. Жизнь, как во сне. Короткие часы пробуждения посвящены бизнесу. Неужели сегодня всё закончится? По истечении сорока минут, после второй чашки американо она вдруг спохватилась. Полковник Кобальт назвал Настю, Тишу и Лизу, но он не назвал Сашу. Означает ли это, что самый важный человек в её жизни сегодняшним рейсом 20–10 из Стамбула не прилетит? Стоп! Не паниковать! Она не позволит себе ни на йоту…

– Добрый вечер.

– Добрый. Но я не разрешаю вам садиться за мой столик. Почему же вы садитесь? В этом кафе есть свободные столики… ах, простите… Товарищ Кобальт? Извините, забыла ваши имя и отчество…

– Я вам их и не называл. Зовите меня просто Кобальт. Товарищ Кобальт, полковник Кобальт. Как вам удобней.

– Но Кобальт – это ведь не имя собственное? И по какому… ах, простите. Если вы полковник, то у вас, очевидно, есть и служебное удостоверение.

Кажется, этот кашель обозначает смех. Или Кобальт действительно закашлялся от смущения? Такие люди умеют смущаться? А какой же он, собственно, человек? Ася сняла очки для чтения. Ах, он возник в кресле напротив неё уже сидящим, и так ей не понять, какого же он на самом деле роста. В ширину-то он, как всем известный сказочный персонаж, не узок и не широк, внешность неприметная, серенькая, обычная. Проще говоря, не уродлив и не красив. Возраст? Та же петрушка: не стар и не молод. Одежда добротная, но опять-таки совсем обычная – нейтральных блеклых расцветок и классического фасона. Но улыбка обаятельная, зубы ровные, повадка располагающая к общению. Одеколон, пожалуй, скорее дорогой. Какой знакомый аромат!.. Неужели «Шипр»?

– Вы хотите видеть моё служебное удостоверение в то время, как у Иннока Табачника вы служебного удостоверения не спросили, – изрёк товарищ Кобальт.

– Простите… Я припоминаю наш вчерашний разговор… вы называли имена моих близких: Настя – это моя невестка, Тиша – это мой внук, Лиза – моя внучка. Но, кажется, вы не называли имени моего сына Саши. Мой сын… Он прилетит сегодняшним рейсом вместе со своей семьёй, ведь так? Ответьте, пожалуйста. Многие называют меня сумасшедшей еврейской мамашей, но по сути я такая же русская, как и вы. Поэтому прошу, ответьте…

В ожидании ответа Ася рассматривала морщинки вокруг его прозрачных, ничего не выражающих глаз. Ожидая искреннего, правдивого, устраивающего их обоих ответа, она пересчитала их все. Она вздрогнула, когда кто-то крепко сжал её ладонь.

– Пойдёмте. Самолёт уже заходит на посадку, – проговорил приятный голос. Такому голосу невозможно не повиноваться.

* * *

Кобальт увидел именно то, что ожидал. Расплывшаяся фигура, тёмные тени под глазами, острый, хищно изогнутый нос, мелкие кудряшки обрамляют узкое лицо. Выражение вселенской скорби на лице, как отражение судьбы народа, к которому она принадлежит. Такое, наверное, выражение было и у Марии Магдалины, когда она с другой Марией сидела у камня, запирающего гроб Христа.

Вот она стоит, вглядываясь в лица. Один за другим приземлились три больших борта, прилетевшие в Москву издалека. Она, прижав ладони к груди, встречает бредущую на выход толпу, всматривается в лица. Её больше интересуют мужчины. Она ждёт появления сына. Как же ей сказать?

Вот она оборачивается, произносит внятно:

– Моему внуку шесть лет, но он ничего-ничего не говорит. У него диагноз после тяжёлых родов. Больше всех я волнуюсь за него. Как мальчик перенёс такое испытание… Ведь это испытание?

Врёт. Больше других она жалеет сына. Она ищет в глазах Кобальта ответы и не найдя их, снова оборачивается к толпе.

Вот компания турок – молодые мужики в спортивных костюмах. А вот и отдыхавшие на изысканных курортах русские. Эдакие дамочки не поедут в отель, где всё включено и который полон расслабляющимися по полной программе жителями Нижнего Тагила. Эти либо гуляли по Гранд Базару и музеям Стамбула, либо плескались в Средиземном море где-нибудь в районе Мармариса. А вот мальчик катит колясочку, в которой сидит его сестрёнка – худенькая такая девочка и очень бледная. Лицо у пацана серьёзное. Он то и дело оборачивается на мать. Он очень похож на мать, которую ведёт под руку капитан Кулешов.

Мальчик узнаёт свою бабушку раньше, чем она замечает его.

– Баба Ася! Баба Ася!!! – кричит он. – Я здесь! Прости меня! Ты волновалась… Прости меня!!!

Брошенную коляску подхватывает Кулешов. Молодая мать безучастно наблюдает жаркие объятия. Ася Андреевна стискивает внука. Ручейки их слёз сливаются в один более значительный поток. Через минуту к ним присоединяется и худенькая девочка. Молодая мать наблюдает за этой сценой с кривоватой ухмылкой. Кулешов правой рукой придерживает её, левой – пустую коляску.

Ася Андреевна поднимает глаза на невестку.

– Настя, ну здравствуй! Как я рада!

Ей хотелось бы распахнуть объятия, но руки заняты внуками. Оно и к лучшему, потому что Настя Сидорова не расположена обниматься со свекровью.

– Саша нас бросил, – внятно произносит Настя. – Не только меня и детей, но и вас он тоже бросил.

Кулешов, оставив в покое коляску, обнимает Настю, словно она не женщина вовсе, а переполненный, потерявший устойчивость книжный шкаф, готовый обрушиться под собственным весом.

– Баба Ася, маме плохо. Она совсем… совсем… сошла с ума! Но ты ни в чём, ни в чём не виновата!

Мальчик не может больше говорить. Он буквально захлебнулся слезами, и бабушка ему под стать. Ручеёк их слёз угрожает обернуться рекой. Пора вмешаться.

– Позвольте проводить вас в машину.

Кобальт извлекает из обессилевших рук Аси Андреевны маленькую дочь Саши Сидорова и быстро идёт к выходу из аэропорта. Ася Андреевна следует за ним, как ослик за морковкой.

– Где… где Саша? – лепечет она.

Умная же женщина. Через многое прошла. Обязана понимать, что Саша не прилетел. Нету Саши. Мальчик Тиша тоже неподалёку. Кобальт постоянно слышит его голос. Внук, всхлипывая, повествует о своих злоключениях, щедро пересыпая русскую речь словами чужих, незнакомых бабушке и очень разных языков.

– Экий ты полиглот, – бормочет та. – А в прошлом году ни слова из тебя было не вытащить. Ни на каком языке ты не разговаривал…

– Я передумал, баба Ася! Решил, что буду разговаривать.

Какой честный мальчик! Кобальт, улыбаясь, с маленькой девочкой на руках пересекает проезжую часть по пешеходному переходу. За ним следует процессия, состоящая из бабушки и её внука, а также капитана Кулешова с притихшей Настей Сидоровой об руку.

– Если уж ты решил теперь разговаривать, то скажи мне, где твой папа?

– Твой сын и мой папа – это один и тот же человек, – бойко отвечает мальчик.

– Ты знаешь, где он? Он полетел на другом самолёте?

– Да, он полетел. Только не в Москву.

– Куда же?

– Он полетел Родину защищать.

Услышав такие слова, Кобальт обернулся. Нет, всё нормально. Ася Андреевна Сидорова всё ещё следует за ним. На лице её растерянность, граничащая с полнейшим ступором, но ноги она переставлять в состоянии.

– Ух, ты! Какая тачка! Это «Аурус»? Прикольно! В Газе я ходил пешком по подземным ходам. Я сяду на переднее сиденье или сзади? Ух, ты! А нас не оштрафуют за езду без детских сидений? Бабушка, товарищ полковник говорит, что твою машину из аэропорта пригонит сопровождавший нас офицер. Бабушка, твой сын тоже будет офицером. Он будет управлять ракетами класса земля-земля или земля-воздух. Бабушка, твой сын получит медаль. Бабушка, когда я вырасту, я тоже стану офицером, но не ракетчиком, а военным переводчиком. Бабушка, в Газе я учил иврит и арабский. Бабушка…

И так далее, и тому подобное. Какой же мальчик Тиша Сидоров молодец! Как он выручил товарища Кобальта, приняв на себя самую тяжёлую часть диалога с «сумасшедшей еврейской мамашей».

* * *

На этот раз товарищ Генерал назначил встречу не в кальянной. Он демонстративно дымил на тенистой и уединённой террасе дорогущего кафе на Патриках. Средний чек в таком заведении обычно переваливает за полсотни деревянных, но у товарища Генерала не тощий кошелёк и тысяча разнообразных причуд.

– У наших друзей из пещер на берегу Баб-эль-Мандебского пролива появились гиперзвуковые ракеты, – торжественно провозгласил товарищ Генерал, едва завидев Кобальта. – Третьего дня был произведён запуск с мобильной пусковой установки. Ракета полетела со скоростью 5 Махов. Что скажешь на это, Кобальт?

– Российская гиперзвуковая ракета способна поражать как морские, так и наземные цели и развивает скорость до 8 Махов.

– Хорошая ракета!

Товарищ Генерал рассмеялся. Затянулся, выпустил из ноздрей пахнущий яблочной эссенцией дым с самым заговорщицким видом.

– А заешь ли ты, Кобальт, что если в сундук положить грязное бельё и солому, то через некоторое время в нём самозародятся мыши? – проговорил он.

Кобальт, сдержанно улыбаясь, смотрел на своего начальника. Он ожидал продолжения, и оно не замедлило последовать.

– В таком случае у меня возникает законный вопрос, – продолжал Генерал с хитрым прищуром. – Как ты думаешь, Кобальт, что и куда надо было напихать хуситам, чтобы у них в пещерах самозародились гиперзвуковые ракеты?

– Думаю, к гиперзвуковым ракетам должны прилагаться соответствующие специалисты…

– …такие, например, как старый ренегат Гречишников или хотя бы его сын.

– Авель Гречишников?

– Именно Авель, потому что его отец настолько запятнан… Найти бы его…

– И убить, – добавил Кобальт.

– Как ты кровожаден! – товарищ Генерал снова рассмеялся.

Кобальт не попытался оставаться серьёзным. Его улыбка светилась торжеством.

– Авель Гречишников нам подходит больше, чем его отец, – продолжал товарищ Генерал. – Он не только поэт. Он закончил Национальный аэрокосмический университет имени Жуковского. Если не ошибаюсь, факультет № 4 ракетокосмической техники.

– Авель Гречишников не поэт, – быстро проговорил Кобальт.

– Как так? Кобальт, ты не в курсе современных поэтических жанров. Авель читает рэп. Рэп – это поэзия. Посмотри в, прости Господи, Википедии.

– Рэпер A'vel читает не свои стихи. A'vel – неформатный рэпер, у него нет толстых золотых цепей с цацками, нет бриллиантовых фикс и печатки с ониксом. Из всех рэперских атрибутов у него только дрэды и бриллиант в ухе, да и тех, как я понимаю, уже нет. A'vel популярен не только у молодёжи. В Харькове на его выступления, которые всегда отличались некоторой камерностью, ходила не только молодёжь, но и старички. Человеки поколения 50+ – значительная часть аудитории A'vel. Одна из самых популярных его композиций знаете какая?..

Кобальт умолк, понимая, что слишком долго уже говорит, а товарищ Генерал не любит, когда кто-то говорит слишком долго, если этот кто-то не он сам.

– Ну и какая же из его композиций самая популярная? – спросил товарищ Генерал мрачно.

– Песня о тревожной молодости Александры Пахмутовой.

Товарищ Генерал некоторое время молчал, поражённый.

– Но самое страшное не это…

– Самое страшное, ты говоришь? Ну давай же! Добей меня!

– Они перевели стихи Льва Ошанина на украинский язык.

Товарищ Генерал некоторое время молча рассматривал мундштук своего кальяна.

– Ей-богу, – проговорил он наконец. – Ты меня заинтриговал. Хотелось бы услышать…

– Есть шанс… – не без дерзости отозвался Кобальт. – В Израиле его репертуар по вполне понятным причинам пользовался особенной популярностью. А сейчас, в условиях Газы, где томятся несколько сотен русских евреев, он, по всей вероятности, является духоподъёмным.

– Сколько тебе лет, Кобальт? Тридцать пять? Сорок?

– Сорок третий пошёл, товарищ Генерал.

– Тогда ты не понимаешь, но я попытаюсь объяснить. Я – шестидесятник. В том смысле, что 1965 года рождения. Да, я взрослел на «Машине времени», но «Машина времени» фигня по сравнению с Пахмутовой. Александра Николаевна для советского человека всё. Понимаешь? Ну представь: чёрно-белый телевизор. Перед экраном за праздничным столом вся семья. Не важно, какой праздник – семейный или государственный, в те времена разницы не было. На экране телевизора Колонный зал. На сцене оркестр. За роялем она, крошечная и очень энергичная женщина. Понимаешь, это нутряное, спинной мозг, сок желчного пузыря, ферменты поджелудочной железы. Идеология, заложенная не в голову, нет, а в сердце с младенчества. А тут я вдруг слышу, как кто-то использует нашу идеологию в своих мутных целях. Как я должен к этому относиться?..

Товарищ Генерал умолк, посасывая мундштук. Его голову окутали клубы ароматного дыма. Кобальт молчал, ожидая продолжения.

– Я вдруг подумал… послушай, Кобальт… – проговорил он после продолжительного молчания. – Может быть, этот Авель не так уж и безнадежен? Что скажешь? А что думают по этому поводу наши специалисты?

– Штемп и Хоббит считают миссию в Газе завершённой, – быстро ответил Кобальт. – Результат можно будет оценивать по операции в Йемене, но уже и сейчас видно: команда сбилась интернациональная и неплохая.

Кобальт вытащил из внутреннего кармана пиджака и подал товарищу Генералу сложенный вчетверо лист формата А4. Товарищ Генерал принял. Читал не надевая очков. Пробежал список сверху вниз и снизу вверх несколько раз. При этом лицо его несколько раз меняло выражение, сделавшись в конце концов печальным и даже немного трагическим.

– Слишком разношёрстая компания, – проговорил товарищ Генерал, откладывая листок в сторону.

Кобальт тут же подхватил его и поджег. Пару минут оба молча смотрели, как чернеющий лист бумаги корчится на белом фаянсе.

– Люди всё верующие. Я даже сказал бы, богобоязненные, – проговорил Кобальт. – Ни одного атеиста, а тем более…

– Даже Сидоров?

Кобальт улыбнулся.

– О! Саша Сидоров дал самый поразительный результат. На мой взгляд, он мотивирован лучше, чем Гречишников. А боевой опыт – дело наживное. Обстоятельства быстро сдирают шелуху мирной жизни и…

– Согласен. Проверим их надёжность в Йемене. А потом… нам важна Америка. Видишь ли, друг мой Кобальт, американские элиты привыкли сложно, тонко, скрытно управлять миром. Но такое управление приемлемо для цивилизованного человека, в то время как современная Америка больше похожа на разъярённого питекантропа. Так что американцев ждёт что-то новое. Казалось бы, а нам-то какое дело? Отвечу. К сожалению, США – ядерная страна. Одна из самых могущественных ядерных стран, поэтому это нечто новое ждёт и нас тоже. Проблемы США в границах США не поместятся. Есть ещё и иная проблема. Люди, которые считают думание лишней процедурой, составляют в США значительную часть населения. Особенно в городах. Потенциал правителей США в полной идентичности своим избирателям, а это означает, что мозгов у них нет. И в этом ужас ситуации. В этой связи я надеюсь лишь на военную касту США. Военные до сих пор играют там особую роль. Сильная сторона их в том, что они никогда не выпячиваются, не вмешиваются в политику до особого момента. И когда они вмешаются, они решат всё так, как им надо.

– Например, сенатор Маккарти и его комиссия… Борьба с леваками в сороковые – пятидесятые…

– Так точно. Маккарти разогнал всех ставленников Рузвельта в правительстве. Половина из них перевешались. Великий Чарли Чаплин сбежал из США от комиссии Маккарти! Но как только Маккарти взялся за генералов, комиссия прекратила своё существование, потому что армия в США обладает огромным потенциалом. Она его просто использует редко. Надо просто присоединиться к ней, понимаешь?

Эпилог

Они сидели на броне в привычной позе спиной к спине, курили. Каждый наслаждался короткими минутами одиночества, а при заглушенном движке ещё и тишиной, расцвеченной приятным птичьим чириканьем. Иероним конечно же где-то неподалёку. На привале командир никогда не отходит от БМП более чем на 15–20 метров. Скорее всего, он сейчас рисует вот эти кусты ярко раскрашенных осенних цветов, скрылся за пышными побегами, увлёкся работой, оттого-то его не видно и не слышно.

– Некоторое время у нас существовала иллюзия, что США уж очень богаты. Действительно, в США реализовали мечту средневековых алхимиков о получении золота в пробирке. Ровно в силу контроля над эмиссионным центром. Инвестиционно-спекулятивный капитализм – это алхимический капитализм… Как думаешь, Штемп?

– Я люблю Америку не меньше, чем Бухару. Я говорю про Америку «для себя», про ее внутренний мир, который каждый понимает по-своему. Я говорю про эти толстые пачки воскресной NY Times, часто лежащие просто на асфальте у дома, про эти дайнеры с двадцатью вариантами омлетов, про гаражные распродажи, библейские цитаты на уличных рекламных щитах и горящие в темноте иллюминацией высокие кресты, про бесконечные часы и дни, что я проводил в Strand – величайшем книжном магазине на свете, про музыку блюграсс, про голубые горы Северной Каролины, про уходящие в землю камни пуританских могил, про легендарные дороги, на прекраснейшей из которых – калифорнийской – я, увы, не был, и неизвестно, случится ли еще возможность, про стрелы неоготических церквей, про добрых, умных и особенно колоритных людей, которых там так много. Я могу перечислять бесконечно. Америка стала мне второй родиной и защищать её честь – это мой долг, а потому…

– Постой! Вот послушай, что говорит противник… – Саша сует под нос Инноку смартфон.

На территории, занятой повстанцами, интернет порхает, как птаха. Картинка грузится, демонстрируя зрителям очередную говорящую голову.

Диктор выглядит несколько растрёпанным: распущенный галстук, воротник сорочки перекошен, расстёгнутый манжет торчит из рукава пиджака в то время, как другой манжет скрыт в рукаве. О причёске, о состоянии бороды нечего и говорить – человек с утра явно ни разу не посмотрелся в зеркало. Человек шлёпает губами на фоне привычной картинки: мирного пейзажа острова Манхэттен с рекой Гудзон на переднем плане и ещё целыми башнями-близнецами на заднем. Какая архаичная картинка! В каком же ауте должна быть остальная бригада, если совсем не обращает внимания на внешность своего фронтмена и на общий вид телевизионной картинки, которую они транслируют сотням миллионов людей?

Рождённый в 1991 году, Саша плохо помнил события 2001 года, но он помнил рассказы матери, которой тогда показалось, будто мир рухнул. И вот сейчас Сашу настигло аналогичное ощущение: он спит и видит нелогичный, иррациональный, да к тому же ещё и чужой сон.

– Вчера с речью в Сенате выступил новый госсекретарь США Принстон Рипли.

Диктор умолкает, и на экране появляется говорящая голова ещё не старого человека. У этого борода, причёска и одежда в полном порядке. На безымянном пальце правой руки блестит крупный бриллиант. Запонки, булавка для галстука – всё ослепляет бриллиантовым блеском. Бородатый пидор в первую очередь объявляет, что он пидор и намерен отстаивать права таких же, как он сам. В бегущей строке под головой отображается перечень партнёров мистера Рипли. Список внушителен и почти сплошь состоит из медийных персон. Ну, это не ново. Тем не менее Саша раздражён и бормочет:

– Медийная проститутка…

Иннок смотрит через его плечо на экран гаджета. Сплёвывает.

– Опять это. Зачем ты смотришь эту гадость, сынок? Выключи!

Но Саша упрям. Он жаждет познать картину мира глазами идейного противника.

Затем Бриллиантовый Рипли отчитывается о проделанной работе. Оставленные Северной конфедерацией сити и тауны – это всего лишь тактические издержки, выравнивание линии фронта, которое в конце концов должно привести их к стратегической победе.

Далее повестку перехватывает растрёпанный диктор:

– Отдельного упоминания заслуживают зверства, творимые изгоями рода человеческого на территориях северных штатов США. Теперь настоятельно просим убрать несовершеннолетних детей от экранов ваших гаджетов.

Далее следует видеоряд: быстро сменяющиеся картинки. Растерзанное, частично запикселированное тело. Огромная палатка, внутренность которой оснащена по последнему слову медицинской техники. В центре палатки под софитами операционный стол. Под кадрами бегущая строка: «здесь из человеческих тел изымались органы для пересадки без согласия родственников». Далее следовало убегающее в даль шоссе, разделенное свежепрочерченной двойной разделительной полосой. Справа быстро промелькнул дорожный знак с указанием штата Вирджиния. Название населённого пункта, в котором «изгои» осуществляли свои зверства, не читаемо.

Далее диктор рассказывает о чёрной работе, совершаемой так называемыми «командами мести». Опять, в который уже раз за последние дни, возникает версия о так называемой «руке Москвы» или, иными словами, о присутствии в рядах Повстанческой армии «русских наёмников», которые могут быть и этническими украинцами, и узбеками, и киргизами, и пуштунами, и ливанцами, и даже турками. Невзирая на этническую принадлежность к некоренным российским народам, их всё равно называют русскими.

– О евреях забыл… – бормочет Штемп.

– О, евреи – они везде, – Саша делает неопределённый жест рукой. – Не стоит даже упоминать. Евреи – они как земля и воздух… Если русскость в наше время – это скорее система взглядов, то еврейство или иудаизм – это всё ещё национальность…

– …и каждый из нас хоть немного, но еврей, – назидательно добавляет Иннок. – Справедливости ради надо заметить, что в данном конфликте евреи воюют с обеих сторон.

– Небольшое уточнение: с нашей стороны евреи воюют, с противоположной – они руководят.

Словно повинуясь их мысленной команде, растрёпанный диктор переключается на «преступления сионистского режима» и «его роль в разжигании гражданского противостояния в США». Далее диктор возвращается к преступлениям повстанческой армии. Набор злодеяний стандартен: мародёрство, изнасилование, пытки, убийства, похищение людей с целью продажи их на органы. Диктор говорит и о ренегатах. Так в североамериканских штатах именуют коллаборантов. Перечисляются названия компаний, имена широко известных личностей. В какой-то момент Саше кажется, что он слышит фамилию Гречишников. Он ищет глазами Авеля, но нет, Авель не прислушивается к новостям. И снова зрелище окровавленных тел без какой-либо возможности достоверно опознать время съёмки, место действия, лица, авторство оператора. Перед глазами проплывает анонимный набор кадров – медийная картинка трагедии. Сбивающийся голос за кадром особо подчёркивает: происходящее в США не война, а гражданское противостояние, потому что ничтожные силы повстанцев, подстрекаемые мировыми изгоями (евреями и русскими), не могут сражаться на равных с регулярной армией США.

– Которой по сути уже и нет, – добродушно добавляет Иннок. – Ибо там, где нет армии, нет и войны.

– Ты преувеличиваешь… – отзывается Саша. – Или преуменьшаешь. Армия есть…

Словно услышав его слова, диктор читает новость о прибытии подкрепления, при этом он запинается и путает слова. Вместо архаичного Манхэттена эпохи 90-х за его спиной возникает Тель-Авив начала двадцатых: пляж Шарль Клор, торчащие пальцы небоскрёбов на горизонте. Когда-то Саша гулял вдоль этого пляжа с женой. Тогда их целью являлись узкие улички Яффо. Тогда мир казался вечным, а ойкумена была иной.

Тем временем растрёпанная голова телеведущего продолжает вещать:

– Весь мир на стороне США. Утром 11 ноября в устье реки Гудзон вошли корабли королевского флота Его Величества. Эсминцы сопровождали транспортный корабль, на борту которого в нашу страну прибыло три тысячи добровольцев из Мексики, Парагвая, Чили…

– Как интересно он формулирует, – хмыкнул всевидящий и всеслышащий Иероним, седая голова которого только что возникла над пышной и живописной клумбой. – Евреи и русские у них изгои. Ха-ха-ха! А мексиканцы, чилийцы и парагвайцы – наоборот.

На экране гаджета мелькают смуглые лица в разноцветных беретах и ярких пончо. Многие вооружены АКМ, а некоторые и старомодными, но незаменимыми «Мухами».

– Добровольцы из Чили… Ха-ха-ха! – в уголках глаз Иеронима выступили слёзы. – Какие дешёвые понты. Три тысячи чилийцев, Иннок. Ты слышал? Думаю, надо знакомиться с ними. Надо объяснить ребятам что к чему. Нарисовать им, так сказать, наш образ победы. Украинские наёмники у них кончились, и они наняли чилийцев. Ха-ха-ха!!! Ну-ка, Саша, повторенье мать ученья.

– Мы, потомки Чингисхана, придерживаемся правил пяти выше: справедливость выше закона, общее выше частного, духовное выше материального, служение выше владения, власть выше собственности. Руководствуясь этими принципами, мы пройдём весь мир и создадим семью народов, которая будет жить в соответствии с этими принципами! – рапортовал Саша.

Они и не заметили, что из люка БМП давно уж появилась голова Метина Хузурсузлука и его взгляд, похожий на змеиный язык, ощупывает по очереди каждого собеседника.

– Они говорят по-русски, чтобы Метин ничего не понял. Они что-то замышляют, но Метину ничего не скажут, чтобы Метин стал тупым орудием в их руках, чтобы Метин лез в самое пекло и принёс им победу на своих плечах, а они уж воспользуются её плодами. Сейчас самые хитрые из вас делают вид, будто не понимают турецкого языка, но Метин…

Метин произносит всё это самым миролюбивым тоном, но глаза его мечут молнии.

– Послушай, Метин Отважный, – Иероним примирительно кладёт руку ему на плечо. – Мы с тобой оба потомки янычар. Нам ли бояться смерти в бою?..

– О, да! Меня как воина на том свете ожидают райские сады и гурии, а тебя, как христианина, суд твоего строгого Бога. Но, думаю, после того что мы видели в этом поганом американском городишке, адом тебя не испугаешь. Вырвать человеку язык, отрезать уши, выколоть глаза, а потом ещё четвертовать. Я слышал, ваша христианская инквизиция творила такое пятьсот лет назад. Преступника приводили на эшафот. Собиралась толпа горожан – всякая падкая на кровавые зрелища рвань – и начиналось представление. Потом человека хоронили в могиле рядом с эшафотом. Это пятьсот лет назад, когда каждую могилу копали лопатой. Но сейчас двадцать первый век. В информационную эпоху могилу роют экскаватором и она, соответственно, более вместительная. Сколько трупов можно накидать в такую могилу? Пятьдесят? Сто? Двести? Руки, ноги, языки и уши, разумеется, отдельно. Но этого мало. Есть ещё, как говорится по-русски?..

Саша не отреагировал, хоть Метин и тряхнул его пару раз за шкирку. Иннок пришёл Саше на выручку:

– Это называется nuance, о отважный воин, – проговорил он. – Но nuance скорее французское слово, чем русское. Русским свойственно использовать слова других языков для своих нужд.

Однако Метина Хузурсузлука так просто не умиротворить.

– Метин глух к лести! – кричит он. – Самые отважные воины – русские воины. Это признает каждый. Куда до русских каким-то там туркам! Я о другом. Я о поганом американском городишке. Как его там…

Метин на некоторое время умолк, уставившись на Сашу, словно искал в нём поддержки. Саша молчал, надеясь на здравомыслие и деликатность боевого товарища.

Действительно, двигаясь от границ Техаса на север, они повидали такое, после чего их приключения с добрыми хуситами в Баб-эль-Мандебском проливе показались детской игрой в казаки-разбойники.

– Ваша христианская инквизиция не потрошила людей, вынимая у них сердца, почки, печень! Сколько ты насчитал выпотрошенных трупов, американец? – тощий и жилистый Метин, распалясь, колотил огромного Иннока кулачонками по лопаткам. – Они вынимали органы у живых ещё людей. Нет, ты мне объясни. Меня интересует технология. Они сначала вынимали органы, а потом отрубали руки и ноги или наоборот? Говори же! Говори, американец!

Товарищи молчали, дожидаясь момента, когда, устав от себя самого, Метин Хузурсузлук по кличке Метин Строптивый провалится туда, откуда вылез, а именно в пахнущий солярой трюм БМП. Иероним, спрятав незаконченный рисунок в планшет, также взобрался на броню и уселся рядом с Метином, словно вдруг захотел погреться у костерка его праведного гнева.

– Они потерпят поражение, – тихо, но твёрдо проговорил Иероним. – Потому что застряли в эпохе модерна. У эпохи модерна есть одна отличительная черта: говорить можно что угодно, но не подкреплять свои слова действиями и не отвечать за свои слова. Яд модерна развратил политиков не только в Америке, но и повсюду. Вспомни Россию, Украину, Израиль, Германию, Италию, далее везде, ты увидишь сознательную неготовность отвечать за свои слова. Они не победят, потому что образа победы у них нет.

– А у нас? Какой образ победы у нас? – спросил Иннок.

– Наш образ победы в твоей голове. Бухара семидесятых годов двадцатого века. В моей голове Институт Патриса Лумумбы, олимпийская деревня, девочки в коротких платьях, забег на пять километров каждую пятницу, сама эта пятница и пиво с воблой. СССР, который все мы потеряли.

– Ты сказал: «они застряли в эпохе модерна». А мы? В какой эпохе находимся мы?

– Мы живём на переломе эпох. Они пытаются оправдать войну, но война – это бедствие такое же, как цунами, землетрясение, падение метеорита. Неизбежное бедствие, от которого не всегда получается убежать. Я считаю, правота на нашей стороне…

– Почему?

– Хотя бы потому, что мы не бежим от опасности, а принимаем её.

Их приятную беседу прервало появление Авеля.

– Наконец-то! – вскричал Саша, соскакивая с брони.

Иннок последовал за ним. Иероним остался сидеть наверху.

– Докладываю распоряжение батальонного, – проговорил Авель. – Двигаться потихоньку. Вертеть головами направо и налево. До Аппоматокса отсюда километров пятнадцать и обе стороны дороги уже зачищены.

– Основная наша задача: налаживание контакта с местным населением, вербовка сторонников, выявление «спящих ячеек», – произносит Иероним.

Авель, задрав голову, смотрит на него, а тот уже снова достал принадлежности для рисования.

* * *

Тихая улочка. Под ногами брусчатка мостовой. Не асфальт, а именно брусчатка, как признак избранности и особой изысканности этого места. Воздух приятно прохладен. В Харькове такая погода свойственна середине октября, но здесь уже ноябрь, и горы над городком похожи на лоскутное одеяло, кое-как скроенное и сшитое из жёлтых, оранжевых, алых, багровых, густо-зелёных лоскутов. Уличка длинная, конец её прячется в низко нависающем тумане. Где-то там, впереди, за завесой тумана рычит двигателем их БМП. На броне сидит задумчивый Иероним. Авель так и не научился думать о нём как о Хоббите. Иероним водит угольком по белому плотному листу. Монохромный рисунок реалистично отражает окружающую их картину: двух-трёхэтажные дома из однообразного кирпича с островерхими башенками и без, идеальные газоны, низкие свежеокрашенные ограды, яркие кроны широколиственных деревьев, островерхие, мохнатые ели и боярышник. Да-да, боярышник! Точь-в-точь такой же, как на родине боярышник. А ведь Иерониму и невдомёк, что на родине Авеля, за океаном, растёт точно такой же боярышник, с красно-оранжевыми ягодами и буреющей по осени листвой. Смотришь на монохромный рисунок Иеронима, а боярышник-то на нём такой же красный, как в парке Квитки-Основьяненко на Основе старой[39]. Как же так?

Иннок Табачник ко всему относится основательно. Помимо любви к деньгам и постоянном беспокойстве о собственном благосостоянии, которая несколько забавляет ни в чём никогда не нуждавшегося Авеля, бравый вояка любит подводить подо всё теоретическую основу. Вот и сейчас он занят чтением статьи в чьём-то ЖЖ: Авель спрыгивает с брони, чтобы присоединиться к Инноку.

– В штате Вирджиния для всех найдётся что-то интересное: прекрасные пляжи, красивые горы с горнолыжными курортами, удивительная культура и история. Вирджиния простирается от побережья Атлантического океана до гор Аппалачи. Штат Вирджиния возник одним из первых и был в числе первых тринадцати колоний, которые сформировали Соединённые Штаты. Вирджиния расположена непосредственно к югу от Вашингтона, поэтому в Вирджинию легко попасть из любого международного аэропорта. Природные красоты Вирджинии – это, пожалуй, самая известная достопримечательность штата. Многие туристы приезжают в Вирджинию, чтобы побывать в горах и национальных лесных заказниках. Возможно, самым красивым туристическим маршрутом является так называемая «Аппалачская тропа», которая пролегает через вершины гор Оттер, Роджерс (высшая точка Вирджинии) и Макафи Ноб. Национальный парк «Шенандоа» также предлагает туристические маршруты с живописными видами дикой природы и посещением пещер.

Иннок читает, не убавляя шага, почти орёт, чтобы перекричать рычание движка БМП. Сашка Сидоров шагает следом за ним, след в след. Авель замыкает их шествие, вертит головой, прислушивается, присматривается. Тощий Сашка и широчайший Иннок в паре выглядят забавно. Лицо у Саши ещё более осунулось. От носа к губам залегли глубокие складки. На висках каждую неделю прибавляется седины (Авель специально следит). Взгляд сделался твёрдым и осмысленным. Саша высок и гибок. Руки и плечи его окрепли. Саша ловок и вынослив. Он – настоящий солдат.

Лицо Иннока широко и бородато. Борода делает его похожим на Бармалея. Иннок огромен, но вместе с тем подвижен. Бег его сродни бегу рассерженного носорога. У такого на пути не становись. Иннок могуч и неотразим, как кузнечный молот.

– Все международные аэропорты штата Вашингтон закрыты. Во всяком случае для гражданских рейсов это так, – произносит Саша. – Буквально вчера генерал Ньюпорт разнёс взлётно-посадочные полосы тамагавками.

– Тамагавки – старьё, – брезгливо произносит Иннок.

– Однако мы не поставим Техасу и его союзникам наши «Искандеры»… – желчно парирует Саша. – Америка России не союзник. Не заслужила.

– Почему это? – обижается Иннок. – Америка такая же мне родина, как и СССР. В СССР я вырос и воспитывался. В СССР я воспринял основную свою моральную доктрину. Зато в Америке я поднялся материально. Завёл бизнес, купил дом, женился.

– Я не знаю, что такое СССР, – продолжает подначивать Саша. – Спроси про СССР у моей матушки. Старушка любит рассказывать о бедной, но достойной жизни, об очередях и коммуналках…

– Хватит! – рычит Иннок. – Я вырос в Бухаре. Я уехал из Бухары в 1988 году, и знаешь, что я тебе скажу? Если есть на свете рай, то он находится в Бухаре во времени между 1970 и 1990 годами.

– Что такое рай, Иннокентий Савельевич? – с наигранной вежливостью интересуется Саша.

– Рай? А я тебе объясню! Вся моя семья: мой прадед, мой дед и братья моего деда, их дети и их внуки – все мы жили в одном дворе. Я рос среди родных людей. Тогда я испытывал уверенность в завтрашнем дне. Уверенность в том, что в случае чего семья меня защитит, а государство не даст в обиду…

Иннок говорил горячо, постепенно распаляясь. Он буквально кричал, опасаясь, что за рычанием двигателя БМП Саша не услышит его.

* * *

Марш на Аппоматокс возобновился поздним утром следующего дня, когда сумерки сменились пасмурным, но не дождливым днём.

Яхоэль ал-Джамиль, Вадик Гур-Унгебауни, Наас Надери Афишари Шарифи Ния, Мириам и даже Метин Хузурсузлук расположились рядом с командиром на броне. Шимон Сенкевич расположился под бронёй – он мехвод. И только трое русских – а именно Сашу, Авеля и Иннока в их весёлом отряде принято считать русскими – идут в пешем строю, ибо русский солдат – самый выносливый на свете солдат. В минуты отдыха Саша снова и снова рассказывает Метину о походе Вещего Олега на Царьград. Всегда одну и ту же историю на хорошем турецком языке, который освоил не без участия Метина. Метин Строптивый делает вид, будто других языков не понимает, ибо он Строптивый. Саша рассказывает о Вещем Олеге, чтобы позлить Строптивого. Строптивый кипятится, лезет на рожон, получает по сусалам, моментально остывает – всё как всегда.

Они зашли в Аппоматокс со стороны Эвергрина. Вошли открыто, по шоссе. Миновали здание суда – претенциозное сооружение с портиком, колоннадой и башней, не обнаружив над ним никакого флага. Остановились на привал на одной из пустынных площадей, где хозяин паба предложил им еду и выпивку. Краснощёкий, полноватый, болтливый, как блогер-миллионник, он произнёс путаную речь в защиту традиционных ценностей. В конце речи он с торжественностью объявил, что сам не является ни негром, ни бездельником, ни геем. Еда у хозяина паба оказалась совсем американская: какой-то жаренный на синтетическом масле картофель, какие-то резиновые булки и пластиковые бифштексы с ненатуральным кетчупом. Иероним на ломаном английском долго объяснял ему, что в составе его подразделения есть мусульмане и евреи, что ни те, ни другие свиной бифштекс в пищу употребить не могут.

– А протестанты среди вас есть? – спросил хозяин паба.

Пожилой уже человек, он стоял перед БМП, задрав голову. Иероним взирал на его расплывшуюся фигуру с высоты брони. Шимон тоже вылез наружу и присоединился к нему.

– Среди нас есть православные, – охотно пояснил он. – Командир – православный. Он будет есть ваши бифштексы, – Шимон хлопнул Иеронима по плечу.

– Православные? Русские? Вау! – хозяин паба аж завертелся волчком вокруг собственного округлого живота. – Мы здесь живём тихо. Войны не видели. Только в новостях читаем про обстрелы. Да кто ж в наше время верит новостям? Техас обстреливает Вашингтон русскими ракетами. Что это за новости? Таким новостям можно верить? Если вы русский, то ответьте, правда это или нет?

– Я ливанец, – просто ответил Иероним. – А за ракеты у нас отвечает муж моей внучки…

– Какое у вас странное подразделение! Семейное. Дедушка и внучка вместе служат. Это как у русских. Если они шпионы, если нелегалы, то шпионят всей семьёй.

– Мать моей внучки – курдянка.

Иероним разговаривал с хозяином паба, ел предложенную ему пищу, не покидая брони и не прекращая рисовать. Наконец, закончив очередной набросок, он с любезной улыбкой передал его хозяину паба. На нём толстяк из американской глубинки был представлен в виде вооружённого до зубов (обрез карабина, лук, колчан, праща, копьё) скачущего на горячем коне воина, из растрепавшейся причёски которого торчит несколько перьев. Хозяину паба рисунок очень понравился.

– О! Мы готовы воевать! – провозгласил он.

– За что? На чьей стороне? – поинтересовался Шимон.

– Как за что? Как на чьей? Мы будем воевать с этим гнусным отребьем из Вашингтона! Вы видели последние новости? Их госсекретарь торжественно объявил себя геем, как будто мы это раньше не знали! Нет, я спрашиваю вас, вы видели его лицо? Они выдвигают наименее талантливых и наиболее деструктивных персонажей. Изменилась сама цель. Если раньше была установка на построение лучшего будущего для наших детей и внуков или сохранение того, что досталось нам самим… Ну это же понятно: ты получил наследство, не промотай его! А сейчас цель прямо противоположная: деградация, демонтаж, выдвижение наихудших… Я наблюдаю это повсюду. Взгляните на обложки женских журналов. У их героинь физически отталкивающая внешность. Либо это мужики в женском платье. Что происходит? Это не про красоту, но про уродство. Нам навязывают уродство, безграмотность, злобу, тупость, разврат. Всё то, от чего мы прежде бежали, теперь выдвигается на самый передний план. Что это? Что за дух разрушения такой? Этому нет рационального объяснения, а есть лишь духовное, сверхъестественное. Это какой-то цивилизационный суицид!

Вконец распалившийся хозяин паба скрылся за дверями своего заведения, чтобы через несколько минут вернуться с новой порцией еды.

* * *

Мириам и Авель в компании Иннока отправились в обход площади. Мириам держала в руках бумажный стаканчик с кофе. Двойной американо! Двойной не по объему, но по крепости. Она наслаждалась ароматом. Она грела мёрзнущие пальцы о тёплые бока стаканчика. Авель любил эти смуглые пальцы и белые ногти. На безымянном пальце правой руки блестело простенькое колечко. Как-то не по-человечески получилось. На их свадьбе со стороны жениха не присутствовало ровным счётом никого, кроме Саши Сидорова, который и не родственник даже, а так…

Несколько месяцев назад ему удалось связаться с матерью, которая в тот момент находилась в Канаде. Канал связи работал недолго. Он успел лишь сообщить о том, что жив и счастливо женат. Мать сетовала на многочисленные несчастья, обрушившиеся на них. Он советовал ей вернуться в Харьков, где на тот момент стало уже вполне безопасно. Но как она могла бы последовать его совету, если их разделял Атлантический океан и война. С весны 2025 года трансатлантическое сообщение по воздуху стало небезопасно. Россия зазывала обездоленных американцев к себе, но в аэропорту Харькова, так же, как и в других аэропортах России, бывших украинских беженцев ждала серьёзная фильтрация. Мать колебалась. Через некоторое время Авель попытался ещё раз воспользоваться тем же каналом связи, чтобы выяснить положение и намерения близких. Однако во второй раз канал связи не сработал. Беспокойство Авеля подстёгивал разразившийся биржевой крах. Те из богатеев, кто не успел или не смог вложить свои средства в реальные активы, потеряли всё. Авель искал в новостях поминаний о Святославе Гречишникове и не находил их. Долларового миллиардера будто слизнул язык истории.

Долгожданный для многих чёрный лебедь явил себя миру, как и полагается, внезапно и принёс множество бедствий жившим на государственные пособия. Многие регионы мира, не только Африка, столкнулись с угрозой голода. Лишившиеся поддержки государства или, как называл их Иннок, городские хипстеры побежали прочь из городов. Криминальная обстановка обострилась. Нынче в этом мире был всегда сыт и чувствовал себя уверенно лишь человек, вооруженный АКМ и боевым опытом.

В течение последних месяцев, с начала лета по ноябрь 2025 года, Авелю довелось повидать десятки американских towns, и в каждом из них он подсознательно надеялся застать своих близких. Пустая, глупая надежда. Во время крайнего их разговора его мать и сестра находились в Канаде. С чего бы им вдруг оказаться в центральных коренных штатах бывшего США, в эпицентре кровавых событий, на пути повстанческой армии?

Путь команды Иеронима лежал на север. Они двигались в арьергарде повстанческой армии. Их подразделение не считалось штурмовым, функционал его менялся в зависимости от обстановки. Маршрут движения часто и внезапно корректировался приказами командования. С каждым новым town Авель терял надежду найти родных, утешаясь занятостью и привязанностью Мириам.

* * *

В отличие от замусоренного и заваленного трупами Эвергрина его сосед, Аппоматокс, выглядел вполне ухоженным. Дворник сметал в кучи опавшую листву. В этот не ранний уже час только он, хозяин паба и нечёсаный бомж присутствовали на довольно обширной площади.

Авель держал в руке завёрнутый в пергаментную бумагу сэндвич. Есть не хотелось. Он уже нашарил в кармане несколько купюр. Их и сэндвич он намеревался отдать нищему. Хороший городишко Аппоматокс. Нигде не видно неприбранных трупов, и нищий на улице только один. Впрочем, судя по виду, это очень голодный человек. Он смотрит на Авеля слезящимися глазами. Протянутая за подаянием его рука вся покрыта ссадинами и заметно дрожит. Авель вкладывает в протянутую руку сэндвич и деньги. Их взгляды сталкиваются. Глаза незнакомца, промытые слезами, ясные, яркие, светятся на замурзанном лице, как светлячки.

В остальном бомж выглядел как персонаж с полотна из экспозиции Харьковского художественного музея. Да, русские художники умели с особенным смаком живописать нищих. Нищие во все времена – изнанка жизни, её подноготная, отражение сути, так сказать.

Авель навидался нищеты в Газе. То была застарелая, нагноившаяся трагическая нищета, нищета хаоса, когда человек, надолго застрявший на рубеже адского пекла, одним ударом судьбы оказывается за гранью добра и зла. Видел он бродяг и под Харьковом. Голодные, потерявшие кров люди, больные, на грани безумия, как видения из чьего-то кошмара.

Сейчас же перед ним явилась не автохтонная американская нищета. Эта борода в колтунах, изъязвлённые какой-то заразой руки и босые ступни, рваная, утратившая цвет одежда, резкий смрад – всё не эксклюзивно американское, а скорее посконное, российское. А запах! Обосновавшийся у входа в приличный магазин мужчина мог бы послужить моделью для Верещагина, Маковского или Репина. Ну не было в нём ничего американского.

Выносливая и мужественная Мириам, наморщив нос, проскочила мимо нищего. Иннок последовал за ней. Авель остался и несколько минут наблюдал, с какой жадностью этот одинокий человек поедает дарованный ему сэндвич. Бомж слизнул с грязной ладони последние крошки, облизал пальцы. Сердце Авеля ёкнуло. Отец! Как же так получилось, что вдали от родного Харькова нищий, опустившийся, никому не нужный человек смахивает крошки с ладони и облизывает пальцы так же, как его отец? Разве может статься такое или происходящее злой морок, вызванный неосознаваемой тоской по отцу?

– Ну что же ты, Авель? – громоздкая фигура Иннока воздвиглась неподалёку, препятствуя вращению стеклянных дверей.

Этот чисто по-русски испытывает отвращение и страх перед нищетой. Этому хочется отвернуться, убежать, убедить себя в том, что такого не бывает.

– Пойдём, – тихо отвечает Авель, и они заходят в магазин.

* * *

Миновав стеклянные двери, они погрузились в насыщенную парфюмерными ароматами атмосферу. Где же Мириам? Ах, вот она! В глазах забавная собачья алчность.

В дальнем углу зала за кассой с гаджетом в руках расположилась скучающая блондинка лет тридцати пяти – четвёртый человек, встреченный ими в этом оберегаемом Господом городе. В её приветственной улыбке читалось искреннее обаяние человека, желающего заработать на продажах. Тишина, парфюмерный запах, ряды рейлов, заполненные новой нарядной одеждой, в стеклянных витринах и на прилавках аксессуары – сумочки, кошельки, перчатки, бельё, галстуки, платки, зонты, да мало ли что ещё! Над красивыми одеждами под потолком вилось сизое облачко. Сигаретный дым придавал запаху духов чарующий привкус ленивой распущенности.

– Милости прошу! – проговорила женщина, закуривая новую сигарету.

Рядом с кассой Авель заметил полупустую бутылку калифорнийского и полный бокал. Авель залюбовался богатым тёмно-багровым оттенком напитка.

– Рада, что вам надоел стиль «милитари», – продолжала продавщица. – Всё можно мерить. Вы оба счастливцы – носите самые ходовые размеры. Рейлы с мужской одеждой в правой части зала. Не стесняйтесь. Мы здесь стараемся не замечать войны и, кажется, у нас это неплохо получается.

Сказав так, она снова погрузилась в чтение гаджета. Авель застыл в нерешительности, в то время как Мириам отправилась в путешествие между рейлами. Скоро она скрылась из вида. Некоторое время до Авеля доносилось лёгкое позвякивание металлических вешалок.

– Как думаешь, Авель, не купить ли мне платье? – услышал он вскоре.

– Думаю, надо купить, – улыбнулся он.

– Синее?

– Ой, только не синее! Синий – цвет несуществующей демократии. Осточертело это лицемерие!

– Тогда белое.

– Думаешь, нам пора венчаться?

– Дедушка сказал после войны. И Яхоэль…

– Только вот не надо о Яхо сейчас. Он отличный боец, но в остальном…

– Не стыдно ревновать меня к ребёнку?

– Не такой уж он ребёнок. Семнадцать лет – уже не детство. Я в семнадцать лет…

Авель вдруг вспомнил Харьков, свой первый автомобиль марки «ауди», на котором он ездил, ещё не имея водительских прав. Свобода, ограничиваемая лишь необременительным недовольством отца. Тогда он закуривал где и когда заблагорассудится, позволял себе садиться за руль нетрезвым, не имея прав, не особо заботясь о возмездии со стороны государства, считавшего подобные поступки хоть и грехом, но не большим. В те времена самым большим и самым обидным наказанием для него являлся отцовский подзатыльник.

Снизу, от диафрагмы к горлу поднялся ком, который можно выдохнуть только со слезами. Ему стало трудно дышать. В попытке сдержать рыдание Авель схватился за горло. В глазах щипало.

Его вынесло наружу потоком сквозняка. Он сделал глубокий вдох – один, другой, третий. К привычному запаху прелой листвы примешивался знакомый ананасный душок.

– Яхо! – выдохнул Авель.

Мальчишка стоял перед ним навытяжку, как рядовой перед старшиной на плацу.

– Что ты делаешь здесь, Яхо?!

– Почему ты никогда не рад меня видеть? А ведь меня прислал командир. Он ждёт нас вместе с Мириам.

Сказав так, Яхо взялся за ручку двери, ведущей в магазин.

– Мириам сейчас занята, – подавляя раздражение, предупредил его Авель.

– Нас зовёт командир. Я должен её предупредить.

– Дедушка подождёт. Он будет только рад, увидев внучку в новом платье. Она будет выглядеть так, будто войны нет. Иерониму понравится.

– Но как же быть? К нам прибыл товарищ Кобальт…

– Кто?!

Но Яхо уже проскользнул в дверь, оставив по себе лёгкий цитрусово-ананасный шлейф. Мгновение – и он исчез между рейлами с одеждой. Авель снова остался наедине с бомжом. Мужик вытянул свои грязные ноги поперёк брусчатого тротуара. Обойти? Перешагнуть? Терзаемый странными сомнениями, Авель застыл на месте. Нищий поднял голову. На Авеля уставились знакомые глаза. Авель словно прозревал будущее, словно видел в зеркале себя самого лет эдак через тридцать. Сейчас Авелю меньше всего хотелось бы, чтобы кто-либо ещё разделил с ним столь интимное зрелище. Даже Мириам. Даже Саша Сидоров, которого он всё-таки смог полюбить.

Почувствовав и поняв его настроение, Мириам прошмыгнула мимо. Следом за ней прошагал, сотрясая пространство, Иннок Табачник. Авель всё ещё чувствовал лёгкий аромат ананаса. Ну конечно, Яхоэль! От этого нипочём не избавиться. Этому до всего есть дело. Он стоит за спиной, выглядывает из-за плеча, что-то там себе соображает. Сколько же фантазий у него в голове!

– Это твой ангел-хранитель? – произносит нищий. – Исправный старик. Хорошо исполняет свою работу. Вон каким молодцом ты стал…

– Что вы хотите? – растерянно вымолвил Авель. – Может быть, нужна какая-то помощь?

– Что хочу? Помощь? Сейчас? Русской водки. Да где же её взять…

Аромат ананаса усилился, сделавшись буквально нестерпимым, а Яхо прошептал в ухо Авелю:

– Этот человек говорит по-русски…

– Да что ты там понимаешь?! – взвился Авель. – Мало ли кто и что говорит! Откуда тебе знать? Ведь мы-то с тобой говорим на арабском, потому что ты других языков не знаешь. Где я возьму ему водки? Его надо сначала отмыть. Или ты хочешь, чтобы он полез в БМП к Шимону и Мириам в таком вот виде? Да Метин его убьёт! Чёртов турок чистоплотен, как кот! И что скажет на это командир?

– Командир как верующий человек одобрит твоё желание помочь собственному отцу. Вспомни правило пяти выше. Иероним учит вас придерживаться его и конечно же придерживается сам.

Нищий смотрел на них с интересом. Он вряд ли мог понять их диалог дословно, но общий смысл сказанного явно не был тёмен для него, а потому он просто протянул Авелю руку. Царственный, достойный Святослава Гречишникова жест. Авель отпрянул, но, сподвигаемый Яхо, преодолев ужас, уцепился-таки за отцовскую руку. Трудно дыша и шатаясь, Святослав Гречишников поднялся на ноги.

– Пойдём. Нас ждут отцы-командиры, – быстро проговорил Авель. – Ты всё расскажешь мне потом. Сейчас долг службы зовёт.

Силясь вымолвить что-то, Святослав Гречишников затряс бородой, навалился на Авеля. Авель пытался задержать дыхание, но ананасный дух победил нищенское зловоние.

– Пойдём, – повторил Авель.

– Тебе придётся отдать долг, – проговорил Яхо.

Чушь! Опять какой-то долг! Какое ему дело?!

– Этот человек носил тебя на руках, когда ты не мог ходить самостоятельно. Теперь твой черёд нести его, – проговорил Яхо.

Авель глянул вниз на изуродованные ноги отца, на израненные пальцы без ногтей, на стопы со следами ожогов. Его пытали? Где? Когда? Кто?

– Я ещё легко отделался. Просто пришлось отдать деньги. Все деньги, – прохрипел Святослав Гречишников. – А вот в Майами, к примеру, сразу резали. Кубинцы – это тебе не пидорасы какие-нибудь. Они другие люди. У них всё намного жёстче.

Авель вспомнил ров с расчленёнными трупами в соседнем городишке, наветы растрёпанного телеведущего. Господи Боже! Такое же могло с любым случиться! Боль жалости, пронзившая сердце, оказалась столь острой, что если б не Яхо, не устоять бы Авелю на ногах.

Нищий плакал, мычал, тряс спутанной бородой, но смотрел на них вполне осмысленно.

– Ты слева, я справа, вместе дружно, – скомандовал Яхо.

Они приняли Святослава Гречишникова на плечи, приподняли над землёй. Яхо оказался сильным и быстрым. Вынося Святослава Гречишникова со смертного поля гражданской вражды, он смог бы обойтись без помощи Авеля, но не обошёлся. Видимо, у ангелов-хранителей тоже есть свои принципы.

* * *

Иероним встретил их своей обычной, печальной улыбкой.

– Прибавление в семействе? – проговорил он. – Крепкий духом, разумный мужчина. Это хорошо.

Это он об отце Авеля, который плачет и трясёт бородой, не в силах вымолвить ни слова?

– Ничего. Бороду приведём в порядок. Ноги подлечим. Будет боец не хуже Иннока, – продолжал Иероним. – А вот как раз и товарищ Кобальт дневным вертолётом к нам прибыл, в связи с чем объявляю построение.

Товарищ Кобальт – неприметный, среднего роста человечек неопределённого возраста, с обычным русским, немного курносым, сильно обветренным лицом и заскорузлыми ладонями чернорабочего – осмотрел их твёрдым требовательным взглядом.

– Хороша интербригада, – проговорил он, и улыбка украсила его простоватое лицо. – Однако нынче командование ставит перед нами новые задачи. Если кто-то устал и желает в отпуск, прошу объявить об этом сейчас.

Сказав так, он с особым выражением посмотрел на Мириам. Но та молчала и не двигалась. Авель почувствовал только лёгкое прикосновение её ладони.

– Таким образом, уставших нет, – продолжал товарищ Кобальт. – Прекрасно! В таком случае сообщаю, что придан вашей команде для дальнейшего прохождения службы. После получения дополнительных распоряжений мы все вместе отправляемся в…

Московская область, близ деревни Щапово,

02 сентября 2024 г.

Примечания

1

Девушки цитируют стихи поэта Евгения Евтушенко.

2

Песня на стихи В. Лазарева.

3

Алейда Марч – жена Эрнесто Че Гевары.

4

В соответствии с законодательством РФ является экстремистской организацией.

5

Facebook, Twitter и Instagram запрещены в РФ.

6

«Песня о тревожной молодости», музыка А. Пахмутовой, слова Л. Ошанина.

7

Стихи Леонида Дербенева.

8

Стихи Леонида Дербенева.

9

Слова: Е. Долматовский. Музыка: В. Соловьёв-Седой. Первым исполнителем песни является Марк Бернес.

10

Саша цитирует слова песни «Если бы парни всей земли».

11

Не учится, не работает, не проходит тренинги.

12

Иероним читает Евангелие от Иова.

13

Славой Жижек – родился в СФРЮ, философ и культуролог, этнический словенец, последователь идей К. Маркса и З. Фрейда. Переводил труды Жака Лакана. Является основателем Люблянской школы психоанализа. Живёт в Любляне.

14

Иероним читает Первую речь Елифаза: «Погибал ли кто невинный»? (Книга Иова.)

15

Неимоверных денег (англ.).

16

Иероним цитирует Премудрости Иисуса, сына Сирахова.

17

Гутра – кусок ткани, закрывающей голову, шею и плечи бедуина. Гафия – шапочка, которая надевается под гутру.

18

Гафар (арабск.) – логово, убежище.

19

Иероним цитирует Книгу притчей Соломоновых.

20

Основатели и руководители запрещённой в России экстремистской организации братьев мусульман.

21

Запрещенная в РФ организация.

22

Иероним цитирует Псалтирь, псалом 13, стих 1.

23

Хузурсузлук – строптивый (тур.). Метин – сильный – одно из 99 имен Аллаха.

24

Саша поёт песню «Широка страна моя родная» на слова Василия Лебедева-Кумача.

25

«Песня о тревожной молодости» на стихи Льва Ошанина.

26

Авель пытается спеть песню Владимира Мигули и Анатолия Поперечного.

27

551-я резервная бригада специального назначения «Хицей ха-Эш» (дословно: «Огненные стрелы»).

28

Слова «Песни о Родине», авторы Василий Иванович Лебедев-Кумач, Исаак Осипович Дунаевский.

29

Иннок цитирует стихотворение А. С. Пушкина.

30

Иероним цитирует стихи из книги «Песни Древнего Рима» Томаса Маколея.

31

Авель цитирует Ф. М. Достоевского.

32

Иероним цитирует стихотворение Редьярда Киплинга.

33

Иероним цитирует Евангелие от Луки.

34

Авель цитирует первые строки повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба» на украинском языке.

35

Слова Владимира Луговского к оратории Сергея Прокофьева.

36

Сорт рома.

37

Сеид Ибрахим Раиси с августа 2021 года до момента гибели в мае 2024 года президент Ирана.

38

Исмаил Абдель Салам Ахмед Хания – глава политбюро палестинского движения ХАМАС. Погиб в Тегеране в августе 2024 года.

39

Один из парков Харьковской области.

Content

Татьяна Беспалова
Брат мой Авель

Часть первая. Перевёрнутый мир

Глава первая. Невроз благополучия

Глава вторая. Ночной разговор

Глава третья. Человек по имени Иннок

Глава четвёртая. Встреча в кальянной № 1

Глава пятая. Долгий путь к Мириам

Часть вторая. Мир Газы

Глава шестая. Тишкино детство

Глава седьмая. Конец безыдейного времени

Глава восьмая. Надменные самоубийцы

Глава девятая. Саша

Глава десятая. Авель

Глава одиннадцатая. Встреча в кальянной № 2

Глава двенадцатая. Заключительная

Эпилог

Примечания