Жан Кокто

Священные животные. Ужасные родители

© Éditions Gallimard, Paris, 1923, 1937, 1938, 1940 © Перевод. Т. Чугунова, 2024

© Перевод. Н. Шаховская, 2024

© Перевод. Е. Якушкина, наследники, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Священные чудовища

Живой портрет одной пьесы в трех актах

Действующие лица

Эстер

Лиан

Шарлотта

Люлю, костюмерша

Старая дама

Флоран

Директор

Эта пьеса должна дать представление о Примадонне, о «Священном идоле» стиля Режан или Сара Бернар, скорее Режан. Пьеса не должна быть датирована определенной эпохой и стилем. Зрители, даже зрители военных дней 1940 года, должны ощущать иллюзию, что события пьесы происходят в современности «Несовременной», то есть в то время, когда войны могло бы не быть.

Никакой ретроспективы, и в особенности ничего живописно-картинного.

Костюмы актрисы должны быть костюмами, которые носят в то время, когда играют пьесу.

Главная цель спектакля – вывести зрителя из гипноза войны, заставить его поверить, что он находится в нормальном театре в нормальное время. Только после спектакля зритель должен подумать: «Но, в конце концов, в какое время это все происходит?»

Если автор вместе с художником и исполнителями добьется этого – цель достигнута.

Акт I

Уборная Эстер – актрисы и директора театра. Классическая уборная знаменитости. В глубине – огромные ширмы, затянутые разноцветным муслином всех цветов радуги. Налево – гримировальный столик, отгороженный маленькой китайской ширмой. Направо – дверь в коридор. Диван, кресла, стулья, корзины цветов, украшенные бантами. На полу – красный поношенный коврик. Комната освещена большой лампой и ничем не затененными лампочками по бокам туалетного столика. Когда открывается занавес, уборная пуста.

Эстер, скрытая ширмой, громко разговаривает со своей костюмершей, не зная, что ее нет в комнате. Из-за ширмы мелькают руки Эстер. Она раздевается. Бросает на ширму амазонку – костюм из последнего акта пьесы под названием «Добыча», которую она играла сегодня вечером.

Сцена I

Эстер (одна, невидимая за ширмой). Ты меня слушаешь, Люлю? Так вот, с этим наконец покончено! На этот раз я твердо решила уничтожить боковые ложи на авансцене. Двенадцать лет я собиралась это сделать, я долго сомневалась, но на этот раз с меня довольно. Зрители на авансцене сводят меня с ума. Подумать только, двенадцать лет человек по своей скупости, по своей лени терпит все то, что сводит его с ума. Через семь дней мы заканчиваем сезон, через восемь – я вызываю рабочих. Ты меня слушаешь, Люлю? Уже давно мне кажется, что зрители на авансцене похожи на людей, вползающих на четвереньках к тебе в спальню. Мужчины подмигивают, а женщины буквально пробуют на ощупь материю на твоем платье… Но сегодня вечером, сегодня вечером это перешло все границы… Ты меня слушаешь, Люлю? В последнем акте ко мне на авансцену с правой стороны засунули сумасшедшую старуху. Должно быть, она глухая. Как только я открывала рот, эта сумасшедшая старуха начинала пожимать плечами. Казимир мне шепчет: «Ты видишь эту сумасшедшую?» Сначала я не поняла, что у нее тик, я думала, что она находит меня смешной. Каждую минуту она пожимала плечами, и так как я всегда все замечаю, я увидела, что зрители в первых рядах смеются. Они перестали слушать актеров, они смеялись. Но кто больше всего меня поразил, так это Шарлотта. На сцене она впадает в экстаз. Ты думаешь, ей мешала старуха? Ничуть не бывало. Она играла вовсю. Иногда с изумлением поглядывала на меня, как будто я больна. Она даже не заметила эту сумасшедшую. Я готова была убить ее. К счастью, я ухожу со сцены раньше всех, я чуть не устроила скандал. Мне хотелось крикнуть: «Немедленно уберите отсюда эту сумасшедшую, иначе я прекращу играть!» Ты меня слушаешь, Люлю? Я уничтожу места на авансцене. Это мертвые места! Подай мне халат, я начну разгримировываться. Люлю… Люлю!.. (Появляется из-за ширмы в белом, очень элегантном платье, и останавливается в изумлении.) Вот так так… Ровно час я говорю в пустоту. (Подходит к двери и кричит.) Люлю!.. Люлю!..

Сцена II

Эстер и Люлю.

Входит Люлю, старая костюмерша, в черном, с глупым выражением лица.

Люлю. Мадам меня звала?

Эстер. Я переодевалась за ширмой и думала, что ты в уборной. Вот уже час, как я с тобой разговариваю. Где ты была?

Люлю. Я спускалась к консьержке.

Эстер. Послушай, я еще не сошла с ума. Ты же заходила ко мне в уборную после «Комеди Франсэз»?

Люлю. Да, мадам.

Эстер. И ты сразу же ушла?

Люлю. Да, мадам. Мне нужно было спуститься к консьержке.

Эстер. Всему виной твои шлепанцы. Может быть, ты и в «Комеди Франсэз» ходила в шлепанцах?

Люлю. Да, мадам. У меня устают ноги.

Эстер. Господи боже мой, почему это все одевалыцицы ходят в шлепанцах? Да-да, я знаю, чтобы было меньше шума за кулисами. Но в таком случае, почему вы все ступаете на пятки, сотрясая театр сверху донизу. Передай мне халат… Я сейчас лопну от злости.

Люлю. Вот, мадам. (Накидывает ей на плечи легкий халат.)

Эстер. А почему ты так рано вернулась? Ты ушла с последнего акта?

Люлю. Да, мадам. Потому что я ходила, чтобы поглядеть на мсье, а в последнем акте мсье больше не было. Его вызвали к телефону.

Эстер. Вызвали к телефону? В «Британике»?

Люлю. Я не знаю, мадам, куда ему звонили. Но раз он ушел, я тоже ушла.

Эстер. Боже, какая я дура! Это же был «Человеческий голоc». Они заканчивают спектакль «Человеческим голосом».

Люлю. Я не знаю, мадам.

Эстер (разгримировываясь). Мсье имел успех?

Люлю. О, конечно, мадам. Все вокруг кричали: «Автора! Автора!»

Эстер. После «Британика»?! В конце концов, это возможно. В наше время все возможно. Тебе понравился «Британик»?

Люлю. Как сказать, мадам, я не все поняла, он говорил по-старинному…

Эстер (подняв глаза к небу). Боже мой!

Люлю. Да, мадам… Он говорил по-старинному. Мсье был таким смешным!

Эстер. Ну что же, быть смешным в роли Нерона – большое достижение.

Люлю. Уж это правильно мадам говорит. На мсье было надето старое платье, мадам. А потом, чтобы подшутить надо мной, мсье спрятался за декорацию. Я даже сказала своей соседке: «Поглядите-ка, мадам, мсье спрятался за декорацию, а я его все одно вижу, потому что на нем надето платье моей хозяйки, а ее платья я повсюду найду. И под стульями, и за шкафом нахожу – повсюду».

Эстер. И что же она тебе ответила, твоя соседка?

Люлю. Ничего, мадам. Она пожала плечами.

Эстер. Прекрасно. По-видимому, сегодня вечером все дамы, сидя в театрах, пожимают плечами.

Люлю. Наверное, мадам.

Эстер. Значит, ты провела хороший вечер?

Люлю. Очень хороший, мадам. Мсье смешил меня до упаду.

Эстер. Он будет в восторге. Ты свободна, Люлю. Я оденусь сама. Возможно, я сегодня надолго задержусь. Предупреди швейцара, чтобы он не гасил свет и ждал меня.

Люлю. Мадам снова проведет бессонную ночь…

Эстер. Ты сама не будешь спать всю ночь, бедная моя Люлю, сидя до утра у твоей кузины.

Люлю. Все из-за того, что сиделка заболела. Около нее надо сидеть, не отходя всю ночь, и ни одной минутки нельзя поспать. Вы понимаете, мадам?

Эстер. Понимаю, что завтра ты будешь совершенно замотанная. Приезжай к двенадцати часам в Шату. Немножко отдохнешь, поспишь. А сейчас я советую тебе спуститься к консьержке и попросить у нее большую чашку очень крепкого кофе.

Люлю. Ах, нет, мадам. После кофе я никогда не сплю.

Эстер (делая вид, что падает в обморок). Ох!!!

Люлю. Мадам дурно?

Эстер. Нет.

Люлю. Ах, я совсем забыла, мадам, про молодую девушку, которая там плачет.

Эстер. Наверное, Жюли.

Люлю. Я не знаю, как ее зовут. Она не говорила мне, что ее зовут Жюли. Она плачет. Она в приемной.

Эстер (встревожено). В приемной? Я сойду с ума!

Люлю. Она поднималась по лестнице. Швейцар ее не видел. Я побежала за ней следом и сказала: «И куда же вы идете?» – «Я ищу уборную мадам Эстер». Но тогда я ее посадила в приемной, потому что она была вся в слезах.

Эстер. Откуда она? (Открывает дверь.)

Сцена III

Те же и Лиан.

В дверях появляется Лиан. Это очень современная молодая особа, весьма фотогеничная, в элегантном плаще. Она еле держится на ногах и опирается плечом о косяк двери, в руках у нее шляпа, она откидывает прядь волос со лба.

Эстер. Входите, мадемуазель.

Лиан. Простите меня, мадам, я была сегодня вечером в зале.

Люлю. Наверное, ей нужна ваша фотография…

Эстер. Значит, она пришла кстати. Иди, Люлю, отправляйся, после этой истории с сумасшедшей я жажду похвал… Беги! (Меняя решение.) Нет, не уходи. Сядь за дверью и никого ко мне не пускай. (Улыбаясь Лиан.) После спектакля я снова становлюсь директором театра. Все приходят ко мне жаловаться. Все чего-то просят. (К Люлю.) Смотри, чтобы никто не входил.

Люлю. Хорошо, мадам.

Эстер. А если к тому же тебе удастся помешать Казимиру петь арию из «Тоски», когда он будет спускаться, я подарю тебе часы с браслетом. Итак, чтобы никто не входил. Завтра днем я жду тебя в Шату. Хорошенько ухаживай за своей кузиной. (Закрывает дверь.) Ужасно! И это продолжается уже двадцать пять лет! Я стала рабыней Люлю. Люлю меня обожает, и я обожаю Люлю. Я от нее глупею. Мой муж сегодня играет Нерона. Я послала Люлю в «Комеди Франсэз», чтобы от нее избавиться. Мне повезло: сегодня ночью она дежурит у больной кузины и при этом отказывается пить кофе, потому что от кофе у нее бессонница. Что за народ! Вы были сегодня на спектакле?

Лиан. Да, мадам.

Эстер. Почему же вы не остались до конца?

Лиан. Потому что вы ушли со сцены.

Эстер. Еще одна девушка, которая любит актеров и не любит театр…

Лиан. Но, мадам…

Эстер. Никаких «но, мадам». Вы не любите театр. Финальная сцена в охотничьем павильоне – лучшая сцена в спектакле. Ее хотели сократить. Хотели заканчивать спектакль на моем уходе. Абсурд! В этой последней картине я гораздо больше присутствую, чем если бы я действительно была на сцене… Хотя, конечно, пьеса…

Лиан. Мне не очень понравилась пьеса.

Эстер. Деточка, в этом и заключается наша трагедия! Или великолепная роль и нет пьесы, или же хорошая пьеса, но нет ролей. Когда я наконец найду хорошую пьесу с хорошей ролью? Вот над чем я ломаю голову.

Лиан. Пьеса не имеет никакого значения… На сцене видишь только вас одну.

Эстер. Жаль! Хороший спектакль создается ансамблем.

Лиан. Мадам, это очень смешно, но я ни разу вас раньше не видела…

Эстер. Вы «удачно» попали. Я сегодня чудовищно играла последний акт. Я потеряла голову из-за этой сумасшедшей старухи.

Лиан. Из-за мадам де Ковиль?

Эстер. Бедная Шарлотта! Нет, не из-за нее. На авансцене с правой стороны сидела старая дама, которая все время пожимала плечами. Ужасный тик. Но сначала я не поняла, что у нее тик.

Лиан. Я ее даже не заметила.

Эстер. Вам повезло. Вам действительно кажется, что я неплохо играла?

Лиан. Мадам… Это смешно… Я думаю… Мне кажется, что вы сами не понимаете, что происходит. Вы, наверное, давно привыкли к успеху, к восхищению. Я не знаю, понимаете ли вы, в каком состоянии я сейчас нахожусь. (Опускается на диван.)

Эстер. Бедная девочка. (Берет ее за руки.) У вас совершенно ледяные руки. Подойдите сюда, к радиатору…

Лиан. Нет, я все равно не согреюсь. К счастью, мне удалось взять себя в руки. Я перестала стучать зубами. Мадам, вы – это Вы. Единственная! Вы сами не понимаете, какая вы, и каждый вечер вы играете эту роль… Но я ведь пришла оттуда… (Показывает на окно и закрывает лицо руками.)

Эстер. Бедная крошка, успокойтесь. Что я могу для вас сделать?

Лиан. Ничего. Побудьте со мной… Разрешите мне смотреть на вас… Чувствовать, что я рядом с вами, в вашей уборной…

Эстер. Понимаю. Вы ожидали встретить здесь надменную особу, возлежащую на медвежьей шкуре и вдыхающую запах тубероз. Собственно, чего вы ждали?

Лиан. Не знаю. Я машинально поднялась по лестнице. Я дрожала как в лихорадке. Я услышала ваш разговор с Люлю, ваш смех. Мне потребовалось огромное мужество, чтобы встать с места и подойти к вашей двери.

Эстер. Я настолько вас взволновала?

Лиан. Взволновали – не то слово. До того как я вас увидела, я играла и даже не догадывалась, что такое великая актриса. Я слышала рассказы о Режан, о Саре Бернар, о Грете Гарбо, но это совсем не то: они – призраки. Я видела хороших актрис, умелых актрис. Я думала, что «Священные чудовища», как их называл мой дедушка, были просто хорошими актерами в ту эпоху, когда публика довольствовалась малым, а позже их смерть добавляла остальное. И вдруг, увидев вас, слушая вас, я поняла, что театр – это что-то иное, это религия…

Эстер. А я играла сегодня как автомат, как плохо заведенная машина.

Лиан. Вам так казалось. Вы машинально повторяли то чудо, которое живет в вас и так действует на окружающих.

Эстер. Вы мне вернули немножко мужества. Я считала, что играю отвратительно. Актеры обожают комплименты. Спасибо. Вы доставили мне большое удовольствие.

Лиан. Вы чудо, мадам Эстер, великое чудо!

Эстер. Ни капли. Я все равно должна была задержаться в театре… Я бы сидела здесь совсем одна. Актрисы гораздо более одиноки, чем считают зрители. Наши поклонники обычно не осмеливаются приходить за кулисы, и в этом их главная ошибка. Я вам очень благодарна за то, что вы пришли.

Лиан. А я-то думала, что ваша уборная полна народа.

Эстер. Театр – это нечто, похожее на монастырь. Мы служим своему богу, повторяя одни и те же молитвы. А сами мы никогда не ходим в театры. Днем, с утра – мы здесь, среди товарищей по сцене. Снова звучат одни и те же слова и шутки. Посторонние посещают нас очень редко. У нас имеются также и свечи, и цветы, и фимиамы. И еще я могу добавить, что закулисные лестницы во всех театрах мира очень напоминают тюремные.

Лиан. Вы любите ваш монастырь?

Эстер. Я обожаю своего мужа, а мой муж – это театр. Значит, я люблю театр. Вы видели моего мужа на сцене?

Лиан. Да. Я восхищаюсь им. Он тоже «Священное чудовище».

Эстер. Вы видели его в Нероне?

Лиан. Да, я видела его в Нероне. Он необыкновенный, ослепительный.

Эстер. Вам повезло больше, чем мне. Я видела только, как он репетировал, а посмотреть, как он играет, не удалось. Мой монастырь не отпускает меня ни на минуту.

Лиан. Рассказ вашей костюмерши дает об этом весьма туманное представление.

Эстер. Почему вы не стали актрисой, раз вы так любите театр?

Лиан. Я актриса.

Эстер. Подумать только! А… где вы играете?

Лиан. В «Комеди Франсэз»

Эстер. Что?

Лиан. Я играю совсем маленькие роли… Но я закончила консерваторию и принята в труппу театра.

Эстер. Значит, вы знаете Флорана?

Лиан. Да, я его знаю.

Эстер. Вы…

Лиан. Не пугайтесь. Я не знаменитость. Меня зовут Лиан.

Эстер. Значит, это вы – маленькая Лиан?

Лиан. Ваш муж рассказывал обо мне?

Эстер. Он считает, что вам должны были дать роль Агнессы.

Лиан. Он преувеличивает мои возможности.

Эстер (причесываясь). Лиан… Какое странное имя… Это ваше настоящее имя?

Лиан. Меня зовут Элиан. Лиан – мое театральное имя.

Эстер. В мое время это было имя кокоток. Все эти дамы назывались Лианами. Они посещали каток в «Ледяном дворце», и с пяти до семи все эти Лианы увивались вокруг инструктора и танцевали вальс… Впрочем…

Лиан. Впрочем?..

Эстер. Впрочем, до меня имя Эстер было только названием трагедии. Слава – это когда делаешь невозможное имя возможным. Лафонтен, Корнель, Расин были абсолютно невозможные имена. Если бы ко мне пришел молодой автор и сказал: «Меня зовут Анатоль Франс!», я бы ему посоветовала выбрать одно из двух: просто Анатоль или просто Франс. Что, впрочем, не мешает Анатолю Франсу быть Анатолем Франсом. Сделать имя привычным – именно в этом все и заключается.

Лиан. Вы очаровательны. Очаровательны и так просты.

Эстер. Знаете, после спектакля я никогда не вспоминаю о том, что я актриса.

Лиан. Вы совсем непохожи на те легенды, которые о вас рассказывают.

Эстер. Легенда не была бы легендой, если бы мы на нее походили. Главная удача – не походить на то, что о нас думают люди. Что бы от нас осталось, если бы наши враги нападали на нашу действительную сущность? Видите ли, детка, я самая обыкновенная женщина, которая слепо любит своего мужа и сына. В этом все счастье моей жизни. Все остальное – драмы, интриги, ложь, хитрость – все это остается на сцене. Возможно, в театре я освобождаюсь от всего, что я так ненавижу в жизни. Вернувшись домой, я снова превращаюсь в милейшую идиотку, у которой знаменитый муж и женатый сын – инженер, живущий в Шотландии.

Лиан. Сколько лет вашему сыну?

Эстер. Жану – мы зовем его Жанно – двадцать пять лет. Я уже старая дама. Я должна вам казаться развалиной.

Лиан. У вас возраст гения. Не знаю, вам восемь лет или же восемь тысяч… Вашему мужу тоже нельзя дать его лет.

Эстер. А сколько бы вы ему дали?

Лиан. О?.. Я… Я мечтаю о таком Фаусте, которому Маргарита скажет после его сговора с Мефистофелем: «Какая жалость, мой дорогой, я ненавижу молокососов!»

Эстер. Многие молодые девушки презирают своих сверстников, и все молодые девушки сходят с ума из-за Флорана. Вы из их числа?

Лиан. Выслушайте меня, мадам. Мой приход к вам – не только приход поклонницы или влюбленной в вас зрительницы.

Эстер делает жест.

Да-да, влюбленной… Нет, это шаг очень серьезный, очень тягостный, который я долго откладывала… Я коченею при одной мысли… Потрогайте мои руки. Во время той сцены, когда вы рыдали, когда вы, не защищаясь, покорно переносили обрушившийся на вас поток оскорблений, я умирала от жалости и тоски! Я говорила себе: «Ты пойдешь, нет, ты не пойдешь, ты пойдешь, нет, ты не пойдешь, пойдешь и все расскажешь».

Эстер. Вы меня заинтриговали…

Лиан. Мадам…

Эстер. Называйте меня просто Эстер, как меня зовут все.

Лиан. Эстер… Разрешите мне сказать вам, почтительно сказать, что вы ребенок. Именно поэтому, чего бы мне ни стоило, я обязана с вами поговорить… Но я не осмеливаюсь… Помогите мне.

Эстер. Вы влюбились во Флорана?

Лиан. Да…

Эстер. Еще одна! Что же я могу сделать? Что вы от меня хотите? Только не просите меня быть вашим адвокатом. Флоран заткнет уши и не станет меня слушать. Не моя вина, что мы с ним образцовая семейная пара! Классические супруги, каких в наше время уже не бывает. Каждый раз, когда я защищаю его поклонницу, он нежно похлопывает меня по щеке и называет сводницей. Мы одержимы друг другом. Мы старомодны до крайности. Это клинический случай!

Лиан. Вы осложняете мою задачу…

Эстер. Начинайте! Я вас слушаю.

Лиан (падая на колени). Простите меня.

Эстер. Простить за то, что вы влюблены в моего мужа?

Лиан. Простить за то, что я не знала, кому я причиняю зло.

Эстер. Что случилось, черт побери?..

Лиан. Эстер, сегодня вечером, смотря на вас, слушая вас, пьянея от вашего обаяния и блеска редкостной жемчужины, я поняла, что я недостойна занять ваше место, что мужчина, который мне его предложил, просто ненормален и что я должна, да, я должна вас предупредить.

Эстер. О ком вы говорите?

Лиан. О, несчастная, вы слепы и глухи… Прекрасная моя, я говорю о Флоране, и, в конце концов, вы должны все понять.

Эстер (в полной растерянности, с лицом, намазанным вазелином). Флоран? Мой муж?

Лиан (на коленях). Да, Флоран, ваш муж, играющий любовников, вместо того чтобы посвятить себя целиком такому чуду, как вы…

Эстер (вставая). Да как вы смеете!..

Лиан. Вы хотите сказать, что я не смею его судить. Но я осуждаю его, и мне не стыдно. Сегодня вечером я измерила расстояние, которое отделяет меня от вас. Моя любовь к тому, что вы олицетворяете, оказалась сильнее моей влюбленности в него. Мне стало стыдно, и я решила рассказать вам все, облегчить свою совесть, покончить с этой чудовищной ложью.

Эстер. Вы любовница Флорана?

Лиан. Он предложил мне выйти за него замуж, сказал, что покинет вас. Вот каковы мужчины! Вот против чего я восстаю. Сегодня вечером вы преобразили меня, вырвали из привычной оболочки. Возможно, что завтра я снова стану сама собой. Но сегодня я испытала волнение, которое подняло меня на другую высоту, я стану вашей сообщницей… Я была без ума от Флорана и, не зная вас, считала вполне естественным, что он без ума от меня. Но мужчина, имеющий счастье принадлежать вам, не отказывается от этого счастья ради молодой особы моего масштаба. О нет, я не накручиваю себя. Я сужу трезво. Я больше не сумасшедшая, хотя Флоран остается безумным. Еще вчера я думала: «Я выйду замуж за Флорана и стану знаменитой». Сегодня же я готова целовать ваши ноги, умоляя о прощении. Я не знала вас, но Флоран знал, вот в чем его вина! О! Как я его ненавижу! (Бьет кулаком по полу.)

Эстер. Это невозможно… Мне это снится… Мне это приснилось… Я, наверное, заснула в своей уборной. (Кричит.) Люлю! Люлю!..

Лиан. Нет, мадам, вам это не снится. Я понимаю, что наношу вам страшный удар, но встаньте и вы на мое место… Молодая девушка дебютирует… Знаменитый актер…

Эстер. Замолчите!

Лиан. Дайте мне ваши руки, дайте мне поцеловать их!

Эстер. Не прикасайтесь ко мне!

Лиан отпрянула назад, запрокинув голову, смотрит на Эстер.

Вот, значит, как выглядит несчастье. Вот какое у него лицо. (Берет Лиан за подбородок.) Покажите мне его. Покажите, какая вы? Значит, вот как оно бывает: чувствуешь себя счастливой женщиной, самой счастливой на свете, и вдруг приходит несчастье, и у него такое личико, как у вас.

Лиан. Эстер!

Шум. Дверь распахивается, в уборную врывается Шарлотта в охотничьем костюме, следом за ней бежит кричащая Люлю.

Люлю. Мадам просила ее не беспокоить! Мадам де Ковиль! Мадам просила ее не беспокоить!

Сцена IV

Эстер, Лиан, Люлю, Шарлотта.

Эстер. Что это значит?

Люлю. Мадам де Ковиль меня оттолкнула. Она говорит, что должна видеть мадам, что мадам ее примет.

Эстер. Одну минуту! Встаньте!

Лиан встает с колен и отходит в сторону.

Мадемуазель показывала мне одну сцену. Почему вы вошли, Шарлотта? Я же просила, чтобы меня не беспокоили.

Шарлотта. Эстер, милая, я не предполагала, что ваш запрет распространяется и на меня тоже… Мне необходимо сообщить вам одну очень важную вещь. Если я вам помешала…

Эстер. Вы мне мешаете, Шарлотта. Говорите скорей. В чем дело?

Шарлотта. Как неудачно я попала. Так вот, моя мать сейчас здесь, в театре, и я мечтаю ее вам представить. Это займет одну минуту…

Эстер. Послушайте, Шарлотта. Я вас очень люблю, и я очень тронута вашим вниманием, но я не в состоянии, совершенно не в состоянии принимать вашу маму. Я работаю, и я предупредила Люлю. Никто не должен меня беспокоить. Простите меня за откровенность, но приход вашей мамы мне бы очень помешал.

Шарлотта. Прекрасно. Перенесем нашу встречу на другой день. Но, так как моя мать очень стара и весьма редко выходит из дома, я полагала…

Эстер. Кроме того, я сегодня отвратительно играла, а когда я бываю так отвратительна, я не терплю, чтобы меня поздравляли. Я скрываюсь от всех. Вам повезло, моя дорогая, что вы смогли доиграть последний акт, глядя на эту женщину, непрерывно пожимавшую плечами.

Шарлотта. Вы ее заметили?

Эстер. То есть как – заметила… это было ужасно!

Шарлотта. Моя несчастная мать! Мне не везет с вами, Эстер…

Эстер. Как? Это была ваша матушка – старая дама в ложе, на авансцене.

Шарлотта. У нее тик: я к этому уже привыкла и не вижу, что другие это замечают. Билетерша посадила ее на авансцену, потому что она плохо видит и немножко плохо слышит.

Эстер. Теперь я понимаю, почему вы были сегодня в такой прекрасной форме.

Шарлотта. Боже мой! Всегда одно и то же. Я хотела сделать вам приятное. Я обожаю маму, но обстоятельства всегда против меня. (Всхлипывает.)

Эстер. Только не плачьте, пожалуйста, не плачьте. Когда болеет мать, дорогая Шарлотта, ее оставляют дома. Не стоит рисковать, ведь спектакль может быть сорван…

Шарлотта. Это чисто нервное. Она восхищается вами больше всего на свете, и от волнения у нее начинается тик.

Эстер. Не будем больше говорить об этом. Но в следующий раз предупреждайте, или, лучше, помещайте вашу маму в ложу бенуара или, еще лучше, уговорите ее остаться дома.

Шарлотта. Вы жестоки, Эстер. Очень жестоки!

Эстер. Я не жестока, я просто нервничаю. У меня тоже есть тик. Я кричу, когда мне хочется кричать. Идите, Шарлотта, идите… Ухаживайте за вашей мамой… Я очень люблю вас, но я ненавижу, когда нарушают мои распоряжения.

Шарлотта. Вы очень жестоки, Эстер. (Уходит, прижимая платок к глазам.)

Дверь хлопает, слышен голос Люлю.

Люлю. Я же вам говорила: мадам никого не желает видеть.

Сцена V

Как только дверь закрывается, Эстер начинает хохотать как безумная.

Эстер (смеясь). Что за глупость! (Внезапно вспоминает и прижимает руку к сердцу.) О! Я… Я забыла…

Лиан. Я…

Эстер. Молчите! (Ходит взад и вперед по комнате.) Когда закололи королеву Елизавету, ей сначала казалось, что ее просто ударили кулаком в грудь. Она еще долго жила с кинжалом в сердце, а когда его вынули, она умерла. Я тоже хожу с вашим кинжалом в сердце. Когда его вынут, я, конечно, тоже умру… А пока я чувствую себя такой легкой… легкой… Я даже не могу сказать, что мне плохо. Потеряв близкого человека, только через несколько дней начинаешь понимать, что он умер. Не говорите со мной. Не двигайтесь. Воспользуемся этой передышкой, чтобы понять. Потому что такую вещь, мадемуазель, очень трудно понять. Представьте себе женщину и мужчину, обожающих друг друга, которые живут друг для друга, не расстаются никогда, даже для работы, которые никогда ничего не скрывают друг от друга, признаваясь в малейшей слабости, которые… (Закрывает глаза.) И вдруг несчастье входит в дом! Его лицо-это лицо миленькой девочки, обвиняющей вашего мужа в том, что он чудовище, и извиняющейся за то, что она стала его сообщницей. Подобные вещи очень трудно понять. Перестаньте рыдать. Разве я рыдаю? Я наблюдаю. Я слушаю. Я спрашиваю себя: не сплю ли я, существую ли я, остался ли мир миром? (Садится.) Я встаю (встает), я двигаю ногой, я поворачиваю голову. Я делаю шаг вперед… Отступаю. Я существую. Правда, существую. И я двигаюсь с вашим кинжалом в сердце.

Лиан (в экзальтации). Мадам, мадам, я не могу видеть вас в таком состоянии, слушать вас! Я покину Флорана, и все снова станет так, как будто бы меня нет, как если бы меня никогда не было. Мадам! Вы меня пугаете! Я умоляю вас… мадам…

В это время раздается громовой бас, поющий во все горло арию из «Тоски».

Эстер. Еще раз я сэкономила на часах с браслетом…

Лиан. Часы с браслетом?

Эстер. Да так, пустяки… Не считайте, малютка, что я на вас сержусь. Вполне естественно любить Флорана, сходить от него с ума. Гораздо менее естественно изменять ему или покидать его.

Лиан. Нет, вы все еще не понимаете, кто вы такая, вы говорите, как любая другая женщина.

Эстер (полируя ногти). Возможно, что он любит вас так сильно, как вам кажется, как вы предполагаете, и что ваша актерская природа заставляет вас играть роль…

Лиан. Мадам!

Эстер. Не возмущайтесь. Я просто ищу… Ищу… Это так странно. И как долго длится ваша… связь?

Лиан. Это случилось на фестивале в Оранже. Вы должны были приехать к нему в Оранж и не смогли. Он телеграфировал вам, что будет репетировать еще восемь вместо трех. И мы остались в Оранже.

Эстер. Он писал мне каждый день… Умные письма… Сообщал разные новости…

Лиан. Фальшивые…

Эстер. Нет, моя рана не очень глубокая. Это просто ножны, ножны, покрытые жемчугом. Я не жертва. Я стала ножнами того кинжала…

Лиан. Я вас так жалею…

Эстер. Вы? Жалеете меня? Почему? Это вас надо жалеть, бедная крошка. Я не отношусь к тем театральным героиням, которые говорят мужчине: «Ты мне солгал!» – и исчезают из его жизни. Я просто обыкновенная женщина, очень слабая и очень влюбленная, призрак которой даже после смерти остается рабыней мужа. Кого же из нас надо жалеть? Вас. Вам выпала удача приблизиться к такой любви, но вы неизбежно потеряете ее. Потому что счастье существует, и оно умеет ждать.

Лиан. В сущности, он вас обожает…

Эстер. А вы в этом сомневались? Конечно, он меня обожает, и вы ничего не значите в его жизни, даже если он вам предлагает отравить меня мышьяком и занять мое место. Но он вернулся домой и лгал. Он ломал со мной комедию. А я обожала Флорана именно за то, что он играет комедии только в театре, и я была уверена, что он не способен играть их дома. Не верить больше человеку – это конец света. Вы думаете, что наша любовь лежит в развалинах? Нет, любовь выдерживает и не такие удары. Это наше счастье разрушено. Я думала: Флоран играет Нерона, это забавно, как моя Люлю. Теперь же я буду думать: Флоран играет Нерона, потому что это его роль. Вполне естественно, что эта роль привлекла его. Он тоже способен скрывать, обманывать, убивать. Я не потеряла Флорана и его любовь. Я потеряла уверенность, покой, душевный мир. Теперь мне придется любить его, как во всех ужасных пьесах, которые играю я и которые играет он, вместо того чтобы чудесно и глупо просто любить друг друга. Вот тот нож, который вы вонзили в мое сердце, моя маленькая Лиан. Это театральный кинжал, кинжал из бутафорского реквизита, худший из всех.

Лиан (софистически). А вы не думаете, что это слишком спокойное, слишком прочное счастье отдалило его от вас и толкнуло к интрижке? Если какая-нибудь фея превратит в пьесу то, что вас восхищает в искусстве, то получится сплошной хаос и обман, а ваш идеал жизни, превращенный той же самой феей в пьесу, окажется попросту цветной открыткой!

Эстер. Остерегайтесь театра в жизни! Большой актер занимается своим искусством только на сцене. Плохой актер всегда играет в жизни. Знаете ли вы, кто самый плохой актер на свете? Это глава государства, политик, который, желая играть главную роль и занять первое место в мире, не задумываясь, посылает на смерть миллионы людей. Величие театра в том, что его мертвецы встают в финале. Но жертвы тех, кто делает из жизни театр, никогда не поднимутся в конце. Вы считаете меня большой актрисой? Так вот, избави меня бог от того, чтобы быть ею и в моей семейной жизни. Мое счастье умерло, когда я узнала, что Флоран играет не только на сцене.

Лиан. Который час?

Эстер. Уже поздно. У вашего Флорана сегодня после спектакля было совещание в дирекции. Я ждала его.

Лиан. Он ни в коем случае не должен застать меня здесь и не должен знать, что мы говорили с вами. Клянитесь ничего ему не говорить, а я клянусь вам, что навсегда порву с ним и никогда больше не встану между вами.

Эстер (приоткрывая дверь). Он поднимается по лестнице.

Лиан. Спрячьте меня, мадам, спрячьте…

Эстер. Зайдите за ширму под вешалку… Вы услышите, что я тоже могу, когда захочу, стать одной из тех плохих актрис, о которых я говорила. Вы уйдете после нас.

Лиан. Вы ангел! (Прячется.)

Сцена VI

Эстер, Флоран, Лиан за ширмой.

Дверь распахивается, входит Флоран. У него седые волосы, на нем пальто, шелковый шарф, шляпа, которую он снимает и бросает на кресло только на десятой реплике.

Флоран. Уф!

Эстер. Нерон, остановитесь! Я должна сказать вам…

Флоран (поправляя). Остановитесь, Нерон, я должна вам сказать…

Эстер. О! Я… и классика…

Флоран. Как прошел спектакль? Все в порядке? Много народа?

Эстер. Полно, как обычно… Но я убираю места с авансцены! Все! Я не могу больше работать, когда с обеих сторон толпятся зрители, как в тире.

Флоран. Браво! Давно пора!

Эстер. А у тебя… триумф?

Флоран. Полный! Нашлись даже зрители, которые требовали автора…

Эстер. Люлю мне рассказывала, но так как при этом она пыталась передать содержание «Британика»…

Флоран. Да, они кричали: «Автора!» Я не имею права жаловаться. Это наши зрители с галерки. Публика гиньоля – настоящая публика!

Эстер. Ты щелкнул пальцами после «Нерон, остановитесь…»?

Флоран. Нет. И я не перевернул корону. Я подготовил целую кучу занятных приспособлений, но все эти детали, все придумки, которыми сначала так гордишься, оказываются совершенно ненужными.

Эстер. А как прошло ваше совещание?

Флоран. Ерунда. Мелочи. О паях. О старейшинах обоего пола. Об актерских уборных. Мадам Саксис требует, чтобы для нее восстановили уборную Рашель. Она кричала: «Я старейшина!» Поехали домой!

Эстер. Я собираюсь спросить, я все думаю, чем тебя так привлекла роль Нерона…

Флоран. Нерон… Это Нерон!..

Эстер. Но это так далеко от тебя.

Флоран. Ты смотришь на мои волосы! Парик был ужасен. Поэтому я слегка завился и играл в своих волосах, обсыпанных золотой пудрой. Теперь мне не терпится вымыться.

Эстер. Я не смотрю на твои волосы. Я смотрю на твои глаза. Нерон требует от исполнителя такой хитрости, такой медоточивой… жестокости…

Флоран. Это же твой собственный метод.

Эстер. Каждый человек носит в себе чудовищные семена, дурные наклонности. Я подражаю тебе. Я считаю, что театр – это дезинтоксикация. А в жизни… ты никогда, никогда не выпускаешь своих демонов на свободу? Ты никогда не пытался обманывать… лгать… Хотя бы для того, чтобы уладить что-то, чтобы упростить, чтобы не делать больно…

Флоран. Что за мысли!

Эстер. Это твоя роль Нерона тревожит меня и наводит на такие мысли. Приходилось ли тебе лгать мне, Флоран?

Флоран. Это зависит от того, что ты считаешь ложью.

Эстер. Прости, но для меня не существует различных видов лжи. Люди лгут или не лгут. Ты мне лгал, Флоран?

Флоран. Послушай, Эстер, я настолько ненавижу ложь, что даже колеблюсь тебе ответить… Ведь нет человека, который время от времени немножечко не лгал.

Эстер. Нет, существует… я…

Флоран. Ты… Ты… Ты единственная, ты такая…

Эстер. Идиотка!

Флоран. О!

Эстер. Да-да. Значит, тебе приходилось мне лгать, Флоран.

Флоран. Это допрос? Чего ты хочешь добиться?

Эстер. Немножко терпения… И эта ложь в твоих глазах была невинной? Так сказать, ложь из вежливости…

Флоран. Но если искать блох, а с тобой это необходимо – ты ведь ничего не прощаешь человеку, – я признаюсь не во лжи, но только в нескольких микроскопических неточностях.

Эстер. Посмотри мне в глаза…

Флоран. Ты меня допрашиваешь?

Эстер. Посмотри мне в глаза…

Флоран. У тебя красивые глаза, Эстер!

Эстер. А теперь объясни мне… (Отодвинет ширму и указывает на перепуганную Лиан, прижавшуюся к вешалке с костюмами.)

Флоран (пораженный). Маленькая Лиан! Что вы здесь делаете?

Лиан (напряженно). Простите меня, Флоран, но я все рассказала.

Флоран. Вы рассказали?

Эстер. Не будь смешным, Флоран. Признайся.

Флоран. Признаться? В чем?

Лиан. Я смотрела спектакль. Я была так взволнована. Потеряла контроль… Прибежала сюда, в уборную, и все сказала.

Флоран. Простите меня, крошка, но прежде всего я должен понять, о чем вы говорите. Что вы сказали? Что все? Эстер?

Эстер. А я считала тебя более смелым…

Флоран. В конце концов, объясните, в чем дело. Мы что, разыгрываем шараду?

Эстер. Выберемся, наконец, из этой трясины. Флоран, эта девочка – твоя любовница.

Флоран. Лиан?

Эстер. Да, Лиан. И она была более мужественной, чем ты. Она не щадила меня. Я не заслуживаю, чтобы меня щадили, Флоран, меня любят или убивают!

Флоран. Я схожу с ума. Это какой-то кошмар. Дорогая Лиан, скажите моей жене, что она заблуждается, что она бредит…

Эстер. Зачем ты отрицаешь, старина?

Флоран. Я отрицаю, потому что все это ложь! Потому что я почти не знаю эту девочку! Потому что я всего раза три говорил с ней в театре.

Эстер. Как ты смеешь так…

Флоран. Если только… Нет, это невозможно! Я никогда не поверю, что актриса нашего театра способна на шантаж.

Эстер. Значит?

Флоран. Значит, ничего не случилось. Я отказываюсь это обсуждать. Мы проснемся с тобой в Шату. Это кошмар!

Эстер (к Лиан). Не напомните ли вы этому человеку о вашем совместном пребывании в Оранже?

Флоран. Оранж? Но этой девочки там не было.

Эстер. Ты лжешь!

Флоран. Эстер, я клянусь тебе, что она там не была. Я клянусь тебе, что я ничего не понимаю. Я клянусь тебе, что я ее почти не знаю, клянусь, что у меня нет никакой любовницы, что я обожаю тебя, что, кроме тебя, я никого не люблю.

Эстер. Говорите, Лиан!

Лиан (в растерянности). О мадам! Мадам, он говорит правду. Я сама не знала, что я делаю. Я готова провалиться сквозь землю от стыда. Я никогда не была его любовницей. Я никогда не была в Оранже. Я солгала.

Эстер. Вот так так. А где же ваше стремление к чистоте, искренности… Стоит появиться мужчине – и порыв угасает. Вы уже боитесь быть честной… Какая низость!

Флоран. Послушай…

Эстер. Все было так просто. Тебе стоило только сказать: «Эстер, прости меня», – и я бы тебя простила. Я люблю быть слабой в любви, но такой род слабости, как ваш, мне отвратителен!

Лиан. Поверьте ему, мадам, поверьте… Я должна сказать… Я должна вам объяснить…

Эстер. Бесполезно…

Флоран. Дай ей сказать.

Эстер. Наконец ты выдал себя!

Флоран. Дорогая моя дурочка! Я прошу дать ей сказать потому, что во всем этом есть какая-то тайна и надо ее разгадать. Надо, чтобы этот нарыв прорвался. (Обращается к Лиан как к больной.) Лиан, девочка моя, почему вы пришли сюда и придумали такую абсурдную ложь?

Лиан. Да, это чудовищная ложь. Я могла ее убить. Это моя вина. Взгляните на меня, мадам. Поверьте мне. Я клянусь вам, что я раскаиваюсь, что я никогда больше не буду лгать, что я скажу вам всю правду!

Эстер. Вы не были любовницей Флорана?

Лиан. Нет! Никогда! Клянусь вам!

Эстер. Я вам не верю.

Флоран. Эстер… Эстер… Если я сам… если я поклянусь нашим Жанно… ты мне поверишь?

Эстер. Ты способен на все!

Флоран. Эстер, клянусь тебе Жанно и нашей любовью, что это ложь…

Лиан. Да, ложь. Грязная ложь. Послушайте, мадам, я умирала от желания познакомиться с вами, войти в вашу жизнь, играть в ней какую-то роль. Я выдумала всю эту историю. После спектакля из-за вашей игры я была сама не своя. Мне было необходимо освободиться, высказаться, действовать. У меня такая серенькая жизнь: приятели, коктейли. Я не знала, что бывает такая жизнь, как ваша, что бывают люди, которых можно так потрясти, которых можно смертельно ранить. У меня самой все проходит бесследно, как вода. Я все придумала из разных пьес. Простите меня. Попытайтесь понять. Вы ведь так добры и так талантливы. В театре я почти ничего не играю, а если играю, то только на выходах. Я хотела сыграть большую роль, я хотела подражать вам, я тоже хотела потрясти вас.

Флоран. Поздравляю вас. Отличная работа!

Эстер. Нет, это невозможно… Это такое чудо.

Флоран. Нет даже намека на чудо. Есть только девчонка, которая чуть не убила тебя и которая заслужила пощечину.

Эстер. Если это правда… если все было только ложью… я буду так счастлива, что не могу сердиться на нее. Я буду думать только о том, что это могло случиться и что этого нет на самом деле.

Лиан. Ненавидьте меня и любите вашего мужа. Я недостойна вашего прощения.

Флоран. Немыслимо!

Эстер. Поклянись мне еще раз, что эта девочка солгала. Поклянись Жанно и его женой. Поклянись.

Флоран. Клянусь Жанно и его женой.

Лиан. Теперь вы верите ему?

Эстер. Да, я ему верю… Я ему верю, но я больше не чувствую себя счастливой. Знаете, я уже не так молода. Удар был слишком сильным.

Флоран. Лиан, вам здесь больше нечего делать. Вы можете гордиться собой. Идите! Оставьте нас одних. Я поговорю с вами завтра в театре.

Лиан. Хорошо, мэтр.

Флоран. И не называйте меня мэтром или патроном. Я ненавижу подобный стиль.

Лиан. Вы меня простили, мадам?

Эстер. Вы погрузили меня в адскую бездну, а потом вывели из этого ада. Я даже не знаю, сержусь ли я на вас. Мне самой неясно. Но вы добились своего. Я никогда не забуду ваше лицо.

Лиан. Я сама не знаю, чего я добивалась, чего хотела. Я думала, что вы будете молчать, пораженная моим великодушием, когда я откажусь от вашего мужа, что вы будете благодарны ему за то, что после разрыва со мной он не покажет вам своего отчаяния… что моя тень будет всегда стоять между вами… что я сыграю роль.

Флоран. К этому мы еще вернемся.

Эстер. Театр в жизни! Теперь вы понимаете, почему я всегда его боялась…

Лиан. Ах, мадам, вы-то можете позволить себе роскошь быть всегда искренней… Разрешите мне поцеловать вашу руку.

Флоран. Уходите… Разбудите швейцара. Он, наверное, спит стоя. (Открывает дверь.) Исчезайте.

Лиан проскальзывает в нее.

И пусть эта скверная мелодрама послужит вам уроком. (Закрывает за ней дверь.)

Сцена VII

Флоран, Эстер.

Флоран. Меня мало чем можно удивить. Но это?!

Эстер. Прости меня за то, что я была так доверчива…

Флоран. А как ты могла не поверить?

Эстер. Поразительная вещь – инстинкт! Вместо того чтобы упасть замертво, я слушала, отвечала, спорила, доказывала… Что-то во мне предчувствовало, что несчастья не произошло. Теперь, когда я вспоминаю… Да, она была странной… Я думаю, что она ненормальная.

Флоран. Наше поколение бредило Толстым, Достоевским… Их поколение живет Фрейдом, детективами, кино… Вот тебе доказательство… Но как ты могла решить, даже если ты поверила, что все это правда, что подобная жестокая девица пойдет признаваться своей сопернице? Скажи мне, как ты могла?

Эстер. Поверь мне, Флоран, все это было достаточно правдоподобным. Она смотрит спектакль. Она никогда раньше не видела меня на сцене. Я ее взволновала. Ей стало стыдно. Она бросается ко мне.

Флоран (обнимая Эстер). Актерка!

Эстер. Я?!

Флоран. Да. Актеры! И ты, и я, и она, именно поэтому мы смогли допустить подобную невероятную сцену и даже найти оправдание этой девчонке.

Эстер. Я должна признаться, что она меня здорово разыграла…

Флоран. Но на сцене она тебя не переиграла бы…

Эстер. Она еще совсем девчонка. У нее должны быть способности. Ей надо работать.

Флоран. Ну, наконец ты снова в форме!

Эстер. Да, Флоран… (Пауза.) Послушай, Флоран… Не сердись… Я хочу задать тебе один вопрос…

Флоран. Задавай.

Эстер. Ты мне изменял, Флоран, после нашей свадьбы?

Флоран. Что значит – изменял? Изменял?

Эстер. Молчи. Ничего больше не говори. Я узнала то, что хотела узнать.

Флоран. Что же ты узнала?

Эстер. Ничего. Я жила в полумраке… Эта девочка сменила освещение… При этом новом свете все вокруг кажется мне другим, чем раньше.

Флоран. Ангел мой, ты ужасна! Для мужчины это совсем другое, чем для женщины. Я хотел, чтобы ты поняла…

Эстер. Я поняла. В этом вся суть. Я жила, не задумываясь, не задавая себе никаких вопросов, не спрашивая тебя ни о чем. Я жила по инерции. Я думала, что жизнь похожа на цветные открытки. Сегодня я поняла, что ошибалась. Я ничего не понимала. Теперь я поняла.

Флоран. Эта молодая особа хорошо поработала!

Эстер. Она оказала мне большую услугу. Ты увидишь ее завтра в театре, Флоран?

Флоран. Надеюсь, ты не станешь ревновать?

Эстер. Нет. Глупости… Но я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Я только что приняла решение.

Флоран. Какое?

Эстер. Я искала ученицу. Ученицу, с которой я могу работать. Я поселю ее в Шату. Я многому смогу научиться у Лиан.

Флоран (вздрагивая). Ты хочешь поселить Лиан в Шату?

Эстер. С этой же недели.

Флоран. Эстер! Это глупость! Играть с огнем…

Эстер. Играть с огнем? Но, Флоран, если ты считаешь, что присутствие в нашем доме молоденькой актрисы, романтичной и честолюбивой, может стать опасным, значит, наше счастье не было настоящим счастьем, а от фальшивого счастья я отказываюсь. Я знаю, что мне делать… Она добилась своего. Сообщи ей, что я ее удочеряю!

Флоран. Эстер! Эстер! Ты спешишь… Тебя заносит… заносит…

Эстер. Я тебе уже говорила, что я несовременная женщина. Я многому должна научиться. Я научусь.

Флоран. Мы еще вернемся к этому вопросу. Наверное, поздно. Швейцар думает, что нас убили. Твой плащ…

Эстер. Ты прав, я все говорю, говорю, а тебе нужно спать.

Флоран. Почему мне? А ты?.. Ты не собираешься спать?

Эстер. О! Я…

Флоран (с нежностью). Эстер… (Хочет обнять ее.)

Эстер (отстраняясь). Не толкни меня, дорогой. Осторожней, у меня нож в сердце.

Флоран. Надеюсь, что его там больше нет.

Эстер. Нет, Флоран, есть…

Флоран. Ну что ж, я выну этот нож. (Гасит свет и открывает дверь.)

Он и Эстер освещены тусклым светом, падающим из коридора.

Эстер. Нет, не вынимай его. Если его вынуть, я умру. А я хочу жить…

Они выходят и закрывают за собой дверь. Ночь.

Акт II

Красная гостиная на вилле Эстер и Флорана в Шату. Актерская роскошь. Декорация – треугольником, вершина которого является центром сцены: все оттенки красного гармонично сливаются друг с другом, но иногда резко диссонируют. Направо, в глубине – оранжерея и стеклянная дверь в сад. Налево, в глубине, над диваном – треугольный навес – площадка с балюстрадой, на площадку ведет маленькая лестница, на нее выходит дверь.

На первом плане, налево, – большой радиоприемник. В оранжерее – портрет Эстер, она изображена во весь рост, в амазонке. Много зеленых растений, цветов. Направо, на первом плане – стол. Когда открывается занавес, Шарлотта де Ковиль за столом раскладывает пасьянс. Перед ней Люлю. Она собирается подняться по лестнице. Солнечный полдень.

Сцена I

Шарлотта и Люлю.

Шарлотта. Я хотела бы знать, что в действительности здесь произошло.

Люлю. Ничего, мадам. Мадам закричала. Она звала мсье. Мсье спустился. Я проснулась. Мадам выставила меня за дверь. Потом мсье вышел от мадам…

Шарлотта. Он снова поднялся к мадемуазель?

Люлю. Да, мадам.

Шарлотта. Вы вернулись к мадам. В каком она была состоянии?

Люлю. Мадам показалось, что она заболела. Это был спазм. Мадам мне сказала, чтобы я шла спать. Она заткнула уши своими шариками, и я ушла.

Шарлотта. Как – шариками?

Люлю. Затычками для ушей.

Шарлотта. Затычками? (Себе.) Спокойно, спокойно.

Люлю (усаживаясь на диван). Я не устала, мадам, спасибо.

Шарлотта. Хорошо. Хорошо. Значит, это был спазм.

Люлю встает.

Мадам не слишком страдала?

Люлю. Я не знаю, мадам. Я ушла от мадам.

Шарлотта. Ясно… словом… Вы не хотите отвечать.

Люлю. Не хочу отвечать?

Шарлотта. Вы представляетесь идиоткой, чтобы не отвечать.

Люлю. Мадам называет меня идиоткой!

Шарлотта. Наоборот, Люлю. Совсем наоборот. Вы разыгрываете комедию, чтобы не сказать больше того, что вы хотите. Вы прошли хорошую школу.

Люлю. О, мадам ошибается. Я никогда не училась в школе… Мы были слишком бедны.

Шарлотта. Продолжайте. Продолжайте…

Люлю. Мадам хочет, чтобы я рассказывала дальше?

Шарлотта. Послушайте, Люлю. Милейшая Люлю. Я вовсе не так глупа, как выгляжу…

Люлю. На самом деле?

Шарлотта. Вот именно. Представьте себе… Я хочу задать вам один маленький вопрос.

Люлю. Мадам меня извинит… Мне надо выгладить платье для мадемуазель.

Шарлотта. Минутку… Вы гладите платья мадемуазель?

Люлю. Да, мадам.

Шарлотта. И вы любите гладить платья мадемуазель?

Люлю. Так.

Шарлотта. Так… А вы любите мадемуазель? А она с вами мила, мадемуазель?

Люлю. Так.

Шарлотта. А сегодня ночью мадам не говорила с вами о мадемуазель? Мсье не говорил о мадам с мадемуазель? Вы ничего не слышали от самой мадемуазель?

Эстер выходит из сада на последнюю реплику. Люлю, увидев ее, убегает вверх по лестнице.

Сцена II

Шарлотта и Эстер.

Эстер. Итак, Шарлотта, вы расспрашиваете слуг?

Шарлотта. Я спросила Люлю о вашем здоровье. После ночного приступа я имею основания беспокоиться о вас.

Эстер. Не было никакого приступа. У меня был спазм.

Шарлотта. Люлю рассказывала мне о ваших берушах, которые она называла шариками.

Эстер. Ах да, я заткнула уши, чтобы…

Шарлотта. Чтобы их не слышать?..

Эстер. Знаете, Шарлотта, я не хочу, чтобы меня обсуждали. Положение и так слишком сложное…

Шарлотта. Вы это сами признаете, Эстер. Но сколько бы я ни ломала себе голову, я никогда не пойму, зачем вам понадобилось впустить этого дьявола в свой дом.

Эстер. Дорогая Шарлотта, в один прекрасный день Господь Бог избавился от всех своих недостатков, создав из них дьявола и отправив его в ад. Это было очень удобно. А то, что произошло со мной, гораздо труднее распутать. Богу было легче. Уверяю вас!

Шарлотта. Недоставало только, чтобы вы начали богохульствовать и растаптывать религию!

Эстер. Оставьте меня в покое с вашей религией. Сначала вы пускаетесь во все тяжкие…

Шарлотта. Я?!

Эстер…А потом бежите в церковь замаливать грехи. У меня собственный взгляд на религию, и я не желаю, чтобы меня за это осуждали. Естественно, что со мной происходят исключительные вещи, потому что я сама исключительный человек.

Шарлотта делает жест.

О! Не подумайте только, что я хвастаюсь. Я хотела сказать, что, к сожалению, я не такая, как другие, и поэтому, к сожалению, я не могу придерживаться общих правил. Я должна создавать собственные, а это не так легко, клянусь вам.

Шарлотта. Мы попали бы в хорошенькое положение, если бы все выражали свои мысли, как вы.

Эстер. Но я не как все, Шарлотта, я об этом очень сожалею. То, что другие называют чистотой, для меня грязь… А я хочу быть чистой, поймите это! Я была глупа, как овца, и счастлива идиотским счастьем. Я не хочу оставаться дурой. Я хочу думать, смотреть, судить, решать, да-да, решать, а главное, я не хочу полагаться на дурные привычки, насчитывающие несколько столетий, и я не буду повторять старые глупости под предлогом, что такова жизнь и все так поступают. Как вы считаете, что я должна делать? Я обожаю Флорана, и я обожаю эту малютку… Я ее обожаю!

Шарлотта. Вы никогда не заставите меня в это поверить.

Эстер. Верьте или не верьте, это факт. Она обожает моего мужа, мой муж обожает ее, а я его. Я ничего не могу с этим поделать.

Шарлотта. Как вы бесстыдны, Эстер!

Эстер. Я вас шокирую, потому что я хожу по этому дому с обнаженной душой, а этого не полагается делать. Но я буду продолжать, предупреждаю вас.

Шарлотта. Но раньше, раньше же вы ее не знали. Вы ее не обожали. Почему вы затащили ее к себе в дом и бросили в объятия Флорана? Вот чего я не могу понять…

Эстер. Это было неизбежно… Неотвратимо… Есть силы, которые толкают нас к катастрофе, притягивают нас к ней.

Шарлотта. Ах! Значит, вы признаете, что это катастрофа?

Эстер. Да, катастрофа! Но я сделаю вес возможное, чтобы эта катастрофа перестала ею быть. Чтобы можно было в ней жить, сделать ее обитаемой, приручить ее…

Шарлотта. Одомашненная катастрофа?..

Эстер. Почему бы нет? Я не могу заставить себя ненавидеть Флорана или возненавидеть эту девочку… Я бы стала лгать. Я люблю их обоих. Я люблю любить, Шарлотта. У меня, как у Верлена, неистовство любви. А вы ненавидите любовь. Все ненавидят любовь, пытаются ее разрушить, помешать ей жить. Все объединяются против любви, ожесточаются против нее.

Шарлотта. Ни один человек вас не поймет, никто вам не поверит.

Эстер. Зрители существуют для меня только в театре. Мы сейчас не на сцене.

Шарлотта. Эстер! Эстер! Вы спорите сами с собой. Вы пытаетесь превратить в мужество слабость, недостойную вас.

Эстер. А вы считаете, что мне не нужно мужество?

Шарлотта. Вы все время себе противоречите. Если вам необходимо мужество, значит, вы боретесь, вы страдаете…

Эстер. Конечно, я борюсь, конечно, я страдаю. Иначе все было бы слишком просто. Сегодня ночью у меня не было спазма. Я закричала от другой боли. Я позвала Флорана. Флоран пришел. Он меня утешил. Он хотел остаться со мной. Я сама заставила его уйти наверх, к Лиан.

Шарлотта. В вас не осталось даже намека на нравственность, Эстер!

Эстер. Сохрани меня боже! Если бы я оставила у себя Флорана, я бы думала, что он остался со мной против своей воли, и Лиан на меня бы обиделась.

Шарлотта. Это предел! Дальше идти некуда!

Эстер. Огромная любовь, любовь такая, как любовь Флорана и моя, похожа на возвышенную дружбу. Дружба требует жертв.

Шарлотта. А Флоран их тоже приносит?

Эстер. Он слабее меня, Шарлотта. Это я должна помогать ему, прощать его капризы. Когда я представляю себе некоторые вещи, я начинаю сходить с ума, начинаю возмущаться. Это признаки влюбленности, а не настоящей любви, такой, как наша. Но я добьюсь, я сумею победить… убить в себе, выкорчевать эту позорную, эту смехотворную ревность. Сегодня ночью я чуть не умерла от стыда за свой крик. Я старая, но не хочу становиться ничтожеством.

Шарлотта. Но бедняжка моя Эстер, все это было бы невероятно возвышенно, если бы Лиан вас любила…

Эстер. А разве она меня не любит?

Шарлотта. Она вас терпеть не может…

Эстер. Вы всегда видите в людях только плохое, Шарлотта.

Шарлотта. Я абсолютно нормальна. Где они?

Эстер. В беседке. Репетируют. Пять минут назад я им помогала. Лиан целовала мне руки, благодарила меня.

Шарлотта. Вы ей были нужны. Это не одно и то же.

Эстер. Но если считать, что я ей нужна, что я ей еще буду нужна. Она…

Шарлотта. Она получила все, что ей было нужно. В пять часов она играет «Октябрьскую ночь» вместе с Флораном. Концерт будет передаваться по радио. Она решила, что получила все, достигла всего, что вы ей больше не нужны. Она не замедлит скинуть маску!

Эстер. Какую маску? Она меня любит.

Шарлотта. Это невозможно!

Эстер. Дорогая Шарлотта, молодая девушка, которая во время учения в консерватории работала над целой кучей ролей, имеет гораздо более широкий взгляд на вещи, наделена большим пониманием, чем любая другая девушка ее возраста. Эта другая возненавидела бы меня. Лиан нет!

Шарлотта. Слепая! Вы слепая! В один прекрасный день вы прозреете! Вы увидите!

Эстер. Вот уже тридцать пять лет, как я слышу по любому поводу: «Вот увидите… вот увидите…» А я так ничего и не увидела…

Шарлотта. Именно это я и говорю. Тем не менее вы увидели, как муж вас обманывает, моя дорогая.

Эстер. Флора и меня не обманывает. Все произошло постепенно. Я любила Лиан. Она любила его. Он любит ее. Никто из нас ничего не скрывает.

Шарлотта. А вы понимаете, вы отдаете себе отчет в том, что могут подумать люди, не знающие чистоту вашей жизни?

Эстер. А я повторяю, что для меня ничего не существует, кроме счастья Флорана, в каком бы виде оно ни проявлялось.

Появляется Флоран, идущий из сада.

Сцена III

Те же, Флоран.

Флоран. Эстер, тебя зовут, а меня выгнали. Я плохо показывал. Желают только Примадонну, как говорит Лиан. Пойди туда.

Эстер (смеясь). Иду.

Флоран. Пусть Лиан поторопится. У нас осталось всего полчаса до выхода на сцену. Она еще не одета.

Эстер уходит в сад.

Сцена IV

Флоран, Шарлотта.

Шарлотта. Флоран, я хочу воспользоваться минутой, когда мы одни. Эстер рассказала мне о той сцене, которая произошла сегодня ночью…

Флоран. А!

Шарлотта. Это чудовищно!

Флоран. Да, чудовищно. Я чувствую себя убийцей. Я не знаю, что делать.

Шарлотта (заранее смакуя подробности). Расскажите мне, как это было. Я сравню, совпадают ли обе версии.

Флоран. Эстер никогда не лжет: ее версия точна. Она закричала… Позвала. Она страдала. Я хотел остаться, провести ночь около нее. Но это оказалось невозможным. Эстер уверяла, что хочет спать, и потребовала, чтобы я вернулся к Лиан.

Шарлотта. И вы послушались?

Флоран. Иначе Лиан подняла бы чудовищный скандал.

Шарлотта. Лиан любит Эстер?..

Флоран. Достоинства Лиан одновременно являются и ее недостатками… Она прямая, резкая, вспыльчивая…

Шарлотта. Очень эгоистичная…

Флоран. Нет, Шарлотта. Она слишком молодая. Она во многом не отдает себе отчета. И Эстер делает невозможное, чтобы Лиан оставалась в неведении. Зачем Эстер толкнула меня в ее объятия? Зачем?

Шарлотта. Она хотела убедиться, что вы в них не упадете!

Флоран. Итак, что произошло. Девочка-фантазерка является в уборную Эстер и сочиняет лживую сказку. Вместо того чтобы избавиться от нее, как это диктует элементарная осторожность, Эстер попадает в эту ловушку и поселяет Лиан в Шату. Я не какой-нибудь святой праведник, Шарлотта… А потом Эстер вела себя так, как будто она одобряет меня и толкает нас друг к другу.

Шарлотта. Помрачение мозгов… от несчастья… Ничего более, мой друг.

Флоран. Вы думаете, она очень несчастна?

Шарлотта. Я думаю, она просто бравирует. Она предпочитает любой вариант, но только не разрыв с вами.

Флоран. По-вашему, она только делает вид, что любит Лиан?

Шарлотта. Нет. Как ни странно, но она действительно обожает эту малютку.

Флоран. Вот чертовщина! Мы никогда не выберемся из этого…

Шарлотта. А как можно из этого выбраться, когда имеешь дело с вами, Флоран? Вы – сама таинственность, вы любите таинственность. Таинственность – ваш метод обольщения. Кто-нибудь знает, о чем вы действительно думаете? Вы пользуетесь молчанием, как другие – словом. Вы молчите, молчите, молчите, как другие люди говорят. Любите ли вы эту малютку, потому что она вас возбуждает, потому что она вам льстит? Любите ли вы ее настолько, чтобы отравить, убить Эстер, сжечь ее на медленном огне? Выкладывайте, что у вас на душе, мой дорогой! Выложите все! Что бы обо мне ни говорили, я хотела бы понять ваше поведение. Вы скажете, что я сую нос в то, что меня не касается. Мне наплевать… У меня мания все понимать. Эта мания, конечно, из другой эпохи! Но позвольте вам откровенно сказать, Флоран, что, если вы и выглядите молодо, удивительно молодо, вы тем не менее относитесь больше к моему поколению, чем к поколению Лиан.

Флоран. Конечно, конечно, Шарлотта. Вы правы. Может быть, моя слабость и была возмутительна. Но слабость Эстер превзошла все!

Шарлотта. Эстер слабая?! Ах, Флоран! Позвольте, позвольте… я вас прерву… Если вы большой артист, обольщенный, очарованный, окрученный этой девчонкой, вы все же не должны забывать, что Эстер великая актриса и что она способна одержать победу даже в роли жертвы…

Флоран. Как бы вы поступили на моем месте?

Шарлотта. На вашем месте? Возможно, на вашем месте я поступила бы так же, как вы, но я знала бы, что поступаю дурно. Вот в чем разница.

Флоран. А… вы считаете, что я не знаю, что поступаю дурно?

Шарлотта. В основном вы страдаете оттого, что находитесь в глупом и смешном положении.

Флоран. Но…

Шарлотта. Мужчина между двух женщин всегда смешон! Согласились бы вы играть подобную роль, роль такого плана на сцене?

Флоран. Постарайтесь посмотреть на это со стороны, не думая о себе и обо мне, и дайте мне совет.

Шарлотта. Мой совет очень прост. На свете существует только одна Эстер. Чувственность – это уже другая история… Если бы я была вами, я схватила бы эту Лиан за загривок и выкинула ее в окно!

Флоран. Я не могу, Шарлотта!

Шарлотта. Ага, попались! Но это ненадолго. Уезжайте с ней, Флоран… бегите – вы скоро вернетесь.

Флоран. Это все театр! Во всем виноват театр… Он уродует нас, искажает, обманывает нас всех. Все и всех!

Шарлотта. Хотите, я вам погадаю? Предскажу будущее?

Флоран. Будущее?

Шарлотта. Будущее… в ваших руках…

Сцена V

Те же, Эстер и Лиан.

Лиан. Достаточно трех минут с Эстер, и все встает на свое место.

Эстер. Это было нетрудно…

Лиан. Для вас.

Флоран. Поторопись, малышка. Мы выходим на сцену в пять часов.

Лиан. Я тороплюсь. Помогите мне, Шарлотта.

Лиан и Шарлотта уходят наверх и исчезают за дверью на площадке.

Эстер (кричит). Он пока повторит финал!

Сцена VI

Эстер, Флоран.

Флоран. Я поднимусь, чтобы причесаться.

Эстер. Останься, Флоран. Мне нужно поговорить с тобой.

Флоран. У нас так мало времени.

Эстер. То, что я хочу сказать тебе, будет очень коротким. Послушай, Флоран, сегодня ночью я была ниже всякой критики… Я хочу, чтобы ты меня простил…

Флоран. Эстер! Это ты должна простить меня…

Эстер. Нет, Флоран. Мне было бы трудно простить тебя, если бы в тот вечер в моей уборной исповедь Лиан оказалась бы правдой. Теперь все иначе. Это я поселила Лиан у нас в доме, между нами обоими. Я полюбила ее, как родную дочь… Я, если можно так сказать, научила тебя любить ее. Ты помнишь, как она пугала тебя, действовала тебе на нервы?

Флоран. Послушай, Эстер…

Эстер. Нет, послушай ты. Я знала, что эта девочка тебя любит. Это моя вина! Не твоя. Ты мужчина, мужчина определенного возраста. Я уже немолода… Это было неизбежно!

Флоран. Ты заставляешь меня стыдиться самого себя. Я умоляю тебя, Эстер!

Эстер. Мы должны высказать все до конца, Флоран. Несчастье происходит от нашего молчания. В театре, в пьесах, которые я играю, я двадцать раз говорила себе: «Как это глупо! Если бы они все сказали друг другу, то…»

Флоран. То не было бы пьесы…

Эстер. Но мы не играем пьесу, мой дорогой. Надо говорить друг с другом, чтобы избежать недоразумений. Ты должен знать, что я люблю Лиан, что ее присутствие, ее молодость не оскорбляют меня, даже наоборот, и что очень скоро я перестану быть вам в тягость. Пойми, я перестану быть женщиной, которая страдает, которая пересиливает себя. Я не страдаю больше, Флоран. Я признаюсь: я страдала, я мучилась, а потом стала размышлять. Когда не размышляешь, счастье становится глупым. Наше счастье должно быть выше некоторых вещей… К этому пониманию постепенно приходишь… Попытайся, я прошу тебя, не избегать меня, не упрекать себя, не бояться, что я буду упрекать тебя. Я буду улыбаться, и моя улыбка будет естественной. Моя мечта… остаться около вас, не надоедая вам и не делая при этом вида жертвы… Если только Лиан это поймет, это почувствует, особенно…

Флоран. Эстер… Эстер…

Пауза.

Эстер. Не будем жалеть друг друга. Я не жалости твоей ищу. Нет, то, чего я хочу, к чему стремлюсь, – это жить жизнью, которую осуждает свет, потому что он ненавидит любовь, и жить этой жизнью во всей ее простоте, во всей ее естественности. Я не требую яркого, возвышенного счастья… Это будет тихое счастье… Счастье…

Флоран. Я восхищаюсь тобой, Эстер! Но это счастье не может быть счастьем. Ни для тебя, ни для меня, ни для Лиан.

Эстер (тихо). Она меня не любит?

Флоран. Что ты выдумываешь?

Эстер. Скажи мне правду, Флоран, эта девочка меня ненавидит?

Флоран. Ты сошла с ума!

Эстер. Мадам де Ковиль в этом уверена!

Флоран. Мадам де Ковиль – язва!

Эстер. Потому что, если это так, это… это… будет… будет…

Флоран (тряся ее за плечи). Очнись! Послушай, Эстер, ангел мой. Как ты могла подумать, что я смогу любить женщину, которая не любит тебя?..

Эту последнюю фразу слышит Лиан, которая появляется на площадке лестницы в белом одеянии Музы.

Сцена VII

Эстер, Флоран, Лиан.

Лиан. Ну что ж! Пора, наконец, свести счеты и прояснить положение.

Флоран. Лиан!

Лиан говорит, спускаясь по ступенькам лестницы.

Лиан. Замолчи, Флоран. Я слышала, что ты сказал. У нас осталось несколько минут, но нам их хватит. Вы правы, Эстер, я ненавижу вас!

Эстер. Моя дорогая Лиан! Моя маленькая девочка!

Лиан. Я не ваша, Эстер, и не ваша маленькая девочка. И так как Флоран слишком труслив, чтобы высказать вам всю правду, я беру это на себя! Выслушайте меня внимательно, Эстер. Я не отношусь к эпохе супружества втроем. Мое поколение более определенно, более решительно, более спортивно, чем ваше. Если женщину обманывают, значит, ее больше не любят, и, если женщина обманывает, ее тоже перестают любить. Ее ненавидят. Вы актриса, Эстер, и вы обманули меня.

Эстер. Я?!

Лиан. Да, вы! Вы меня ненавидите и играете комедию любви ко мне! Вы рассчитываете потрясти, растрогать Флорана своим великодушием, возвышенностью, величием! Хватит с меня вашей беззаветной преданности! Я не собираюсь подражать вам. Вот уже четыре месяца, как я терплю ваши попытки унизить меня и возвыситься надо мной.

Эстер. Лиан, Лиан… Всего минуту назад ты целовала мне руки, ты благодарила меня со слезами на глазах.

Лиан. А вы нарочно доказываете свое превосходство и в работе. и во всем остальном.

Флоран. Лиан, ты слишком несправедлива. Эстер само великодушие, сама искренность. Она не способна ни на малейший расчет. В гневе ты ищешь предлога для несправедливых упреков. Я не допущу! Это недостойно тебя!

Лиан. Я не ищу предлогов. Я нахожу их на каждом шагу. Это я простодушна и не способна к расчетам. Вы оба просто поразительны!

Эстер. Лиан права, Флоран. Ты сам неправ. Нет ничего страшнее молчания. Лиан выслушает меня и все поймет. Вполне естественно, что мое поведение ее раздражает. Она молода, энергична, полна огня. Она никогда не страдала, а ты хочешь, чтобы она разобралась в этом лабиринте, в котором я сама заблудилась и не могу найти себя.

Флоран. Хорошо, пусть Лиан выслушает меня, выслушает тебя и не оскорбляет тебя больше. Зачем говорить о ненависти? Зачем произносить оскорбительные слова, о которых потом всегда жалеешь и не можешь забыть? Я предпочел бы видеть вас дерущимися, царапающими друг друга, лишь бы не слушать слова, которые навсегда остаются в памяти. Лиан не может ненавидеть тебя, Эстер. Лиан, ты не питаешь ненависти к Эстер, ты лжешь…

Лиан. Нет. Я ненавижу ее! Не надейся, что тебе удастся все сгладить, всех примирить. Какая отвратительная привычка, от нее просто тошнит! И именно в этом я вас и обвиняю.

Флоран. Неужели тебе было необходимо за пять минут до отъезда спуститься вниз в костюме Музы и высказывать Эстер вещи, о которых ты и не думаешь… ты не можешь так думать…

Лиан. Разве я тебе все это уже не говорила?

Флоран. Никогда!

Лиан. Возможно, я была менее откровенной, менее категоричной… Но мне кажется, было нетрудно читать между строк… Вы из породы тех, кто бросается вперед закрывать своим телом жертву и получает пулю в лоб… Когда, наконец, вы кончите воображать, что вы на подмостках?

Флоран. Ты сама все драматизируешь и устраиваешь театр.

Эстер. Оставь ее в покое… Флоран… оставь ее… Лиан!

Лиан. Вы решили окончательно свести меня с ума. Хватит, хватит, хватит… Хватит с меня вашей патоки!

Флоран. Лиан, Лиан… Спроси свое сердце…

Лиан. Не говори со мной о сердце. И ты, и Эстер, вы оба путаете сердце с… давно устаревшей театральной сентиментальностью! Жертвуйте собой. Отдавайте себя! Убивайте себя, но не говорите со мной о сердце. Ах! Нет… Сердце – это совсем другое. У меня жестокое сердце, Флоран, и я горжусь этим. Мягкие сердца мне отвратительны! Ты хочешь, чтобы я любила тебя, мой бедный Флоран, и ты хочешь, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, чтобы я постоянно присутствовала на спектакле, смотря на Флорана, ходящего на цыпочках, и Эстер, находящуюся в ожидании…

Эстер. В ожидании чего?

Лиан. Продолжаете изображать невинность? Вы хотите, чтобы я вам откровенно сказала, на что вы будете похожи в этом доме? Берегитесь! Флоран. Лиан!

Лиан. Вы будете похожи на людей, которые в переполненном ресторане стоя ждут, когда освободится столик. Их присутствие мешает сидящим за столиком спокойно есть!

Флоран. Эстер, не слушай ее… Лиан, это мерзко! Эстер только что меня глубоко растрогала, признавшись мне, что ее мечта – спокойно жить около нас…

Лиан. Потому что она труслива и не смеет прижать тебя к стенке. А ты… ты тоже трус, мой добрячок! Ты все улаживаешь, Флоран… Эстер тоже все приспосабливается… А я никогда в жизни не буду приспосабливаться, что бы ни случилось.

Флоран. Жестокое сердце… Черствое. На сердце тоже бывает мода. Сейчас оно больше не в моде. Твое поколение его «не носит».

Лиан. Сердце действительно нельзя носить. Его нельзя демонстрировать, обнажать. Мое поколение целомудренно. Мы его скрываем.

Флоран. Не существует тысячи видов любви… Любовь – одна. Эстер тебя любит.

Лиан. Цыганский романс! А цыганскую музыку можно переносить только вдвоем, поздно ночью, рука в руке, много выпив… предварительно…

Эстер. Я ничего не понимаю… Я больше не могу.

Флоран (к Лиан). И это ты называешь иметь сердце?

Лиан. Эстер специалистка по слезам…

Эстер. Она меня ненавидит! Флоран… Флоран… Это слишком… слишком… Объясни ей… скажи ей, Флоран…

Флоран. Это бесполезно, Эстер. Она упорствует. Я в отчаянии.

Лиан. Ах, ты в отчаянии! Вот все, что он может сказать! Продолжай в том же духе. (Смотрит на часы.) О, мы опоздаем на концерт. Наш выход через пятнадцать минут.

Флоран. Какой кошмар! Я совершенно забыл о концерте.

Эстер. Иди, Флоран. Нельзя опаздывать на выход… Даже если ты потерял близкого человека, самого близкого человека!

Лиан. У нас впереди еще вечер, ночь и весь завтрашний день для решения всех наших проблем. Скорее, Флоран! (Бежит к выходу в сад и исчезает.)

Сцена VIII

Эстер, Флоран, Шарлотта, которая появляется на площадке лестницы, натягивая перчатки.

Шарлотта. Вы уезжаете? Я еду с вами.

Флоран. Останьтесь, Шарлотта. Вы останетесь с Эстер… Нельзя ни на минуту оставлять ее одну.

Эстер. Не бойся, что я покончу с собой.

Голос Лиан. Флоран! Ты идешь наконец, да или нет?

Флоран. Я возьму твою машину, тогда я возвращусь быстрее.

Эстер. Скажи точнее: «Тогда мы скорее доедем». Нет, Флоран, ее надо заправлять, кончилось горючее, и нужно достать запасное колесо. Вы опоздаете. Возьми лучше свою.

Голос Лиан (кричит). Ну где же ты?

Флоран. Так! (Бросается к выходу.) Я сойду с ума! (Уходит.)

Сцена IX

Эстер, Шарлотта.

Шарлотта. Что случилось? Что с вами?

Эстер. Вы были правы, Шарлотта. Лиан меня ненавидит.

Шарлотта. Это так естественно!

Эстер. Я не умею ненавидеть, Шарлотта. Возможно, это какая-то неполноценность. Я ничего не понимаю в ненависти. Я на нее просто неспособна. Случается, что я кидаюсь к людям, с которыми я в ссоре, с криком: «Как я рада вас видеть!» Я забываю…

Шарлотта. Вы любите любить, а люди любят ненавидеть.

Эстер. Но что я ей сделала, Шарлотта?

Шарлотта. Что вы ей сделали? Вот те на! Вы ей позволили отнять у вас мужа. Вы ее любили. Вы не устраивали драмы. Вы отняли у нее роль.

Эстер. Я вас удивлю, Шарлотта, но человек не меняется. Ненависть этой девочки причиняет мне не меньшую боль, чем неверность Флорана. Флорана я потеряла, не потеряв его, вы меня понимаете…

Шарлотта. Именно это приводит ее в бешенство!

Эстер. В то время как Лиан я потеряла сразу… в одно мгновение… Жизнь – это чудовищный театр…

Шарлотта. А Флоран, он, конечно, молчал?

Эстер. Да, он молчал. В Средние века это называли колдовством. Его околдовали. Он только что мне солгал. Все повторял: «Я в отчаянии!»

Шарлотта. Все мужчины одинаковы. Такое отродье! Хотите знать, как Жюль меня бросил? Он был малообразован. Я же всегда любила древние камни. Мы были на Акрополе. Я как раз объясняла ему, что такое Греция. Смотрю на него и вижу… перекошенное от злости лицо. Он крикнул мне только одно слово, вы догадываетесь какое, и… умчался, как козочка, между колонн. Я больше никогда его не видела.

Эстер. Бедняжка моя…

Шарлотта. Три года спустя я узнала из анонимного письма, что он живет с одной женщиной… Я стояла напротив этого дома, они жили на первом этаже. За занавеской я угадывала их тени. Ко мне подошел полицейский и спросил, что я здесь делаю. Я объяснила ему, что эти тени за занавеской – мой муж и посторонняя женщина. Так вот, дорогая, есть совсем простые люди, которые удивительно благородны. Знаете, что он сделал? Нет? Он отдал мне честь!

Эстер. Неслыханно…

Шарлотта. Да, неслыханно. А вы? Что вы собираетесь делать? Вы не должны оставаться пассивной, моя милая Эстер, это было бы совершенно абсурдно. Надо действовать! Что вы решили?

Эстер. Все уже решено. Я уезжаю.

Шарлотта. Вы уезжаете, а я?

Эстер. Вы?

Шарлотта. Да, я. Если вы уезжаете…

Эстер. О, простите. Я не поняла. Послушайте, Шарлотта, мой отъезд ни в коей мере не обязывает вас уезжать отсюда.

Шарлотта. Дезертирство, как вы знаете, не в моем стиле. Кроме того, моя мать сейчас в Даксе…

Эстер. А гостиницы так дороги…

Шарлотта. Да, гостиницы так дороги. (Опомнившись.) Хотя это не имеет никакого значения. Важно, чтобы кто-то остался здесь, защищать ваши интересы, напоминать о вас, охранять ваше место в доме.

Эстер. Спасибо, Шарлотта.

Шарлотта. Но это так естественно.

Часы бьют пять раз.

Пять часов. Время моего отдыха. Время моей головной боли. Моя головная боль как часы. Вы меня извините?

Эстер. Ну конечно.

Шарлотта. Флоран просил меня не оставлять вас ни на одну минуту. Надеюсь, дорогая Эстер, что вы не сделаете никаких глупостей. Можно на вас рассчитывать? Я могу отдыхать спокойно?

Эстер. Вам нечего бояться.

Шарлотта (поднимаясь по лестнице). Мужчины этого не стоят.

Эстер. Пошлите мне, пожалуйста, Люлю.

Шарлотта. Это вампиры… вампиры. (Уходит.)

Сцена X

Эстер, Люлю.

Эстер ложится ничком на диван, закрывая лицо руками. Она неподвижна. Люлю открывает дверь, опускается на четыре ступеньки.

Люлю. Мадам звала?

Эстер (выпрямляясь). Да, Люлю. Быстро закончи укладывать чемодан, который я начала собирать сегодня ночью. Принеси мне пальто и шляпу. Завтра ты вернешься за остальными вещами.

Люлю. Мадам покидает Шату?

Эстер. Да, я покидаю Шату.

Люлю. А куда мы поедем?

Эстер. Не знаю. В Париж. Наверное, в отель напротив театра. Я буду там менее одинокой.

Люлю. Мадам не уезжает одна. Мы уезжаем вместе, мадам.

Эстер. Да, Люлю. Мне грустно.

Люлю. Мадам не должна уезжать.

Эстер. Но я не из тех женщин, Люлю, которые цепляются из последних сил.

Люлю. Мадам не должна уезжать.

Эстер. Нет, должна, Люлю… закрой чемодан… и возвращайся.

Люлю уходит.

(Шепотом.) Не одна, не одна…

Эстер обходит гостиную, касаясь безделушек и мебели. Затем подходит к радио, включает его. Пока аппарат нагревается, она становится на колени и прижимается лицом к нему. Слышны голоса Флорана и Лиан, исполняющих «Октябрьскую ночь». Эстер рыдает. Первый раз она целиком отдалась своему горю. На лестнице появляется Люлю, нагруженная вещами и чемоданом.

(Выпрямляется и сморкается.) Ты копаешься… копаешься.

Люлю (опускаясь). Так тяжело…

Эстер (надевая пальто, которое подает ей Люлю). Очень тяжело. (Еще раз оглядывает комнату, вещи. Уходит.)

«Октябрьская ночь» продолжает звучать в пустой комнате.

Акт III

Та же декорация, что и во втором акте. Заметны некоторые изменения, внесенные Лиан для «осовременивания» дома. Зима. Идет снег. Комната освещена. Включен электрический радиатор. Портрет Эстер снят.

Сцена I

Лиан, Шарлотта, диктор.

На переднем плане стоит микрофон. Диктор ходит между Лиан, Шарлоттой и микрофоном, выбегает в сад, где, как можно догадаться, находятся его помощники и радиофургон.

Диктор (кричит в кулису). Ну как, вы готовы? Считаю! (Женщинам.) Начинаем. Приношу извинения. С одной стороны, всегда лучше записывать в домашней обстановке… С другой – мы всегда боимся нарушить покой, быть нескромными…

Лиан. Ничего вы не нарушаете. Каждый раз, когда я выезжаю из дома, я веду машину прямо через газон. Вы поставили свой фургон там, где следует?

Диктор. К сожалению, нам не всегда предоставляют газоны. Увы, консьержки запрещают ставить машину во дворах. Приходится записывать на улице, в окружении толпы зевак. О таких условиях, как у вас, можно только мечтать.

Шарлотта. Когда меня записывали, пришлось вести провода на шестой этаж, проходить через комнату моей матери. Это была пытка!

Лиан. Боже мой, я забыла вас представить. Шарлотта де Ковиль… Вы знакомы?..

Диктор. О, мадам, я так счастлив… Нет… я еще не имел чести интервьюировать мадам де Ковиль.

Шарлотта. Ко мне приходила молодая женщина. Если это поручат вам, дорогой мсье, не пугайтесь моего шестого этажа. Я теперь живу на маленькой вилле недалеко отсюда. Вокруг небольшой парк, и в доме только один этаж…

Лиан. Мадам де Ковиль гостила у меня… У нас… Я хочу сказать, у Флорана. Она покинула нас всего несколько дней тому назад. Ее мать была нездорова… Ваша мама чувствует себя уже лучше, Шарлотта?

Шарлотта. Да, уже начала выходить… Возможно, что к концу дня я устрою вам большой сюрприз.

Лиан. Вы нас уже покидаете?

Шарлотта. Я боюсь вам помешать.

Лиан. Я вас не отпущу… Мсье, скажите мадам де Ковиль, что она вам нужна. Воспользуйтесь присутствием мадам и попросите ее сказать несколько слов…

Диктор. Великолепная идея!

Шарлотта. Лиан! Ангел мой! Что вам пришло в голову?! Я же простая деревенская жительница! Я ужасно выгляжу, можно напугаться. На мне старое пальто, старая шляпа, и нос красный!

Лиан. Это же радио, Шарлотта!

Шарлотта. Ах, правда! Какая же я глупышка! У меня маниакальный страх перед фотографией. Я всегда забываю, что по радио публика не может нас видеть.

Диктор. Значит, у вас нет больше уважительных причин для отказа…

Шарлотта. Если я смогу помочь Лиан…

Лиан. Вы тем более можете мне помочь, Шарлотта, что радио желает интервьюировать Флорана и рассчитывает на нечто вроде нашего дуэта. Флорана нет в Шату, и, если я буду говорить одна, получится суховато… Тем более что микрофон внушает мне ужас…

Шарлотта. А я-то как боюсь! Дорогой мсье, я играла сотни ролей в присутствии министров, великих князей, коронованных особ и никогда не боялась. А перед вашей мухоловкой я умираю от страха.

Диктор. Но вы давно должны были привыкнуть.

Шарлотта. Конечно, я привыкла, и тем не менее я никогда не привыкну. Я похожа на Флорана. Я боюсь машин.

Диктор. Мсье Флоран боится машин? Вы нам об этом расскажете? Забавная деталь…

Шарлотта. Представьте себе, однажды вечером… Это было… (Вспоминает.) Это было в тысяча девятьсот…

Лиан (прерывая). Шарлотта! Шарлотта! Мсье не может терять ни минуты, и его ждут товарищи. Вы можете рассказать эту историю в микрофон. Итак? Все готово?

Диктор (кричит в дверь). Все готово?.. Считаю… (Вынимает часы, считает, снова кричит.) Сначала проба голоса… Проба голоса! Вы готовы, мадемуазель?

Лиан (в микрофон). Два голубя любили друг друга нежно. Один из них затосковал!..

Диктор. Довольно… Пойдет. Мадам де Ковиль?

Шарлотта (в микрофон). «Два голубя любили друг друга нежно. Один из них затосковал». Точка. Сокращенная до двух строк, эта басня наводит ужас. Дорогие слушательницы, вы согласны?

Диктор. Прелестно! (Кричит в дверь.) Ну как? Отлично?! Продолжим. Начинаем. Считаю. (Считает и делает знак, что начинает передачу.) Дорогие радиослушатели, мы находимся на роскошной вилле в Шату. Это вилла Флорана. Нас принимает его любимая ученица мадемуазель Лиан, одна из самых юных и очаровательных актрис «Комеди Франсэз». Мадемуазель одета по последней моде. Настоящий туалет современной «звезды». Мадемуазель Лиан, скажите, ваши костюмы не вызывают смятения мраморных бюстов Дома Мольера?

Лиан (в микрофон). Не думайте, мсье, что «Комеди Франсэз» враждебно относится к новым веяниям и дерзаниям. Сегодняшний Дом Мольера не похож на вчерашний, и я уверена, что наш директор не осудит мой костюм. Сообщу вам по секрету, что мои брюки сделаны по фасону брюк его жены.

Диктор. Это сообщение, безусловно, очарует наших слушательниц. А что об этом думает мсье Флоран?

Лиан. Флоран более молод, чем сама молодость. И… он прощает мне все мои капризы… потому что – вы, безусловно, об этом слышали – мы собираемся обвенчаться в ближайшее время и отправиться в свадебное путешествие… в Голливуд.

Шарлотта. О!

Диктор (делая жест, чтобы она замолчала). Тсс… (В микрофон.) Мы счастливы услышать эту новость, которая уже давно муссируется, из ваших уст, мадемуазель Лиан! Вы поедете в Голливуд в качестве туристов или же вы предполагаете сниматься там в фильме?

Лиан. Я не имею права отвечать вам определенно. Могу только сказать, что я буду сниматься в фильме, а Флоран готовит вам большой сюрприз…

Диктор. Не хочу быть нескромным, но, возможно, Шарлотта де Ковиль, которую я имел счастье застать у вас в гостях, поможет нам ответить на этот вопрос. Мадам де Ковиль!

Шарлотта (с полной непринужденностью). К вашим услугам!

Диктор. Знаете ли вы о том, что Флоран и Лиан уезжают в столицу звезд и будут там сниматься?

Шарлотта. Флоран будет недоволен, если я начну разглашать его тайны. Хотя я всегда была его наперсницей, я не рискую входить в детали его планов. Но зато я имею возможность сказать, что меня настойчиво приглашают на большую роль в фильме и что я склоняюсь принять это предложение. Моя мать почти слепа и туга на ухо, но кино внушает ей ужас. Она часто рассказывает мне о первых фильмах: «Поезд проходит», «Политый поливальщик». Все это нас отнюдь не омолаживает! Она тогда была совсем маленькой девочкой… и когда она меня водила в кино… то есть… я хочу сказать… Это было уже много позже!.. Боже, я совсем запуталась…

Диктор. Короче, мы будем скоро иметь счастье аплодировать вам на экране.

Шарлотта. Да, через несколько дней мы вместе с нашей великой Эстер возобновляем «Добычу». Это возобновление было назначено на октябрь, но Эстер решила убрать места на авансцене. Театр еще весь в лесах.

Лиан за спиной Шарлотты разыгрывает целую пантомиму, показывая диктору, чтобы он остановил Шарлотту.

Итак, после возобновления «Добычи» я буду играть вечерние спектакли, а мои дни я посвящу кино. Моя мечта…

Диктор. Ваша мечта – это наша общая мечта, дорогая мадам де Ковиль. Увидеть вас на экране. (Подталкивает Лиан на место Шарлотты.)

Лиан. Появиться на экране – это мечта каждого из нас… И я горжусь, что могу помочь кино, убедив Флорана преодолеть все свои сомнения и посвятить свой гений искусству кино.

Шарлотта (просунув голову к микрофону). Браво!

Диктор. Мадам де Ковиль разделяет наши восторги и выражает их возгласом «Браво».

Шарлотта (беря микрофон). Да, браво! Тысячу раз браво человеку, который, не колеблясь, в конце долгого творческого пути… (продолжает, не обращая внимания на знаки, которые ей делает Лиан) …не боится вступить на неизвестную дорогу и возродиться… Браво ему… Браво мне… Без малейшего колебания я говорю: «Да здравствует Франция! Франция, которая…»

Диктор. Благодарю вас, мадам де Ковиль, благодарю. Вы так чудесно смогли выразить то, что все мы чувствуем.

Шарлотта хочет еще говорить. Лиан продолжает делать ей знаки.

(Высоко поднимает микрофон.) Добрый вечер, мадемуазель, добрый вечер, мадам, добрый вечер, дорогие слушатели.

Шарлотта. Уф!

Ей делают знак, чтобы она замолчала.

Диктор. Вот и все! Не беспокойтесь, мы вырежем это «уф», монтаж делает чудеса. Мне остается только поблагодарить вас и извиниться за причиненное беспокойство.

Шарлотта. Вы не причинили нам никакого беспокойства… Это я сама… не знала, как выйти из этого положения. (С равнодушным видом.) А это очень забавно – выступать по радио.

Лиан возводит глаза к небу.

Диктор. Не беспокойтесь, мадемуазель. Не провожайте меня. Идет снег. Я беру микрофон и удаляюсь. Еще раз благодарю.

Лиан. Спасибо вам! Не поскользнитесь на ступеньках, и знаете (слегка толкая его), если пленка окажется неудачной, позвоните мне. Я запишусь еще раз.

Шарлотта. Я надеюсь, что вы мне тоже дадите знать.

Лиан. Конечно, до свидания, до свидания.

Диктор выходит через оранжерею.

Сцена II

Лиан, Шарлотта.

Шарлотта. Это было очень забавно. Мысли мои сами приходили мне в голову неизвестно откуда. Я сама была удивлена.

Лиан. Было чему удивляться…

Шарлотта. У вас недовольный вид.

Лиан. Вы знаете, Шарлотта, Флоран дома, у себя в комнате. Он прятался от них.

Шарлотта. Флоран?!

Лиан. Да, Шарлотта. Он ненавидит радио, я бы не хотела, чтобы он знал, что вы были здесь и что мы с вами говорили вкривь и вкось.

Шарлотта. Я не нахожу, что мы говорили вкривь и вкось.

Лиан. Я не уверена, что он одобрит наш импровизированный скетч.

Шарлотта. Я убегаю. Я должна уже давно быть на своей вилле. Моя бедная мамочка всегда боится, что я попаду под автобус!

Лиан. Осторожней, на ступеньках можно поскользнуться.

Шарлотта. Возможно, я забегу к вам в конце дня… Я готовлю вам один сюрприз…

Лиан. Какой сюрприз?

Шарлотта. Если я вам скажу, он перестанет быть сюрпризом! Не провожайте меня. На улице сплошной буран. Я убегаю. Я счастлива, что могла быть вам полезной. (Уходит.)

Лиан (подняв руки). О-о-о-о! (Зовет.) Флоран! Флоран! Флоран!

Сцена III

Флоран, Лиан.

Флоран (появляясь в дверях на площадке лестницы). Надеюсь, они ушли? Я могу спуститься?

Лиан. Ты можешь спуститься. Это были хорошие ребята. Приехали в такую метель в фургоне с аппаратурой. Они явно не заслужили, чтобы их плохо принимали.

Флоран. Именно для того, чтобы не принимать их плохо, я и скрылся.

Лиан. Они требовали тебя во что бы то ни стало.

Флоран. Ты им сказала, что я не терплю радио, журналистов, репортеров?

Лиан. А для чего было их обижать? (Обиженно.) Я сказала, что тебя нет в Шату.

Флоран. Они брали интервью?

Лиан. Они хотели знать мои планы, то есть наши планы. Меня ужасно смущал микрофон. Я не сумела точно выразить то, что хотела сказать. Я боюсь, что ты рассердишься.

Флоран. Ты говорила обо мне?

Лиан. Публику интересуешь только ты! Я не строю на свой счет никаких иллюзий. Я сказала, что ты будешь сопровождать меня в Голливуд.

Флоран. Лиан!

Лиан. Очень мило с моей стороны признаться тебе в этом, потому что ты никогда не слушаешь радио. Ты бы никогда об этом не узнал.

Флоран. А газеты? Ты отдаешь себе отчет в том, как опасно преждевременно говорить о некоторых вещах…

Лиан. Вечный страх перед прессой. Ты же любишь рекламу, Флоран.

Флоран. Не я люблю рекламу, а она любит меня – вот в чем разница. Я не отказываюсь от рекламы, которая увенчивает нашу работу после длительного труда, вопреки нам самим. Она доказывает, что публика нас не забывает. А возмущает меня, когда сами артисты ищут рекламу, провоцируют ее. Современная реклама – продукт машины.

Лиан. Ты придерживаешься старой системы – реклама, сделанная вручную?

Флоран. Да. Работа, сделанная вручную, внушает мне доверие. Я признаюсь, что машины мне не нравятся. Всякая ручная работа, даже реклама, сделанная вручную, меня успокаивает, согревает, потому что она натуральная. А ваши машины меня замораживают.

Лиан. Не моя вина, что земля вертится и жизнь идет вперед, что существуют кино, радио, диски. И я нахожу чудесными этих людей, которые специально приезжают, расспрашивают меня и уносят в коробке мой голос.

Флоран. Удивительно, как ваше поколение любит консервированное искусство.

Лиан. А ты… и Эстер предпочитаете старую французскую кухню.

Флоран. Возможно. Только не требуй от меня, чтобы я в моем возрасте изменился.

Лиан. Грустно становится, очень грустно, когда подумаешь, что человек с твоей гениальностью мог бы принести в кино.

Флоран. Ты ошибаешься, Лиан… Театр и кино повернулись друг к другу спиной. Красота театра, его чудо заключается в том, что мы способны восхищаться в театре располневшим Тристаном и не очень молодой Изольдой. На экране Тристану должно быть столько лет, сколько было Тристану, а Изольде столько, сколько Изольде. А потом пленку монтируют, вырезают, склеивают, пока она не начинает обманывать, вводить людей в заблуждение. В театре же надо играть, жить, умирать: Эдипы, Оресты, Рюи-Блазы, Ромео, Джульетты, Селимены требуют много лет работы на сцене. Эстер и я только теперь стали способны играть молодых героев. Увы! Молодость же, которая сегодня так черства и жестока, должна была бы, наоборот, играть стариков. Потому-то вполне естественно, что тебя привлекает кино.

Лиан. Это парадокс?

Флоран. Парадокс? Когда истина выходит наружу, ее называют парадоксом!

Лиан. Запиши это!

Флоран. Записать что?

Лиан. В радиопрограмме не хватало авторского текста.

Флоран. Я старомоден, Лиан… Ты должна с этим примириться.

Лиан. Нет, ты говоришь это нарочно.

Флоран. Не будем спорить, малышка, я тебе объяснил без малейшего чувства горечи, почему я отказываюсь от американских контрактов. Вот и все.

Лиан. Ты разбиваешь мою карьеру!

Флоран. Твоя карьера в том, чтобы оставаться в «Комеди Франсэз», тосковать, жертвовать собой и играть, быть занятой в репертуаре.

Лиан. И ждать сто лет права сыграть Агриппину.

Флоран. Я не ждал сто лет права сыграть Нерона.

Лиан. Ты – это ты. И все же я предпочла бы увидеть Нерона, сыгранного молодым человеком его возраста.

Флоран. Эстер объяснила бы тебе лучше, чем я, трудности разрешения этой вечной проблемы…

Лиан. Итак, Флоран, твое решение окончательно. Ты отвергаешь голливудские миллионы? Ты отказываешься ехать? И мне ты не даешь возможности уехать.

Флоран. Поезжай одна… Я тебя буду ждать.

Лиан. Я им нужна только для того, чтобы заполучить тебя. Без тебя я не стою ни гроша.

Флоран. Они обожают делать открытия.

Лиан. Ты сделал меня слишком известной, чтобы меня заново открывать.

Флоран. Это упрек?

Лиан. Это не упрек, если ты согласен дать мне еще один шанс и поехать со мной, и это упрек, если ты меня осуждаешь на…

Флоран. На что? На работу? Чтобы ты стала достойной звания актрисы? Чтобы тебя приглашали и платили тебе целое состояние?

Лиан. И жить в вашем мерзком Доме Мольера!

Флоран. Лиан!

Лиан. В этой западне из старого бархата, в которую я попалась, как простофиля?

Флоран. Там играют Расина, Корнеля, Мольера…

Лиан. А мне наплевать. Я хочу сниматься, и я буду сниматься в кино.

Флоран. Ты хочешь стать тенью…

Лиан. Это вы тени!

Флоран (целуя ее). Я говорю чепуху. Прости меня. Юность пылает нетерпением. Я всегда забываю, что нас разделяет…

Лиан. Ничто нас не разделяло бы, если бы ты больше верил в себя и в меня. Если бы ты не упрямился и вылез наконец из этого кресла, за которое ты так цепляешься. Послушай, Флоран… ты шутишь. Представь себе, я ловлю тебя на слове. И ты бы отпустил меня в Америку? Отпустил бы таскаться одной по Голливуду? Отвечай…

Флоран. Если ты там найдешь счастье… славу…

Лиан. Счастье? Без тебя? Хорошо, я останусь. Я буду работать, но я буду упорно добиваться своего… и в конце концов мне удается переубедить тебя.

Флоран. Сомневаюсь.

Лиан (прислушиваясь). Хлопнула калитка…

Флоран. Ты ждешь новых роботов?

Лиан. Да. Прячься.

Флоран. Кого?

Лиан. Одну особу, которая тебе действует на нервы.

Флоран. Твой агент по кино?

Лиан. Она самая. Спасайся… скорей, скорей, скорей!

Флоран (взбегая по лестнице, прыгая через ступеньку, останавливается на площадке). Только скажи ей, что не осталось ни одного шанса.

Лиан. Она приближается. Она спешит сквозь метель. Бегите, Альцест, вот маркизы…

Флоран. Они были журналистами той эпохи.

Лиан. Вот видишь, ты делаешь это нарочно.

Флоран. Прощай, Гарбо.

Показывают друг другу язык. Флоран исчезает.

Сцена IV

Лиан, Эстер.

Лиан спешит к стеклянной двери, выходящей в сад. Открывает ее. В вихре снега входит Эстер.

Лиан. Входите скорее.

Эстер. Флоран болен?

Лиан. Вы вся в снегу. Подойдите к радиатору. Калориферы давно стали музейной редкостью… Я их убрала. Я включаю для отопления электрические радиаторы… Я убрала и зеленые растения. Я нахожу, что они создавали впечатление… лавки старьевщика, так же как калориферы.

Эстер. Я вас спрашиваю, Флоран болен?

Лиан. Отнюдь. Он чувствует себя великолепно.

Эстер. Уф! Когда в отеле мне передали вашу телефонограмму, я так испугалась. Я решила, что Флоран болен. Там было написано: «Мсье Флоран срочно вызывает вас в Шату». Почему срочно? Что он хочет? Где он?

Лиан. Флоран вам никогда не звонил, это я вас обманула.

Эстер. Опять?

Лиан. Как – опять?

Эстер. Я вспомнила вашу ложь в моей уборной в тот первый вечер.

Лиан. Эстер! Вы мне напоминаете того типа, который купил шляпу у «Леона» на выставке восемьдесят девятого года и вернулся к «Леону» на выставку тысяча девятисотого года с криком: «Вот снова и я!»

Эстер. Для вас, Лиан, это уже далекое прошлое?

Лиан. Древняя история. Все идет так быстро в нашу эпоху.

Эстер. Но сердце бьется в своем обычном ритме, дорогая Лиан… А… Флоран не знает о моем приезде?

Лиан. Тсс… Я вам все объясню. Он не догадывается, что это вы. Он забаррикадировался у себя. Он думает, что я разговариваю с одной американкой, которая приводит его в ужас. Она киношный агент.

Эстер. Лиан, мне не нравится эта игра в прятки. Я не останусь дольше ни на одну минуту.

Лиан (кладет ей руки на плечи, заставлял ее снова сесть). В такой снег? Эстер, не будьте абсурдной. Флоран узнает, что вы пришли, и увидит вас. Но сначала необходимо, чтобы я вас предупредила…

Эстер. Не втягивайте меня в заговор против Флорана. Я должна предупредить вас…

Лиан. Как раз все наоборот. Дело в том, что необходимо срочно прийти к нему на помощь.

Эстер. Мне нужны доказательства.

Лиан. Почему вы говорите со мной таким тоном, Эстер?

Эстер. Вы действительно великолепны, Лиан. Можно подумать, вы не знаете, что я переступила порог этого дома в первый раз после…

Лиан…вашего бегства…

Эстер. Да. Моего бегства…

Лиан. Вы не представляете, каково было наше возвращение после этого концерта. Флоран вел машину как пьяный. Увидев, что дом пуст, он вбежал в комнату мамаши Ковиль. Он орал: «Вы оставили ее одну! Где она? Я просил вас не оставлять ее одну. Где Люлю?» И он тряс Шарлотту за плечи. Она хотела звать полицию. Флоран бросился в гараж. Он рыдал.

Эстер. А вы?

Лиан. Я? Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что я любила не только одного Флорана, но больше всего ту чудесную атмосферу, то чудо, которое было создано вашим супружеством.

Эстер. Мне необходимо было уехать. Мы бы тянули все это, бесконечно перемывая грязное белье. Флоран слаб, слаб и упрям…

Лиан. Я знаю, Эстер, я была отвратительной, подлой. Я это признаю. Я во всем обвиняю себя. Я вела себя гнусно с начала до конца. Выскочила, как черт из коробки. Но у меня есть оправдание. Мне совсем не шло платье. И я не так глупа. Я знала, что я очень плохо играла в «Октябрьской ночи». Я чувствовала, что не гожусь вам в подметки. Мой взрыв бешенства… был против себя самой и… против Флорана. Он был таким вялым, таким слабым. Он должен был устроить вам сцену или же устроить ее мне. А он уклонялся, увиливал, отстранялся, жульничал, молчал. Я не на вас злилась тогда, Эстер. Я злилась на него, на себя, на эту неопределенность умалчивания, на этот красный цвет, на весь этот дом, где произошло преступление.

Эстер. Сознайтесь, что мне было довольно трудно догадаться об этом.

Лиан. Я, наверное, всегда вспоминалась вам на этой лестнице в костюме Музы.

Эстер. Прошлое, Лиан, – это состарившееся настоящее. А когда стареешь, теряешь память.

Лиан. Но вы же помните мельчайшие детали нашей первой встречи.

Эстер. Это была наша первая встреча. И потом вы не причинили мне тогда настоящего зла… А затем здесь… Вы же меня знаете, Лиан, я забываю боль, зло, я забываю ненависть. Я не могу злобствовать, сердиться на кого-либо. Забвение обид – не моя добродетель. Это моя болезнь.

Лиан. Значит, Эстер… Если я встану перед вами на колени… Если я буду просить прощения, полюбите ли вы меня снова?.. Хоть немножко?

Эстер. Я не умею любить немножко. Я люблю или не люблю. Я научилась любить вас. Затем пришлось научиться не любить вас больше. Вряд ли надо начинать все сначала… для моего возраста это слишком тяжелая гимнастика. Я предпочитаю больше не рисковать.

Лиан. Вы ужасны, Эстер.

Эстер. А вы обезоруживающи… Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

Лиан. Вы возобновляете ваш спектакль…

Эстер. Я сняла его, законсервировала в момент его наивысшего успеха из-за жаркого летнего периода. Мы открываемся только через три недели из-за ремонта. Бедный, старый театр. Места на авансцене были так прочно сделаны, что их приходилось буквально выкорчевывать, выдирать, как зуб мудрости. А вы… что вы сейчас делаете?

Лиан. Именно из-за этого вопроса я позвонила вам, чтобы попросить у вас совета.

Эстер. Не может быть.

Лиан. Флоран доверяет только вам. Он уважает вас одну.

Эстер. О!

Лиан. Правда, правда. Каждые пять минут он говорит: «Эстер объяснила бы тебе, Эстер сказала бы нам…» Единственно, с чем он считается, – это ваше мнение. Я не строю себе никаких иллюзий на этот счет… Вы с ним одной породы…

Эстер. Одного возраста…

Лиан. Именно этот пресловутый вопрос возраста замешан в этом деле. Стали бы вы сниматься в кино, Эстер, если бы вам предложили?

Эстер. А мне предлагают часто – я всегда отказываюсь. Я потратила много лет на то, чтобы изучить свое искусство. У меня уже не тот возраст, чтобы изучать новое. А потом, радио уже проникло в вашу спальню, в туалет, в постель, а кино входит в столовую и гостиную. Эти огромные лица… Брр… В театре я больше всего люблю его тайну, расстояние, отделяющее нас от зрителя, – все то, что делает театр торжественным и праздничным. Я люблю три звонка перед началом спектакля, красивый занавес, рампу, старые театральные кареты, которые привозят актеров, а потом увозят. Именно по этой причине я уничтожила на авансцене места. Вы понимаете?

Лиан. И вы считаете, что все эти призраки на экране лишены тайны?

Эстер. Это совсем другое… Я признаю, кино требует от актера прекрасной души. Глаза на экране становятся окнами, через них видно все, что происходит в доме…

Лиан. Значит, вы считаете, что Флоран не прав, отказываясь ехать в Америку?

Эстер. У него прекрасная душа. Только, дорогая Лиан, здесь я отступаю. Флоран слабый человек, но только не в том, что касается театра. Он знает свои возможности. В своей профессии он никогда не сомневается. Здесь он твердо знает чего хочет.

Лиан. Он хочет моего успеха, но не дает мне возможности сниматься в Голливуде.

Эстер. Так-так, если я правильно поняла, вы заманили меня в Шату, чтобы я попыталась убедить Флорана последовать за вами в Голливуд.

Лиан. Вот именно.

Эстер. Невероятно!

Лиан (пылко). Сделайте это, Эстер! Сделайте! Для него сделайте… Его обожают в Америке. Он воскресит киноискусство. Он ослепит их всех. Он…

Эстер. Он послужит вам пьедесталом.

Лиан. Как вы злы!

Эстер. Значит, я кончу тем, что стану модной женщиной.

Лиан. Будьте милой. Помогите мне. Подтолкните его и помогите ему.

Эстер. Если это вам так нужно, я попробую. Но я думаю, что вы ошибаетесь. Я сильно сомневаюсь в успехе моих хлопот.

Лиан. Я побегу предупредить его. Вы приехали по моей личной просьбе.

Эстер. Я обещаю вам сделать все, что в моих силах, но это так мало.

Лиан. Вы ангел!

Эстер. Мне кажется, что вы мне это уже говорили.

Лиан. Но сегодня я это действительно думаю. Подождите его. (Бежит по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и исчезает в двери.)

Эстер, оставшись одна, смотрит пристально на то место, где висел ее портрет.

Сцена V

Эстер, Флоран, Лиан (на мгновение).

Лиан (открывает дверь на площадку и пропускает вперед Флорана). Но я же тебе говорила, что это не она, что это сюрприз, огромный сюрприз.

Флоран. Ты!

Лиан. Оставляю вас вдвоем. (Исчезает.)

Дверь захлопывается.

Флоран. Ты…

Эстер. Я. Тебя удивляет мой приход?

Флоран. Ничего не понимаю. Лиан ждала американку…

Эстер. Американка – это я.

Флоран. Это ты…

Эстер. Нет, Флоран. Это не я. Я приехала из-за телефонограммы. Звонила Лиан. Она срочно вызвала меня в Шату.

Флоран. И ты приехала?

Эстер. Я думала, что ты заболел.

Флоран. Эстер?..

Эстер. К счастью, ты чувствуешь себя хорошо. Это главное.

Флоран. Но почему Лиан тебе позвонила?

Эстер. Я сама спрашиваю себя об этом.

Флоран. Она тебе не сказала?

Эстер подносит палец к губам, указывая на маленькую дверь.

Нет, Лиан не из породы тех, кто подслушивает под дверью. Она может сделать что-нибудь похуже, но не это. Что она тебе сказала?

Эстер. Она нашла предлог.

Флоран. Какой?

Эстер. Чтобы я уговорила тебя сопровождать ее в Голливуд.

Флоран. Это безумие!

Эстер. Да. Это безумие. Но, я повторяю, что только предлог.

Флоран. А что может быть настоящим мотивом?

Эстер. Ах, это… Она очень сложна, Лиан. Очень странная… Надеюсь, я не сообщаю тебе ничего нового…

Флоран. Да, Эстер, я ее знаю.

Эстер. Ты счастлив?

Флоран. Не будем говорить обо мне, хорошо? Я хотел бы понять, зачем Лиан тебя побеспокоила.

Эстер. О! Побеспокоила…

Флоран. Почему она взяла на себя этот вызов, который я один должен был бы… в конце концов… (Запутывается.)

Эстер. Оставь. Я, кажется, поняла.

Флоран. Ты гораздо дальновидней меня!

Эстер. Я долго была одна. Я много думала о ней, восстановила в памяти многие вещи…

Флоран. Погрейся, Эстер. Ты замерзла… Хочешь выпить грога?

Эстер. Я ничего не хочу. Послушай, Флоран, я догадываюсь – в прежние времена я никогда бы не догадалась, – в чем причина ее телефонного звонка.

Флоран. Она сожалеет…

Эстер. Нет, Флоран. Она ни о чем не сожалеет. Лучше я помолчу. Я не хочу причинять тебе огорчение.

Флоран. Говори, я обещаю не прерывать тебя.

Эстер. Так вот, Флоран, я почти убеждена, что я правильно поняла. Я ей мешаю.

Флоран. Как это ты ей мешаешь? Ты не подавала признаков жизни с момента твоего отъезда.

Эстер. Вот именно. Ей мешает мой призрак. Я ведь знаю, Флоран, что я для тебя представляю. Знаю, у нас есть свои старые привычки. И ты, наверное, часто говоришь обо мне, цитируешь меня, думаешь вслух, что бы я сказала о той или другой вещи, как бы я поступила в той или иной ситуации. Она убрала мой портрет. Но она не могла изгнать мой призрак. Я продолжаю жить в этом доме, я посещаю эту «лавку старьевщика», как она его именует. И она решила, что издали я кажусь значительнее, моложе, идеальнее. Я была помехой.

Флоран. О!

Эстер. Да-да! И она захотела изгнать духов из этого дома, разочаровать тебя, открыть тебе глаза, столкнуть тебя под любым предлогом с моими «останками».

Флоран (задумчиво). В этом нет ничего невероятного. Бедная Лиан, в таком случае она плохо рассчитала…

Эстер. Как любые расчеты…

Флоран…Потому что… Эстер… Я никогда не видел тебя такой молодой, такой удивительной! Ты изумительна!

Эстер. А ты думал, что я уже стою одной ногой в могиле?

Флоран. Нет, конечно, Эстер! Но Шарлотта де Ковиль меня напугала, она говорила: «Поверьте мне, Флоран, это мертвая женщина, мертвец, который еще ходит!»

Эстер. Прелестная особа! Хотя, правда, когда она меня встретила, я как раз переживала тяжелый кризис.

Флоран. Ты не представляешь, как я счастлив видеть тебя в такой форме.

Эстер. Что ты хочешь, Флоран? Я так же, как и ты, не верю в машины, не верю в косметическую хирургию и в электромассажи. Существует один-единственный секрет красоты, совершающий чудеса, – это любовь.

Флоран (взволнованный). Ты влюблена?

Эстер. Да, я влюблена! Это тебя шокирует?

Флоран. Меня? Нет, конечно, нет… Но… но я не ожидал этого, не ожидал… не ждал. Я это заслужил, Эстер.

Эстер. Нельзя все иметь сразу, мой дорогой.

Флоран. Боже меня упаси, Эстер, упрекать тебя… Но в конце концов… а… а когда ты открываешь сезон?

Эстер. Я хотела открыть сезон в октябре. Но театр еще весь в лесах. А у тебя? Каковы твои планы?

Флоран. Мои планы? У Лиан есть планы, а у меня их нет. Она хочет увезти меня в Америку.

Эстер. А почему бы тебе не поехать в Америку?

Флоран. Я не поеду в Америку, то есть я отказываюсь ехать в Америку, но теперь…

Эстер. Доставь ей это удовольствие…

Флоран. Слушай, Эстер, у меня тоже был план, но теперь этот план провалился, и у меня больше нет никаких оснований молчать, Эстер… Я не очень счастлив…

Эстер. Догадываюсь.

Флоран. И так как я хорошо знаю твою душу, твое сердце, твою безграничную доброту – я мечтал… мечтал сам позвонить тебе… Найти предлог, чтобы завлечь тебя в Шату и здесь сказать тебе: «Эстер, я был дураком. Прости меня! Отправим эту девочку в Голливуд, где она будет в тысячу раз счастливее. Проведем последние годы нашей жизни вместе!»

Эстер. Только вот я влюблена.

Флоран. Да.

Эстер. И ты меня даже не спросил, в кого я влюблена?

Флоран. Да, Эстер. Я не хочу знать, честно признаюсь… Да… неизвестность еще терпима… Невыносимо знать свое несчастье в лицо… назвать это несчастье по имени…

Эстер. Но можно думать и по-другому. Бывает, что страдаешь от неопределенности, что хочется уточнить свою боль, дотронуться до нее, сказать себе: «Я заболела такого-то числа, у меня болит здесь…»

Флоран. Эстер… Он, наверное, молодой человек.

Эстер. Он молод…

Флоран. Да. Так вот… Эстер, что меня удивляет, это… почему моя ошибка не послужила тебе уроком.

Эстер. Твоя ошибка?

Флоран. Не будем играть словами. Лиан – ошибка моей жизни. И я удивляюсь, видя тебя впадающей в подобную ошибку, в такую же большую ошибку.

Эстер. Тебе понадобилось довольно много времени, чтобы понять, что Лиан – ошибка.

Флоран. Ты ошибаешься. Я знал это с первой минуты. Но наше счастье с тобой было чем-то невидимым, незримым, потому что оно было таким безоблачным. Я даже его больше не осознавал. Я погрузился в него. Эта маленькая сумасшедшая внесла в мою жизнь четкость несчастного случая, приключения, нечто новое, конкретное, а ты меня толкала к ней, подогревала, ты упорно провоцировала несчастье…

Эстер. Самый верный мужчина тоже может заболеть, как собака чумкой. Лживый рассказ Лиан, ее ложь тогда, у меня в уборной, открыла мне глаза. В одно мгновение я поняла, что нам угрожает и что это неизбежно. И тогда я сказала себе: пусть этот кризис свершится. Я предпочла быстро спровоцировать этот приступ, перестрадать его, а потом воспользоваться твоим выздоровлением.

Флоран. А теперь ты сама хочешь пережить подобный кризис…

Эстер. Есть собаки, у которых не бывает этой болезни. Возможно, я не породистая собака.

Флоран. Если ты не породистая, то кого же тогда можно назвать породистым?

Эстер. Рашель и Режан были бродячими собаками.

Флоран. А этот молодой человек… Тебя любит?

Эстер. Имею слабость верить в это.

Флоран. Когда я думаю о том, как мы были счастливы, думаю о том, что мы выиграли самый большой выигрыш… и что мы позволили привычке усыпить себя, привычке, которая, как школьная резинка, стирает все. Нужно было каждую минуту говорить себе: «Какое счастье… Какое счастье… Какое счастье! Эстер любит Флорана, Флоран любит Эстер… Публика любит их обоих… Это же чудо!» Но оказалось, что, когда чудо длится слишком долго, оно перестает быть чудом… Если чудо длится, глупый человек перестает им восхищаться и начинает считать, что это вполне нормально. Но как моя эскапада не открыла тебе глаза? Не прояснила тебе все? Неужели ты не поняла, что у этого приключения нет будущего или же есть самое плачевное будущее, полное разочарования и…

Эстер. Возможно, что твои слова открывают мне глаза… что они мне их уже открыли.

Флоран. И, несмотря на это, ты тоже хочешь пережить свой кризис. Ты хочешь последовать моему примеру, потерять время и причинить горе.

Эстер. Если бы мы думали о горе других…

Флоран. Это легкий триумф, Эстер. Твое увлечение будет таким же коротким, как мое. Это как туннель. Дай мне возможность ждать тебя на другом конце.

Эстер. Флоран, я уже тебе говорила, я боюсь, что мой кризис не является просто кризисом и что он будет долгим, очень, очень долгим… бесконечным.

Флоран. Это невозможно… Я не узнаю тебя…

Эстер. Тем лучше, Флоран. Значит, ты меня снова видишь. Ты так привык ко мне, что уже давно не видишь меня. Я изменила своим привычкам, ты изменил своим, и ты меня увидел.

Флоран. Я отдал бы все на свете, только чтобы ты не исчезала… Все на свете, чтобы видеть тебя всегда.

Эстер. Я знаю одно средство.

Флоран. Эстер!.. Какое?

Эстер. Волшебное средство. Я не шучу.

Флоран. Скажи его, скорей скажи!

Эстер. Оно очень простое, это средство, простое, как чудо.

Флоран. Я готов на любое испытание.

Эстер. Закрой глаза и спроси меня: «Кто тот человек, которого ты любишь?»

Флоран. Эстер… Эстер…

Эстер. Ну же… спрашивай!

Флоран (с закрытыми глазами). Эстер, кто тот человек, которого ты любишь?

Эстер (тихонько смеясь). Но это же ты, дурачок, ты!

Флоран. Повтори!..

Эстер. Я люблю тебя. Счастье – это долготерпение. Раньше я тебя плохо любила, я тебя приукрашивала в самом худшем смысле этого слова. Я любила тебя отретушированного, как фотографию.

Флоран. Это несправедливо! Я не заслуживаю такого счастья. Я заслужил, чтобы…

Эстер. Ты был так же смешон, поверив, что это кто-то другой, как я сама была смешна, поверив этой девчонке в тот первый вечер.

Флоран. Эстер, я организую поездку Лиан в Голливуд, организую бешеную рекламу, я уйду из «Комеди Франсэз», и мы станем играть вместе…

Эстер. Нет, этого не будет. (Подражая ему, как в первом акте.) Тебя заносит… заносит… Оставайся на своем месте, а я на своем. После смерти мы попросим Шекспира написать для нас пьесу, и мы сыграем ее вместе.

Флоран. Наверное, я все это вижу во сне.

Эстер. Нет. Ты спал. Теперь ты просыпаешься.

Флоран. А Лиан? Как ей сказать? Она такая дикая.

Эстер. Предоставь это мне.

Флоран. Тебе? Но я тебя знаю, и…

Эстер. Я не причиню зла даже мухе, а она не муха… Твоя жизнь поставлена на карту…

Дверь на площадке открывается, появляется Лиан.

Сцена VI

Те же, Лиан.

Лиан. Ну как?

Эстер. Я преуспела. Вы едете в Голливуд.

Лиан (обезумев от радости). Не может быть!

Эстер (твердо). Вы поедете, дорогая Лиан, но вы поедете одна.

Лиан. Что вы сказали? (Она уже спустилась с лестницы и, услышав это, застыла от удивления.)

Эстер. Я сказала, что Флоран согласен отправить вас в Голливуд, а сам остается здесь. Он остается со мной. Он женится на собственной жене. Мы слишком стары, чтобы открывать Америку.

Лиан. Флоран, это правда?

Флоран. Да, правда. Произошло недоразумение. Это твое тщеславие и мое жили вместе. А не мы с тобой. Не волнуйся, я организую твое путешествие.

Лиан (к Эстер). А я считала вас честной.

Эстер. Я многому научилась.

Лиан (бежит к лестнице, но на первой ступеньке резко оборачивается и дальше поднимается спиной, продолжая говорить). Прекрасно! Лучшее решение! Никакое другое не могло подойти мне больше. Желаю вам успехов. Актеришка вернулся к актерке. Тенор и примадонна. Вполне логично. Наконец-то я могу вздохнуть свободно. Кончайте вашу жизнь в Шату. В Европе можно задохнуться. Мне нужны новизна, пространство, воздух, солнце…

Эстер. Прожекторы…

Лиан. Дерьмо! (Исчезает, сильно хлопая дверью.)

Сцена VII

Эстер, Флоран.

Эстер. Ну что же, если это стиль Голливуда, то я поздравляю тебя с тем, что ты туда не едешь.

Флоран. Оставь ее. Пусть уезжает. Это ты, снова ты, ты! Я тебя вернул. (Прижимает ее к себе.) А этот нож, гадкий нож исчез совсем?

Эстер. Есть люди, которые живут с пулей в сердце. Этот гадкий нож все еще здесь, мой дорогой. Он существует, но он окостенел за это долгое время. Он стал частью меня самой. Я его почти не чувствую. Знаешь, это почти приятно. Раньше я никогда не вспоминала, что у меня есть сердце. Я считала вполне естественным иметь сердце и не думать о нем. Благодаря этому ножу я вспоминаю о нем.

Флоран. Я тебя больше не отпущу.

Эстер. Я не сошла с ума, чтобы уехать. Люлю ждет меня в машине со всеми чемоданами.

Флоран. Ясновидящая.

Эстер. Потому что, Флоран, я никогда бы не приехала по ее первому знаку и не рискнула бы на трюк с чемоданами, если бы у меня не было важнейшей причины тебя увидеть.

Флоран. Какой?

Эстер. Телеграмма от Жанно. Телеграмма из Шотландии. (Вынимает из сумочки телеграмму и протягивает ему.) Читай!

Флоран (прочтя). Внук!

Эстер. Мы созрели, чтобы играть Пеллеаса и Мелизандру

Флоран (разглядывает ее). Бабушка.

Голос Шарлотты (за сценой). Эй! Флоран… Лиан… Лиан… Лиан!

Сцена VIII

Те же и Шарлотта.

Шарлотта. Вы здесь? Этот снег совершенно ослепил меня. Лиан, Флоран, я проезжала мимо на машине, я подумала… (Увидев супружескую пару, резко останавливается.) Эстер!

Эстер. Да, это я, Шарлотта, именно я выхожу замуж за своего мужа.

Шарлотта. Вот это новость! А… другая?

Эстер. Другая укладывает свои чемоданы, собираясь в Америку.

Шарлотта. В конце концов…

Флоран. Садитесь…

Шарлотта. Нет. На этот раз, Эстер, вам не удастся увильнуть.

Эстер. Увильнуть?

Шарлотта. От моей мамы! Я вам ее представлю! Она в машине! Я иду за ней.

Флоран. Такой снегопад… Я вас провожу…

Шарлотта. Бесполезно! Эстер, я вам ее сейчас приведу!

Эстер (кричит). Ведите ее скорее сюда!

Шарлотта убегает в сад.

Флоран. Какая зануда!

Эстер. Да нет. Ты увидишь.

Он хочет что-то сказать.

(Закрывает ему ладонью рот.) Оставь. Я так хочу. Это эксперимент.

Флоран. Эксперимент?

Эстер. А потом я тебя похищаю. Завтра мы уезжаем в Шотландию.

Входят закутанные из-за метели Шарлотта де Ковиль и очень старая дама в черном.

Шарлотта (сияя). Мамочка, я представляю тебе наших дорогих звезд.

Старая дама стоит направо, на переднем плане, спиной к зрительному залу.

Эстер (в то время как Флоран кланяется, кричит во все горло). Мадам! Я должна немедленно сообщить маме Шарлотты чудесную новость, которая доставит ей удовольствие. Я стала бабушкой.

Потрясенная новостью старая дама изо всех сил начинает пожимать плечами и кивать, как бы говоря: «Нет, нет, нет!»

Флоран. Вот видишь, Эстер, мадам тоже не может поверить. (Старой даме.) Я только что говорил Эстер то же самое.

Его прерывает безумный хохот Эстер, который передается Шарлотте. Смех Шарлотты передается старой даме, которая смеется, как сумасшедшая, продолжая пожимать плечами. Флоран, ничего не понимая, разражается хохотом. Со стороны сада входит Люлю с чемоданами, ставит их на пол и смеется вместе со всеми.

Это развязка театрального фарса после пятимесячного нервного и трагического напряжения.

ЗАНАВЕС

Трудные родители[1]

Ивонне де Брэ, вдохновившей меня на написание этой пьесы, в которой она, заболев, не смогла сыграть, а также тем, кто потрясающим образом передал мой замысел, посвящается.

Жан

Предисловие I

(написанное одновременно с пьесой)

В современной пьесе цель головоломки состоит в том, чтобы создать произведение, способное поражать зрителей и как можно более верно передавать состояние общества без руля и ветрил. Я взялся сочинить такую драму, которая представляла бы собой комедию, в самом центре которой была бы водевильная завязка, если бы развитие действия и механизм человеческих отношений сами по себе не были драматическими. Я постарался изобразить семью, члены которой способны пребывать в состоянии разногласия друг с другом и с самими собой и вести себя загадочно, при этом надлежало не выходить за объем такой пьесы, которая должна казаться монолитной, дабы как-то особенно поразить зрителя.

Пьесе гораздо проще казаться монолитной, если хотя бы один из главных персонажей никогда не отклоняется от того порока или той добродетели, которые ему присущи, и если второстепенные персонажи также не меняют то и дело свою линию поведения. Проблема на протяжении трех актов состояла в том, чтобы изобразить персонажей не одноплановых, а способных на колебания, отклонения, на порывы и возврат к прежнему, и при этом таких, которые самым естественным способом образовали бы некое нераздельное целое, созданное одним духом, единым блоком.

Из чего вытекает, что предпочтение должно было быть отдано пьесе в ущерб ролям, которые призваны служить ей вместо того чтобы пользоваться ею.

И потому во втором акте мать уходит на второй план, а на первый выходит молодая женщина, тогда как в первом акте эта молодая женщина не появляется вовсе и существует разве что в виде призрака, а отец показывает, на что способен, лишь в последнем акте, после того, как явил себя на сцене существом слабым, эгоистичным и жестоким.

Двое из персонажей обеспечивают баланс между порядком и беспорядком, который лежит в основе всей пьесы. С одной стороны – молодой человек, чей беспорядок является беспорядком чистейшей воды, с другой стороны – его тетя, чей порядок таковым не является. Я, как мог, придерживался близкой мне линии поведения: оставаться по отношению к произведению вовне, не принимать ничьей стороны и не защищать ни одного из персонажей.

Театральное искусство должно быть не моральным или аморальным, а всего лишь действием как таковым. Во Франции больше не принуждают нас играть в поборников морали, и главной сложностью, которую следует преодолеть, должно стать обретение своего стиля, без каких-либо языковых изысков и утраты натуральности.

Стоит ли добавлять, что персонажи пьесы – плод моего воображения, что я не списывал их с кого-то, кого мог знать? Чтобы обеспечить им подобие жизни, я был озабочен лишь последовательной сцепкой нелогичных обстоятельств. И в этом тембр голоса и особенная повадка некоторых актеров, которых я прочил на роли в моей пьесе, помогли мне в моем начинании.

Предисловие II

(написанное при постановке пьесы)

Представляю вам самую, без всяких сомнений, непростую и самую опасную из всех своих затей. Пришлось запереться в одном из отелей Монтаржи, не обращая внимания на скандал, связанный с постановкой. Должен признаться: я сам стою у истоков этого скандала. Но любой скандал начинает становиться поистине скандальным тогда, когда из здорового и живого, каким он был в начале, он превращается в догму и, я бы сказал, когда он окупается.

После постановок Антуана[2] вошло в норму прибегать к громоздким механизмам декораций, сложным костюмам и утрированной жестикуляции. Мы отдали этому дань. Ныне текст как подтекст и эксцентричная постановка превратились в нечто обыденное. Их требует публика. Так что важно поменять правила игры. Вернуться вспять невозможно.

А вот возобновить отношения с примерами тонкого свойства весьма заманчиво. Помню время, когда бульварный жанр царил во всем. Постановки не были авторскими. Естественность Л. Гитри, Режан[3] была естественностью подмостков, столь же подчеркнутой, как и излишняя выразительность монстров драмы – Сары Бернар, Муне-Сюлли, де Макса[4]. В ту эпоху я воображал себе театр с помощью программок, названий, афиш, выходов в театр моей матери в платье красного бархата. Я представлял себе, что такое вообще театр, и этот воображаемый театр оказывал на меня влияние.

В Монтаржи я попробовал написать пьесу, которая, будучи далекой от того, чтобы послужить поводом для постановки, могла бы послужить поводом для игры великих комедиантов. Я уже давно использовал в своих пьесах декорации, принимающие участие в действии. Дверь, позволяющая несчастью входить и выходить. Стул, позволяющий присесть судьбе. Я не терпел перегруженности. Мне удалось полностью ее избежать. Нужно было сочинить современную и оголенную пьесу, не дать артистам и публике ни одного шанса перевести дух. Я исключил телефон, письма, прислугу, сигареты, окна-обманки, все, вплоть до фамилии, которая ставит персонажей в определенные рамки и всегда несет в себе лишнее. Из этого вышла водевильная завязка, мелодрама, типажи – хоть и целостные, но противоречивые, последовательность сцен – подлинных маленьких театральных актов, – в которых души и перипетии каждую минуту находятся на пределе самих себя.

Не является ли народный театр – театр, достойный публики, которая не судит заранее, – именно таким театром и не знаменует ли он провал сценических произведений, неспособных жить без декоративных уловок?

Пьеса «Трудные родители» была впервые поставлена в театре «Амбассадер» 14 ноября 1938 года.

Действующие лица

Ивонна

Леони

Мадлена

Жорж

Мишель

Декорации

Действие происходит в Париже в наши дни.

Акт I: Комната Ивонны.

Акт II: У Мадлены.

Акт III: Комната Ивонны.

В комнатах семейства царит беспорядок, у Мадлены – наоборот.

Одно обязательное условие: декорации, очень реалистичные, должны быть достаточно прочными, чтобы можно было стучать дверьми.

Лео (Леони) часто повторяет: «У вас дом, где стучат двери».

Акт I

Комната Ивонны. На втором плане слева дверь, ведущая в комнату Лео. На первом плане слева кресло и туалетный столик. В глубине сцены слева дверь в остальные комнаты квартиры. В глубине справа приоткрытая дверь ванной комнаты, судя по всему, она белого цвета и очень хорошо освещена. На втором плане справа дверь, ведущая в прихожую. На первом плане справа открывается вид сбоку на широченную неубранную постель, заваленную мехами, шалями и т. п. В ногах постели стул. В глубине по центру комод. Подле кровати столик с лампой. Люстра на потолке погашена. Там и сям пеньюары. Окна в четвертой стене, подразумеваемой между сценой и зрителями, открыты. Из окон здания, расположенного напротив, в них вливается мрачный свет.

На сцене царит полутьма.

Сцена I

Жорж, затем Лео, затем Ивонна.

Когда занавес поднимается, Жорж с криком бежит от ванной комнаты по направлению к комнате Лео и резко хлопает ею.

Жорж. Лео! Лео! Быстрее… Быстрее… Где ты?

Голос Лео. Мишель подал признаки жизни?

Жорж (кричит). Речь вовсе не о нем… Да быстрее же.

Лео (появляется на пороге своей комнаты, на ходу надевая элегантное домашнее платье). Что случилось?

Жорж. Ивонна отравилась.

Лео (в изумлении). Что?

Жорж. Инсулин… Должно быть, она набрала полный шприц.

Лео. Где она?

Жорж. Там… В ванной.

Ивонна распахивает приоткрытую дверь ванной комнаты и появляется на ее пороге в махровом халате, в ее лице ни кровинки, она едва держится на ногах.

Лео. Ивонна… Что ты натворила? (Бросается к ней через всю сцену, чтобы подхватить ее.) Ивонна!

Ивонна делает знак: нет

Скажи нам… Скажи мне…

Ивонна (еле слышно). Сахар.

Жорж. Я позвоню в клинику. Но сегодня воскресенье, там никого…

Лео. Не предпринимай ничего. Вы теряете голову… Слава богу, я с вами. (Укладывает Ивонну на постель.) Ты все еще не поняла, что после инъекции инсулина нужно что-нибудь съесть, или хотя бы положить кусок сахару в рот.

Жорж. Господи!

Он входит в ванную комнату и выходит оттуда со стаканом воды в руках. Лео принимает у него стакан и подносит к губам Ивонны…

Лео. Пей… Попробуй, через не могу… Расслабься, держи себя в руках. Пока не увидишь Мишеля, смерть тебе не грозит.

Ивонна приподнимается и пьет.

Жорж. Какой я дурак! Если бы не ты, Лео, она бы умерла, я бы позволил ей умереть, так и не поняв, что происходит.

Лео (Ивонне). Как ты себя чувствуешь?

Ивонна (едва слышно). Все случилось так быстро. Но мне лучше. Прошу у вас прощения. Я вела себя так нелепо…

Жорж. Как сейчас слышу, что говорил профессор: «Только не тот сахар, что у вас. Он редко бывает настоящим. Купите тростниковый.» Стакан воды с растворенным в нем сахаром всегда наготове…

Ивонна (более отчетливо). Я сама виновата.

Лео. С такой сумасшедшей, как ты…

Ивонна (выпрямляясь на постели и улыбаясь). Сегодня я была еще более сумасшедшей, чем обычно…

Жорж. Это-то меня и ввело в заблуждение.

Ивонна. Вот Лео, та не сумасшедшая. Я бы не преподнесла Мику столь очаровательный сюрприз…

Жорж. Он лишен твоей щепетильности.

Ивонна. Уф! (Обращаясь к Лео.) Спасибо, Лео. (Опершись на подушки.) Вот как было дело. Было пять часов, время укола. Я подумала, что это отвлечет меня. Когда укол был сделан, мне показалось, что на нашем этаже остановился лифт. Я бросилась в прихожую. Но, оказалось, я ошиблась. Когда я вернулась в ванную, мне стало дурно. Жорж оказался рядом каким-то чудом!

Жорж. Чудом. Я шел убедиться, что ты хоть немного забылась сном.

Лео. Ну вот опять они со своими чудесами! Ты работал, твои мысли были где-то далеко… Услышав, как часы пробили пять, ты, по-прежнему витая в облаках, пришел к Ивонне узнать, сделала ли она себе укол.

Жорж. Возможно, так и было. Ты вела себя лучше меня, Лео. Я думал, что случайно забрел к Ивонне…

Ивонна. Ты забрел к ней чудом, мой дорогой Жорж. А без тебя!..

Жорж. И без тебя, Лео…

Ивонна (смеясь, уже придя в себя). Если б не вы, я могла бы непоправимым злом заплатить за небольшое зло…

Жорж. За большое зло, Ивонна. Для меня ясно лишь одно: Мишель не вернулся вчера вечером домой. Он не ночевал дома. Не подал признаков жизни. Мишель тебя знает. И догадывается, в каком ты состоянии… Ты забыла съесть сахар потому, что у тебя нервы на пределе. Это чудовищно.

Ивонна. Лишь бы с ним не случилось ничего страшного. В воскресенье не к кому обратиться за помощью. А что, если какой-нибудь его приятель стесняется позвонить нам, предупредить нас…

Жорж. Все страшное сразу становится известным, Ивонна. Нет и нет. Этого не-ве-ро-ят-но! (Он произносит последние слова по слогам, как-то особенно голосом выделяя их.)

Ивонна. Но куда он запропастился? Где он?

Лео. Послушай, Ивонна, после того, что с тобой случилось, тебе не стоит волноваться. Жорж, не волнуй ее. Возвращайся к своей работе, я позову тебя, если ты нам понадобишься.

Ивонна. Попробуй взяться за работу…

Жорж (направляясь к двери в глубине сцены слева). Замаялся с цифрами. Ошибаюсь, начинаю заново.

Он выходит.

Сцена II

Ивонна, Лео.

Ивонна. Лео, где же провел ночь этот ребенок? Ну как он может не понимать, что мать сойдет с ума?.. Ну как можно не позвонить? Ведь чего проще: взять и позвонить?

Лео. Не всегда. Если требуется соврать, существам чистым, неиспорченным, неприспособленным к жизни, вроде Мишеля, претит говорить по телефону.

Ивонна. А зачем бы ему врать?

Лео. Одно из двух: либо он не смеет ни вернуться, ни позвонить, либо ему так хорошо там, где он в данный момент, что он ни о том, ни о другом он не помышляет. В любом случае он что-то скрывает.

Ивонна. Я знаю Мика. Не тебе открывать мне глаза на него. О том, чтобы забыть вернуться домой, не может быть и речи, когда дело касается Мика. И если он не звонит, как знать, не грозит ли ему смертельная опасность. А что, если он просто не может позвонить?

Лео. Позвонить можно всегда. Мишель может, но не хочет звонить.

Ивонна. Ты с утра какая-то странная, у тебя слишком спокойный вид. Ты что-то знаешь.

Лео. Я не просто что-то знаю. Я уверена. Это не одно и то же.

Ивонна. И в чем же ты уверена?

Лео. Нет нужды сообщать тебе, ты все равно не поверишь. Ты наверняка воскликнешь: «Это не-ве-ро-ят-но!», просто невероятно, как вы все пристрастились к этому словечку с некоторых пор.

Ивонна. Послушай!… Это словечко Мишеля…

Лео. Может быть. Но порой словечко попадает в семью извне, и семья его принимает. Тот или другой член семьи привносит его в нее. Ваше «не-ве-ро-ят-но» напоминает мне похищенного ребенка. Откуда оно взялось? Я задаюсь этим вопросом. Мне бы очень хотелось понять, откуда оно взялось.

Ивонна (смеясь). Нет ничего необычного, что у маньяков, у сумасшедших, у цыган, у похитителей детей, у семьи, колесящей по миру в кибитке…

Лео. Ты шутишь, Ивонна, оттого что я как-то сказала, что вы живете на колесах. Но так оно и есть. Могу повторить. Как и то, что вы ненормальные.

Ивонна. Наш дом – своего рода цыганский табор, согласна с этим. Мы ненормальные, согласна. А кто виноват?

Лео. Так ты, пожалуй, и дедушку на свет божий вытащишь!

Ивонна. Дедушку, который коллекционировал точки с запятыми. Он подсчитывал точки и запятые в произведениях Бальзака. Он говорил: «Я насчитал тридцать семь тысяч точек и запятых в «Кузине Бетти». Он думал, что ошибся, и начинал пересчитывать заново. Правда, в то время людей не называли ненормальными. В ходу было слово «маньяк». А ныне кто только не сойдет за ненормального при желании.

Лео. Положим, вы маньяки. Ты это признаешь.

Ивонна. Да и ты тоже, в своем, правде, роде – маньяк.

Лео. Возможно… Я маньяк порядка, как вы – маньяки беспорядка. Тебе прекрасно известно, почему наш дядя завещал мне свое весьма скромное состояние. Подразумевалось, что я не дам вам умереть с голоду.

Ивонна. Что ты несешь, Леони?

Лео. Не обижайся. Я никого ни в чем не упрекаю. Никто не восхищается Жоржем больше меня. Я безмерно счастлива, что, благодаря полученному мной наследству, он может продолжать свои изыскания.

Ивонна. Но то, что ты, именно ты принимаешь его изыскания всерьез… это выше моего понимания… Кстати, Жорж – типичный маньяк. Усовершенствовать подводное ружье! Между нами, ну не смешно ли заниматься этим в его возрасте!..

Лео. Жорж – ребенок. Он читал только школьные учебники и Жюль Верна. Кажется, он занимается ерундой, но он ведь настоящий изобретатель. Ты несправедлива к нему.

Ивонна. Боеприпасы… Допускаю, поскольку Жорж был школьным другом министра! Допускаю… хотя с заказом и тянут. Что до подводного ружья, стреляющего пулями… Хочешь знать, что я об этом думаю? В нашем таборе не хватало только «подводного стрелка». Я с моими старыми пеньюарами и моими пасьянсами – просто гадалка. Ты – укротительница, тебе бы очень подошло быть укротительницей… а Мик…Мик… (Она пытается подобрать слова.)

Лео. Восьмое чудо света.

Ивонна. Злая ты.

Лео. Я не злая, я со вчерашнего дня наблюдаю за тобой, Ивонна, и поздравляю себя с тем, что привнесла малую толику порядка в вашу кибитку. В этом мире есть дети и взрослые. Себя я причисляю, увы, к взрослым. А ты… Жорж… Мик, вы из породы детей, которые никогда не перестанут ими быть, которые пошли бы на преступления…

Ивонна (останавливая ее). Т-с-с… Послушай… (Они замолкают.) Нет. Мне послышался шум подъезжающей машины. Ты говорила о преступлениях… Если я не ошибаюсь, ты даже назвала нас преступниками.

Лео. Плохо же ты слушаешь… Я говорила о преступлениях, которые можно совершить неосознанно. На свете не существует простых душ. Любой деревенский священник подтвердит, что в самой захудалой деревеньке людей одолевают инстинкты, и убийств, инцеста, воровства – всего этого там столько, что городу и не снилось. Нет, я не называла вас преступниками. Напротив! Подлинная преступная натура порой предпочтительнее той полутьмы, в которой вам удобно существовать и которая внушает мне страх.

Ивонна. Мик наверняка пригубил шампанского. У него нет привычки пить. Остался у товарища. Может, уснул. Или ему стыдно, что он не вернулся домой. Я нахожу, что заставить меня провести в тревоге всю ночь и весь этот нескончаемый день – непростительно с его стороны, но, знаешь, не могу считать его преступником!

Лео (подойдя к постели, на которой лежит Ивонна). Ивонна, я хотела бы понять, не смеешься ли ты надо мной.

Ивонна. Что?

Лео (приподняв за подбородок ее лицо). Да нет. Я думала, ты задаешься, играешь какую-то роль. Я ошиблась. Ты просто слепа.

Ивонна. Объясни, что ты имеешь в виду.

Лео. Мишель провел ночь с женщиной.

Ивонна. Мишель?

Лео. Мишель.

Ивонна. У тебя с головой не все в порядке. Мик – ребенок. Ты и сама так говорила минуту назад…

Лео. Это у тебя с головой не все в порядке. Я же сказала: ты, Жорж и Мишель – вы из породы детей, породы опасной, которую я противопоставила породе взрослых. Но Мишель больше не ребенок в том смысле, какой ты в это вкладываешь. Он мужчина.

Ивонна. Он еще не проходил военную службу.

Лео. Из-за слабых бронхов и благодаря министру, моя дорогая. Служба могла освободить его от вас. Ни в коем случае не следовало позволить ему вырваться. Ему двадцать два года.

Ивонна. И что дальше?..

Лео. Ну ты даешь… Сеешь, сеешь, а урожай так и не пожинаешь.

Ивонна. И что же я посеяла? И какой урожай прикажешь мне пожинать?

Лео. Ты посеяла грязное белье, пепел от сигарет, да мало ли что? А урожай таков: Мишель задыхается в вашей кибитке, ему понадобилось глотнуть чистого воздуха.

Ивонна. И ты заявляешь, будто он ищет свежего воздуха у женщин, что он посещает шлюх?

Лео. Узнаю стиль буржуазных семейств. Да ты знаешь, почему Мишель не позвонил? Чтобы не услышать на том конце провода: «Вернись, мой мальчик, папе нужно с тобой поговорить» или какую-нибудь чепуху в этом роде, а следить за порядком в кибитке приходится мне, маньяку порядка, единственному, кто не рядится в буржуазные пережитки. Что такое буржуазное семейство? Я у тебя спрашиваю. Это богатая семья, в которой все чин чином, заведен определенный порядок, есть прислуга… У нас же нет ни средств, ни порядка, ни прислуги. Слуги были, но уходили на третий день. Пришлось мне найти выход, наняв уборщицу, которая по воскресеньям не приходит. Но что касается высказываний и принципов, они по-прежнему живы, наша семья – обломок буржуазного образа жизни! Нас нельзя отнести к артистической среде. Богемный стиль не наш стиль. И как быть?

Ивонна. Что с тобой, Лео… Ты в таком возбуждении…

Лео. Вовсе нет, я спокойна. Но бывают минуты, когда ваша кибитка, ваш обломок переходит границы. Известно ли тебе, почему гора грязного белья вырастает посреди комнаты Мишеля? Что стол Жоржа покрыт таким слоем пыли, что он мог бы делать прямо на нем свои расчеты? Почему в ванной уже целую неделю пробка? Так вот, это потому, что иной раз мне доставляет своего рода удовольствие наблюдать, как вы погружаетесь во все это, как это затягивает вас, и думать, а что будет, если это продолжится… но в какой-то момент мания порядка берет во мне верх, и я вас спасаю.

Ивонна. И ты думаешь, именно беспорядок, царящий в нашей кибитке, подтолкнул Мишеля к тому, чтобы найти другое место… у женщины…

Лео. И не его одного.

Ивонна. Ты имеешь в виду Жоржа?

Лео. Да, Жоржа.

Ивонна. Ты обвиняешь Жоржа в том, что он изменяет мне?

Лео. Я никого не обвиняю. Поскольку я не пользуюсь преимуществами буржуазного образа жизни, то отказываюсь ото лжи, проистекающей из старой и мрачной привычки шептаться и прикрывать двери, стоит только зайти разговору о чьем-либо появлении на свет, состоянии, любви, женитьбе или смерти.

Ивонна. Тебе стало известно, что Жорж обманывает меня?

Лео. А разве ты его не обманываешь?

Ивонна. Я… Я обманываю Жоржа? Но с кем?

Лео. С самого появления на свет Мишеля ты обманывала Жоржа. Ты перестала заниматься Жоржем ради того, чтобы заниматься одним Мишелем. Ты обожала его… была от него без ума, и твоя любовь лишь росла по мере того, как рос Мишель. Они росли вместе. А Жорж оставался один… И ты удивляешься, что он стал искать ласки на стороне. Ты наивно думала, что кибитке положено так и оставаться кибиткой.

Ивонна. Допустим, что все эти безумные предположения верны… что Жорж, не проявляющий интереса ни к чему за пределами своих так называемых изобретений, обзавелся любовницей и что Мишель, который мне все рассказывает, который считает меня своим другом, провел ночь у женщины… Почему ты медлила столько времени, не рассказала мне об этом раньше?

Лео. Я не думала, что ты слепа. Я думала, невозможно этого не замечать, Ивонну это устраивает, она закрывает на это глаза…

Ивонна. У Жоржа могут быть… оправдания… после двадцати лет брака любовь меняется. Между супругами возникает определенное сродство, которое делает некоторые вещи затруднительными, в высшей степени непристойными, почти невозможными.

Лео. Странная ты женщина, Ивонна.

Ивонна. Нет… но я должна казаться тебе странной, поскольку ты смотришь на меня так издалека. Подумать только!.. Ты всегда была красоткой, завитой по моде, одетой с иголочки, элегантной, блистательной, а я пришла в этот мир с сенным насморком, непокорными волосами, мои пеньюары вечно с дырками от сигаретного пепла. Если я пудрюсь и крашу губы, то выгляжу как шлюха.

Лео. Тебе сорок пять, а мне сорок семь.

Ивонна. Ты выглядишь моложе меня.

Лео. И тем не менее Жорж выбрал тебя. Мы были с ним помолвлены. И вдруг он решил, что ему нужна ты, и женился на тебе…

Ивонна. Ты не слишком держалась за него. Ты почти подтолкнула нас в объятия друг друга.

Лео. Это мое дело. Я уважаю Жоржа. Я испугалась того, что у меня все происходит здесь. (Указывает на свой лоб.) Тогда как у тебя все происходило тут и тут. (Указывает на сердце и живот Ивонны.) Я не догадывалась, что ты страстно мечтала о сыне – вы, люди не от мира сего, получаете то, что желаете, – и что ты станешь сходить с ума по своему сыну до такой степени, что забросишь Жоржа.

Ивонна. Жорж мог утешиться с тобой.

Лео. Ты была бы не прочь, чтобы я спала с Жоржем, это избавило бы тебя от него… но я остаюсь старой девой. Спасибо.

Ивонна (устало). Послушай!..

Лео. А, впрочем, никакой моей заслуги в этом нет. Он бы не пожелал меня. Ему нужна молодость…

Ивонна. Так-так-так…

Лео. Твоя недоверчивость не способна повлиять на мое мнение.

Ивонна. Ты заделалась детективом?..

Лео. Я не шпионю за Жоржем. Он свободен. Мишель свободен. Но есть признаки, не обманывающие женщину, которая настолько женщина, как я, даже если она и осталась старой девой. По дому бродит призрак женщины, причем очень молодой.

Ивонна. Это не-ве-ро-ят-но.

Лео. Ну вот, то самое не-ве-ро-ят-но, о котором я говорила. Это словцо у нас от Жоржа. А у него появилось задолго до Мишеля. Он наградил им Мишеля, и тебя тоже, как какой-нибудь неприличной болезнью.

Ивонна. И конечно же, Мишель тоже предавал меня… Ну то есть… лгал мне.

Лео. Точно сказано. Лучше слова не подберешь. Он тебя обманывал. И обманывает.

Ивонна. Не могу представить себе, что это так. Это невозможно. Я не хочу, не могу представить себе, что это так.

Лео. Представить себе, что Жорж тебе изменяет, ты способна. Подобное тебя не волнует. А вот Мишель – другое дело…

Ивонна. Ты лжешь. Я всегда была Мишелю другом. Он может всем со мной поделиться.

Лео. Никакая мать не является другом для своего сына. Сын быстро угадывает шпиона в товарище и ревнивую женщину в шпионе.

Ивонна. Но я вовсе не женщина на взгляд Мика.

Лео. Это-то тебя и подводит. Мишель для тебя не мужчина. Для тебя он тот самый малыш, которого ты клала рядом с собой в постель и которому было позволено играть в твоей ванной комнате. И вот в глазах Мишеля ты превратилась в женщину. И тут ты допустила ошибку: перестала следить за собой. Он наблюдал за тобой, делал выводы. И вот, наконец, покинул семейную кибитку.

Ивонна. Но откуда у бедного Мишеля время, чтобы посвятить себя этой загадочной женщине?

Лео. Время – вещь растяжимая. Немного ловкости и можно создать впечатление, что ты в одном месте, а на самом деле в другом.

Ивонна. Он приносит рисунки с курсов живописи.

Лео. Считаешь ли ты Мика сверходаренным художником?

Ивонна. У него способности во многих областях.

Лео. Вот именно. У него способности ко всему и ни к чему. Что может быть хуже. Мало того, он принадлежит к тому поколению, которое путает поэзию и пьянящее ничегонеделание. Мишель из поколения тех, кто слоняется без всякого дела. Представители этого поколения далеко не дураки. Как тебе кажется, приносил бы он домой такие рисунки, если бы посещал курсы? Уверена, он приносил бы другие.

Ивонна. Я с самого начала запретила ему рисовать обнаженную натуру.

Лео. Неужто ты дошла до такого?

Ивонна. Ему тогда было восемнадцать…

Лео. У тебя нет никакого понимания возраста и половой принадлежности.

Ивонна. Я знаю, что мы…

Лео. Не станешь же ты сравнивать восемнадцатилетнего юнца, полного сил, несмотря на свои пресловутые бронхи, воспитанного в таборе, с двумя женщинами, одна из которых проводит всю свою жизнь в махровом халате, а другая и вовсе отказалась от жизни.

Ивонна. Мишель трудится.

Лео. Нет, Мишель не трудится. Да тебе этого и не хочется. Ты не стремишься к тому, чтобы он работал.

Ивонна. Вот не знала, это что-то новенькое.

Лео. Ты всегда мешала Мишелю взяться по-настоящему за работу.

Ивонна. За какую работу? Ту, что ему предлагали…

Лео. Ему предлагали место начинающего, он мог заработать себе на жизнь.

Ивонна. Я всякий раз справлялась, что это за место. Это были дурацкие места, на которых ему пришлось бы иметь дело с киношниками, людьми из мира автомобильного спорта, всяким сбродом.

Лео. Вот тут мы подходим к истине. Тут мы уже наименее далеки ото лжи. Ты страшилась того, что Мишель выйдет на жизненный простор. Ты хотела, чтобы он так и остался при твоей юбке. Ты хотела, чтобы он покинул кибитку, но так, чтобы это было незаметно. И отговаривала от поисков своего места в жизни.

Ивонна. Жорж подыскивал ему всякие экстравагантные места.

Лео. Одно из них было очень неплохим. Но оно было связано с разъездами. В Марокко. Ты запретила ему пойти на собеседование.

Ивонна. Я поступаю так, как считаю нужным.

Лео. И наивно полагаешь, что Мишель не ускользает сквозь ячейки сети.

Ивонна. Он сам отказывался бывать где-либо.

Лео. А часто ли ему предоставлялся такой случай? Пыталась ли ты подтолкнуть его к общению с кампаниями молодых людей и девушек? Допускала ли ты мысль о его женитьбе?

Ивонна. О женитьбе Мика?!

Лео. Именно так я и думала. Да ведь многие молодые люди женятся в двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…

Ивонна. Мик – ребенок.

Лео. А если это не так?

Ивонна. Я первая готова приискать ему жену…

Лео. Понятно… Какую-нибудь дурнушку с мозгами набекрень, которая позволила бы тебе сохранить твою роль при нем и не упускать его из виду.

Ивонна. Это не так. Мишель свободен. В той мере, в которой я могу оставить свободным очень наивного и пользующегося успехом юношу.

Лео. Предостерегаю тебя: не пытайся посадить его в клетку. Он может заметить это и обозлиться на тебя.

Ивонна. Вот уж не подозревала, что ты такой великий психолог. (Без перехода.) О господи. Звонят!

Звонят в дверь.

О! Пойди, Лео, быстрее! У меня не достанет сил держаться на ногах.

Лео выходит в правую дверь. Оставшись одна, Ивонна тут же хватает сумку, оставленную Лео на постели, открывает ее, смотрится в зеркальце, припудривает крылья носа, поправляет прическу. Дверь открывается. У нее едва хватает времени бросить сумку на прежнее место. Входят Лео и Жорж. Жорж включает свет.

Сцена III

Ивонна, Лео, Жорж, позже Мишель.

Ивонна (отворачиваясь). Кто включил свет?

Жорж. Я. Уже гашу… Я подумал… У тебя так темно.

Ивонна. Я люблю темноту. Кто приходил?

Лео. Пациент пришел на прием к доктору, но ошибся этажом, тот живет над нами. Мы сказали ему, что по воскресеньям доктор на охоте, и, таким образом, ему не пришлось подниматься на следующий этаж.

Пауза.

Жорж. Ничего нового?

Ивонна. Ничего… До этого звонка в дверь.

Жорж. Твой профессор тоже на охоте. Коли заболеешь в воскресенье, то недолго и умереть.

Пауза.

Ивонна. Вообще-то… как я глупа. У него есть ключи.

Жорж. Недопустимо, чтобы ключи от квартиры валялись где ни попадя…

Ивонна. К тому же он мог их потерять.

Жорж. Неудивительно, что в один прекрасный день кто-то придет нас убивать! Он должен вернуть мне их.

Лео. Как жаль, что нельзя записать ваш диалог на пленку.

Все они находятся на переднем плане, вместе. Пока они говорят, через правую дверь незамеченным входит Мишель. У него веселый вид человека, устроившего веселую шутку.

Ивонна. Который час?

Мишель. Шесть часов.

Все как по команде вскакивают. Ивонна и та стоит теперь у кровати.

Это не мой призрак. Это я!

Жорж. Мишель, ты страшно напугал мать. Посмотри на нее. Как ты вошел?

Мишель (пока Лео помогает Ивонне снова лечь). Я вошел в дверь. По лестнице взбежал по ступенькам через одну. И теперь задыхаюсь. Софи! Что с тобой?

Жорж. Для начала, я считаю непристойным, когда человек твоего возраста называет свою мать Софи.

Ивонна. Жорж!.. Это старое поддразнивание, идущее от того времени, когда ему читали книги из розовой библиотеки[5]. В этом нет ничего страшного.

Жорж. Твоей матери очень и очень нездоровится, Мишель.

Мишель (ласково). Софи… Это из-за меня ты в таком состоянии…

Мишель подходит к Ивонне, пытаясь ее обнять; Ивонна его отталкивает.

Ивонна. Оставь меня…

Мишель. Ну и вид у вас… Словно я совершил преступление.

Жорж. Что-то вроде того, сынок. Твоя мать чуть не умерла от беспокойства.

Мишель. Я возвращался домой, переполненный радости при мысли, что увижу вас, нашу кибитку, обниму маму. Но теперь глубоко огорчен…

Жорж. И есть отчего. Где ты был?

Мишель. Позволь мне перевести дух! Мне о стольком нужно вам рассказать!

Лео (Жоржу). Видишь…

Мишель. Одна тетя не потеряла голову. Как всегда.

Лео. Но вполне могла. Мишель, я не шучу. Сегодня мне не кажется, что твоя мать перебарщивает.

Мишель. Но что я такого сделал?

Жорж. Ты не вернулся вечером домой. Провел ночь вне дома. Не предупредил нас, во сколько тебя ждать.

Мишель. Мне двадцать два года, папа… И я впервые провел ночь не дома. Согласись…

Ивонна. Где ты был? Твой отец спросил, откуда ты заявился?

Мишель. Послушайте, детки… (Он спохватывается.) Ах, извините… Послушай, папа, послушай, тетя Леони, не портьте мне удовольствие… Я хотел…

Ивонна. Ты хотел, ты хотел… Здесь всем распоряжается твой отец. И вообще, ему нужно поговорить с тобой. Пройди с ним в его кабинет.

Лео (изображая их). Не-ве-ро-ят-но.

Мишель. Нет, Софи. Для начала у папы нет кабинета. У него есть только спальня, в которой царит беспорядок. И кроме того, я хотел сперва поговорить с тобой, только с тобой.

Жорж. Дорогой мой сын, не знаю, отдаешь ли ты себе отчет…

Мишель. Я отдаю себе отчет, что тут темно, хоть глаз выколи. Я включу свет (Включает настольную лампу). В мое отсутствие семейка явно сочиняла сюжет для бесконечного приключенческого фильма.

Ивонна. Ну раз Мишель считает, что ему сподручнее сперва поговорить со мной, оставьте нас.

Лео. Естественно…

Ивонна. Раз Мика что-то тревожит, это нормально, что он хочет довериться матери. Жорж, отправляйся к себе. Уведи его, Лео.

Мишель. Папа, тетя, не обижайтесь. Я вам все расскажу. Меня просто распирает!

Ивонна. Ничего серьезного, Мик?

Мишель. Н-нет… И да и нет.

Ивонна. Жорж, ты его стесняешь.

Мишель. Папа меня стесняет. А ты, тетя Лео, ты слишком хитрая…

Ивонна. Я его друг. Я же тебе говорила, Лео.

Лео. Успехов вам. Пошли, Жорж. Покинем исповедальню.

Ивонна оборачивается.

А свет не потушить, Ивонна? Ты была недовольна тем, что Жорж зажег лампу.

Ивонна. Он зажег люстру. Лампа меня не беспокоит.

Они выходят через дверь слева.

Жорж (перед тем как выйти) Мне нужно поговорить с тобой, мой мальчик. Ты от меня так легко не отделаешься.

Мишель. Хорошо, папа.

Мишель плотно закрывает дверь.

Сцена IV

Ивонна, Мишель.

Мишель. Софи! Моя обожаемая малышка Софи. Ты сердишься?

Он бросается к ней и принимается ее целовать, несмотря на сопротивление с ее стороны.

Ивонна. Ты можешь целовать, не пихая, не дергая за волосы?

Мишель продолжает.

Не целуй меня в ухо, я этого не терплю, Мишель!

Мишель. Я не нарочно.

Ивонна. Этого только не хватало, чтобы нарочно!

Мишель (отступая, шутливым тоном). Но, Софи, что я вижу? Вы накрасили губы!.

Ивонна. Я, губы?

Мишель. Да, ты! Еще и напудрилась. Ну и дела. И для кого же все это? Для кого? Это не-ве-ро-ят-но… помада, настоящая «помада поцелуй меня».

Ивонна. Это оттого, что я была бледна как смерть. Боялась испугать твоего отца.

Мишель. Оставь, не стирай. Тебе так идет!

Ивонна. Можно подумать, ты что-то замечаешь.

Мишель. Софи! Да ты никак устраиваешь мне сцену! Я ведь тебя наизусть изучил.

Ивонна. Возможно, ты меня и изучил наизусть. Но не смотришь на меня. Ты меня попросту не видишь.

Мишель. Ошибаетесь, дражайшая госпожа. Я за вами наблюдаю краешком глаза и даже нахожу, что вы слишком пренебрегаете своим внешним видом. Разреши вы мне вас причесывать, накладывать макияж…

Ивонна. Только этого недоставало…

Мишель. Софи, ты дуешься! Ты еще не простила меня.

Ивонна. Я не способна дуться. Нет, Мик, я на тебя не сержусь. И хочу знать, что происходит.

Мишель. Терпение и вы все узнаете.

Ивонна. Слушаю тебя…

Мишель. Вот только не надо так торжественно, мама!

Ивонна. Мик!

Мишель. Поклянись, что не станешь устраивать мне семейных сцен, что будешь говорить так, как принято в нашей кибитке. Поклянись, что не станешь кричать и позволишь мне объяснить все до конца. Поклянись.

Ивонна. Я никогда не клянусь, не зная, о чем идет речь.

Мишель. Вот видишь…

Ивонна. Стоит тебе выйти за порог, тебя, должно быть, превозносят, поют тебе дифирамбы. А когда я тебе говорю то, что есть…

Мишель. Софи… Я иду к папе… Он сделает вид, что закончил что-то там подсчитывать и изречет те же самые слова, что и ты, слово в слово.

Ивонна. Не подшучивай над занятиями твоего отца.

Мишель. Да ты сама то и дело шутишь над его подводным ружьем, стреляющим пулями, а тут вдруг…

Ивонна. Я – другое дело. Достаточно уж того, что я не запрещаю тебе называть меня Софи, кроме как прилюдно, конечно…

Мишель. Но мы никогда не общаемся прилюдно.

Ивонна. Словом, я позволяю тебе называть меня Софи, но я слишком ослабила поводья и сквозь пальцы смотрела на беспорядок, который ты устраиваешь… Твоя комната – конюшня… дай мне договорить… конюшня! Грязного белья там столько, что места для людей уже не осталось.

Мишель. Бельем занимается тетя… и потом, ты мне сто раз повторяла, что тебе нравится, когда мои вещи повсюду разбросаны, что ты терпеть не можешь шкафы, комоды, нафталин…

Ивонна. Я такого не говорила!…

Мишель. Прости!

Ивонна. Я говорила, причем давным-давно, что мне нравится натыкаться повсюду на твои детские вещи. Но однажды я заметила, что разбросанные повсюду вещи – носки, трусы, рубашки – уже не детские, а мужские. Моя спальня стала напоминать спальню неверной жены. Я попросила тебя больше не оставлять свои вещи у меня.

Мишель. Мама!…

Ивонна. Значит, я уже не Софи. Ты помнишь тот случай… Это причинило мне немало горя.

Мишель. Ты отказывалась подоткнуть мне одеяло. Мы подрались…

Ивонна. Мик! Я до одиннадцати лет носила тебя на руках, укладывая в постель. Потом ты стал слишком тяжел. Ты повисал у меня на шее. Позже ты ставил ноги на мои шлепанцы, держал меня за плечи, и так мы шли к твоей постели. Однажды вечером ты стал подтрунивать над тем, что я подтыкаю одеяло под матрац, когда ты ложишься, и я попросила тебя самостоятельно пойти и лечь.

Мишель. Софи! Позволь мне прилечь на твою постель, я снимаю туфли… Ах! Прижаться к тебе, положить голову тебе на плечо. (Делает все это.) Мне бы не хотелось, чтобы ты смотрела на меня. Мы оба станем смотреть прямо перед собой на окно дома напротив, когда настанет ночь. Как лошади, впряженные в кибитку, на ночлеге. Да?

Ивонна. Эти приготовления не предвещают ничего хорошего.

Мишель. Ты пообещала мне быть милой-премилой.

Ивонна. Ничего я тебе не обещала.

Они застывают в таком положении, их лица освещены светом, который, видимо, струится из окна дома напротив.

Мишель. Ну ты и злюка.

Ивонна. Не старайся подольститься ко мне. Если ты хочешь о чем-то мне сказать, говори. Чем больше откладываешь, тем тяжелее. Ты влез в долги?

Мишель. Софи, замолчите. Не будьте нелепой.

Ивонна. Мишель!…

Мишель. За-мол-чи-те.

Ивонна. Я молчу, Мик. Говори. Я тебя слушаю.

Мишель (торопливо и несколько смущенно. Пока он говорит, не глядя на свою мать, ее лицо искажается и становится страшным). Софи, я очень счастлив и хотел дождаться подтверждения своего счастья, а уж потом ставить тебя в известность. Потому как, если ты не будешь счастлива одновременно со мной, я не смогу продолжать быть счастливым. Понимаешь? Вообрази себе, я встретил на курсах одну девушку…

Ивонна (сдержав себя). Но ведь курсы не смешанные…

Мишель (закрыв рукой рот Ивонны). Выслушай меня. Я посещал занятия рисунка нерегулярно. А речь идет о курсах стенографии. Папа дал мне понять, что, возможно, найдет для меня место секретаря и нужно уметь стенографировать. Я попробовал, но поскольку ты отсоветовала мне это место, бросил учебу на этих курсах. Я там был три раза – и то чудом! И встретил девушку, молодую женщину, скорее… ну, в общем, она на три года старше меня… которая жила благодаря милости одного пятидесятилетнего типа. Тот относился к ней как к своего рода дочери. Он вдовец, потерял родную дочь, которая была на нее похожа. Как бы то ни было, она открылась мне, история ее была печальна. Я вновь встретился с нею. Стал пропускать занятия… Заранее готовил рисунки: все эти кувшины с пионами… Я бы никогда не осмелился рассказать тебе о ней, но она сама, по собственному желанию, решила покинуть это ничтожество, так сказать, расчистить место, начать с нуля. Она меня обожает, мама, а я обожаю ее, и ты станешь обожать ее, она свободна, а наша кибитка… в ней ведь царят широкие взгляды, и моя мечта состоит в том, чтобы повести вас к ней, тебя, папу, Лео, завтра же. Именно нынче вечером она скажет старику всю правду. Он думал, что сестра из провинции поселилась у нее, и прекратил свои визиты к ней. Они почти перестали встречаться. Он снял для себя холостяцкую квартирку. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы ревновать ее к нему, это не так серьезно, как в случае с замужней женщиной, но только из-за тебя, из-за всех нас, из-за нашего дома я не мог допустить сомнительной ситуации, не мог делить ее с кем-то.

Ивонна (сделав над собой сверхчеловеческое усилие). И эта особа… помогала тебе… то есть, у тебя ведь обычно ни гроша. Она, должно быть, помогала тебе…

Мишель. От вас ничего нельзя скрыть, Софи. Да, она платила за обеды, сигареты, такси… (Пауза.) Как я счастлив… так счастлив! Софи! Ты счастлива?

Ивонна (резко разом повернувшись к нему и напугав его своим лицом) Счастлива?

Мишель (отстраняясь от нее). О!

Ивонна. Так вот какова моя награда. Вот ради чего я тебя носила, рожала, нянчила, заботилась о тебе, воспитывала, безрассудно любила. Вот ради чего потеряла интерес к своему дорогому Жоржу. Для того чтобы какая-то старуха забрала тебя у меня, похитила у нас и приобщила к гнусным махинациям!

Мишель. Мама!

Ивонна. Да, гнусным! Да еще платила за тебя. Полагаю, ты в курсе, как это называется?

Мишель. Мама, ты теряешь голову. Что ты несешь? Мадлен молода…

Ивонна. Вот, значит, как ее зовут!

Мишель. Я не собирался таить от тебя ее имя.

Ивонна. И ты воображал, что стоит прильнуть ко мне, подбросить пару нежных словечек, – со мной это не пройдет – и дело в шляпе, я с улыбкой соглашусь с тем, что мой сын находится на содержании любовника пожилой женщины с желтыми волосами.

Мишель. У Мадлен светлые волосы. Тут ты попала в точку. Но не желтые, и повторяю: ей двадцать пять. (Переходя на крик.) Да выслушаешь ты меня, наконец? И у нее нет другого любовника, помимо меня…

Ивонна (подняв палец вверх). Вот как! Так ты признаешь…

Мишель. Что признаю? Вот уже битый час, как я тебе рассказываю обо всем в подробностях.

Ивонна (закрыв лицо руками). Я схожу с ума!

Мишель. Успокойся, приляг…

Ивонна (ходит взад-вперед по комнате). Лечь! Да я со вчерашнего вечера лежу как труп. Не надо было пить сахарную воду. Все бы уже кончилось. Я не умерла бы со стыда!

Мишель. Ты говоришь о самоубийстве потому, что я полюбил девушку!

Ивонна. Умереть со стыда хуже, чем покончить счеты с жизнью. Не пытайся перехитрить меня. Если бы ты полюбил девушку… Если бы ты рассказал мне о чем-то чистом, приличном, достойном тебя и нас, возможно, я бы и выслушала тебя без гнева. А вместо этого ты не смеешь смотреть мне в глаза и повествуешь о чем-то отвратительном.

Мишель. Я тебе запрещаю!

Ивонна. Смотри-ка!

Мишель (с неподражаемой нежностью). Софи… Обними меня.

Ивонна (отталкивая его). Ты весь в помаде…

Мишель. Это твоя помада!

Ивонна. Я не смогла бы поцеловать тебя, не испытывая при этом брезгливости.

Мишель. Софи… Не верю…

Ивонна. Мы с твоим отцом примем меры, чтобы запереть тебя, помешать видеться с этой женщиной, защитить тебя от тебя самого…

Мишель раскачивается на стуле.

Мишель! Ты, видно, успокоишься, только когда сломаешь стул.

Мишель. Ты – мать, Софи, настоящая мать. А я считал тебя своим товарищем. Ты столько раз повторяла это…

Ивонна. Я твоя мать. Лучший из товарищей не поступил бы иначе, чем я. И… как долго продолжается весь этот цирк?

Мишель. Три месяца.

Ивонна. Три месяца лжи… подлой лжи…

Мишель. Я никогда тебе не лгал, мама. Я просто молчал.

Ивонна. Три месяца лжи, хитростей, расчетливости, притворной ласковости…

Мишель. Я хотел поберечь тебя…

Ивонна. Спасибо! Я не из тех, кого следует беречь. Мне это совершенно не нужно. Тебя вот жаль.

Мишель. Меня?

Ивонна. Да, тебя, тебя… Бедный дурачок, попавший в лапы женщины старше себя, да еще наверняка скрывающей свой истинный возраст…

Мишель. Стоит тебе только увидеть Мадлен…

Ивонна. Боже упаси. Твоя тетка старается выглядеть на тридцать! Ты не знаешь женщин.

Мишель. Я начинаю их узнавать…

Ивонна. Попрошу без хамства.

Мишель. Софи, зачем мне искать где-то то, что я имею здесь, причем лучшее? Как бы я мог оправдать то, что обратился к женщине твоих лет?

Ивонна (вскакивает). Он меня еще и оскорбляет!

Мишель (удивленно). Я? Оскорбляю?

Ивонна. Не пытайся противостоять мне, детка. Может, я и выгляжу старой, но это только видимость. Я тебе покажу…

Мишель. Лучше молчать. Не то даешь волю чувствам, говоришь лишнее, ранишь друг друга…

Ивонна. Еще бы я молчала. Нет, нет и нет… Я буду говорить. Теперь мой черед. Пока я жива, ты не женишься на этой дряни.

Мишель (вскакивая). Возьми это слово обратно.

Ивонна (бросает ему прямо в лицо). Дрянь, дрянь, дрянь!

Мишель хватает Ивонну за руки. Она сползает на пол и оказывается на коленях.

Мишель. Встань, мама! Мама!

Ивонна. Нет больше мамы. Есть страдающая старуха, она будет кричать, поднимет на ноги весь дом.

Раздаются глухие удары.

Это соседка со стороны комнаты Леони, она нас услышала и теперь стучит. Я устрою скандал! Устрою!

Мишель отталкивает Ивонну, она цепляется за его одежду, он отрывает ее руки от себя.

Убийца! Убийца! Ты мне вывернул руку. Видел бы ты свои глаза.

Мишель (кричит). А ты свои видела?

Ивонна. Они бы убили меня, если бы умели стрелять. Ты мог бы убить меня!

Мишель. Ты бредишь…

Ивонна. Убийца! Я не выпущу тебя из дома. Позову полицию! Пусть тебя арестуют! Окно!

Ивонна пытается подняться с колен с намерением броситься в сторону зрителей, Мишель удерживает ее.

Я подниму на ноги всю улицу! (Она вопит.) Задержите его! Задержите его!

Мишель (зовет). Тетя! Тетя! Папа!

Открывается дверь комнаты Леони.

Сцена V

Ивонна, Мишель, Лео, Жорж

Лео (обнимает Ивонну). Ивонна! Ивонна!

Ивонна отбивается от нее.

Не хочешь ли…

Мишель. Воды…

Мишель бросается к ванной комнате, исчезает в ней и выходит со стаканом воды, который ставит на столик возле кровати.

Ивонна (глупо смеясь). Сахарная вода! Зачем ты ее принес? Не надо было! Лео… оставь меня в покое, дай мне открыть окно, не мешай мне кричать…

Лео. Соседка стучит в стену…

Ивонна. Мне плевать…

Из двери в глубине слева появляется Жорж.

Жорж. А мне не плевать. Уже в который раз у меня неприятности из-за шума в нашей квартире. Кончится тем, что нас выставят за дверь.

Ивонна (поднимается и позволяет отвести себя к постели). За дверь… Не за дверь… Какая теперь разница? Жорж… твой сын – ничтожество. Он меня оскорбил. Он меня побил…

Мишель. Папа, это неправда!

Жорж (Мишелю). Пойдем со мной.

Мишель (Ивонне). Я буду говорить с папой. Есть вещи, которые мужчины могут обсуждать только между собой.

Мишель выходит вслед за отцом, хлопнув дверью.

Сцена VI

Ивонна, Лео.

Ивонна (задыхаясь). Лео! Лео! Лео! Послушай…

Лео. Как обычно! Дом хлопающих дверей.

Ивонна. Лео… Ты слушала, стоя за дверью… Ты слышала, что он говорил…

Лео. Трудно было не слушать. Но я слышала не все.

Ивонна. Лео, ты была права. Он влюблен. Он любит машинистку или что-то в этом роде. Он бросит нас ради нее. Он швырнул меня на пол. Смотрел на меня чудовищными глазами. Он больше меня не любит.

Лео. Никакой связи.

Ивонна. Связь очевидна… То, что даешь одному, отнимаешь у другого. Это неизбежно…

Лео. Юноша возраста Мишеля должен жить своей жизнью, а матерям пристало закрывать глаза на некоторые вещи. Девушка может достать юношу до самых печенок… Не вижу, в чем…

Ивонна. Ты не видишь, в чем дело! Не видишь?.. А у нас, матерей, разве они не в печенках? Разве они не наша плоть и кровь? Я носила его под сердцем, он вышел из моего чрева, дорогая. Это такие вещи, которые тебе даже невдомек.

Лео. Возможно. Но порой нужно сделать огромное усилие над собой.

Ивонна. Тебе легко говорить. А ты сама смогла бы его сделать?

Лео. Мне известно, что это такое.

Ивонна. Все зависит от обстоятельств.

Лео. Обстоятельства были ужасные. Вы, разумеется, не от мира сего, но ваш эгоизм, твой эгоизм переходит границы.

Ивонна. Мой эгоизм?

Лео. Как ты думаешь, что я делаю в этом доме вот уже двадцать три года? И ничего-то ты не видишь, и ничего-то не слышишь. Я страдаю. Я полюбила Жоржа, люблю его до сих пор и буду любить до самой смерти.

Жестом заставляет Ивонну молчать.

Когда он без всякой причины порвал нашу помолвку, просто из каприза, решив, что должен жениться на тебе, и стал с невероятным легкомыслием советоваться со мной, я сделала вид, что легко приняла удар дубинкой по голове. Упорствовать означало быть несчастной. Удалить тебя от себя означало потерять его. И я глупейшим образом принесла себя в жертву. Да, как бы невероятно это ни звучало, я была молода, влюблена, мистически настроена, глупа. Я подумала, что, будучи человеком его породы, ты станешь ему лучшей супругой и матерью, чем я. Я способствовала соединению беспорядка с беспорядком! Я посвятила себя вашей кибитке, тому, чтобы в ней можно было жить, правда, оставив за скобками наследство нашего дядюшки, которое все равно в итоге тратилось на вас. И кем я стала за эти двадцать три года? Я тебя спрашиваю? Прислугой!

Ивонна. Лео, ты меня ненавидишь!

Лео. Нет. Я тебя ненавидела… Но не в момент разрыва с Жоржем. Идея пожертвовать собой пленяла мое воображение, служила мне опорой. Я тебя ненавидела за то, что ты слишком любила Мишеля и забросила Жоржа. Порой я бывала несправедлива по отношению к Мишелю, оттого что считала его причиной твоего поведения. Странно… Я, может быть, перестала бы тебя выносить, если бы вам удалось создать хорошую семью… Но нет… у меня к тебе такое чувство, которое не поддается анализу и которое похоже на что-то вроде сердечной привычки. Ты не злая, Ивонна. В том, что произошло, нет твоей вины. Ты лишена человечности и творишь зло, не отдавая себе отчета. Вы с Жоржем не замечаете вокруг себя ровным счетом ничего. Ничего. Бродите по квартире, среди пятен, темных углов, стонете от малейшей боли, а стоит мне пожаловаться хоть на что-то, смеетесь надо мной.

Помнишь ту историю с «рвотным», которое Мишель нашел в моей комнате и которое стало причиной вашего смеха надо мной, полгода тому назад? Несмотря на свое завидное здоровье, я была больна, у меня были проблемы с пищеварением. Дело было в печени. У меня началась желчная болезнь, как говорится, и как правильно говорят. Нервное расстройство отразилось на печени, а нервы расшатались из-за Жоржа. Я чувствовала: он вот-вот убежит, как школьник, и злилась на тебя за то, что ты ни о чем не догадываешься и не мешаешь ему уйти. Я знала, что Жорж пытается поймать призрачное счастье и терпит неудачу. А когда Мишель бессознательно – он ведь такой же слепой, такой же эгоистичный, как вы, – пошел по следам отца и дал тягу… я не могла не заговорить с тобой, не предупредить тебя…

Ивонна. Ты сделала это не из духа солидарности, Лео. Тебе это доставило удовольствие. Мишель мстил за Жоржа.

Лео. Вот как дают о себе знать твоя бесчеловечность, твоя злоба, твои удары ножом в спину.

Ивонна. Я так далеко не заглядываю.

Лео (вскакивает, вся красная). Тем лучше, если Мишель будет брать деньги у этой женщины… Это вас научит, может быть, тому, что не стоит оставлять человека без копейки в кармане! Тем лучше, если Мишель женится на шлюхе! Тем лучше, если ваша кибитка опрокинется, развалится и сгниет в какой-нибудь придорожной канаве. Тем лучше! Я и пальцем не шевельну, чтобы спасти вас. Бедный Жорж! Двадцать три года! А жизнь-то длинная, моя милая, длинная-предлинная…

Она почувствовала, что за ее спиной появился Жорж, и продолжает, без всякого перехода, очень женственным голосом.

…и короткий жакет… Сняв жакет, ты оказываешься в декольтированном платье и можешь вечером пойти куда угодно.

Ивонна, сперва удивившись, также замечает Жоржа.

Сцена VII

Ивонна, Лео, Жорж.

Жорж. Вы способны говорить о нарядах… Вам можно позавидовать.

Ивонна. Что с тобой? На тебе лица нет.

Жорж. Я говорил с Мишелем…

Ивонна. И что?

Жорж. Так вот… Он сожалеет, что причинил тебе боль, схватив за запястье… сожалеет о том, что дошло до криков… он хотел бы видеть тебя…

Ивонна. Это все, о чем он сожалеет?!

Жорж. Он хотел бы поговорить с тобой… Ему больно. Не принуждай его к извинениям или другой подобной глупости. Все это довольно серьезно… Я останусь с Лео… И хотел бы, чтобы ты побыла наедине с ним, в его комнате. Прошу тебя, Ивонна. Так ты помогла бы Мишелю и мне. Я падаю от усталости.

Ивонна. Надеюсь, Мишелю не удалось заморочить тебе голову, убедить тебя.

Жорж. Послушай, Ивонна, повторяю тебе. Речь не о том, что кто-то кого-то убедил или не убедил. Мальчик любит – в этом нет сомнений. Не заводи с ним речь о чем-либо… не расспрашивай о чем-либо. Он лежит ничком на горе грязного белья. Сядь рядом с ним и просто возьми его за руку.

Лео. Мудро.

Ивонна (от двери). Я пойду, но при одном условии…

Жорж (ласково). Иди… без всяких условий…

Жорж обнимает Ивонну и подталкивает к двери в глубине сцены слева.

Сцена VIII

Лео, Жорж.

Лео. Жорж, тебя не узнать… что случилось?

Жорж. Они могут войти с минуты на минуту. Вкратце дело вот в чем…

Лео. Ты меня пугаешь…

Жорж. Есть отчего испугаться. Как будто дом обрушился мне на голову.

Лео. О чем речь? Что-то с Мишелем?

Жорж. С Мишелем. Скажем так: ни один водевиль, ни одна пьеса Лабиша[6] не построены столь искусно, как эта драма.

Лео. Говори быстрее. (Пауза.) Жорж. (Встряхивает его.) Ну же, говори!

Жорж. Ах да. Я совсем потерял голову. Прости. Лео, я совершил безумный поступок и дорого плачу за него. Полгода назад мне показалось, что мне не обойтись без услуг стенографистки, мне дали один адрес. Таким образом я познакомился с молодой особой двадцати пяти лет, несчастной, красивой, простой, само совершенство. Дома мне было очень одиноко. Ты вечно занята. У Ивонны все мысли только о Мишеле. Мишель… словом… Представившись ей под вымышленным именем, я наплел ей, что я вдовец… что моя дочь умерла… что она на нее похожа…

Лео. Бедный мой Жорж… Ну как на тебя злиться? Тебе нужно было глотнуть свежего воздуха… Здесь… все задыхаются.

Жорж. Я бог знает чего напридумал, даже скрыл свои увлечения. Она говорила, что любит меня, что молодые люди – все сплошь хамы, и т. д. Через три месяца ее повадка изменилась. К ней приехала сестра из провинции. Замужняя, набожная, строгая. Я тогда еще занял у тебя немалую сумму…

Лео. Я так и думала…

Жорж. Кому же мне и довериться, как не тебе? Сумма, позаимствованная мною якобы для работы, пошла на уплату мрачной квартирки на цокольном этаже. Девушка стала наведываться туда все реже. Я по уши погряз во лжи и в черной тоске. Об остальном ты догадываешься. Ее сестра оказалась молодым человеком, которого она полюбила. А молодой человек – Мишелем. Я узнал об этом из его собственных уст.

Лео. Он о чем-нибудь догадывается?

Жорж. Нет. Он в полном экстазе. Мою подавленность он отнес насчет того же чувства, что движет и его матерью.

Лео. А что ему было нужно?

Жорж. Мадлен – раз уж речь о ней – назначила мне этим вечером свидание. Я только что узнал об этом от Мишеля. Для того чтобы… как бы тебе сказать…

Лео. Чтобы указать тебе на дверь…

Жорж. И во всем мне признаться, видимо. Во всем признаться господину Х… чтобы быть свободными и достойными друг друга. Лео, мне этого не перенести. Я без ума от Мадлен.

Лео. Вот уж не знаю драма это или водевиль. Но в любом случае это шедевр.

Жорж. Если это и шедевр, то чудовищный. Как подобный случай мог произойти в большом городе…

Лео. А я думала, случаев никогда не бывает. Вы, любящие всякие чудеса, шедевры судьбы, вот вам перворазрядный случай. Это не более странно, чем несколько выигрышей подряд в рулетку или в лотерею.

Жорж. Я выиграл первый приз.

Лео. Мой бедный Жорж, ты выиграл нечто прямо противоположное. Что ты испытываешь в присутствии Мишеля?

Жорж. Страшную неловкость. Я на него не в обиде. Это не его вина.

Лео. Что ты собираешься делать?

Жорж. Рассчитываю, что ты поможешь мне советом. Сегодняшнюю встречу я отменил.

Лео. Теперь мне понятно, почему кибитка сохраняла видимость порядка. Один из вас всегда был дома, когда отсутствовал другой. Бедный мой Жорж.

Жорж. Я не знал, куда деваться от стыда. Мишель называл меня старичком. Он признался, что Мадлен ему помогала.

Лео. С помощью твоих денег.

Жорж. Твоих.

Лео. Судьба потешается над нами. Но все же лучше, чтобы наши деньги попадали в карман твоего сына. И будем справедливыми, это научит тебя тому, что негоже оставлять юношу в таком возрасте без гроша в кармане в Париже.

Жорж. Сожалею о том, что предстаю перед тобой в смешном свете. Это мешает тебе видеть, как мне больно.

Лео (беря его за руку). Мой Жорж… Я тебе помогу.

Жорж. Как?

Лео. Надо нанести удар, отомстить и сделать этот брак невозможным. Мишель желает, чтобы мы завтра в полном составе отправились к его подружке. Так пойдем же.

Жорж. Ты в своем уме?!

Лео. Еще как.

Жорж. Ивонна никогда не согласится на это.

Лео. Согласится.

Жорж. Ты представляешь себе эту сцену? Я вхожу…

Лео. Малышка скорее проглотит язык, чем откроет Мишелю…

Жорж. Увидев меня… она может потерять сознание, испустить крик.

Лео. Я что-нибудь придумаю. Руби сплеча.

Жорж. Она это заслужила, Лео.

Лео. Порви с ней первым, а если она откажется порвать с Мишелем, пригрози, что все расскажешь ему.

Жорж. Да ты не иначе как сам сатана?

Лео (опустив глаза). Я тебя очень люблю, Жорж, и хочу защитить твою семью.

Жорж. А Ивонна? Никогда она…

Лео. Молчи, она идет.

Жорж. Какие у тебя большие уши, Лео.

Лео. Это чтобы помешать тому, кто хочет тебя проглотить, дитя мое!

В глубине слева открывается дверь. Появляется Ивонна.

Сцена IX

Лео, Жорж, Ивонна.

Жорж. Ну что?

Ивонна. Мы не произнесли ни слова. Я держала его за руку. Но поскольку он стонал и выдергивал ее у меня, да и вообще, судя по его виду, хотел остаться один, я вышла. Я разбита. У меня все плывет перед глазами. Мне бы заснуть, но не удастся. Что с нами будет? Ясно, что Мишель находится в ненормальном состоянии. Он попал под дурное влияние, которое его сводит с ума.

Лео. Надо бы понять, что это за влияние.

Ивонна. Оно мне слишком известно.

Лео. Я имею в виду не действовать с ним напрямик. Быть гибкими…

Ивонна. Нет и нет. Нужно решить этот вопрос раз и навсегда.

Лео. Ты надеешься помешать этим детям быть вместе…

Ивонна. Каким детям?

Лео. Что с тобой, Ивонна?! Мишелю и этой малышке…

Ивонна. Но, Лео, это никакая не малышка. Есть женщина, которая спит с одним и с другим… женщина бог знает какого возраста, этакая недотрога, которая видится Мику через некую призму и которую он возводит в святые.

Лео. Еще одна причина показать ему ее такой, какая она есть.

Ивонна. Я рассчитываю на Жоржа, пусть явит свой характер хоть раз в жизни и режет по живому.

Жорж. Резать по живому – не более чем фраза.

Ивонна. Вообще же, предположив, что все это не басни и что эта женщина и правда желала бы покинуть своего… покровителя… чтобы рискнуть ради выигрыша и попытаться выйти за Мика, твоей обязанностью было бы освободить Мика от ответственности, которая является просто следствием ребяческого намерения. Не может же Мик лишить ее поддержки этого господина и оставить ни с чем.

Лео. Ну наконец-то я слышу что-то осмысленное.

Ивонна. Как он рассчитывал содержать ее?

Жорж. Он мне сказал, что ему надоело бездельничать, что он решил начать работать.

Ивонна. То есть жить за наш счет, за счет своей тетки.

Лео. Мое небольшое состояние – ваше…

Ивонна. Но не этой женщины. Я больше не блуждаю в потемках, мне все ясно. Главное, чтобы Жорж взялся за дело. Лео, разве не так? Это его обязанность…

Жорж. Легко сказать.

Ивонна. Тебе всего лишь нужно стоять на своем и запретить ему…

Лео. Ты когда-нибудь видела, чтобы приказы действовали на любящих людей?

Ивонна (пожимая плечами). Мик не любит эту девку. Он думает, что любит ее. Это его первая влюбленность. Он воображает, что имеет дело с идеальной, вечной любовью.

Лео. Воображать любовь – все равно что любить.

Ивонна. Простите! Это выльется в рисунки, прогулки, мечты. Он вылечится от навязчивой идеи. Я знаю своего Мика.

Лео. Ты его знала.

Ивонна. Ну словом, вы невероятные люди! Вот уже двадцать два года, как я наблюдаю за ним. Какая-то госпожа Х… не может полностью изменить его за три месяца.

Жорж. Не за три месяца, Ивонна, за три минуты. Это свойство любви.

Ивонна. Ах, была бы я мужчиной, я бы с ним поговорила… я бы нашла, что следует сказать.

Лео. Только это ему и нужно

Ивонна. Надеюсь, он не ждет от меня послушания его приказам?

Жорж. Да кто говорит о приказах? К чему принимать трагическую позу, Ивонна!

Ивонна. Ну-ка, ну-ка, если я правильно понимаю… вы оба, и ты и Лео, претендуете на то…

Жорж. Я ни на что не претендую…

Ивонна. Ну что ж, если вы считаете возможным, чтобы я пошла с Жоржем к этой… женщине и чтобы Лео замыкала кортеж…

Жорж. Это будет разведка, простая разведка в стане врага.

Ивонна. Кибитка в полном составе, все семейство, новогодний визит.

Лео. Ты ничего не понимаешь, Ивонна. Ивонна, можешь ли ты представить себе жизнь с Мишелем, который будет таиться, избегать тебя или лгать тебе с утра до вечера? Можешь ли ты представить себе жизнь без Мишеля? Можешь ли ты себе представить, что Мишель уйдет из дома?

Ивонна. Замолчи!

Лео. Дорогая моя дурочка… да знаешь ли ты, что случится в таком случае? Ты опустишься до любого унижения, станешь бегать за ним, целовать его колени, умолять эту женщину.

Ивонна. Молчи!

Лео. Тогда как нет ничего проще применить хитрость, завоевать Мишеля заново, заслужить его признательность, рассматривать этот поход не под буржуазным углом зрения, а под вашим, Принцы, свалившиеся с Луны… О нет, ты больше не заставишь меня молчать!

Ивонна. Но это означало бы обмануть Мика. Он стал бы злиться на нас еще больше.

Лео. Обмануть его для его же блага, Ивонна. Ты вольна ведь и согласиться на этот брак, если вдруг окажется, что девушка – перл творения.

Жорж. Поверь мне, Ивонна, сперва кажется, что встреча с ней – нечто невозможное. Я отреагировал также, как ты. Но мало-помалу становится ясно, что в предложении Лео заложено здравое зерно.

Ивонна (меря шагами комнату). Ах, нет, нет и нет! Я слишком большая трусиха, я испытываю отвращение, ноги моей не будет у этой женщины.

Лео (подойдя к Ивонне и остановив ее). Дело вот еще в чем, Ивонна. Разве наше худшее страдание не состоит в невозможности представить себе место, где те, кого мы любим, скрываются, чтобы избежать общения с нами? Разве тебе не любопытно взглянуть на ту, будучи у которой Мик причинял тебе боль, притом что ты не имела возможности облечь эту боль в некую конкретную форму? Разве тебе не любопытно притронуться к твоей боли? Если у тебя украли что-то, разве ты не пытаешься представить себе место, где это находится?

Ивонна. У этой воровки…

Лео. Ты пойдешь к этой воровке, Ивонна. Ты пойдешь за своим добром. Ты будешь сопровождать Жоржа. Я не оставлю вас одних.

Закрыв лицо руками, Ивонна падает на край постели и сидит, лишь позой своей и молчанием выражая согласие.

Жорж. Я восхищаюсь тобой, Ивонна. Ты всегда сильнее, чем можно ожидать.

Ивонна. Или слабее.

Лео. Ты считаешь себя слабой, потому что не можешь выдавить из себя «я пойду».

Ивонна. Если бы мне вчера еще сказали…

Лео. Ты можешь проявить смелость, покинув свою темную комнату и выйдя на солнце.

Ивонна. Ты называешь это солнцем. Тогда я права, предпочитая потемки.

Лео. Когда станете объявлять Мику о вашем решении, делайте это очень, очень аккуратно, он может заподозрить, что его пытаются заманить в ловушку.

Жорж. Лео, сходи за ним… заставь прийти, расскажи, что его ждут хорошие новости.

Лео. Мужайтесь!..

Лео выходит в дверь в глубине слева.

Сцена X

Жорж, Ивонна.

Ивонна. Какой кошмар!

Жорж. Мне ли не знать?

Ивонна. Если я пойду к этой женщине… я буду держаться в сторонке с Леони, пока ты будешь с нею разговаривать.

Жорж. Обещаю тебе поговорить с ней с глазу на глаз.

Ивонна. Не заставляй меня говорить с нею, Жорж, я потеряю хладнокровие… У меня нет привычки общаться с женщинами подобного рода.

Жорж. Как и у меня… В определенном возрасте привычки приобретаются с трудом.

Дверь слева в глубине отворяется. Лео подталкивает в спину Мишеля. Его одежда и волосы в беспорядке. Видно, что он настроен настороженно.

Сцена XI

Лео, Жорж, Мишель, Ивонна.

Лео. Иди…

Жорж. Входи, Мишель.

Мишель. Что вам от меня нужно?

Жорж. Твоя мать тебе об этом скажет.

Мишель входит, Лео закрывает дверь.

Ивонна (с опущенной головой, с трудом говорит). Мик, я была резка и дурно ответила на твою открытость. Сожалею. Твой отец очень добр. Он говорил со мной. Мик, дорогой мой, мы не хотим причинить тебе какого-либо зла, ты это знаешь. Напротив. Я стремлюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо, и мне претит быть несправедливой. Ты попросил нас о чем-то почти невозможном.

Мишель. Но…

Жорж. Дай договорить твоей матери.

Ивонна. То невозможное, о котором ты нас просишь, Мик, – мы решили согласиться на это. Мы пойдем к твоей подружке.

Мишель (подбегает к матери). Софи! Папа! Возможно ли это, о господи?!

Жорж. Да, Мишель. Мы поручаем тебе предупредить ее о нашем завтрашнем визите.

Мишель. Папа, это не иначе как сон… папа, как мне благодарить тебя? Мама…

Ивонна (оборачиваясь). Благодарить нужно не нас, а твою тетю.

Мишель. Тебя, тетя Лео?!

Мишель бежит к Лео, приподнимает ее и быстро-быстро кружит.

Лео (кричит). Ты меня душишь! Ну и медведь! Мик! Я тут ни при чем. Это не меня нужно благодарить, а всю нашу кибитку.

Акт II

Большая светлая комната. На первом плане слева винтовая лестница, ведущая на второй этаж. В глубине слева входная дверь. На первом плане справа дверь в ванную комнату. По середине, на первом плане, диван и столик. На задней стене полки с книгами. Предполагается, что в воображаемой четвертой стене большое окно в сад. В комнате царит образцовый порядок.

Сцена I

Мадлен, Мишель.

Мадлен. Это не-ве-ро-ят-но!

Мишель. Вообрази: все в нашем доме говорят «не-ве-ро-ят-но». Иногда мне кажется, что это слово вошло у нас в обиход задолго до того, как я познакомился с тобой и что это я принес его в наш дом. Мама была бы вне себя, узнав, что подражает тебе.

Мадлен. Разве я произношу его как-то особенно? Вроде как все.

Мишель. Ты произносишь его неподражаемо и по поводу всего на свете. Это привычка, которую я перенял у тебя и передал им всем: маме, папе, тете Леони. Все теперь говорят: это не-ве-ро-ят-но!

Мадлен. Мишель!

Мишель. Что?

Мадлен. Ванна переполнилась, вода вот-вот хлынет на пол.

Мишель. Я оставил кран открытым. (Спешит в ванную комнату.)

Мадлен. Поторапливайся. Твоя мать ни за что не поверит, что ты решил здесь принять ванну. Она подумает, что ты смеешься над ней, хочешь сделать вид, что ты у себя дома.

Мишель. Это тетя Лео виновата. Сливное отверстие забилось, а это ее епархия. Тетя Лео – олицетворение порядка. Вы с нею созданы, чтобы найти общий язык.

Мадлен. У меня с ванной все в порядке.

Мишель. А у нас порой моются в тазу. Время от времени Лео оставляет нас наедине с проблемами. Но слишком привержена удобствам. Не выдерживает и начинает восстанавливать порядок.

Мадлен. Вытирайся. Торопись.

Мишель. Что я мог бы рассердить маму тем, что искупался у тебя… мне и в голову не пришло бы… а ведь верно! Ты – вторая тетя Лео, великий политик.

Мадлен. А ты изрядно изучил свою тетку…

Мишель. Да ведь мы давно живем вместе. Сам я ни о чем не забочусь.

Мадлен. Я ценю в тебе чистоту.

Мишель. Вот забавно!

Мадлен. Снаружи ты такой чистенький. Так иногда испачкаешься, как пачкаются дети… Но грязные колени – это ведь не грязь. А вот внутри нет никого на свете чище тебя.

Мишель. Я просто недоросль и невежда.

Мадлен. А что ты скажешь обо мне?

Мишель. О, ты такая образованная, читала классиков.

Мадлен. И переплетаю написанные ими книги.

Мишель. Ты в тысячу раз умнее меня. Известно ли тебе, что ты сможешь заработать на жизнь ремеслом переплетчика? А я буду у тебя на содержании.

Мадлен. Ты пойдешь работать, старина. Поможешь мне, если понадобится, и однажды мы откроем переплетную мастерскую.

Мишель. И разбогатеем. А потом, когда у нас будет свой дом…

Мадлен. Квартира, Мишель. Почему ты всегда говоришь о доме?

Мишель. Так всегда говорят у нас: дом, до́ма.

Мадлен. Не-ве-ро-ят-но.

Мишель. Но это так. Послушай! Когда у нас будет свой дом, если ты не позволишь мне жить среди беспорядка, я притащу тебя к нам, в нашу кибитку и заточу там, принудительно заставив делить со мной мою комнату с моим грязным бельем и моими галстуками, вечно плавающими в кувшине с водой.

Мадлен. И пяти минут не пройдет, как в твоей комнате будет наведен порядок.

Мишель. В тебе есть что-то дьявольское. Когда у нас будет свой дом, переплетная мастерская со второго этажа спустится в эту комнату или, наоборот, эта комната поднимется в мастерскую. Вещи следуют за мной по пятам, как кошки. Как так получается, что тебя всегда окружает порядок?

Мадлен. Это очень просто. Чувство порядка – оно или есть, или его нет.

Мишель обнаруживает, что Мадлен сидит на его носках.

Смотри-ка, мои носки, и где? А ведь я уверен, что снимал их в ванной.

Мадлен. Ты снял их в гостиной.

Мишель (надевает свои носки). Гостиной! А у нас дома и гостиной невозможно вообразить. Все драмы разворачиваются в комнате Софи. Как говорится, это комната преступления. Когда разгораются страсти, соседи тетушки Лео стучат в стену, и мы прекращаем ругаться! И все перемирия, мирные переговоры, грозовые паузы свершаются в своего рода призрачной столовой, или зале ожидания, пустой комнате, в которой имеется очень страшный, тяжелый и неудобный стол, который прислуга время от времени подвинчивает.

Мадлен. И твой отец все это терпит…

Мишель. О, папа… папа, он считает, что изобретает чудеса. На самом деле он работает над усовершенствованием подводного ружья. Пытается создать такое, что стреляет пулями. Я не шучу. Для папы классик – Жюль Верн. Можно подумать, что я старше его на десять лет.

Мадлен. А твоя мама?

Мишель. Когда я был маленьким, я хотел жениться на маме… Папа мне говорил: для этого ты слишком маленький. А я отвечал: «Подожду, когда мне будет на десять лет больше, чем ей».

Мадлен. Любовь моя…

Мишель. Прости, что я тебе все уши прожужжал про свое семейство. Понимаешь, я не смел говорить тебе о них до того, как признался им во всем. Там я молчал о тебе, а здесь мне было неловко, я был сам не свой, а поскольку я глуп, то предпочитал не говорить о них. И вот теперь наверстываю.

Мадлен. Тобой всегда движет чуткость, и это было более чем нормально не предавать вашу кибитку здесь, ты ведь не предавал наш с тобой секрет там.

Мишель. Софи вела себя неподражаемо, и папа тоже, и тетя Леони, все. Правда, началось все с драмы.

Мадлен. Драмы?

Мишель. Мама хотела вызвать полицию, чтобы меня арестовали.

Мадлен (донельзя удивленно). Полицию? Зачем?

Мишель. Ах, да просто это в ее духе, в духе маминой комнаты…

Мадлен. Это…

Мишель и Мадлен (вместе). Не-ве-ро-ят-но!

Мадлен (смеясь). Кто виноват, Мишель?

Мишель. Я, ты. Я не мог не провести ту ночь у тебя. А на следующий день… на следующий день…

Мадлен (подражая ему и снимая его ногу со стула). На следующий день… на следующий день ты испугался.

Мишель. Ну да.

Мадлен. Я тебе раз двадцать говорила: позвони им.

Мишель. Королева по части бестактности, никогда не говорите этого в присутствии Софи.

Мадлен. Я тебе советую говорить, и ты говоришь, но выходит промах за промахом, что для тебя так естественно.

Мишель. Точно.

Мадлен. И это то, что я люблю в тебе, дурачок. Ты не лжец.

Мишель. Лгать – дело непростое.

Мадлен. Ненавижу ложь. Малейшая ложь делает меня больной. Я допускаю, что можно промолчать, недосказать чего-то, чтобы как можно меньше боли причинить другому, но ложь… ложь ради лжи… Дело не в нравственности, я и сама безнравственна. Но я интуитивно чувствую, что ложь каким-то образом нарушает ход неких недоступных нашему пониманию механизмов, по ложному пути направляет некие волны внутри нас и все крушит.

Мишель (завязав шнурок на левом ботинке). А где второй?

Мадлен. Ищи!

Мишель. Вот это поистине невероятно. Минуту назад…

Мадлен. Ищи же!

Мишель (встав на четвереньки). Ты знаешь, где он.

Мадлен. Я его прекрасно вижу. Он прямо перед тобой.

Мишель (удаляется от стола, посреди которого лежит его ботинок). Горячо?

Мадлен. Совсем холодно.

Мишель. И ты еще поторапливала меня…

Мадлен. Великий политик! (Приподняв ботинок за шнурок, Мадлен показывает его Мишелю.)

Мишель. Это уж слишком! Мама – та отыскала бы его, где бы он ни был, даже в моей постели.

Мадлен. Она, должно быть, очаровательна, твоя матушка. Как жаль, что я умираю от страха.

Мишель (обувается). Мама считает себя дурнушкой, но она прекрасней любой красавицы. Уж она сегодня разоденется так, что закачаешься. Может быть, тетя Лео даже заставит ее накраситься и вынуть меха из шкафа…

Мадлен. Ой, боюсь, боюсь…

Мишель. Это они боятся, так боятся! Но тетя Лео растопит лед, в этом деле она дока.

Мадлен. А вы всегда повсюду ходите всей оравой?

Мишель (простодушно). Софи нигде не бывает. Папа, тот выходит, тетя Лео тоже, она у нас делает покупки. У нее столько забот по дому. А я выхожу, потому как вас люблю…

Мадлен (заключает его руки в свои). Ты меня любишь?

Мишель. Посмотри. (Он поворачивается перед нею.) Я при полном параде, готов для предложения руки и сердца. Ой!

Мадлен (беспокойно). Что такое?

Мишель. Мне следовало постричься.

Мадлен. Сегодня понедельник. Парикмахерские салоны закрыты.

Мишель. Как тебе удается все помнить и знать?

Мадлен. Как мне удается помнить, что парикмахерские закрыты по понедельникам?…

Мишель. Нет… (Он обнимает ее.) Помнить, какой сегодня день. Я, например, узнаю, что наступило воскресенье, только потому, что прислуга не пришла и мне нужно помочь на кухне.

Мадлен. Воскресенье ощущается по иным признакам. У людей выходной, они свободны. В воздухе витает дух грустного беспорядка.

Мишель. Ах, опять этот ваш порядок и беспорядок?!

Мадлен. А что твои надеются найти здесь – порядок или беспорядок?

Мишель. Они готовятся к худшему. Думают, что их ждет встреча с седой старухой.

Мадлен. Я и есть седая старуха. Я на три года старше тебя.

Мишель. Вообрази, у меня предчувствие! Эта старуха поразит их.

Мадлен. Постучи по дереву…

Мишель (заключает ее в свои объятия). Мадлен, ты околдуешь кого угодно. Есть только одно, что тревожит меня, не дает покоя.

Мадлен. Что же это?

Мишель. Я бы хотел, чтобы с двусмысленной ситуацией было покончено, чтобы ее не существовало более, чтобы место подле тебя было свободно.

Мадлен. Встреча отложена на этот вечер…

Мишель. Вот незадача!

Мадлен. Завтра все будет в порядке…

Мишель. Ты как будто довольна отсрочкой.

Мадлен. Да, когда Жорж мне позвонил, я смалодушничала, струсила.

Мишель. Моего отца тоже зовут Жоржем.

Мадлен. Ты догадываешься, чем может быть для меня разговор с тем, моим Жоржем. Так вот, этот разговор меня ничуть не пугает, стоит мне сопоставить его с разговором с твоим Жоржем.

Мишель. Ты его не любишь!

Мадлен. Нет, Мишель, люблю.

Мишель. Любишь?

Мадлен. Все, что касается сердца, Мишель, не так просто. Я люблю только тебя, но и Жоржа люблю.

Мишель. Вот те на!

Мадлен. Если бы я его не любила, Мишель, я не была бы достойна любить тебя. Для начала я бы не могла с тобой познакомиться. Меня бы и в живых уже не было. Он появился, когда я была близка к самоубийству.

Мишель. То, что ты испытываешь благодарность к нему, можно понять…

Мадлен. Нет, Мишель, это больше, чем благодарность.

Мишель. Не понимаю.

Мадлен. Постарайся понять, дорогой. Многие мужчины предлагали мне то, что Жорж принес мне в дар. Я отказывалась. И если приняла его предложение, то потому, что полюбила его.

Мишель. Ты тогда не знала меня.

Мадлен. Дорогой ты мой маленький эгоист. Я любила его недостаточно, чтобы не ждать любви. И вот встретила ее. Я достаточно любила его, чтобы прятать от него нашу любовь, чтобы тянуть с разрывом, принимать его помощь. Я достаточно люблю его, чтобы заболеть при мысли, что мне нужно нанести ему удар в самое сердце.

Мишель. Это не-ве-ро-ят-но.

Мадлен. Послушай, Мишель, будь справедлив. Попытайся поставить себя на его место. Я для него все. Он вдовец. Потерял свою дочь, которую я ему напоминаю. Ты просишь меня подписать ему смертный приговор. Он считает меня неспособной на ложь…

Мишель. Тогда сохрани его, сохрани. Договорились? Я предупрежу своих. Нет ничего проще…

Мадлен. Не будь глупцом. Разве я отказываю тебе в своем намерении бросить его? Я иду на это потому, что, когда любишь так, как я тебя люблю, переступаешь через все, можешь убить, задушить. Решено и точка. Не будем больше об этом.

Мишель. Если я и говорю с тобой об этом…

Мадлен. Я не о нем тебе говорила. И он не знает, что ты есть. До сих пор так было в тысячу раз лучше…

Мишель. Ну взять хотя бы меня… и маму… если бы было нужно, я бы без колебаний…

Мадлен. Ты бы колебался. И был бы прав. И за это я тебя обожаю. И потом, Мишель, это разные вещи. У твоей мамы есть твой папа, сестра, твоя тетя.

Мишель. У нее есть только я.

Мадлен. Тогда она наверняка меня ненавидит.

Мишель. Тебя невозможно ненавидеть, любовь моя. Мама полюбит тебя, когда поймет, что ты – это я, что мы с тобой – единое целое.

Мадлен. Ты не должен был говорить ей о существовании того, другого…

Мишель. Софи столько раз повторяла мне, что она – мой товарищ, что я не мог утаить от нее ничего.

Мадлен. Но ведь ты утаил от нее нашу любовь.

Мишель. Это оттого, что наличие этого другого смущало меня, мне было неловко рассказывать ей об этом, еще и потому, что я знал: в нашем доме существует много предрассудков, условностей, поводов для семейных конфликтов. Я желал явить тебя им свободной, не страшащейся ничего, без чего-либо неясного между нами. Я выдал им нашу с тобой историю единым духом.

Мадлен. И хорошо сделал. А я глупа. Раз решил говорить, нужно говорить все.

Мишель. Пусть тебе это придаст храбрости.

Мадлен. Прошу тебя, не будем больше об этом. Раз уж зашел разговор о Жорже, признаюсь тебе, у меня к нему была нежность, которую я могла бы испытывать к твоему отцу, которую я буду испытывать к твоему отцу.

Мишель. Но…

Мадлен. Т-с-с.

Мишель. Ты на меня сердишься?

Мадлен. Я бы сердилась, если бы ты не ревновал меня. Я буду сердиться на тебя, если ты будешь ревновать. Я буду сердиться на тебя за то, что ты не вышел из себя. Я буду сердиться на тебя за то, что не сержусь на тебя за то, что ты вышел из себя.

Мишель. Они необыкновенно добры. Доказательством чему служит этот визит.

Мадлен. Этот визит меня пугает. Слишком уж все просто, слишком уж все распрекрасно. Ты сказал, что твоя мать не хотела и слышать о том, чтобы навестить меня. А минуту спустя уже решила иначе. Такая поспешность в изменении решения пугает.

Мишель. Они обижаются друг на друга, кричат, хлопают дверьми… но тетя Лео успокаивает их, и они слушают ее. Такова уж Софи. Все у нее под влиянием настроения. Она мне говорит: Нет, мой дорогой, никогда. Затем запирается… Я дуюсь… она приходит, обнимает меня и говорит: Ладно, Мик. Я ее обнимаю, и больше мы об этом ни слова.

Мадлен. Я никак не могу успокоиться.

Мишель. Повторяю тебе: тетя Леони – ангел-хранитель кибитки. Она очень хороша собой, очень элегантна, и высказывается без обиняков. Критикует нас за наш беспорядок, но в глубине души не могла бы без него жить.

Раздается звонок.

Мадлен. Звонок. Вот и они. Я убегаю. Поднимаюсь наверх.

Мишель. Не оставляй меня одного.

Мадлен. Придешь за мной.

Мишель. Мадлен!

Мадлен. Да! Да! Да!

Мадлен поднимается по лесенке, пока Мишель идет открывать дверь.

Сцена II

Мишель, Лео.

Слышно, как Мишель открывает дверь.

Голос Мишеля: Это ты, тетя Лео! Ты одна?!

Мишель и Лео выходят на сцену через дверь в глубине комнаты.

Мишель. Ничего не изменилось? Они идут?

Лео. Идут… не волнуйся. Я постаралась намного опередить их.

Мишель. Ты так добра.

Лео (оглядываясь). Какой порядок!

Мишель (со смехом). Моя работа, узнаешь? Это мой порядок.

Лео. Сомневаюсь. А где твоя подруга?

Мишель. Она в переплетной мастерской, наверху.

Мишель указывает на лестницу.

Лео (осматриваясь). Окна выходят в сад. Вот чего не хватает твоей матери, она проводит дни в своей комнате с царящим в ней мрачным освещением из чужих окон напротив.

Мишель. Не говори дурно о нашей кибитке.

Лео. Кибитка бог знает где кочует.

Мишель. Мои окна выходят во двор, я люблю свой двор.

Лео. Позови свою подругу.

Мишель (зовет). Мадлен!.. Бесполезно, там ничего не слышно.

Лео. Значит, повезло.

Мишель. Почему?

Лео. Твой отец снисходительный, прозорливый, спокойный человек. Он должен поговорить с твоей подругой наедине. Не нужно, чтобы твоя мать слушала их разговор и принимала в нем участие. Когда мы спустимся, все будет сделано.

Мишель. Ангел! (Он обнимает тетю.) Я схожу за ней.

Мишель взбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Оставшись одна, Лео подходит к ванной комнате, открывает дверь, заглядывает туда и снова закрывает. Уходит вглубь комнаты и рассматривает корешки книг на полках. Мадлен, подталкиваемая Мишелем, появляется на верху лестницы. Она медленно спускается, Мишель держит ее за плечи.

Сцена III

Лео, Мишель, Мадлен.

Лео. Здравствуйте, барышня.

Мишель. Я тебе говорю, что она одна. Не станешь же ты бояться тети Лео, это авангард!

Мадлен. Сударыня…

Лео протягивает ей руку, Мадлен пожимает ее.

Лео. Вы очень хорошенькая.

Мадлен. О, сударыня… Мишель был прав.

Мишель. Я рассказал ей, что ты горбатая, хромая, кривая…

Мадлен. Он только и говорит, что о вашей красоте, изяществе.

Лео. И о моем «порядке»! Вижу, что я не одна люблю порядок.

Мадлен. Беспорядок меня ужасает.

Лео. Поздравлю вас, если вам удастся совладать с тем, что устраивает Мишель.

Мадлен. Он делает некоторые успехи на этом поприще.

Мишель. И обнаруживаю свои ботинки на столе. Я был уверен, что порядок Мадлен удивит тебя. Ты удивлена?

Лео (улыбаясь). Да.

Мишель. А Софи, папа? Они скоро придут?

Лео. Я назначила им здесь встречу. Твоя мать была недовольна. Но я не переношу, когда приходят все и сразу. Я пришла раньше, сославшись на необходимость зайти в магазин. Не скрою, я желала прийти первой и подготовить почву.

Мишель. Вот видишь, Мадлен, тетя Лео – чудо.

Лео. Вот я уже и ваша сообщница. (Показывая на лестницу.) Ваша переплетная мастерская нам как раз на руку. Я боялась, что у вас всего одна комната.

Мадлен. Это старая мансарда, даже две мансарды, я думаю, преобразованные и объединенные с этой комнатой с помощью винтовой лестницы.

Лео. А в вашей мансарде не слышно, что здесь происходит?

Мишель. Ты не слышала, когда я тебя звал?

Мадлен. Нет.

Лео. Это имеет огромное значение. Они прибудут не ранее чем через четверть часа. Надо испытать. Ты знаешь свою мать…

Мишель. Тетя Лео предвидит все.

Мадлен. В этом легко убедиться.

Лео (обращаясь к Мадлен). Мы с вами поднимемся. Мишель будет ходить по комнате и кричать, что ему вздумается. Я тебе даже разрешаю стучать дверьми.

Мишель. Это моя мечта!

Лео. Ведите меня!

Мадлен поднимается по лестнице, Лео следует за ней. Перед тем как исчезнуть из виду, Лео оборачивается и, перегнувшись через перила, говорит.

Кричи что есть мочи и ходи по комнате, громко стуча ногами. Поскольку у твоей подруги и твоего отца очень тихие голоса, никакого риска, что они будут услышаны.

Лео исчезает.

Сцена IV

Мишель, один.

Мишель (берет с полки первую попавшуюся книгу, открывает ее и во все горло, бегая по комнате, кричит). Я буду здесь стоять, всевидящий, но скрытый.

Свою любовь к нему поглубже схорони ты:

Для наблюдения удобен мой тайник,

И сразу уловлю я ваш немой язык[7].

(Останавливается и кричит.) Вы меня слышите?

Наверху лестницы появляется Лео.

Вы меня слышали?

Сцена V

Лео, Мишель, затем Мадлен.

Лео. Нет. Ты громко говорил?

Мишель. Как в Комеди-Франсез.

Лео. А что ты кричал?

Мишель. Что-то из «Британика».

Лео. Послушай, Мишель! Можно взять любое произведение, чтобы прокричать, но только не «Британика». (Спускается.) Если тебе нужна была книга, взял бы «Лоренцаччо».

Мишель. Не знаю такого.

Лео (берет какую-то книгу и пробегает ее глазами). Поднимайся. Теперь мой черед. Я не успокоюсь, пока не буду уверена, что Ивонна не сможет вмешаться в разговор Жоржа и твоей подруги. Ты наверху? (Ответом ей молчание. Чтение «Лоренцаччо» должно отличаться большой силой и верной интонацией.) «Помогите! Убивают меня! Режут!.. Умри! Умри! Умри! – Топай же ногами! (Она стучит ногой.) Ко мне, моя стража! На помощь! Меня убивают! Дьявол Лоренцо! – Умри, презренный! Я пущу тебе кровь, свинья, пущу тебе кровь! В сердце, в сердце! Вспорю брюхо! – Кричи же, стучи, бей! – Выпустим ему потроха!

Мишель на цыпочках спускается на несколько ступенек и выглядывает из-за перил.

Разрежем его на куски и будем есть, будем есть!»[8]

Она останавливается.

Мишель. Браво!

Лео. Мишель! Ты не был в мастерской?

Мишель. Нет, был. Но там ничего не слышно, а я хотел услышать, как ты кричишь.

Лео. Можно подумать, ты дома не привык к моему крику.

Мишель. Да, но когда ты кричишь здесь, это совсем другое дело. Однако, тетя, из тебя бы вышла классная актриса! Ты могла бы быть актрисой.

Мишель и Мадлен спускаются.

Мадлен. Вы были неподражаемы. Но в отличие от Мишеля я вас не видела.

Лео. Твоя мать тоже неплохая актриса, когда хочет. Между нами, сдается мне, наша бабушка была певицей, и когда дедушка женился на ней, то попросил ее покинуть сцену. Но это все такие вещи, о которых не принято говорить в семье, а если кто-то о них и заговаривает, все тотчас утыкаются носом в тарелку.

Раздается звонок.

На сей раз это они.

Лео (Мадлен). Поднимайтесь наверх. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы сестра узнала, что я к вам пришла раньше нее. Мы с вами еще не знакомы. Я только что вошла.

Пока Мадлен поднимается по лестнице.

Ты, Мишель, отказался представить мне твою подругу. Давай. Сначала твоя мать должна с ней познакомиться.

Звонок повторяется.

Сцена VI

Лео, Мишель, Жорж, Ивонна.

Голоса сначала доносятся из передней.

Голос Жоржа. Я думал, что ошибся этажом.

Голос Ивонны. А что, прислуги нет?

Голос Мишеля. Как и у нас.

Входит Мишель.

Тетя, ты слышала звонок?

Входят Жорж и Ивонна.

Ивонна. А что, Лео уже здесь?

Лео. Я только что вошла. Я трижды звонила. Мы могли столкнуться у двери.

Ивонна. Давно ты пришла?

Лео. Говорю тебе, только что. Мишель, подтверди.

Мишель. Тетя Лео думала, что опоздала и что вы уже здесь.

Ивонна. Вы что же… одни?

Мишель. Мадлен наверху, там у нее небольшая переплетная мастерская.

Лео. Мишель отказался наотрез представить мне ее раньше, чем тебе… вам.

Мишель. Там наверху не слышно звонка. Там вообще ничего не слышно. Она вот уже полчаса как не показывает носу.

Ивонна. Она что же, прячется?

Мишель. Ну… Она боится всех вас.

Ивонна. Мы не людоеды.

Мишель. Ты сама такая бледная, Софи. Вполне естественно, что и Мадлен боится.

Лео. Я ее понимаю.

Ивонна. Как здесь роскошно!

Мишель. Здесь чисто.

Лео. Чистота – это и есть роскошь. Я говорила Мишелю…

Ивонна. Что это не его конек.

Мишель. Терпение! Я еще очень мало бывал здесь. Если бы я жил у Мадлен или бывал чаще, неизвестно, чья бы взяла.

Лео. Сомневаюсь…

Жорж. Мишель, не предупредить ли, что мы пришли?

Мишель. Да, пожалуй. О, папа! Что с тобой! Тебя не узнать. Софи, садись… садитесь. Будьте как дома. Тетя Лео, помоги им… будь за хозяйку. Бедная Мадлен на это неспособна. Если вы не поможете ей, она так и останется стоять как столб, а вы сочтете, что она что-то из себя строит.

Жорж. Я задаю себе вопрос, мой мальчик, осознаешь ли ты всю значимость нашего визита. Мне почему-то так не кажется.

Лео. Он пытается разрядить атмосферу.

Мишель. Я сейчас распла́чусь.

Ивонна. Ну-ну. Жорж взволнован, Лео, очень взволнован. Вот в такие-то моменты и проявляются отцовские, материнские, сыновние чувства. К таким вещам в наше время не относятся запросто.

Лео. В любом случае лучше не становиться заново традиционными отцом и матерью под тем предлогом, что события перестают быть таковыми. Я нахожу, что Мишель ведет себя смело и мило. Ну, пойди за малышкой, приведи ее сюда.

Ивонна (сквозь зубы). Если это малышка.

Мишель (у подножья лестницы). Ставкой – моя жизнь. В последний раз прошу вас помочь Мадлен и не принимать ее холодным душем.

Ивонна. Мы пришли сюда с иным намерением.

Мишель. Моя Софи! Папа! Лео! Не нужно на меня злиться. Я сплошной клубок нервов.

Лео. Да кто собирается злиться на тебя! Мы все более или менее робеем и стараемся держаться кто как может. Но скоро это пройдет. Ну, давай! Зови ее!

Мишель. Бегу.

Мишель поднимается по лестнице.

Сцена VII

Ивонна, Лео, Жорж.

Ивонна (Жоржу). У тебя тот еще вид, хуже, чем у меня.

Жорж. Присаживайтесь, дети мои. Я постою за спиной Ивонны.

Немая сцена.

Сцена VIII

Ивонна, Лео, Жорж, Мадлен, Мишель.

Мишель (спускаясь спиной к публике). Улыбайтесь!

За ним показывается Мадлен. Она начинает спускаться, еще ничего не видя.

Мадлен (внизу лестницы). Госпожа…

Ивонна поднимается со стула и идет к ней. Жорж остается стоять один с самого правого края сцены, за спиной Лео.

Мишель. Это моя мама…

Небольшая пауза.

Ивонна. Вы восхитительны, барышня. Вас можно принять за девочку. Сколько вам лет?

Мадлен. Мне двадцать пять. Вот вы, госпожа… (Тут она замечает Жоржа. Ее голос пресекается. Она устремляется в его сторону.) Господи! Простите меня. Кто вас впустил? (В замешательстве поворачивается к женщинам.) Этот господин…

Мишель (приближаясь со смехом). Этот господин – мой папа. Папа, представляю тебе Мадлен.

Мадлен (отступая). Твой отец!..

Мишель. Ну вот! Еще одна. Никто никогда не хочет верить, что папа в том возрасте, когда имеют детей. Если мы отправимся куда-нибудь вместе, нас примут за приятелей.

Лео. Представь меня.

Мишель. Не понимаю, что делаю. Мадлен… (Берет ее за руку.) Да ты замерзла!.. Потрогай ее руку, Лео!

Лео дотрагивается до руки Мадлен.

Лео. У нее ледяные руки. (Обращаясь к Мадлен.) Неужто мы такие страшные?

Мишель. Пожми руку Лео.

Мадлен (едва слышно). Госпожа…

Лео. Старая дева. Старая дева, которая очень быстро перестанет заставлять вас стесняться.

Мишель. Вся семья в сборе. Видишь, это не то, что море выпить.

Мадлен опускается на диван.

Тебе дурно?

Мадлен. Нет… Мишель, нет…

Ивонна. Сидите-сидите.

Мадлен пытается приподняться.

Лео, не позволяй ей. Мишель хочет показать нам, как хорошо все устроено на мансарде.

Мишель. Но…

Ивонна. Мы с Лео следуем за тобой.

Жорж (порываясь идти). Я мог бы…

Ивонна. Останься.

Мишель. У нас есть термос с горячим чаем, три чашки и сахар! И сгущенное молоко! Мы умеем принимать гостей.

Ивонна пересекает комнату и ставит ногу на первую ступеньку лестницы. Лео следует за нею. Мишель обнимает Мадлен и готовится присоединиться к ним.

Мадлен (выпрямляясь) Ты оставляешь меня одну?

Мишель. Не одну, а с папой!

Мадлен. Это невозможно. Не оставляй меня одну. Послушай, Мишель…

Ивонна. Мишель!

Мадлен. Госпожа… Госпожи, я поднимусь с вами. Я должна подать чай.

Ивонна. Да мы справимся. Мишель нам поможет. Мне любопытно посмотреть, останутся ли после этого все три чашки.

Мишель. Их было шесть. Я разбил только три!

Жорж (оттуда, где стоит). Останьтесь, барышня. Я обещал Мишелю поговорить с вами, а своей жене, которая гораздо более нервная, чем я, поговорить с вами наедине. Хотя Мишель и считает, что я молодо выгляжу, я пожилой по сравнению с вами. Вам совершенно нечего бояться.

Ивонна (с высоты ступеней лестницы, на которую поднимаются еще двое). Поспешите, когда закончите, дайте нам знать.

Мадлен. Госпожа, минутку. Ваша сестра могла бы остаться с нами. Такая женщина…

Ивонна. Дорогая деточка. Позвольте нам выпить чаю. Я нахожу нелепым, когда женщины уделяют внимание некоторым вещам. С другой стороны, вы слышали, что Мишель сказал вам по поводу своего отца? Его отец поговорит с вами как его приятель… приятель очень добрый и располагающий к себе. В большей степени, чем я.

Мишель. Они не желают нам никакого зла, Мадлен, напротив. Хочешь, я принесу тебе сюда чашку чая?

Лео. Она выпьет его после.

Лео подталкивает Ивонну, заставляя ее двигаться вперед, они исчезают, Мишель следует за ними.

Мишель. Завоюй папу. Только не убегайте вдвоем.

Он посылает Мадлен воздушный поцелуй и хлопает воображаемой дверью.

Сцена IX

Жорж, Мадлен.

Жорж. Вот такие дела.

Мадлен. Это нечто чудовищное.

Жорж. Вот именно. Чудовищное. Это не-ве-ро-ят-но, но это так. Это даже в некотором роде шедевр. Да-а. (Подходит к полкам с книгами и похлопывает их по корешкам.) Все эти господа, написавшие шедевры, выстроили их сюжеты вокруг небольшой чудовищной истории подобного типа. Оттого эти книги нам и интересны. Однако существует разница. Я не герой трагедии. Я – герой комедии. Подобные вещи очень нравятся, они забавляют людей. Так уж повелось. Слепой заставляет плакать, а глухой смеяться. Моя роль заставляет смеяться. Ты только подумай! Обманутый мужчина – уже смешно. Мужчина моих лет, обманутый молодым человеком, еще смешнее. Но коль скоро этот мужчина обманут собственным сыном – смеху не будет конца! Это шедевр, вызывающий бешеный смех. Фарс, заправский фарс. Лучший из всех возможных. И если бы не происходило подобных ситуаций, не было бы пьес. Мы – классические персонажи. Тебе это не внушает гордость? На твоем месте я бы гордился.

Мадлен. Жорж!

Жорж. Они не могут слышать нас сверху?

Мадлен. Ты… Вам хорошо известно, что нет.

Жорж. Ты перешла на «вы».

Мадлен. Мне было бы невозможно говорить с вами на «ты». Простите меня.

Жорж. Ничего, не стесняйся. Я, спрашивающий, могут ли услышать нас сверху… Ты меня заперла там в те два первых раза, когда твоя сестра приходила навестить тебя. Это был Мишель?

Мадлен. Да.

Жорж. Неподражаемо. А потом ты сочла, что более практичным будет, если я сниму квартирку. Но почему ты не порвала со мной? Почему лгала? Нужно было жить. Ты помогала Мишелю?

Мадлен. О, Жорж. Мишель – ребенок. Он был беднее меня. Я оплачивала его сигареты, платила за обеды.

Жорж. Ну вот, это уже на что-то похоже. Это я платил.

Мадлен. Я тоже зарабатываю переплетами, одной мне хватает.

Жорж. Мне больше нравится думать, что эти деньги поступали ему от меня. Мне казалось, ложь сводила тебя с ума, так ты ее ненавидела. Почему же ты лгала?

Мадлен. Вы не поверите мне, бесполезно объяснять.

Жорж. Ты – лгунья! Ты!..

Мадлен. А вы почему мне лгали? Вы не все мне сказали. Так-то вы мне доверяли!

Жорж. Я задыхался в своем доме. Чувствовал себя одиноким, оказавшимся в пустоте. Страдал от этого. И пожелал насладиться этим. Пожелал, чтобы это одиночество превратилось в шанс. Чтобы оно стало настоящим. Я схитрил. Придумал басню. Даже не рассказывал тебе о своих увлечениях. Когда я был у тебя, у нас с тобой, я был один на свете, свободен, я забывал даже о Мишеле. Я никогда не смешивал свои две жизни. И какой же удар нанес мне Мишель вчера, преподнеся правду.

Мадлен. Если бы ты назвал мне свое настоящее имя…

Жорж. Ты все равно повстречала бы Мишеля.

Мадлен. Я смогла бы избежать этой встречи.

Жорж. Да ну! Все окончилось бы разрывом раньше. Вместо того чтобы вчера или завтра получить отставку, я получил бы ее три месяца назад. Почему ты не была честна?

Мадлен. Вы мне не поверите, повторяю вам снова и снова…

Жорж. Да что там понимать. Тебя устраивала такая комбинация. Один старый, другой молодой…

Мадлен. Ах, Жорж! Не добавляйте грязи в ту кашу, в которой мы с вами оказались. Я вам лгала потому, что любила вас, потому что люблю вас…

Жорж. Не-ве-ро-ят-но.

Мадлен. Да, Жорж, я испытываю к вам огромную нежность.

Жорж. Еще бы!

Мадлен. Дайте мне договорить: хотели вы того или нет, я дала вам то, на что была способна. Вы рассказали мне о своей умершей дочери. Вы были добры ко мне. Вы не похожи на других мужчин. Я была потеряна, словно утонула или что-то вроде того. Я ухватилась за вас. Я привязалась к вам. Всем сердцем привязалась.

Жорж. Я вижу только одно! Ты меня любила? Я-то тебя любил, обожал и тысячу раз спрашивал у тебя: ты меня любишь? И добавлял: это невозможно, а ты отвечала: «Да нет же, Жорж… Я тебя люблю». Так?

Мадлен. Жорж, существуют недоговоренности, которые не выразить словами, о которых можно только догадываться. Мне случалось отвечать вам: «Я тебя очень люблю». Вы приходили в ярость, умоляли меня, преследовали, устав от войны с вами, я говорила: «Ну да, Жорж, я тебя люблю. Я люблю тебя без всяких очень».

Жорж. Не нужно было мне этого говорить.

Мадлен. Эти последние месяцы были сплошным кошмаром! Я пыталась делать все необходимое, чтобы открыть вам глаза. Вы не хотели ничего видеть, не хотели ничего слышать.

Жорж. Я терзался.

Мадлен. Вы упорствовали, не желали ничего менять. Наперекор всякому здравому смыслу, наперекор добрым отношениям, вы…

Жорж. Было уже слишком поздно, глупенькая! Если бы ты вовремя сказала мне: «Я не люблю тебя. Но попытаюсь полюбить. Ты должен ждать». Но ты полностью вовлекла меня в это чувство. Позволила мне погрузиться в него, увязнуть в нем, ты затягивала меня, водила за нос до тех пор, пока настоящая любовь не свалилась на тебя с неба. А поскольку я тебе мешал…

Мадлен. Это ложь. Я не могла решиться на то, чтобы причинить вам малейшее горе. Еще до того, как я узнала обо всем, этот разрыв мучил меня. Я сказала об этом Мишелю. Не могла дать ему большего доказательства любви.

Жорж (глядя ей прямо в глаза). Любишь ли ты Мишеля?

Мадлен. От чьего лица вы спрашиваете? От его или своего?

Жорж. С тобой говорит его отец.

Мадлен. Я люблю его. Он мой. Мишель – это я сама. Я не в силах более представить себя без Мишеля. Неудача делает человека приниженным. Если я и ввела вас в заблуждение, то с моей стороны это было совершенно бесхитростно. Я считала себя неспособной владеть большим. Не надеялась встретить любовь. Бо́льшую, чем наша с вами. Нужно было появиться Мишелю, чтобы я поняла: любовь – это нечто иное и я имею право на счастье. Один-единственный и такой невероятный шанс, Жорж, о котором я и мечтать не смела.

Жорж. А Мишель любит тебя?

Мадлен. Все доказательства налицо. Если бы он знал, если бы он узнал правду, он бы возненавидел вас, убил бы меня, и сам умер бы от этого.

Жорж. И речи не идет о том, чтобы он узнал.

Мадлен. Вы добрый, Жорж. Я понимала, что, как только пройдет первое потрясение, мне не нужно будет ничего более доказывать и что счастье Мишеля будет поставлено превыше всего.

Жорж. Счастье Мишеля…

Мадлен. Всей моей жизни не достанет, чтобы выразить вам мою признательность.

Жорж. Так значит, для тебя это так просто – вообразить, что я отдам тебе Мишеля?

Мадлен. Что?

Жорж. Ты вообразила, что я отдам тебе Мишеля?

Мадлен. Вы шутите… Отнять у меня Мишеля?

Жорж. Причем немедленно.

Мадлен. Я не ослышалась?

Жорж. На что же ты надеялась? Что я раскланяюсь, ретируюсь, подтолкну Мишеля в твои объятья и всю оставшуюся жизнь буду наслаждаться зрелищем твоего триумфа?

Мадлен. Вы сошли с ума. Речь идет о вашем сыне. О счастье вашего сына. О счастье Мишеля.

Жорж. Какое счастье можно построить с женщиной, которая обманывает? Я тебя спрашиваю. Коли есть два, почему бы не появиться третьему? Раз ты обманывала одного, что докажет, что ты не обманешь и другого? Если это уже не случилось?

Мадлен. Жорж! Жорж! Вы так не думаете. Вы так не думаете.

Жорж. По правде сказать, нет. Я так не думаю.

Мадлен. Я была в этом уверена. (Она целует ему руку.)

Жорж. Так вот, Мадлен, раз этого третьего не существует… и я в том уверен… необходимо его выдумать.

Мадлен. Выдумать?

Жорж. Нужно выдумать молодого человека твоего возраста. Чуть более взрослого, чем Мишель, существование которого ты от него скрывала потому, что испытывала стыд. Человек этот имеет над тобой большую власть, надеялся выдать тебя замуж, обеспечить.

Мадлен. Вы смеетесь надо мной, Жорж? Вы меня испытываете?

Жорж. Я никогда не был так серьезен.

Мадлен. Вы предлагаете мне пойти на преступление, совершить нечто ужасное, безумный поступок?

Жорж. Так надо, Мадлен, или я расскажу обо всем.

Мадлен. Расскажете вашему сыну? Вашей жене? Жорж!

Жорж. О моей жене не беспокойся. Ей я решил сказать в любом случае. Я обязан сделать это. Я забросил ее, пренебрегал своими обязанностями… и боюсь, первые слезы Мишеля разжалобят ее.

Мадлен. Она ему все расскажет.

Жорж. Она расскажет, если ты вынудишь ее это сделать, если ты заденешь ее за живое.

Мадлен. Так вот во что вы вовлекли Мишеля! Я была права, когда боялась. Мой страх был оправдан. Он был наивен, доверчив, легковерен. И даже если предположить, что я солгу, покрою себя грязью, поведаю ему эту нелепицу, он мне все равно не поверит. Он меня знает!

Жорж. Не внушила ли ты ему своей ненависти ко лжи? Ты не можешь ему лгать. Он тебя знает.

Мадлен. И вы способны осуществить это преступление? Способны умыть руки? Отобрать его у меня? Оставить меня одну? Но не надейтесь, что я вернусь к вам.

Жорж. Вернуться ко мне? Нет. Я излечился и излечу Мишеля.

Мадлен. От любви?

Жорж. Любовь… любовь… легко сказать. Я излечу его от намерения жениться, что в силу обстоятельств представляется недопустимым.

Голос Мишеля (с верхней площадки лестниц). Вы закончили? Мы можем спускаться?

Жорж (кричит). Еще нет. Мы тут беседуем словно старые знакомые.

Голос Мишеля (тоже кричит). Браво!.. Мадлен, я разбил чашку. Освободите нас побыстрее. (Он хлопает невидимой зрителю дверью.)

Мадлен. Жорж, когда тех, кого любишь, нет рядом, уже и не осознаешь, что они существуют. Их любишь, словно умерших ненастоящей смертью. Они живут лишь в нашем сердце. Я говорила с вами во сне, в таком мире, в котором ничто не могло отнять у меня Мишеля. Это были сплошь слова. И вот раздался его голос. Он существует. Он существует в страшном мире, в котором его у меня можно отнять, украсть. Я цепляюсь за него, как вы говорите. И в то же время охраняю его.

Жорж. Я поразмыслил, Мадлен. Ты свободна. Я все же расскажу ему. Мишель узнает, кто был этот другой. Я его потеряю, но и ты его потеряешь. Мы потеряем его вместе.

Мадлен. Это гнусный шантаж!

Жорж. Он необходим.

Мадлен. Жорж!… Жорж!… Жорж!… Послушай меня, поверь мне…

Жорж. Ты считаешь, что я настолько наивен…?

Мадлен. Да, наивен, добр, благороден. Все, что я любила и люблю в вас. Все, что я обожаю в Мишеле. Я ему сказала, что любила вас. Он чуть не обиделся. Не будьте чудовищем. Не становитесь чудовищем.

Жорж. Кто из нас, интересно, страдает?

Мадлен. Разве я не была достаточно наказана вашим неожиданным появлением, вашим ужасающим приходом? Я могла тут же, на месте умереть. Могла закричать, и все раскрылось бы.

Жорж. Меня это ничуть не волновало. Я знал, что если ты закричишь, значит, не любишь Мишеля, и что если ты сдержишь крик, значит, любишь его.

Мадлен. Ах, так ты все понимаешь. Ты сам признаешь, что он для меня все.

Жорж. Этот брак абсурден. Мишель должен остаться в своей среде, я желаю ему иной жизни, не той, которая ожидает его с тобой.

Мадлен. Какой же? Мне хотелось бы знать… Мои отец и дед – рабочие. Мне не занимать твердости характера. Я изменю Мишеля. Он будет трудиться. Он уже меняется. Ваша среда дает ему примеры разве что беспорядка, праздности, безделья. Горечь уйдет, и вы поспособствуете его счастью. Если же наоборот, вам всю жизнь будет стыдно.

Жорж. Горе его не будет столь уж продолжительным.

Мадлен. Ошибаетесь. Мишель – ребенок. Дети вспоминают о горе, выпавшем на их долю, как о драме. Да и вы, Жорж, вы тоже ребенок. Сломали вашу игрушку, вот вы и упрямитесь. Это была всего лишь игрушка. Кто я, Жорж? Да никто. Но для Мишеля я значу очень много. Мишель нуждается во мне. У вас есть то, что вы от меня таили, вы – глава семейства. Как вы можете сравнивать наши с вами отношения, построенные на лжи – ложном имени, ложном адресе, ложном одиночестве, и то, что испытывает молодое существо, целиком отдающееся чувству?

Жорж. Его мать отказала бы вам.

Мадлен. Так вы что же враги своему сыну?

Жорж. Так принято говорить об отцах и матерях, которые не позволяют своим детям лазать по деревьям.

Мадлен. А его тетя…

Жорж. Она любила меня… в молодости. И до сих пор сохранила это чувство, может, тайно все еще любит меня. Она возненавидит тебя, если по твоей вине меня выставят на посмешище или станут поджаривать на медленном огне.

Мадлен. Она увидит, как я люблю Мишеля и как Мишель любит меня, а если у нас будут дети…

Жорж. Дети! Производить на свет детей для всех этих гнусностей… Вот уж действительно!

Мадлен. Жорж, не поддавайтесь, не отклоняйтесь. Будьте добрым, справедливым, будьте собой.

Жорж. Я не поддаюсь. Я не отклоняюсь, детка. Ты должна вернуть нам Мишеля. Необходимо придумать третьего. Вам надобно выбрать: ложь или правда, труд рассказать о которой ему я беру на себя.

Мадлен. Это подло, подло!

Жорж. Я исполню свой долг.

Мадлен. Вы безумны.

Жорж. Я отец.

Мадлен. Вы лжете! Вы действуете из эгоистических побуждений. Вы не отец. Вы брошенный любовник, который мстит.

Жорж. Я тебе запрещаю…

Мадлен (бросается на него). Да, лжец! Лжец! Эгоист!

Жорж ее грубо отталкивает.

Пусть так, но не говорите мне больше о вашем сыне. Вам кажется, что вы мстите мне, а на самом деле вы мстите ему. Вам плевать, будет он счастлив или нет. Вы ревнуете. Для вас важны только вы сами.

Жорж. Нам остается несколько минут. Я требую, чтобы ты сделала, как я хочу. Оговори себя или я расскажу обо всем.

Мадлен. Рассказывайте.

Жорж. Пусть будет так. Ты хорошо подумала, к чему приведет наше признание?

Мадлен. Нет! Нет! Не рассказывайте. Я потеряла голову. Если он ничего не будет знать и бросит меня, я могу еще на что-то надеяться. Должна же быть какая-то справедливость, надежда на лучшее… Но если он будет знать о нас, мне больше ничего не останется.

Жорж. Ну вот видишь…

Мадлен. У меня ни за что не достанет сил.

Жорж. Я помогу тебе.

Мадлен (тихо). Это чудовищно.

Жорж. А ты думаешь, для меня не было чудовищным слушать вчера признания Мишеля в том, что он любит тебя, что ты его любовница, слушать, как он называет меня «стариком»?

Мадлен (в слезах). Он так гордился вами, вашей молодостью…

Жорж. Ты была моей молодостью, моей последней надеждой.

Мадлен. Будьте великодушны, Жорж. Настала его очередь жить. Уйдите с его дороги.

Жорж (ледяным тоном). Повторяю тебе, для меня в этом нет личной заинтересованности. Я намерен спасти моего сына, направлять его по жизни.

Мадлен. Вы лжете! Вы лжете! Вы семейство людей не от мира сего, холодных, бесчувственных, далеких от человечности… А Мишель такой отзывчивый, добрый. Вы разрушите все его иллюзии.

Жорж. Все, если ты не послушаешься.

Мадлен. Дайте мне время…

Жорж. Что ты говоришь? Они ждут не дождутся конца этого затянувшегося совещания. Ты должна принять решение.

Пауза.

Жорж. Раз, два… ну что, я им рассказываю? (Направляется к лестнице.)

Мадлен (кричит). Нет!

Мадлен возвращает Жоржа на место.

Жорж. Ты сделаешь то, что я решил.

Мадлен. Да.

Жорж. Клянешься?

Мадлен. Да.

Жорж. Поклянись Мишелем.

Мадлен. Да

Жорж. Скажи: «Клянусь.»

Мадлен. Мишелем… Вы – чудовище.

Жорж. Я – отец, заботящийся о том, чтобы его сын не угодил в ту же ловушку, что и он сам.

Мадлен. Я не из тех, кто раз за разом налагает на себя руки, я буду умирать медленно – от отчаяния, от отвращения к жизни.

Жорж. Благодарю за то, что не шантажируешь меня самоубийством. Ты будешь жить. Станешь работать и… забудешь о Мишеле.

Мадлен. Никогда.

Жорж. Ну так как, рассказывать или нет?

Мадлен. Все, что хотите, лишь бы он не узнал.

Жорж. Я поднимаюсь.

Жорж вступает на лестницу.

Мадлен. Жорж, умоляю… Жорж! Еще немного!

Жорж. К чему тянуть?

Жорж поднимается по лестнице.

Сцена X

Мадлен, Жорж, Ивонна, Лео, Мишель.

Жорж, поднявшись по ступеням, на какое-то время исчезает, слышен его голос.

Голос Жоржа: Спускайтесь.

Спускается Жорж, вслед за ним его Ивонна, Лео и Мишель.

Мишель. Это мужчина, женщина, растение, исторический персонаж?

Жорж. Мишель, я должен буду причинить тебе боль.

Мишель. Боль? (Поворачивается к Мадлен и видит, в каком она состоянии.) Мадлен, что с тобой?

Жорж. Дитя мое, у меня с твоей подругой состоялся долгий разговор, в котором обнаружилось много неожиданного.

Мишель. Мадлен не могла тебе сказать ничего такого, о чем бы я тебе не рассказал сам.

Жорж. Ей не хватило духу. Но она собралась с силами. Я исповедовал ее. Ты не единственный у нее.

Мишель. Мадлен и сама сожалеет обо всей этой затянувшейся истории. Завтра все будет в порядке. Не так ли, Мадлен?

Жорж. Извини, что говорю вместо нее. Я обещал ей. Тем, о ком ты говоришь, она готова пожертвовать ради тебя. Но остается третий.

Мишель. Какой еще третий?

Жорж. Вас было двое, это тебе известно. Но на самом деле вас трое.

Мишель. О каком еще третьем вы ведете речь?

Жорж. Будь мужчиной, Мишель. Ты молод, очень молод. Плохо знаешь жизнь и ее сложности. Эта молодая женщина влюблена…

Мишель. В меня.

Жорж. Она влюблена в тебя. Я не подвергаю это сомнению. Но она раба, если хочешь, молодого человека примерно одних с нею лет. Он не нашего круга, прячется, пугает ее, держит ее в своих руках. Он находит вашу любовь подозрительной и допускает ее только при условии, что малышка выйдет за тебя замуж и устроит свою жизнь.

Мишель. Это ложь, выдумка! Я знаю Мадлен. Мадлен, говори! Скажи им, что это неправда, сними с себя обвинение. (Пауза.) Мне известна жизнь Мадлен от А до Я. Ты лжешь!

Ивонна. Мишель!

Мишель. Мадлен! Мадлен! Спаси меня! Скажи им, что это ложь! Прогони их!

Жорж. Немудрено, что ты спускаешься с небес. Мой бедный малыш, а тебе не приходило в голову, что ты не всегда был с нею рядом, что по ночам она могла заниматься чем-то другим, что…?

Мишель. Но кто он? Кто? Как? Где?

Жорж. Она надеялась на чудо. Перепробовала все. Этот тип крепко держит ее. Это старая история. Она подчинялась ему как сомнамбула и пойдет за ним куда угодно!

Мишель. Если это так, пусть сдохнет! (Он устремляется к Мадлен.) Я требую…

Ивонна. Мишель! Ты теряешь голову. Ты способен ударить женщину?

Мишель. Я дам ей пощечину. Пощечину… она ее заслужила. (Он падает на колени.) Мадлен, мой цветочек, прости меня. Я знаю, что они лгут, хотят убедиться, что я тебя люблю… Говори! Говори! Умоляю. Я забыл о нашей последней ночи, о том, как прошел день… Ты! Ты! Окрутить меня, выйти за меня по расчету!

Жорж. Я тебе не говорил, что эта молодая женщина хотела выйти за тебя по расчету. Я сказал, что она надеялась освободиться, выйти из-под гнета. Я сказал, что она любит тебя, но что тот тип крепко держит ее в тисках.

Мишель. О, все было так светло, чисто и радостно. И я верил. Я всему верил. (Встав перед Мадлен.) Это так? Кто он?

Жорж. Она утверждает, что ты его не знаешь. Не можешь знать.

Мишель (приникая к матери). Старуха с желтыми волосами… А я чуть ли не оскорбил тебя, не сделал тебе больно… Мама!

Ивонна. Родители много чего знают, любовь моя. Они выглядят смешными, невыносимыми, помехой радости… но они много чего знают. Пойдем. Твоя старушка-мать с тобой. Ну полно, полно…

Мишель (отстраняясь от нее) Еще раз, Мадлен, прошу, ответь. Это ложь, кошмар, я сейчас проснусь. Пробуди меня, Мадлен!

Ивонна. Ну, ну, успокойся.

Мишель. Успокоиться! А я-то ждал там наверху. Томился. Говорил себе: папа изучает Мадлен. Он убедит Софи. Тетя Лео уже за. Умирал от нетерпения. Был уверен, что все это кончится слезами и объятиями. А взамен эта исповедь и крушение мечты, ужас, которому нет имени…

Мадлен (почти беззвучно). Мишель…

Мишель. И она еще осмеливается что-то говорить! Осмеливается говорить со мной!

Ивонна. Мишель! Будь великодушен. Барышня могла продолжать играть комедию, запутать твоего отца, внедриться к нам, подвергнуть тебя риску шантажа, общественного скандала. Она оказалась честной и заранее предупредила нас. (Обращаясь к Мадлен.) Выражаю вам нашу признательность. Если однажды…

Мадлен. Хватит! Я больше не могу! Я больше не в силах…

Мадлен убегает, спотыкаясь, поднимается по ступеням и исчезает. Хлопает дверь.

Мишель (бежит за ней). Мадлен! Мадлен! Мадлен!

Жорж. Оставь ее.

Мишель. Уведите меня, спасите меня. Нет, я остаюсь! Я дознаюсь!

Жорж. Зачем тебе это?

Мишель. Ты прав, папа. Я получил сполна. Не желаю ничего знать. Хочу уйти отсюда. Запереться у себя в комнате. Укрыться в нашем доме.

Ивонна. Мы не станем беспокоить тебя. Мы будем тебя баюкать…

Мишель. Не надо мне было покидать нашу кибитку.

Ивонна. Тебе нужно было набраться опыта…

Мишель. Благодарю покорно, обошелся бы и без него. Как ты мудро поступаешь, не выходя из дома… Люди гнусны.

Ивонна. Не все, Мишель.

Мишель. Все. (Оглядывается по сторонам.) Какой порядок! А, Лео? Не спутаешь посетителей, не оставишь трость, рубашку, шляпу, пепел. Современный комфорт!

На верху лестницы появляется Мадлен. На ней нет лица. Она едва держится на ногах.

Мадлен (умоляющим голосом). Уходите…

Мишель. Что, номеру третьему не терпится? Оставайтесь. Моя очередь чувствовать тут себя как дома. И эта женщина посмела заявить мне, что любила номер два. Она его любила, она любит меня и любит еще кого-то. О, какое любвеобильное сердце! В нем для всех найдется местечко.

Ивонна. Мой мальчик…

Мадлен (валится на лестницу). Лео устремляется к ней.

Мишель. Лео, назад. Оставь ее. Это всего лишь мелодрама. Пусть себе теряет сознание.

Ивонна. Не будь жестоким. Она могла промолчать.

Жорж незаметно выскальзывает в прихожую.

Сцена XI

Ивонна, Лео, Мишель.

Мишель. Если бы папа не припер ее к стенке, я бы как пить дать попался! Угодил бы в самые нечистоты. Софи, папа, как чудесно чувствовать биение любящих сердец, неспособных на всякие махинации. В путь! Освобождаем место. Тетя, мама… (Направляется к двери.) А где папа?

Лео. Он не выносит сцен. Должно быть, ушел по-английски, не попрощавшись.

Ивонна. Тем лучше.

Мишель. Его увлечения не доставляют ему столь прелестных сюрпризов.

Ивонна. Да ты дрожишь.

Мишель. Ничуть.

Ивонна. Да нет же, дрожишь. Возьми меня под руку, дорогой, побредем, как два инвалида.

Ивонна и Мишель выходят.

Ивонна возвращается и от двери обращается к Лео.

Ивонна. Лео! Нельзя оставлять девушку одну в таком состоянии…

Лео. Забери его. Уведи. Я задержусь на минуту.

Ивонна. Спасибо, Лео.

Ивонна выходит. Слышно, как закрывается дверь.

Сцена XII

Мадлен, Лео.

Мадлен. Мишель! Мишель! Мой Мишель!

Лео. Тихо, тихо… Я с вами. Успокойтесь. Прилягте!

Мадлен. О, госпожа! Госпожа! О!

Лео. Вот так, расслабьтесь…

Мадлен. Госпожа! Госпожа! Вы не можете знать…

Лео. Да нет, я догадалась.

Мадлен. О чем?

Лео. Я догадалась, что номер два и отец Мишеля – одно и то же лицо.

Мадлен. Как вам удалось?..

Лео. Чтобы не догадаться, нужно было быть слепой, дорогуша, вроде моей сестры или Мишеля. Сцена была ужасная. Это бросалось в глаза. Я повторяю, нужно быть Ивонной и Мишелем, чтобы ничего не заметить.

Мадлен. Я могла умереть.

Лео. А этот третий номер? Это выдумка? Ну, то есть он не существует?..

Мадлен. Нет.

Лео. Он существует?

Мадлен. Нет, сударыня. Его нет. А Мишель даже не стал ничего выяснять, не засомневался. Он принял эту нелепицу не колеблясь, не задумываясь о том, что это безумие!

Лео. Повезло. Если бы он был способен рассуждать и додуматься до второго, он рисковал понять, кто же первый. Жорж вас принудил, угрожал тем, что все расскажет…

Мадлен. Да, сударыня.

Лео. С него бы сталось.

Мадлен. Все что угодно… но потерять Мишеля.

Лео. Странно… Я думала, что Жорж уступит дорогу своему сыну и станет уговаривать вас молчать.

Мадлен. Он давил на меня, угрожал, говорил, что хочет излечить Мишеля. Он заранее придумал всю эту комбинацию.

Лео. Но всему есть пределы… (Берет Мадлен за руку.)

Мадлен. Спасибо, сударыня. Я не думала, не надеялась.

Лео. Вы мне очень по сердцу. Вы меня покорили. Я и не знала. Я была уверена, что Жорж разбирается в женщинах не больше, чем Мишель. Ах, если бы в вашем доме царил беспорядок, если бы я попала в еще один табор, вы, возможно, завоевали бы Ивонну, но не меня. Я шла сюда не как ваша союзница, а уж тем более сообщница. Но теперь желаю ею стать. Это союз порядка против беспорядка, в том нет сомнений. В любом случае я перехожу в ваш лагерь.

Мадлен. Увы, сударыня… К чему это? Все кончено. Мишель никому не поверит, а Жорж снова примется плести ложные обвинения. Кончено.

Лео. Ничего не кончено, коли построено на лживых основаниях. Серьезным, окончательным может быть только нечто настоящее, а не выдуманное: ссора, ложь, зло.

Мадлен. Может и правда, что я не подхожу вашей среде.

Лео. Какой такой среде? Вы шутите. Послушайте меня. (Встряхивает ее.) Мадлен!

Мадлен. Я мертва.

Лео. Хотите, я воскрешу вас?

Мадлен. Выхода нет.

Лео. Вы меня выслушаете? Мадлен… Завтра в пять вы явитесь в наш табор.

Мадлен. В табор?

Лео. К нам. В дом Жоржа.

Мадлен. Кто? Я?!

Лео. Вы.

Мадлен. Да что вы такое говорите, сударыня! Меня прогонят.

Лео. Нет.

Мадлен. Но как это возможно?

Лео (подкрашивает губы и говорит с гримасой, свойственной женщинам, когда они накладывают макияж). Мадлен, бывают минуты, когда любовь возмущает меня и я мщу ей. Бывают иные минуты, когда любовь потрясает меня до глубины души и покоряет. Да знаем ли мы, что происходит внутри нас? Мадлен, деточка, я помесь этого семейства бродячих актеров и… не знаю чего еще. Тут вступили в игру некие подсознательные силы, управляющие человеком. Не пытайтесь меня понять. Я немного педантка по натуре.

Мадлен. Жорж все расскажет Мишелю.

Лео. Жорж будет молчать. Можете не сомневаться.

Мадлен. Он мне поклялся…

Лео. Это он мстил вам. Завтра это будет благородный отец, защищающий своего отпрыска.

Мадлен. Он вел себя как чудовище.

Лео. Он не был чудовищем, детка. Жорж – дитя, действующее неосознанно. Он способен причинить боль, не отдавая себе в том отчет…

Мадлен. Сударыня… Сударыня… Как мне выразить вам свою признательность!

Лео. Ах, бросьте. Никакой признательности, договорились? Разве мы знаем, кому будем помогать? Знаем, на что способны в минуты кораблекрушения? Когда начинаем помогать другим и тем самым помогать самим себе? Это тайна за семью печатями. Никакой признательности, детка. Когда корабль идет ко дну, даже неспособные на взаимопомощь могут спасти немало утопающих.

Мадлен. У вас доброе сердце…

Лео. Да нет… Сердце, как сердце, как у всех, но вот отвращение к беспорядку и правда есть. Беспорядок, устроенный здесь Жоржем, мне невыносим. Нужно мыть, гладить, убирать все это грязное белье. Непременно приходите завтра!

Мадлен. Но…

Лео. Никаких но. В пять. Это приказ. Клянитесь Мишелем.

Мадлен. Мишелем…

Лео. Я клянусь…

Мадлен. Клянусь.

Лео. Мишелем.

Мадлен. Мишелем.

Лео. Прекрасно. И попробуйте заснуть. Чтобы завтра быть восхитительной. Никаких припухлых глаз. (Встает, вынимает из сумочки визитную карточку и кладет на стол.) Моя визитка, на ней адрес.

Мадлен. После этого кошмара…

Лео. Оставим это в прошлом. Я беру тебя под свое крылышко. (Направляется к двери.) Не надо меня провожать…

Мадлен. Сударыня…

Лео. И не благодарите. Потому что знаете… благодарность…

Акт III

Комната Ивонны. Все так же, как в первом акте. Темно. Свет появляется постепенно, как бывает, когда глаза привыкают к темноте.

Сцена I

Лео, Жорж.

Лео (Жоржу, который входит в комнату через дверь в глубине слева). Все то же? Без перемен?

Жорж. Все то же. Мне и самому не по себе, как бы вам не пришлось еще и меня увидеть в том же состоянии.

Лео. Не могу находиться в своей комнате. Дверь между моей комнатой и комнатой Мика заделана, и все равно я слышу его стенания и удары кулаком по полу. Кроме того, я не такая, как вы, уравновешенная, в своей комнате чувствую себя на конце света, вдали от чего-то происходящего вообще и у Ивонны в частности. Если еще я свихнусь, это будет венцом всего.

Жорж. Такая духота.

Лео. Ивонна с Мишелем?

Жорж. Из него невозможно вытянуть хоть слово. Я и не представлял себе, что он способен на такие чудовищные страдания. Но стоит мне подумать о том, что я не могу поддаваться чувствам, об этой своего рода ярости, которая душит меня… О!

Лео. Он впервые полюбил и впервые страдает.

Жорж. Ну а тех, которые умеют владеть собой, значит, не жалко…

Лео. Жорж, никто в мире не способен понять и пожалеть тебя лучше, чем я. Но я отказываюсь сравнивать твою боль, какой бы острой она не была, с болью ребенка, у которого нет никакого опыта, который впервые испытывает горе и который со дня на день…

Жорж. У него есть Ивонна…

Лео. Брось, Жорж!

Жорж. Да, у него есть Ивонна. Он ничего ей не говорит, но жмется к ней. Это инстинктивно. А она торжествует. Она вновь «обрела» его. Вновь обрела своего сына. Только об этом и говорит. А я, сделавший над собой усилие и раскрывший ей все, представший перед ней в смешном виде… да она едва ли отдает себе отчет в том, насколько вся эта история невероятна. Она, как бы это сказать, ничуть и ни удивилась. У нее в голове один только Мишель. Как бы он еще чего-нибудь не узнал, как осторожно нужно себя с ним вести. Что до меня, она все повторяла с каким-то отстраненным видом: «Это тебе наказание, бедный мой Жорж… наказание». И это все? Но я не одинок! Ивонна, которую я заново обретаю, которая обретает меня, помогает мне держать удар!

Лео. Следовало ожидать, что эта история ее не потрясет. То, что отец и сын, каждый со своей стороны, встречаются с девушкой и играют в прятки, сами того не зная, – видимо, это довольно-таки частое явление для лунатиков. Что до «наказания», возможно, она не так уж и не права.

Жорж. Ну вот еще! Наказание! Наказание за что!

Лео. Жорж, я осталась одна с малышкой, после вашего ухода. Мы говорили, насколько, конечно, ей позволило ее состояние.

Жорж. Ну и что из того?

Лео. А то, что твой поступок чудовищен.

Жорж. Повтори…

Лео. Повторяю, Жорж, твой поступок чудовищен.

Жорж. Какой поступок, Лео? Да ведь ты же сама велела мне так себя вести, сама все это придумала, выстроила всю последовательность действий…

Лео. Советую тебе никогда больше не повторять только что сказанного. Никогда не повторять этого себе, вообще никогда не повторять ничего хоть отдаленно поминающего сказанное только что.

Жорж. Это не-ве-ро-ят-но!

Лео. Твое «не-ве-ро-ят-но» я слышала и из уст этой девушки. Но я перестала видеть и слышать по-настоящему то, что видела и слышала тут, оно представало в искаженном вашим лунатизмом виде. Признаюсь, я стала жертвой вашего лунатизма, удлиняющего тени, завораживающего все и вся. Для меня ваша история была далека от реальности, она уже сама по себе была какой-то нереальной. И думаю, не удивлю тебя, если признаюсь: в отношении выбора женщины полагаюсь на твой вкус столь же мало, как и на вкус Мишеля. Ваша «молодая женщина» представлялась мне просто пробивной бестией, которая водит вас за нос. Но я ошиблась. Прошу прощения.

Жорж. Мадлен очаровала тебя.

Лео. Нет, мой славный Жорж, нет. Не очаровала. Ей не нужно было этого делать. Она – ребенок, несчастный ребенок…

Жорж. Прекрасно! Молодая особа обманывает меня с Мишелем, обманывает Мишеля с…

Лео. Ты же не станешь верить в призрак, которого сам и сочинил?

Жорж. Которого сам сочинил?

Лео. Жорж!

Жорж. Ладно, ладно… Которого сочинил. Но вообще, моя славная Лео, может, мы ничего и не выдумали. Женщина, способная…

Лео. Жорж! Ты же не станешь верить в эту гнусность только потому, что она тебя устраивает.

Жорж. Чудесно! Чудесно! Дошло уже до канонизации Мадлен. Мадлен – святая.

Лео. Она молода, любит Мишеля. Да и тебя тоже, старина Жорж. Нужно смириться. И вдруг я поняла, что мы пришли к этой девочке с нашими старыми привычками, нашим эгоизмом, нашими причудами, нашими предрассудками, нашей горечью, нашей злопамятностью, чтобы выпотрошить все, что есть в ней чистого, радостного, молодого, лишить ее будущего, внести в ее жизнь сумятицу.

Жорж. Вот-вот, своим пристрастием к порядку она тебя и завоевала.

Лео. Жорж! Да поймешь ли ты наконец, речь не о том, кто кого завоевал? Речь о том, как поправить зло, причиненное мною…

Жорж. Что?

Лео. Я нервничаю и оттого несу невесть что. Я хотела сказать, что любой ценой нужно поправить зло, которое вы причинили, которое мы причинили, которое бедная Ивонна причинила, не отдавая себе в том отчет.

Жорж. Поправить то, что было сделано вчера? На это не рассчитывай, дорогуша. Никогда.

Лео. Пойди на эту жертву. Необходимо иногда жертвовать собой. Это гигиена души. Нужно это сделать.

Жорж. Констатирую, что ты становишься похожа на Ивонну.

Лео. Не шути. Я должна убедить тебя, а ты Ивонну. Нужно, чтобы ты поплатился, нужно, чтобы она поплатилась…

Жорж. А ты?! Ты! Это неслыханно! Ты нас судишь, словно судья какой-то, и хочешь заставить всех платить. А пожертвуешь ли ты собой во всей этой грязной истории? Ну хоть чуточку чем-то поступишься?

Лео. Уже.

Жорж. Уже? Как это?

Лео. Я имела в виду: откуда тебе знать, не пожертвовала ли я уже и не купила ли право советовать вам сделать то же?

Жорж. О какой жертве ты говоришь, желал бы я знать.

Лео. Я любила тебя, Жорж. А может, и до сих пор люблю, откуда ты знаешь? Я считала, что жертвую собой ради твоего счастья. Но ошиблась. На этот раз не ошибусь. Невозможно пожертвовать этой малышкой и Мишелем в угоду какому-то мерзкому комфорту…

Жорж (пытается взять Лео за руку). Лео…

Лео. Вот только давай без всяких соплей. Все эти умильные речи, благодарности… я без них обойдусь. Да. Так нужно, Жорж… Нужно убедить Ивонну.

Жорж. А меня?

Лео. Не стану оскорблять тебя неверием в то, что ты убежден.

Жорж. Ты намерена привести Мадлен к нам в дом?

Лео. Без этого не обойтись.

Жорж. Но, моя бедная Леони, даже предположив, что я соглашусь подвергнуть себя пытке видеть двух влюбленных голубков, Ивонна-то все равно откажется, как пить дать откажется, станет кричать, угрожать. Она «обрела»… «обрела» своего Мика. Попробуй теперь его у нее отнять.

Лео. Она обрела жалкое несчастное создание. И очень скоро убедится в этом.

Жорж. Она предпочтет иметь его подле себя мертвого, нежели живого в руках другой.

Лео. Если это так, ты будешь действовать. Я тебя знаю, ты инстинктивно восстанешь против бесчеловечного, подлого, низкого поведения. Вовсе не значит, что нужно молча все сносить только из-за того, что мы сами порочны.

Жорж. А что мы скажем Мишелю?

Лео. Это проще простого. Что Мадлен была на высоте, и мы будем близки к правде, утверждая, что она придумала все это для того, чтобы освободить его, вернуть семье, своему кругу. Так! Он еще больше будет обожать ее. Она этого заслуживает.

Жорж. Не замечал, что у тебя такое сердце…

Лео. Мое сердце работало вхолостую. Пришло время ему послужить чему-то. Я люблю Мишеля. Это твой сын.

Жорж. А любишь ли ты Ивонну, Лео?.. Не против ли нее ты действуешь и тратишь свои силы?

Лео. Не слишком-то ройся в сердце, это дурно. В сердце чего только нет. Не ройся ни в моем, ни в своем сердце.

Пауза.

Жорж. Мы снова будем похожи на флюгеры.

Лео. Противоречить себе! Жорж, да это же роскошь! Это моя роскошь. Это мой беспорядок. Позволь мне его. Семья, обломок семьи, ошметки буржуазного образа жизни, черепки строгой морали, клочья прямолинейности! Все может спокойно рухнуть под натиском слепого танка, поддаться дурацкой силе: шансы, мечты, надежды, ничто не устоит. Так воспользуемся же тем, что мы, обломки, мой дорогой Жорж, пройдем стороной, обогнем и двинемся по своему пути, не мешая другим идти их собственным путем.

Жорж (наклонив голову). Лео… Думаю, ты права.

Лео (очень мило, словно разговаривая с послушным ребенком). Жорж, я тебя люблю.

Сцена II

Ивонна, Лео, Жорж.

На последнем слове открывается дверь и входит Ивонна, на ней тот же махровый халат, что и в первом акте, ее волосы растрепаны.

Жорж. Мы тебя ждали, надеялись, что, оставшись с тобой, он придет в себя. Лео даже через дверь слышала, как он стонет.

Ивонна. Это что-то адское.

Лео. Он говорил с тобой?

Ивонна. Нет. Он сжимал мне руку так, что чуть не вывихнул. Я отняла ее. Хотела погладить его по голове и сдуру спросила, не хочет ли он пить. Он рявкнул: «Прочь». Я встала. Надеялась, что он одумается, не позволит мне уйти. Стояла у двери. Он повторил: «Прочь». Это просто ад. Я больше не могу. Я больше не могу.

Жорж. Я бы пошел к нему…

Ивонна. Если он прогнал меня, никого другого он рядом уж точно не потерпит. Я умоляла его лечь. Он ответил мне стуком кулаков по полу. Он лежит ничком в темноте.

Лео. Он закрыл ставни в своей комнате?

Ивонна. И ставни, и занавески. Катается по полу. Кусает рукава. Сущий ад. Лучше оставить его одного. Это не будет жестокостью с нашей стороны. Бедный Мик!.. Он выворачивал мне руку и прикладывал ее к своей щеке… но он страдает от ужасного горя, которое доставляет мне. Его «Прочь» было сказано кем-то, не желающим, чтобы его жалели, дотрагивались до него, смотрели на него.

Лео. Он словно без кожи.

Ивонна. Если бы эта женщина не была шлюхой, я бы позвала ее, отдала бы его ей. Вот до чего я дошла.

Лео. Легко говорить, когда…

Ивонна. Нет, Лео… Вовсе не легко. Если я говорю так, значит, я на пределе.

Лео. Ты его ей отдала бы…

Ивонна. Отдала бы что угодно, да… Думаю, да… Я больше не в силах выносить это.

Лео. Что ж, Ивонна, этой-то фразы я и ждала от тебя. Не хотела первой ее произносить, как не хотела и того, чтобы Жорж вырвал ее у тебя. Говори, Жорж.

Ивонна. Снова слова…

Жорж. Нет, Ивонна. Не знаю, отнеслась ли ты к моему признанию просто как к ничего не значащим словам, но на этот раз все гораздо серьезнее.

Ивонна. Не вижу, что может быть серьезнее, чем то, до чего дошло.

Жорж. Может быть, и серьезнее, поскольку то, до чего мы дошли, результат преступления, а преступник – я.

Ивонна. Ты?

Жорж. Ивонна, Мадлен невинна. Тот таинственный третий не существует.

Ивонна. Я что-то не возьму в толк.

Жорж (давая слово Лео). Лео…

Лео. Я вчера осталась с нею наедине…

Ивонна. И она тебя уговорила. Вот уж невинная так невинная! А Жорж из жертвы превратился в преступника.

Жорж. Оставь, Лео. Лучше, если я сразу во всем возьму вину на себя. Так вот, Ивонна, я вел себя как жалкий тип. Я заставил эту бедняжку солгать, покрыть себя грязью. Я подсказал ей, как себя вести и что говорить. И того третьего выдумал я. Я воспользовался доверчивостью Мишеля и тем, что Мадлен умирала от страха, что Мишель может узнать о нас с нею. Это ужасно.

Ивонна. Ты сделал это?

Жорж. Я это сделал. Клянусь тебе.

Ивонна. Жорж! Ты мог убить Мишеля!

Жорж. Ему и без того несладко. Потому я и говорю о преступлении. К тому же я рисковал убить Мадлен, внезапно нагрянув к ней. И после того как я довел ее до состояния, которое вы приняли за страх, я воспользовался разговором наедине, на котором ты настаивала, и прикончил ее. Прекрасно сработано. Лучшее из моих изобретений. Единственное, которое сработало. Я был горд этим. Понадобилось вмешательство Лео, чтобы ткнуть меня носом в мое дерьмо.

Лео. Жорж!.. Жорж!.. Я должна быть честной. Без меня…

Жорж. Без тебя я продолжил бы начатое. Довольно на эту тему! Нет, Лео. Я намерен нынче взять на себя всю ответственность за содеянное. Сам, один. Можно подумать, что табор, как вы говорите, завораживает… (Ивонне, обнимая ее) … источает шарм Ивонны и делает нас глухими и слепыми. Мы как раз говорили об этом с Лео, пока ты не вошла. Вот почему, когда ты сказала «если бы эта женщина не была шлюхой», у меня камень упал с сердца. Я опасался, признаюсь, что придется бороться, переубеждать.

Ивонна. Жорж, не будь нелепым. У тебя приступ великодушия, откровенности, самопожертвования. Лео слишком уравновешена, чтобы не понимать этого. Опасайся, друг мой. Что-то ты размечтался! Ну-ка, посмотрим, мне, ясновидящей и гадающей на картах, надлежит разобраться. Что сделано, то сделано. Ни Мишель, ни девушка не умерли. Они попали в полосу кризиса, как ты, как все мы. Мудрость состоит в том, чтобы облегченно вздохнуть: ничего из того, чего можно было ожидать, не произошло, а еще мудрость в том, чтобы воспользоваться выпавшими нам шансами.

Жорж. Выпавшими нам шансами! Какими шансами? Отдаешь ли ты себе отчет в том, какие слова произносишь?

Ивонна. Те, что приходят мне в голову, самые что ни на есть естественные. Я мать, любящая своего сына и залечивающая его раны. Меньше всего я стремлюсь к возвышенному… Ах, нет! Возможно, ты был не прав, но в целом нам повезло, да, да, повезло, выйти из всего этого целыми и невредимыми.

Жорж. Еще пять минут назад ты умирающим голосом говорила: это ад, я больше не в силах…

Ивонна. Именно потому, что это ад, что я больше не могу, я и нашла в себе силы крикнуть: «Стойте!» – когда вы собрались вновь запустить то, с чем покончено раз и навсегда. Я, выступающая у вас обычно в роли деревенской дурочки, говорю вам: необходимо воспользоваться этой жалкой историей, возвратиться к которой немыслимо, и обратить ее себе во благо! При этом извлечь из нее все возможные преимущества

Лео. Но о каких преимуществах ты говоришь?

Ивонна. Ну, например, тем, что одним из любовников – пожилым – был Жорж.

Жорж. Вот спасибо!

Ивонна. Потому как, если бы им оказался кто-нибудь другой, настоящий другой, я знаю Жоржа… Я тебя знаю… Ты бы умилился и тебе бы не достало твердости.

Жорж. Твердости? Я низко мстил, оправдывая себя тем, что оказываю тебе услугу, следую твоим указаниям…

Лео. Моя дорогая Ивонна, мне кажется, вы плохо понимаете друг друга, и твоя точка зрения ускользает от Жоржа.

Жорж. Я не то что плохо понимаю, я вообще ничего не понимаю.

Лео. Видите? (Обращаясь к Жоржу.) Ивонна, если не ошибаюсь, находит, что несмотря на весь этот сыр-бор, для нас удача, что Мишель считает этот брак невозможным.

Ивонна. Но…

Лео. Жорж в считаные секунды докажет тебе, что не существует больше ни одного препятствия.

Ивонна. Препятствия чему?

Жорж. Ни одного препятствия на пути любви Мишеля и Мадлен.

Ивонна. Что ты сказал?

Жорж. Я говорю, что мы чуть было своим эгоизмом не довели этих детей до смерти, и важно поскорее вернуть их к жизни. Вот что я сказал.

Ивонна. И это говоришь ты! Ты…

Жорж. Ивонна, наступил момент выложить все друг другу начистоту, все, до последнего. Мадлен никогда не питала ко мне особых чувств, или нет, чтобы быть честным, у нее ко мне была неподдельная нежность, я же себя уговаривал, обманывал и отказывался признавать ее правдивость. Я заставлял ее тащить на себе груз жалкой лжи, от которой она не прочь была избавить меня. Эта жалкая идиллия выросла бы во что-то большое, увы, только если бы Мишель узнал…

Ивонна. Какой ужас!

Жорж. Тут у нас с тобой полное согласие.

Лео. И во всем остальном вы придете к согласию.

Ивонна. Жорж, ты считаешь… вы с Лео серьезно, по-настоящему считаете, что эта особа могла бы носить наше имя, войти в наш круг?

Жорж. Твой дед коллекционировал точки и запятые, ее дед был переплетчиком, так что, моя дорогая, мне кажется…

Ивонна. Я не шучу и задаю тебе вопрос…

Жорж. Не проси меня серьезно относиться к таким глупостям. Имя! Круг? Приходилось ли тебе с галерки рассматривать зрительный зал? Все эти люди не знакомы друг с другом, каждый принадлежит к той или иной среде и считает ее единственно стоящей чего-то. Может, раньше и существовало понятие среды, но давно кануло в прошлое.

Ивонна. Но существует семья.

Жорж. Тебя послушать, так мы не иначе как от самого Юпитера ведем свой род! Я второразрядный изобретатель, неудачник. Ты – больной человек невыносящий яркого света. Лео осталась старой девой, чтобы стать нашей помощницей. И во имя всего этого, всего этого убожества, этой пустоты, этой неустроенности ты способна не допустить, чтобы Мишель преуспел, чтобы он вырвался на простор, глотнул свежего воздуха? Нет, нет и нет! Я против.

Лео. Браво, Жорж.

Ивонна. Ну естественно! Жорж – бог. Он непогрешим.

Лео. Восхищаюсь им.

Ивонна. Лучше скажи, что любишь его.

Жорж. Ивонна!

Ивонна. Женитесь! Жените их! Я не стану вам мешать! Освобожу место! Что может быть проще!

Лео. Ты теряешь разум!..

Ивонна. Да, Лео, теряю. И не надо на меня за это злиться.

Лео. Я вовсе не злюсь.

Ивонна. Спасибо. Прошу у тебя прощения.

Лео. Снова все эти «спасибо» и «прости». Вычеркнем их из нашего обихода. Ивонна, если бы я действительно пожелала Жоржа, я не позволила бы тебе забрать его у меня. Я бы что-нибудь придумала. Но теперь слишком поздно возвращаться к этой теме. Нашей семье остается лишь один способ не превратиться в полную развалину, это помешать Мику уподобиться нам. Для чего необходимо слушать Жоржа. То есть рассказать Мику правду и вернуть ему жизнь.

Ивонна. Жизнь ли это?

Жорж. Без всякого сомнения. К тому же тебе теперь не вынести Мишеля в его нынешнем состоянии. Ты выносила его, пока у тебя было оправдание. К чему же тянуть, Ивонна?

Ивонна. В любом случае эта малышка намного моложе тебя.

Лео. Как?

Жорж. Она на три года старше Мишеля. Вчера она казалась тебе слишком старой…

Ивонна. Она слишком молода… по сравнению со мной.

Жорж. Ну это уже слишком…

Ивонна. Вы просите о невозможном.

Жорж. Когда мы ее попросили о невозможном, она пошла нам навстречу.

Лео. Ты сражаешься против самой себя старым оружием.

Ивонна. Я снова обрела Мика и не могу его потерять.

Жорж. Ты снова обретешь его, только вернув ему Мадлен. Тот Мишель, которого, как тебе кажется, ты заново обрела, – это абстракция. Ты не только рискуешь, что он начнет тебя ненавидеть, но, даже если мы позволим ему думать, что Мадлен обманывает его, – что было бы чудовищно, и я отказываюсь в этом участвовать, – какая-то часть его стала бы сомневаться и осталась бы с нею. А тебе не пришлось бы воспользоваться твоим преступлением.

Лео. В общем, если я правильно понимаю, твоим идеалом было бы иметь сына-калеку, который не покидал бы дом.

Ивонна (ее прорывает, и она заливается слезами). Это слишком… слишком для меня.

Жорж. Нет ничего слишком, когда любишь. Ты любишь Мишеля. Подумай о его благодарности, когда он из твоих уст узнает, что Мадлен соврала, жертвуя собой…

Ивонна. Жорж… Жорж…

Жорж (говорит с ней как с ребенком). Ему только того и надо… А вместо праздника и благодарности мы имеем убитого горем сына.

Лео (тем же тоном, подыгрывая ему). Который с отчаяния женится на одной из тех глупых дурнушек, которые ждут, сидя на бальном стуле, когда с ними стрясется несчастье.

Жорж (тем же тоном). Ивонна, ну позволь себе расколоться на две половинки, покажи свое сердце.

Ивонна (становится на колени на постели, взбунтовавшись). Оставьте меня! Не возноситесь на пьедестал! Вы не более моего достойны быть на нем, в конце концов. Ложь! Ложь! Ложь! Попытайтесь выбраться из своей лжи. (Жоржу.) Вчера, когда мы пришли к этой женщине, помню, ты сделал вид, что ошибся этажом, будто не знал, на каком этаже она живет. Вы меня провели, я была вами одурачена. Вы объединились против меня. Ты осмелился привести меня к своей любовнице.

Жорж. Замолчи!

Ивонна. К твоей любовнице…

Жорж. Замолчи. Ты теряешь голову. Хочешь, чтобы ребенок услышал, что ты говоришь?..

Ивонна. Я буду защищаться!

Жорж. Ты защищаешься от самой себя, неловко и невпопад. Приведи себя в порядок…

Ивонна. А если я дорожу своим беспорядком? Это наш беспорядок.

Жорж. Ивонна, бывают минуты, когда ощущаешь: можно все искупить, спасти и себя и других. Ивонна, дорогая моя, согласись, бери пример с меня.

Ивонна. Вновь вызвать этого ребенка в твой кабинет, говорить о том, чтобы вернуться к ней, унижаться…

Жорж. Да забудь ты об этой нелепой гордыне! Более не идет речи о том, чтобы «вызвать» мальчика в «отцовский кабинет», речь о том, чтобы добежать до его комнаты, обнять его, привести в восторг.

Лео. А что до Мадлен, я беру это на себя. На свой страх и риск.

Ивонна (наступая на Лео). Лео? Вечно ты вмешиваешься! Что ты еще натворила?

Лео. Исполнила свой долг. Поговорила, выслушала, утешила и даже позвонила.

Ивонна (четко выговаривая каждый слог). Ты ей звонила?

Лео. И пригласила сюда.

Лео уходит в свою комнату.

Сцена III

Жорж, Ивонна.

Ивонна. Вот что вы, оказывается, замышляли!

Жорж. То, что Лео замышляла против моего желания и за что я ей благодарен.

Ивонна. Вы хотите принудить меня.

Жорж. Мы хотим спасти тебя, спасти себя и Мишеля.

Ивонна. Она получит то, что хотела. Займет мое место в доме.

Жорж. Не говори так, это дурно.

Ивонна. Вы стали святыми. Мне для этого потребуется время. Я не смогу так быстро.

Жорж. Ты что же воображаешь, что мне это дается легко?

Ивонна. Бедный мой старина.

Жорж. Моя старушка! Ни я, ни ты не старики, Ивонна… и все же…

Ивонна. И все же однажды вдруг обнаруживаешь, что дети выросли и превратились в «извини, подвинься».

Жорж. Это в порядке вещей.

Ивонна. Порядок не моя сильная сторона.

Жорж. И не моя. Ты вся ледяная…

Ивонна. Да, я…

Из своей комнаты выходит Лео.

Сцена IV

Ивонна, Лео, Жорж.

Лео. Подготовимся к маленькому празднику. Зажжем елку. Мы на хорошей волне, так будем же придерживаться ее.

Жорж. Я не привык ко всяким там праздникам, сюрпризам.

Ивонна. Но когда ты сам их устраиваешь, у тебя здорово получается.

Лео. Хватит! Больше никаких раздоров!

Жорж. Как ты собираешься действовать?

Лео. Очень просто. Ивонна, очень важно, чтобы он получил это известие от тебя, чувствовал себя обязанным своей радостью тебе.

Ивонна. Но…

Лео. Никаких возражений.

Ивонна. Поскольку я действую против воли…

Лео. Не показывай этого.

Ивонна. Я буду выглядеть нелепо. И потом я окоченела. Дотронься. Послушай. У меня зубы клацают.

Жорж. Это нервное.

Ивонна. Я буду умирать, а ты все будешь твердить: это нервное. У меня ноги подгибаются.

Лео. Держись. Обопрись о мое плечо. Так нужно.

Жорж. Нужно, Ивонна. Думай о подарке, который ты положишь в его туфли.

Ивонна. Если найду их!

Стучит дверь.

Лео. Дверь стукнула. Это Мишель. Он облегчает тебе твою задачу. Первое «чудо».

Ивонна. До чего вы меня довели.

Жорж (прислушиваясь). Что он делает? Куда он?

Лео. А вдруг он уходит?

Ивонна. Тогда стукнула бы другая дверь.

Лео. Верно.

Ивонна (чуть слышно, но очень ясно). У него во рту ни крошки не было со вчерашнего дня. Направился к буфету. Колеблется. Идет сюда. Вслушивается, берется за ручку двери.

Видно, как поворачивается ручка двери.

Лео. Наш табор своих не ворует.

Ивонна. Мик открывает дверь.

Дверь медленно открывается.

Я так боюсь, как будто бы это не Мик, а кто-то другой… Какой-то пришелец, ужасный. Лео! Жорж!… (Цепляется за них.) Что со мной? Мик!

Сцена V

Те же и Мик.

Мишель появляется и оставляет дверь приоткрытой, он плохо выглядит, у него красные распухшие глаза

Мишель. Софи… Я здесь…

Ивонна. Входи же! Закрой твои двери.

Мишель. Почему твои? Закрываю, закрываю. Я хотел только войти и сразу выйти. Сахар искал.

Ивонна. Ты же знаешь, где он.

Мишель. Да. Ты одна?

Ивонна. Мой бедняжка, ты не видишь, что здесь еще твои тетя и отец?

Мишель. Ах, извините, Лео, папа. Я вижу не далее, чем на метр… Я вам помешал?

Мишель входит в ванную и возвращается оттуда, грызя сахар.

Жорж. Ты нам настолько не мешаешь, что твоя мать хотела идти за тобой.

Мишель. В общем… я хотел… мне нужно было поговорить с тобой, мама, а поскольку то, что мне нужно тебе сказать, потом придется повторить папе и Лео, воспользуюсь тем, что вы все здесь. Прежде всего, Софи, я прошу у тебя прощения за то, что выгнал тебя из своей комнаты, сказал, чтобы ты ушла. Я был противен сам себе. Я был уже сам не свой… ну, ты понимаешь.

Ивонна. Я все прекрасно поняла, мой бедный Мик.

Мишель. Не нужно меня жалеть.

Жорж. Что ты хотел нам сказать?

Мишель (грызя сахар, испытывая неловкость). Так вот… Я не намерен жить, валяясь на полу. Папа, это место в Марокко, ты говорил, что если я решусь…

Ивонна. Ты мог бы покинуть меня?

Мишель. Это решено.

Ивонна. Мик!

Мишель. Софи, соседство со мной более не назовешь приятным, есть опасность, что я заражу и вас своей меланхолией, и все вы заболеете.

Ивонна. Ты сошел с ума!

Мишель. Сойти с ума я смогу, продолжая жить в Париже. О том, чтобы остаться в этом городе, и речи не может идти. Как и том, чтобы продолжать жить с вами в одном доме. А поскольку речь не просто о перемене места жительства… Я бы хотел уехать далеко и побыстрее. Я стану работать, хотя ни в чем не специалист и ни к чему не приспособлен. Мысль о самоубийстве внушает мне отвращение. Необходимо сменить обстановку, увидеть новые места. Европа… (Делает прощальный жест.)

Ивонна. А я, а мы?

Мишель. О, Софи!

Ивонна. Дай твою руку. Послушай, Мик. Послушай меня. Подними голову. А если бы в твоем отъезде не было больше необходимости?

Жорж. Если бы, к примеру, мы объявили тебе одну очень добрую весть?

Мишель. Для меня больше не может быть добрых вестей.

Лео. Как сказать. Если то, что послужило причиной твоего бегства… отъезда, испарилось бы.

Ивонна. Если бы у тебя исчезли причины покидать нас, презирать Европу?

Мишель. Брось, Софи. Я возвращаюсь в свою комнату. Папа…

Жорж. Нет, Мишель, не возвращайся в свою комнату и не проси меня о том, чтобы я поспособствовал твоему отъезду.

Мишель. Ты мне обещал…

Жорж. Мик, я объявляю тебе об одной очень большой и хорошей вести. Мадлен…

Мишель. Я больше не хочу о ней слышать! Никогда! Никогда! Больше не касайтесь этой темы. Вы же видите, что у меня нервы обнажены до предела! Молчите!

Лео. Мишель, послушай, что скажет тебе отец.

Мишель (ожесточенно). Запрещаю снова заводить разговоры на эту тему! Запрещаю говорить об этой персоне… Слышите!

Жорж заслоняет ему путь, мешая пройти.

Жорж. Я должен говорить с тобой о ней.

Мишель. Я не стану тебя слушать. С меня довольно. (Ударяет ногой по кровати.)

Жорж. Не бей ногой по кровати своей матери, пожалуйста. Твоя мать больна. И говори потише.

Мишель (упрямо). Чего вы от меня хотите?

Жорж. Твоя тетя вернулась вчера домой после этого визита позже всех.

Мишель. Вы пытаетесь уговорить меня остаться в Париже, изобретая лживые истории. Пытаетесь отсрочить мое решение. Не усердствуйте, мое решение принято.

Ивонна (кричит). Ты не уедешь!

Мишель (указывая на нее присутствующим). Видите?

Жорж. Ты не уедешь, потому что уехать было бы преступлением.

Мишель. Каким еще преступлением?

Жорж. Преступлением, потому как, если для тебя не важна твоя семья, существует еще, по крайней мере, один человек, который должен получить твои извинения, у которого ты должен испросить разрешение на отъезд.

Мишель (со злым смехом Жоржу). До чего же я глуп! Я понял. Этот человек в твоем присутствии набрался смелости, а в присутствии Лео утратил ее. Тут разговор пошел на равных. Она обаяла ее.

Лео. Не так это просто соврать мне.

Мишель. Я больше ничему не поверю.

Жорж. И будешь не прав… Ивонна?

Ивонна. Верь ему, Мик.

Жорж. Ну вот ты уже и не так недоверчив.

Мишель. Не мучайте меня.

Жорж. Кто говорит о том, чтобы мучить? Эта женщина не только ни в чем не виновата, но она еще и достойна восхищения.

Мишель. Боже правый, да чем же она заслужила подобную оценку?

Жорж. Это я, я должен просить у тебя прощения. Вчера наше поведение ее испугало. Она подумала, что никогда не сможет добиться нашего согласия. Она мне солгала. Я это чувствовал, но делал вид, что ничего не слышу. Мик, она взяла и придумала всю эту историю, чтобы освободить тебя, чтобы освободить нас от себя.

Мишель. Если это правда и все это ложь, каким же скотиной я был, не попытавшись добиться от нее каких-либо доказательств, заупрямившись, сбежав.

Жорж. Ты не был скотиной, мой мальчик. Ты вел себя так, как ведут себя существа простодушные, чистые. Ты так же скоро веришь в злое, как и в доброе.

Мишель. Вы меня обманываете. Боитесь, как бы мой отъезд не довел Софи до отчаяния.

Лео. Да не в Марокко все дело, Мик, ну будь же рассудительным. Когда ты входил сюда, твоя мать собиралась идти за тобой, обнять, приободрить, привести сюда. Она шла на это с радостным чувством.

Мишель. Но если это правда, неужто вы стали бы ждать? Позволила бы Софи мне…

Лео. Твоя мать еще не знала. Нам не хватало одного доказательства. И кроме того я замыслила преподнести тебе сюрприз.

Мишель. Мама, ты… Скажи.

Ивонна. Я тебе уже сказала.

Мишель. Но в таком случае следует бежать, звонить, нагнать, где бы она ни была! Бог знает на что она способна! Может, она сбежала! Папа. Лео. Быстро! Где она? Где она? Где она?

Лео (указывая на дверь своей комнаты). Там.

Ивонна. Она там?

Лео. Я держу ее взаперти в своей комнате вот уже пять часов.

Мишель падает без чувств.

Сцена VI

Те же и Мадлен.

Мадлен выходит с Лео из ее комнаты.

Ивонна. Мик! Мик! Ему дурно.

Жорж. Мишель, смотри, Мадлен подле тебя.

Мадлен помогает приподнять Мишеля.

Лео. Он находился в страшном нервном напряжении, но это ничего, Мадлен, говорите с ним.

Мадлен. Мишель! Мишель! Это я. Как ты себя чувствуешь?

Мишель (приподнимается). Я упал в обморок. Нелепо. Мадлен, девочка моя, прошу тебя, прости меня…

Мишель прижимает Мадлен к себе. Ивонна отходит.

Мадлен. Тебе нужно сесть.

Лео. В кресло!.. (Отодвигает кресло от трюмо.)

Жорж. Я помогу.

Мишель (вырывается). Но мне не нужна помощь. Я не собираюсь терять сознание. Меня так и тянет прыгать, скакать, кричать.

Мадлен. Успокойся. Обними меня.

Мишель сажает Мадлен в кресло, становится перед нею на колени и обнимает их.

Мишель. Прости меня, моя девочка, моя Мадлен, прости. Ты простишь меня?

Мадлен. Мне простить тебя, мой бедный Мишель, мне, которая причинила тебе столько зла!

Мишель. Это я дурак, скотина.

Лео. Будь я на вашем месте, дети мои, я бы не стала объясняться, я бы начала с нуля.

Все это время Ивонна, оставшись одна, стоит, прижавшись к стене, между дальней дверью и углом комнаты. Затем она немного смещается вправо и до конца этой сцены медленно добирается до своей постели.

Жорж стоит у кресла, на котором сидит Мадлен. Они образуют группу на крайне левом конце сцены.

Жорж. Лео права.

Мишель. Лео – чудо.

Жорж. Лео – чудо. Это точно.

Мадлен. Я все еще не могу поверить, что это происходит на самом деле.

Мишель. А я-то хотел бежать отсюда со всех ног, получить работу в Марокко.

Мадлен. В Марокко?

В этот-то момент Ивонна ложится на постель. Все это время она не сводила с них глаз.

Жорж. Да! Пока вы дожидались в комнате Лео, Мишель объявил нам с похоронным видом, грызя сахар, что находит Европу непригодной для жилья и что он решил перебраться в Марокко.

Лео. Ты все еще настаиваешь на своем решении, Мишель?

Мишель. Не смейся надо мной.

Жорж. И ничего не желал слышать.

Мишель. Папа…

Лео. На этот раз начал Жорж.

Жорж. Хватит!

Мадлен. Какие вы добрые…

На этой реплике Ивонна встает с постели и незаметно проскальзывает в ванную комнату.

Лео (беря руки Мадлен в свои). Она согревается.

Мишель. Тебе было холодно?

Мадлен. Мне было холодно, так же как ты потерял сознание. Уж слишком большим был сюрприз. Теперь я могу говорить, привыкаю. Когда я вошла, я ничего не видела. Я не узнавала твою тетю.

Жорж. Вы ничего не видели потому, что тут ничего не видно. Моя жена терпеть не может яркий свет. Не вздумай зажигать люстру…

Лео (тихо Мишелю). Твоя мать…

Мишель (оглядывает комнату). Где же она?

Мадлен (встает с кресла). Видимо, я виновата…

Жорж. Ну что за безумие! Минуту назад она была здесь…

Лео (Мишелю). Тебе следовало бы обнять ее…

Мишель. Я думал, она здесь, рядом… (Зовет ее.) Софи!

Жорж. Ивонна!

Голос Ивонны (из ванной комнаты). Я не потерялась. Я здесь. Делаю себе укол.

Мадлен (громко). Сударыня, разрешите помочь вам.

Ивонна (так же громко). Спасибо, спасибо. Я привыкла все делать сама.

Лео. Ивонна не переносит, когда ей помогают. Это у нее своего рода мания.

Все говорят тихо.

Мадлен. Со временем мне, может быть, удастся убедить ее…

Мишель. Это было бы победой.

Лео (Мадлен). Ивонна очень чувствительна. Мишель весь растворился в вас, что нормально. Будьте внимательны, дети…

Мадлен. Вот-вот, я испугалась, что это из-за нас она ушла.

Жорж. И вовсе нет. Лео, не делай из Ивонны оборотня.

Лео. И не собиралась, просто предупредила Мишеля. Это в интересах малышки. Не стоит внушать Ивонне ревность.

Жорж. Не хватало напугать ее!

Мишель. Оставь, папа. Мадлен очень умна.

Мадлен. Я не испугалась, Мишель, но боюсь, что…

Жорж. Будьте осторожны…

Открывается дверь в ванную комнату. Ивонна, стоя в темноте, опирается о наличник двери. Ее голос звучит очень странно.

Ивонна. Видите, барышня, как меня любят. Не могу ни на минуту исчезнуть без того, чтобы они не почувствовали себя потерянными. Со мной все в порядке. Я принимала лекарство. (Она идет к постели и валится на нее.) Барышня, я старая женщина. Без инсулина меня бы уже не было.

Лео (тихо Мишелю). Поцелуй ее.

Мишель (пытаясь увлечь за собой и Мадлен). Пойдем.

Мадлен (подталкивает его к постели). Иди.

Жорж (Ивонне). С тобой все в порядке?

Ивонна (с усилием). Да-а.

Мишель (отрывается от Мадлен и приближается к постели). Софи! Ты довольна?

Ивонна. Очень.

Мишель хочет обнять ее.

Не толкай меня! Барышня, вам повезет, если Мик не будет целовать вас в уши и тянуть за волосы.

Лео (хлопая в ладоши). Мишель, ты бы показал свою замечательную комнату Мадлен.

Мадлен. Мишель!.. Ты отказываешься показать мне свою комнату?

Мишель. Ты станешь наводить порядок!

Мадлен. О!

Жорж. Я с вами. Расскажу вам о своем карабине.

Мишель. Воздадим ему почести всем табором. Вперед! (Открывает дверь в глубине слева и исчезает за ней.) Софи, оставляем тебя с представительницей порядка в доме. Лео, не позволяй маме говорить о нас дурно.

Ивонна. Мик! Остановитесь… останьтесь!

Жорж (устремляется к постели). Что с тобой?.. Ивонна!

Ивонна опрокидывается назад.

Ивонна!…

Ивонна. Я боюсь.

Мишель. Ты боишься нас?

Ивонна. Ничего. Я боюсь. Мне так страшно! Останьтесь! Останьтесь! Жорж! Мик! Мик! Мне очень страшно.

Лео. Это не от инсулина. Она приняла что-то другое! (Устремляется к ванной комнате, входит в нее и появляется вновь с криком.) Я знала!

Жорж. Что ты сделала:

Ивонна. Голова кружится, Жорж, я совершила безумный поступок, ужасный. Я…

Мишель. Софи! Говори же.

Ивонна. Не могу. Я хотела бы… Спасите меня! Спаси меня, Мик! Я увидела вас вместе, там, в уголке. И сказала себе: я их стесняю, мешаю всем.

Мишель. Мама!

Жорж. Боже правый!

Ивонна. Я потеряла голову. Хотела умереть. Но теперь не хочу. Я хочу жить! Хочу жить с вами! Видеть вас… счастливыми. Мадлен, я полюблю вас. Обещаю. Бегите. Делайте что-нибудь. Я хочу жить! Мне страшно! На помощь!

Мадлен. Не стойте как истуканы.

Жорж. Мишель, не будем терять голову. Беги за доктором, что живет наверху. Приведи его любой ценой. Я позвоню в клинику профессору.

Мадлен (Мишелю, находящемуся в прострации). Ну давай же, иди!

Мадлен трясет Мишеля. Мишель убегает в глубь сцены с правой стороны. Слышно, как стучит дверь. Весь конец сцены сопровождается хлопаньем дверей.

Лео (Жоржу). Звони. Я останусь с нею.

Жорж. Есть отчего сойти с ума!

Жорж выходит в дверь слева в глубине.

Сцена VII

Ивонна, Лео, Мадлен.

Мадлен. Пульс едва прощупывается… Ровный, но очень слабый.

Лео. Я что-то предчувствовала… предчувствовала.

Мадлен (отстраняется от постели). Это моя вина. Мое место не здесь. Я должна уйти.

Лео. Уйти?

Мадлен. Покинуть Мишеля, сударыня.

Лео. Что за глупости! Останьтесь. Приказываю вам. Вы будете нужны Мишелю, а я Жоржу.

Пауза.

Ивонна. Я слышу, что ты говоришь, Лео.

Лео. Что ты слышишь?

Ивонна. Я слышала, что ты сказала. Ты забыла, что я могу тебя слышать.

Лео. Что же ты слышала?

Ивонна. Строит из себя невинную. Хотите отделаться от меня… хотите…

Лео. Ивонна!

Ивонна. Я отравилась и вас отравлю. Я вас отравлю, ЛЕО! Я видела, как вы… видела вас в том углу, всех вас видела. Хотели сдать меня в архив, хотели, хотели… хотели… Мик! Мик!

Лео (кричит). Жорж!

Сцена VIII

Ивонна, Лео, Мадлен, Жорж, потом Мишель.

Жорж появляется из глубины слева.

Жорж. Профессор за городом. Они пришлют практиканта…

Лео. Жорж, у Ивонны начался бред…

Ивонна. У меня нет бреда, Лео. Хотели меня устранить, бросить, оттеснить на задний план. Я поняла. Я буду го-во-рить.

Жорж (целует Ивонну в губы). Успокойся… успокойся.

Ивонна. Сколько уже лет ты не целуешь меня в губы. Ты целуешь меня, чтобы я молчала…

Жорж (пытается заставить ее замолчать, лаская ее). Тихо… тихо…

Ивонна. Я вас всех отравлю. Я вас выведу на чистую воду. Я скажу Мику…

Мишель влетает как вихрь.

Мишель. Никого. Не отвечают.

Ивонна. Мишель! Послушай меня… Послушай меня, Мишель! Я не хочу… я хочу… хочу, чтоб ты знал…

Лео (одновременно с криками Ивонны). Мишель, твоя мама бредит. Позвони еще раз в клинику. Бедняжка Мадлен. Молю вас, помогите ему. Ему одному ни за что не справиться. Быстрее, не медлите.

Лео выталкивает их через дверь в глубине слева, в то время как произносятся следующие реплики.

Сцена IX

Ивонна, Лео, Жорж.

Ивонна. Останьтесь! Останьтесь! Приказываю вам! Мик! Мик! Тебя обманывают! Тебя нарочно хотят удалить. Это предлог. Ничтожества! Я не позволю вам пожинать плоды вашей грязной работы!

Лео (стоя у постели, грозно). Ивонна!

Ивонна. Это ты, ты все это подстроила. Ты хотела моей смерти, хотела остаться с Жоржем.

Жорж. Какой ужас…

Ивонна. Да, какой ужас! И я… я… (Она снова падает на постель.)

Жорж. Лишь бы дежурный врач пришел… лучше бы Мишель взял такси.

Лео. Он бы разминулся с врачом.

Жорж. Что делать! Что же делать?

Лео. Ждать…

Ивонна (открыв глаза). Мик! Ты здесь? Где ты?

Жорж. Он здесь… сейчас придет.

Ивонна (ласковым голосом). Не буду злой… Я не хотела… я увидела вас всех в том углу… А я одна на целом свете. Обо мне позабыли. Хотела оказать вам услугу. Голова кружится. Жорж, приподними меня. Спасибо… Лео, это ты? А эта малышка… я буду любить ее… Я хочу жить. Я хочу жить с вами. Я хочу, чтобы Мик…

Лео. Ты увидишь своего Мика счастливым… Лежи спокойно. Доктор сейчас будет… Мы с тобой.

Ивонна (отшатываясь). Что? Это вы? Снова вы! И ты и Жорж! Арестуйте их. Допросите меня. А-а, они трясутся от страха. Не подходите ко мне! Не походите! Пусть они придут! Пусть придут! Пусть войдут! Мишель! Мишель! На помощь! Мишель! (8 раз.) (Она вопит.) Мишель! (8 раз.) Мик! (5 раз.)

Жорж и Лео (вместе, в то время как Ивонна кричит): Ивонна, заклинаю тебя. Ляг. Отдохни. Ты убьешь себя. Усталость доконает тебя. Послушай меня… Послушай нас… помоги нам…

Ивонна становится неподвижной. Лео хватает одну из подушек, свалившихся на пол… Ивонна отбивается. Лео хочет приподнять ей голову, медленно выпрямляется, выпускает подушку из рук и смотрит на Жоржа.

Жорж. Это невозможно… (Падает, зарываясь лицом в простыни и шали.)

Сцена X

Ивонна, Лео, Жорж, Мадлен, Мишель.

Мишель входит с Мадлен через дверь в глубине сцены.

Мишель. Невозможно добиться чего бы то ни было. Я спускаюсь…

Лео. Уже не нужно, Мишель.

Мишель. Оставь меня в покое!

Лео (после долгой паузы). Твоя мать умерла.

Мишель. Что? (От удивления он застывает на миг, потом идет к постели.)

Жорж. Мик, мой бедный Мик…

Мишель. Софи…

Лео отошла в сторонку и стоит в одиночестве слева.

Лео. Вот она, ваша среда. Вы отдали бы что угодно, чтобы Ивонна была жива… чтобы продолжать истязать ее.

Мишель (бросаясь к Лео). Лео!

Жорж. Мишель! Ты забываешь, что ты в комнате своей матери.

Мишель (стуча ногой по полу). Не матери! Софи – мой товарищ. (Устремляется к постели.) Мама, скажи им. Разве ты не повторяла мне миллион раз…

Мадлен (не в силах оторваться от представшего ее глазам зрелища). Мишель! Ты сошел с ума…

Мишель. Господи! Я забыл… Я всегда буду забывать. (Припадает к постели.) Мне никогда не понять. Никогда.

В прихожей раздается звонок. Лео пересекает комнату и выходит в дверь в глубине справа. Мадлен прижимается головой к голове Мика.

Мадлен. Мишель… Мишель… Мой дорогой…

Лео возвращается.

Лео. Это уборщица приходила. Я ей сказала, что у нас нечего делать, всё в полном порядке.

ЗАНАВЕС

Самозванец Тома[9]

Война началась в самом большом смятении. Это смятение не прекращалось ни на минуту, ибо война краткая могла дозреть и, так сказать, упасть с дерева, но война, по странным соображениям продленная – силой привязанная к ветке, – давала временные улучшения, которые были равно пробой и промахами.

Правительство бежало из Парижа, или – по наивной формулировке одного из своих членов – выехало в Бордо, чтобы организовать победу на реке Марне[10].

Победа эта, приписанная чуду, вполне объяснима. Для этого достаточно вспомнить школу. Чуть только обстоятельства мешают примерным ученикам слепо следовать намеченному плану, шалуны всегда берут над ними верх. А все же живая смута, взяв верх над устойчивым строем, не перестает быть смутой. Она покровительствует бессмыслице.

В еще спокойном Париже дочь одного из сановников Республики переоборудовала клинику доктора Верна под Красный Крест. Точнее, преобразовала она нижний этаж этого прекрасного, старинного отеля, расположенного на левом берегу, а остальное оставила штатским больным. В этом добром деле она проявила столько горячности, что охладить ее мог только отъезд правительства. Тогда, извинившись, она сообщила доктору, что вынуждена ехать с отцом, хоть и была уже достаточно взрослой, чтобы ему не повиноваться.

Итак, она уехала, оставив хирургам, добровольцам-санитарам и сестрам оборудованные палаты.

Доктор Верн был спиритуалистом. Свою многочисленную клиентуру он забросил, поручив первоклассным специалистам, прикомандированным к госпиталю.

Верн, которого подозревали в пьянстве, часть дня проводил в своем кабинете – бывшей комнате привратника, выходящей во двор, – и оттуда гипнотизировал больных.

– Хромайте, – внушал он одному, – кашляйте, – приказывал он другому.

Ничто так не занимало его, как эти нелепые явления. Однажды он исподтишка усыпил весь дом; пациенты, попавшие под его влияние, стали его жертвами. У больных он слыл оригиналом, но они и не подозревали о его мании. Обход он совершал каждый день, но только и делал, что просматривал записи о температуре да, переходя из палаты в палату, бросал нескольких фраз, подобно официанту, переходящему от столика к столику.

Клиника Верна располагалась в бывшем отеле «Веселый» на улице Жакоб. Здание, поддерживаемое по бокам новыми пристройками, возвышалось посреди круглого двора с садом. Из открытых окон нижнего этажа были видны деревья, лужайка и цветочные клумбы. Так что хоть госпиталь и встречал больных мрачным фасадом, потом радовал зеленью сада.

В комнате, сохранившей деревянную отделку, но отлакированную согласно правилам гигиены, лежала дочь княгини де Борм. Девушка только что перенесла операцию по удалению аппендицита. Княгиня, не желая с ней расставаться, занимала соседнюю комнатку.

Мадам де Борм была одним из немногих представителей своего круга, кто остался в Париже после бегства правительства в Бордо. Втайне она радовалась, что у нее есть повод не покидать столицу. В захват Парижа она не верила. Не верила потому, что все верили. И, как случалось девять раз из десяти, благодаря своему строптивому уму оказалась права. Тем не менее ее считали по меньшей мере сумасшедшей. Накануне отъезда ее друг Пескель-Дюпор, редактор газеты «Жур», впустую умолявший ее отправить дочь в Бордо, даже бросил ей, что она остается из упрямства и что ей хочется насладиться дудками и флейтами, играющими марш Шуберта[11].

Но ее истинные мотивы были другого рода.

Княгиня овдовела, будучи еще молодой: муж ее погиб в результате несчастного случая на охоте через два года после свадьбы. Родом она была из Польши – страны пианистов. И княгиня де Борм подчиняла себе жизнь, как виртуоз – рояль, и извлекала из всего такой же эффект, какой виртуоз извлекает как из музыки посредственной, так и из прекрасной.

Она считала своим долгом получать от жизни наслаждение.

Вот как эта изумительная женщина выражалась: «Я не люблю бедных. Я не выношу больных».

Ничего удивительного, что такие слова коробили.

Княгиня желала развлекаться. И умела развлекаться. В противоположность женщинам ее круга, она знала, что не вещи сами по себе доставляют удовольствие, а способы их восприятия. Такое отношение к жизни требует здравомыслия.

Княгине было за сорок. У нее были живые глаза и личико молоденькой девушки, которое немедленно темнело от скуки. Поэтому она и не любила скуки и искала повод к смеху, которого обычно женщины избегают, ведь от него появляются морщины.

Ее здоровье, жажда жизни, необычность нарядов и манер создали ей ужасную репутацию.

Тем не менее она была – сама чистота и благородство. Этого и не могли понять те, для кого благородство и чистота предметы священные, пользоваться коими – святотатство. Княгиня ими пользовалась, утончала, придавала новый блеск. Она преобразовала добродетель, как элегантность преобразовывает чопорную одежду. Ее внутренняя красота была так естественна, что ее просто не замечали.

Ханжи судили о ней именно так, как безвкусно одевающиеся судят об элегантности.

Она родилась под звездой приключений. Ее беременная мать – обманутая, безумная от любви – пустилась на поиски любовника, исчезнувшего несколько месяцев назад. Она разыскала его в маленьком русском городке. Там у двери, за которой слышались голоса и куда она не решилась постучать, влюбленная скончалась от усталости и страданий, родив на свет девочку.

Эта девочка, Клеманс, росла под присмотром пьяницы-слуги. После смерти отца ее взяла на воспитание двоюродная тетка. И этот ребенок – молчаливый, пугливый, инстинктивно защищавшийся от прикосновений – вдруг расцвел, словно роза в руках фокусника.

После одного из балов тетка с удивлением заметила, какой яркой стала красота Клеманс. Она росла, распускалась, цвела телесно и духовно. Она стала подлинным чертенком и заводилой в кругу молодежи.

Наконец, встретив князя де Борма, приехавшего с дипломатической миссией, она обручилась с ним после четырех дней знакомства. Князь был околдован. Она же в нем видела Францию и столицу. Париж казался ей единственным театром, достойным ее дебюта.

После первого порыва искренности зритель замирает, испугавшись, что поддался очарованию. Сначала княгиня была в выигрыше от того изумления, каким встретил ее свет. Но постепенно она стала шокировать своей непосредственностью и неумелой светскостью.

Она касалась тем, которых нельзя было касаться, рассказывала о том, о чем не принято было говорить, и упрямо продолжала речь среди ледяного молчания. Каждый желал, чтобы она сломала себе шею.

Сперва развлекая, она стала раздражать. Она вошла в свет, словно молодой атлет, подошедший к карточному столу, смешавший колоду и заявивший, что пришло время играть в футбол.

Картежники (и старые, и молодые), оглушенные такой дерзостью, поднимались со своих кресел, но вскоре, досадуя, возвращались к игре.

Но если ее характер – яркий, выпуклый, красочный – оскорблял одних, других он очаровывал. И именно из этих немногочисленных других Монтескье выбрал бы себе судей.

Так, от безрассудства к безрассудству, княгиня де Борм отсеивала из своего круга посредственных и оставляла лучших.

Семь или восемь мужчин, две или три женщины стали ее близкими друзьями.

Остальные, побаиваясь князя, скрывали подлинные чувства, но после его смерти начали распускать коварные сплетни. Княгиня же увидела шанс показать свою силу. Она смеясь играла с огнем и со своим верным штабом готовила ответные заговоры.

Ее упрекали в том, что она не носит траур. Но она не любила князя и не хотела играть роль безутешной вдовы.

Князь оставил ей дочь – Генриетту.

Генриетта унаследовала от отца то обожание, что охватывало его при виде мадам де Борм. Клеманс родилась актрисой; ее дочь – зрительницей, и любимым ее зрелищем была мать.

Впрочем, и впрямь было интересно наблюдать за человеком, притягивавшим к себе необыкновенное. Казалось, вокруг княгини летали ангелы, как птицы вокруг птицелова.

Если что-нибудь ее волновало, воздух вокруг становился тяжелым. А ее сияние чувствовалось на любом расстоянии.

Эта женщина, пренебрегшая своим положением в свете, хотела во всем быть лучшей. Но не всегда и не везде: в театре она желала быть зрителем, а не предметом внимания. Артисты ее любили.

Война сразу же представилась ей театром, доступным только для мужчин. Но она была не согласна оставаться в стороне от событий. Она чувствовала себя недопущенной к единственному зрелищу, которое отныне имело значение. Вот почему, и не думая жаловаться на обстоятельства, задерживающие ее в Париже, она благословляла происходящее и благодарила дочь.

В Париже не было войны, но, увы, она приближалась. И эта неустрашимая женщина слушала пушки, словно оркестр, играющий за дверью, когда контролер не пускает в зал.

В этой страсти к войне княгиня не переходила границ нормального. Кровь и жар – головокруженье боя быков – ее не привлекали. О них она думала с отвращением. В меру сил она жалела раненых

Ее до безумия привлекали все новые веяния – глубокие или поверхностные. В эти дни в моде была опасность, и спокойствие ее угнетало. Она топала ногами, громя молодежь за бездействие, за мотовство и траты. Она жаждала, чтобы ее поддержали, жаждала чувства единения, как бывает в толпе, смотрящей фейерверк.

Такие колоссальные чувства остаются вне понимания. Они кажутся подозрительными. Скупой свет обвинит вас в подделке, словно фальшивомонетчика.

Окружающие, захваченные манией шпионажа, обвиняли мадам де Борм в том, что она полька, что уже означало – шпионка.

На улице Жакоб еe любили. И она этим воспользовалась. Блестящий ум вскоре натолкнул ее на гениальный способ оказаться в гуще событий.

Первый этаж отеля был отдан под госпиталь, но тот пустовал, и у нее возникла мысль его заполнить. Дело заключалось в том, чтобы организовать транспорт, найти автомобили и шоферов, получить необходимые пропуски и забрать с фронта побольше раненых.

Она поманила доктора орденами – и он стал ее сообщником. Стряхнула хлороформное оцепенение с госпиталя спящей красавицы. Пробудила патриотизм в жене рентгенолога. Комната за комнатой, она приводила в движение огромный механизм.

Самое трудное дело – найти автомобили и шоферов. Но княгиня не унывала. Она верила, что всегда найдется немало людей, жаждущих почувствовать жизнь и вблизи увидеть смерть.

Наконец, она набрала одиннадцать машин, включая карету скорой помощи и свой лимузин.

И с одного взгляда нашла преимущества в творившейся неразберихе.

Это были годы, когда старую военную форму меняли на новую, которая была неузнаваемой – каждый одевался на свое усмотрение. Эта пестрота – смешная в городе – на фронте была великолепна: марш санкюлотов.

Княгиня представляла великую революционную победу как дорогу, усеянную бутылками шампанского, стульями и роялями. И не представляла себе шрамы, выбитые зубы, вздутые животы и одуряющие запахи смерти и то, что скоро охотники и дичь станут лицом к лицу, как сиамские близнецы, соединенные одной оболочкой грязи и отчаянья.

Она чувствовала победу, как лошадь конюшню. Она летела вслед за войсками. Она щеголяла в белой шляпе. Она тридцать раз на день выходила и возвращалась в комнату дочери – дать отчет в своих делах.

Парадный двор, поросший травой, был неузнаваем. Моторы пыхтели, машины сталкивались одна с другой, шоферы кричали. Княгиня тащила за собой Верна, распределяла роли.

Наконец – как при знаменитом «отпускайте» полковника Ренара, сидевшего у камина рядом с принявшейся за вязанье женой и пытавшегося запустить дирижабль, который все не хотел взлетать, поднимался на десять сантиметров и падал, – конвой не выдвинулся в назначенный час. Не хватало красного пропуска.

После своего визита в Дом Инвалидов[12], где она использовала все очарование, Мадам де Борм думала, что получила волшебный ключик, но оказалось, что это лишь билет до городка Жювизи.

Разочарование было тем сильнее, что колонне машин, которую на рассвете провожали под аплодисменты молочниц и служащих, предстояло воротиться той же дорогой и понуро въехать обратно три часа спустя.

Но импульс был дан. Ничто не могло его остановить. Княгиня снова начала активно действовать, а двор кипел, как паровой котел на заводе.

Иногда, как грибы между трещинами двора, появлялись странные личности. Буря войны породила свою фауну и флору, исчезнувшую, как только наступил мир.

Мадам Валиш была одним из таких порождений.

Увлеченная драмой по другим мотивам, чем княгиня, она предложила свои услуги медсестры. С собой она привела плохого дантиста, доктора Жантиля, которого выдавала за полевого хирурга.

Она была настолько же неприятна, вульгарна и хищна, насколько мадам де Борм прекрасна, благородна, самоотвержена. Эти женщины сошлись из любви к интригам. Но если одна интриговала ради собственного удовольствия, другая – из корысти. Мадам Валиш видела в неразберихе войны прекрасную мутную воду, из которой можно достать неплохой улов. Она любила доктора Жантиля и проталкивала его по службе. К этой цели она присоединила другое: болезненную страсть к зверствам.

Княгиня не отличала ее энтузиазма от своего. Но скоро она убедилась в их глубоком различии.

Мадам Валиш была вдовой полковника, умершего в Тонкине от лихорадки. Она всем рассказывала об этой смерти и о перипетиях с телом, которое везла во Францию. Гроб, плохо прилаженный к подъемному крану, в конце концов упал в воду. Она утешилась с дантистом. У него была черная борода, желтая кожа и блудливый взгляд.

Эта парочка носила одежды и шляпы полицейских. Мадам Валиш нашила себе и возлюбленному галуны. Она сопровождала Клеманс по кабинетам, где ее апломб и нарукавные повязки действовали как нельзя лучше.

Но несмотря на столько грации, с одной стороны, и столько лукавства – с другой, санитарный конвой так и оставался воображаемым, заставляя больных гадать о происходящем и придавая госпиталю вид министерства.

Однажды вечером шедший по улице молодой солдат увидел через широко распахнутые ворота этот шумный и тенистый двор. Солдат остановился, оперся на каменную тумбу и бросил на эту суету взгляд, коим Бонапарт, должно быть, озирал революционные клубы.

Поколебавшись, он вошел и смешался с группой шоферов.

Он казался совсем молодым, а форма придавала ему вид сына полка. Но что заставляло сомневаться в его молодости, так это галун унтер-офицера на голубом кителе. Лицо его, свежее, живое и с правильными чертами, служило ему вернее всякого удостоверения.

Уже через десять минут он помогал всем и знал все. Он знал даже, что накануне привезли генерала д’Анкура – единственного пациента первого этажа. Генерал был другом главного хирурга, и только благодаря этому госпиталь Бюффон уступил этого пациента. Генералу должны были ампутировать ногу. Он бредил. Хирург мало верил в благополучный исход.

Переходя от группы к группе, молодой солдат в конце концов наткнулся на доктора Верна, составлявшего с княгиней де Борм список членов их клуба.

– Кто вы? – спросил Верн, по обыкновению грубо.

– Гийом Тома́ де Фонтенуа.

– Родственник генерала де Фонтенуа?

В то время имя этого генерала было на слуху.

– Да, племянник.

Эффект от такого ответа был мгновенен, ибо доктор ни на минуту не терял из виду своего креста[13]. Крест вел его, как звезда волхвов.

– Черт возьми! – вскричал он. – И вы – с нами?

– Я, – сказал молодой человек, – секретарь генерала д’Анкура. Он, увы, не нуждается в моих услугах, и я занимаюсь, чем могу, оставаясь поблизости.

– Само небо вас послало! – воскликнула княгиня. – Если генерала и спасут, он еще на несколько месяцев останется в постели. Я вас вербую. Я ваш генерал!

И, в то время как Верн чувствовал, как растут его шансы на крест, Клеманс представляла себе тысячи возможностей, что несет имя де Фонтенуа. Эта женщина, не замечавшая обмана в двух метрах, предвидела будущее. И в очередной раз не ошиблась.

Гийом Тома, несмотря на громкое имя, был самозванцем. Он не был племянником генерала де Фонтенуа и вообще с ним не стоял ни в каком родстве. Он родился в Фонтенуа близ Осера, где, как считают историки, Карл Лысый в 841 году одержал свою победу.

Когда началась война, ему было шестнадцать. Он злился и проклинал свой возраст. От дяди, капитана дальних плаваний, Гийом унаследовал страсть к приключениям. Он был сиротой и жил на Монмартре с теткой, набожной старой девой, позволявшей ему разгуливать где вздумается. Ее занимало лишь спасение собственной души, а о ближних она не заботилась.

Поняв, что ложь открывает путь к приключениям, Гийом набавил себе лет, сказал соседкам, что собирается поступить на службу и что ему дадут специальное поручение, и в один прекрасный день явился в форме, которую взял у приятеля.

И в этой маскировке он болтался вокруг казарм и у ворот Дома Инвалидов.

Тетке он говорил, что ходит в школу стрелков. Вокруг было так смутно, так спутано, что можно было допустить все что угодно.

Мало-помалу с ним случилось то, что случается с детьми во время игр. Он поверил и прицепил галуны.

Никто его не остановил, и Гийом ничего не боялся. Он гордился, когда мирные жители смотрели ему вслед. Как-то один из патрульных увидел в его документах слово «Фонтенуа» и решил, что это имя – Тома де Фонтенуа. Он задал тот же вопрос, что и доктор Верн. Гийом ответил утвердительно, и с тех пор это имя стало частью игры.

Видите, к какому роду самозванцев принадлежал наш юный Гийом. О них надо сказать несколько слов.

Они наполовину живут воображением. Самозванство не унижает их, скорее – ставит выше. Гийом обманывал безо всякого лукавства. Дальнейшее покажет, что он обманул сам себя. Он воображал себя тем, кем не был, как ребенок представляет себя лошадью или кучером.

Он был бы удивлен, узнав, что рискует угодить в тюрьму.

Чтобы показать исключительность его судьбы, приведу в пример сцену, повторявшуюся раз двадцать.

Гийом проходил с мадам Валиш по площади Инвалидов. Он обожал огнестрельное оружие и носил за поясом револьвер. На нем была фуражка и нарукавная повязка Красного Креста, украшенная золотыми галунами, которую он взял у доктора Жантиля.

Его остановил Капитан:

– Остановитесь!

– Капитан?

– Что это за вид? Вы носите револьвер и повязку Красного Креста?

– Но, капитан…

– А эта фуражка?

– Это фуражка Сен-Сира, капитан.

– А вы из Сен-Сира? Не люблю таких шуток. Ваше имя?

– Тома де Фонтенуа, капитан.

– Де Фонтенуа? Вы родственник генерала?

– Племянник, капитан.

– Того, что уничтожил немцев на левом фланге?

– Верно, капитан.

– Послушайте, между нами… Я знаю, что в ношении форм царит самая большая неразбериха. Но не надевайте повязку, взяв с собой револьвер. Либо одно, либо другое. Потому что, – добавляет отеческим тоном вояка, – повезло, что вы попались на глаза мне, но могли налететь на какого-нибудь дурака.

Княгиня завлекла Гийома в свое окружение. И уже не расставалась с этим талисманом. За сорок восемь часов она добилась того, что не удавалось в течение четырех недель. При имени Фонтенуа их никогда не заставляли дожидаться в приемной. Гийома журили, трепали за ушко, давали шутливые подзатыльники, и он забирал разрешения.

К конвою даже выделили вестового: он знал все пароли и должен был ехать в первой машине. В ней же ехали мадам Валиш и дантист, в следующей – княгиня. Остальные распределились как попало. Шофером мог быть кто угодно: портной, писатель, бездельник.

Отправились в одиннадцать вечера.

Разнородность конвоя усугублялась тем, что шофера мадам де Борм призвали на фронт, и его заменил бедный русский художник, который почти не говорил по-французски, а за руль сел из любви к княгине. Она помогала ему материально. Он ее обожал. Но водителем был никудышным. Хотя быстрой езды и не требовалось, и он следовал за первой машиной.

Мадам Валиш и доктор Жантиль, у которых никогда не было собственного автомобиля, наслаждались поездкой и чувствовали себя на пути к удаче.

Расположив ноги на ящиках с галетами, апельсинами и бутылками ликера «Кордиаль-Медок», которые мадам де Борм везла раненым, они с наслаждением потягивались, любовались формой и целовались на ухабах. Па каждом посту конвой останавливался.

– Кто идет?! – Угрожающая тень преграждала дорогу. Вестовой, как заводная игрушка, соскакивал с места, шептал на ухо тени, возвращался, и процессия трогалась, следуя по берегам рек мимо разрушенных селений.

Нелепая интермедия разыгралась, когда однажды мадам де Борм, ехавшая в автомобиле с Гийомом, заметила в заднее окошко, что машина скорой помощи освещена, как витрина на улице Рю де ля Пэ. За рулем сидел доктор Верн, а рядом, на груде подушек, – жена рентгенолога, которую подозревали в связи с Верном.

Она забавлялась ролью ангела. С полузакрытыми глазами, улыбающаяся, держа руку на кнопке, она возникала, залитая светом, и исчезала по своему желанию.

Мадам де Борм попросила Гийома высунуться из двери и крикнуть доктору, чтобы они погасили свет. Было опасно разыгрывать ангела там, где малейшее освещение давало повод расстрелять их, приняв за шпионов.

Клеманс и Гийом понимали друг друга. Они прильнули к окнам, как дети, жаждущие пирожного.

Они были в кулисах драмы. Сцена приближалась. Они разглядывали окружающую глушь, деревья слева и справа, ночь, наполненную пушечной канонадой. Разве не были они похожи на тех меломанов с галерки, что слушают Стравинского, склонившись над черной бездной партера?

Долгий переезд не утомлял их. Они стойко переносили и мрачный запах братских могил, и монотонный шум рушащегося горизонта.

Скоро этот гул перестанет казаться скрипом дверей, доносящимся с пятого этажа. Он сотрясет автомобиль, окутает его отблесками.

Княгиня и Гийом, каждый по-своему, ждали этот великий момент.

Какой таинственный закон соединяет Гийома, мадам Валиш и княгиню де Борм? Их жаждущие приключений души кинулись навстречу с разных концов света.

Вдруг передняя машина съехала в сторону и остановилась. Показались колонны и забор. Что происходит? Все просто. У Верна в окрестностях Парижа была усадьба, и он решил завезти туда сотню горшков герани. Не предупредив ни словом княгиню, сарказма которой побаивался, Верн нагрузил машину тайком и условился с мадам Валиш сделать этот огромный крюк.

Итак, вместо того, чтобы приближаться к фронту, они удалялись все больше.

Узнав о таком маневре, княгиня де Борм вышла из себя. Доктор же выгружал свою герань. Она схватила его за рукав, но в тот момент, когда уже собралась разразиться упреками, Верн повернулся к ней и был так смешон, что та расхохоталась. На нем были очки в резиновой оправе, и профиль его казался античным. Этот смех спас доктора. Княгиня не могла остановиться: она смеялась до слез и продолжала хохотать, пока перетаскивали горшки. И только она успокоилась, как смущенный Верн подошел с извинениями, что вызвало новый приступ.

«Вот это женщина, – думал Гийом, – с такой всегда можно договориться».

– Вы верите в Бога, мадам? – спросил он ее.

– Да, – ответила Клеманс, – особенно когда страшно: например, в поездке по железной дороге.

На рассвете они приехали в Μ.

Круто спускавшаяся вниз улица была запружена народом. Епископ в короткой сутане уже изливал речи. Он покидал эту улицу только ради службы в соборе. Он был тщеславен, любил пышность и почести, потому не желал терять ни единого мгновения своей славы.

Этот театральный персонаж стоял, высоко приподняв одеянье, обнажая икры такого лилового цвета[14], как если бы германские волны, отхлынув, оставили на них свои следы.

Он объединял горожан и главенствовал, как капитан на мостике. Женщины целовали аметист в его кольце, мужчины ожидали приказаний. Великолепный и напыщенный, он казался сказочной фуксией[15].

Заметив конвой, пересекший город, он сдвинул брови и без особых церемоний остановил автомобили. Княгиня хотела подойти за благословением, но Жантиль не верил в Бога, не верил и в вертящиеся столы. Мадам Валиш восхищалась таким полным неверием.

– Чудовище! – восклицала она. – Он ни во что не верит!

– Мадам, – отвечал дантист презрительно, – я верю в колебания воздуха.

Епископ был им смешон.

– Он с самого рассвета вырядился в бальное платье, – воскликнула мадам Валиш.

– Доброго вам дня, Dominus vobiscum amen[16], – пробормотал доктор, и автомобиль увлек за собой остальных под разгневанным взором величественного старца.

Можно сжечь город, но нельзя сжечь епископа. На следующий день они поплатились за промах.

Но в тот момент самым раздражающим был семинарист. Он разыскивал без вести пропавшего брата, а потому присоединился к конвою. Он сжался в комок на сиденье последнего автомобиля, но орлиный взор епископа пересчитал каждую пуговицу на его сутане. Семинарист понял, что пропал.

Мадам Валиш ему сочувствовала.

– Бедный vobiscum, – сказала она доктору.

Она звала vobiscum’ами священников. Но доктор спал. Мадам Валиш прикрыла его шалью и взяла холодную руку в свою.

Небо было розовым. Пели петухи. От выстрелов тряслись стекла. Холмы, дым, повозки и лошади окрасились в розовый. На краю розового поля свеклы бесстыдно сидели на корточках драгуны, сверкая розовой кожей. Другие, в одних рубахах, умывались. Появление женщин их ошеломило. Княгиня, махнув им рукой, долго еще вглядывалась в розовые фигуры с округлившимися глазами и разинутыми ртами.

«Кулисы, – подумала она, – вот переодеваются актеры и массовка».

Понемногу, от поста к посту, добрались до городка, где под круглый шатер, как цирк, воздвигнутый на площади, привозили раненых.

Машина мадам Валиш остановилась. Она не искала битвы, она искала ее жертв.

Молодые врачи встретили это неожиданное подкрепление доброжелательно, хотя и с удивлением. Они открыли один из ящиков, раздали бутылки и оповестили главного врача. Тот же отнесся к штатским с недоверием. Он резко отказал мадам Борм на просьбу выдать раненых.

– Нет, мадам! – кричал майор. – Солома уже роскошь для них. Им больше ничего не требуется. Вообще, оставьте раненых в покое. В этой войне они станут лишь помехой.

Участники конвоя слушали, не проронив слова. Княгиня была готова оборвать его. Но вульгарность отдает предпочтение вульгарности, и только к ней был чувствителен майор. Он не поддался очарованию Клеманс. Мадам Валиш покорила его. Она удивительно кстати вставила имя Гийома, и майор сразу переменился.

Выдать раненых он все так же отказывался, но разрешил раздать сладости и сделать перевязки. А также назвал ферму, расположенную в девяти километрах, где раненые находились в таких тяжелых условиях, что их непременно отпустят.

В шатре десятка три мучеников лежало в агонии на тюках соломы. Ни на что не похожий запах, сладковатый, смрадный, к которому гангрена прибавляла свой черный мускус, – сжимал сердце. У одних лица были раздуты и желтые, усиженные мухами; другие цветом кожи и худобой напоминали монахов Эль Греко. И все они казались жертвами газовой атаки.

Кровь запеклась на поношенных мундирах, не позволяя различать ни красок, ни знаков. Невозможно было определить, кто немец, кто француз. Их объединяло одно: великое оцепенение.

Мадам де Борм испугалась, что ей стент дурно. Чтобы прийти в себя, она сделала нечеловеческое усилие. Разве не была ли она правнучкой человека, кто, не желая сдаться, разбил стакан и проглотил стекло?

Но подлинно удивила мадам Валиш. Она оказалась в своей стихии. Этот морг преобразил ее. Она шутила, употребляла казарменные словечки, готовила бинты и шприцы, разрезала шинели, подносила воду или отказывала в питье.

– Давай, малышка! – кричала она княгине, такой же неловкой тут, какой была бы мадам Валиш на балу. – Давай! За работу! Передай ножницы! Нет, не расстегивайте, режьте, режьте! Княгиня заплатит, нет, не вы, княгиня, – другая.

Она смеялась, стоя на коленях возле калек.

Нахлынувшее отвращение заставило мадам де Борм почти пожалеть о своей затее. Но она заметила, что слова мадам Валиш здесь имеют вес, что молодые врачи обращаются с ней как с коллегой, и что это она, княгиня, показала себя с дурной стороны.

Глазами она искала Гийома. Гийом не заботился о христианском милосердии. Пользуясь своим именем, он отправился в ближайший магазин, чтобы конфисковать револьверы.

Вечером они отправились на ферму. Шел дождь, было холодно. Ферма стояла в глуши. Конюшни были залиты грязной водой со всего двора. В них-то и расположился немецкий госпиталь. Здесь были только раненые со стороны неприятеля, попавшие в плен.

Переговоры проходили под дождем при свете фонаря, которым размахивал невыспавшийся главный врач. По его словам, он не мог и желать большего, чем избавиться от этих паразитов.

В руках он держал вилы и фонарь. Во мраке трудно было различить раненых – он нащупывал их вилами. Живые громко кричали, и их дела передавали дантисту. Несчастных вытаскивали из конюшни и относили во двор.

Одному из них, лежащему на носилках, свет фар упал на лицо. Он был молод. Он был жив, обе руки оторваны. Он поймал языком маленькую цепочку на шее, и зубами перехватил образок. Несомненно, молил он о чуде: проснуться в Германии, в своей постели, и чтобы опять были руки. Врач вынул образок из его рта, зацепив цепочку зубьями вилы. Изувеченный ее выпустил, но потом попытался дотянуться вновь.

Когда несчастного поставили на ноги, сработал пугающий рефлекс: желая схватиться за борт автомобиля, он вытянул культи… И лишился чувств. Санитары подняли его.

– Так, – говорил французский врач прусскому, – фи тофольны? Фи тофольны? – он коверкал слова, думая, что так понятнее.

Но пленный только кусал губы и давал распоряжения жестами.

– Какая скука, – обратилась мадам Валиш к княгине, заправляя пряди волос в прическу ужасными своими руками, – Все для Валь-де-Грас[17], ничего для Жакоб! Проигранная игра!

Княгиня почти любовалась ею.

– Мадам, чем вы занимаетесь, когда войны нет? – спросила она с той наивностью, что в обществе считалась непозволительной.

– Я? Утром езжу верхом по лесу. Белая сбруя, фиалки на ушах. Обед в «Риц» с 5 до 7. Я декламирую, беру уроки у Ромуальда. По субботам декламирую в «Пти-Пале», в клубе почетных авиаторов. Не думайте, что я всегда хожу в этой форме. У меня собственный стиль. Я люблю обольстительные платья, браслеты на щиколотках и шляпы с перьями а-ля Рембрандт. Знаете ли вы «Невесту Литаврщика»[18]?

Мадам де Борм словно опускалась на дно моря в водолазном костюме, мадам Валиш вела ее по лабиринтам.

– Олле! Олле! Я возвращаюсь к бошам[19]. – Она повернулась на каблуках, словно в испанском танце. – Я познакомилась с Жантилем на балу зубодеров, знаете ли, – сказала она с бельгийским акцентом. – Он был в костюме bоёr – крестьянина, а я была Кармен. И взгляд черных глаз.

Валиш скрылась.

Княгиня де Борм не могла представить мадам Валиш иначе как в дороге, руки в карманах мужской шинели, или днем выносящей горшки.

Клеманс казалось, что она сама много путешествовала и знает людей, но не отдавала себе отчета, что вокруг всегда было одно окружение, как атмосфера у Земли; и, как Земле, ей трудно было представить, что и другие миры – обитаемы.

Эта особа с одной стороны, и столько ужасов – с другой были трудным испытанием для княги. Ведь какой бы остроумной, эксцентричной и уверенной в себе она ни была, даже если в свете ее и осуждали, до этого она играла на любительской сцене, и первое выступление в настоящем театре ее парализовало.

Княгине надо было немедленно взять себя в руки, ведь она была не из тех, кто мирится с неудачами. Немыслимо было торчать посреди фермы немым укором, следовало посмеяться над мадам Валиш и приняться за работу. Решение было принято мгновенно. Она сбросила путы, и, как только мадам Валиш вышла из конюшен, восклицая: «У меня великолепный калека!», княгиня ответила ей уверенным голосом: «Хотите, помогу перенести?»

На обратном пути, в автомобиле, Гийом вывернул карманы, полные немецкими патронами и погонами. Он разложил эту мрачную коллекцию перед мадам де Борм.

Княгиня, сперва ошеломленная, как дебютантка духотой кулис, понемногу привыкала к происходящему.

Ее клонило в сон, Гийома – нет. Он подсунул ей подушки и заснул первым.

Голова его свесилась, язык высунулся из полуоткрытых губ. Рука, лежавшая на ручке дверцы, тяжело упала. Он походил на раненого.

Мадам де Борм тоже заснула.

Остановка десять минут! Перекус! Выходят все! – кричала мадам Валиш, открыв дверцу автомобиля.

– Где мы? – спросила Клеманс все еще в полусне.

Гийом, разом проснувшись, выскочил на дорогу.

– Мы приехали в Μ., княгиня, и раненые кричат от счастья.

В холодной ночи разносились жалобы, проклятья, стуки в стенку.

– Они страдают, – сказала Клеманс. – Вся дорога в ухабах.

– Вам это спать не мешало. И это для их же блага. Их везут к удобным постелям, но они не сознают своего счастья. Но мы застряли! Пять машин без топлива.

Это было действительно так. Нельзя было терять ни минуты. Машины княгини и мадам Валиш должны были отправиться за топливом. И, насколько они знали, только епископ мог дать разрешение на его получение.

Было шесть утра. Жалобы раненых придали решимости мадам де Борм. Для удобства решено было взять с собой семинариста, так и не разыскавшего брата. Его усадили в автомобиль, где дремал Жантиль, и уже вскоре они были у крыльца дома епископа. Княгиня позвонила. Отворила старая служанка. За ней появился молодой священник, на ходу застегивавший сутану. Мадам де Борм рассказала ему о трудностях. Молодой священник посочувствовал им и распорядился принести хлеба и варенья, пока сам отправился докладывать Монсиньору.

Монсиньор, вечно бодрствующий, разглядел между ставен участников вчерашней кавалькады. Он оделся, сбежал вниз и накинулся на Клеманс, не дав той произнести ни слова. Белый от гнева, он выговаривал ей за их проезд накануне. Он один мог распоряжаться транспортом. У него был полный контроль над работой медицинских служб. И их документы его не интересовали, и ни капли топлива они не получат.

– А! – кричал этот добрый, но ослепленный славой Ришелье, человек, который мечтал о мантии кардинала. – А! Вы хотели меня обойти. Хорошо, пусть! Выпутывайтесь сами. – Он повернулся к молодому священнику и сухо бросил: – Идите. – Затем, обойдя княгиню, он пересек комнату и распахнул дверь на улицу…

Увы, его ждало поистине страшное зрелище.

В дороге мадам Валиш и Жантиль опустошили ящики с Кордиаль-Медоком и теперь не таясь обнимались, а в автомобиле царил беспорядок, словно в вагоне-ресторане.

Епископ, с крыльца разгядев распростертую парочку, бутылки и семинариста, замер.

Мадам Валиш открыла безумные глаза и крикнула дантисту:

– Скорей, дорогой мой, скорей! Дай я тебя поцелую! Сюда идет священник!

Княгиня же, добравшись до крыльца, увидела только спину епископа. Под мелким дождем он удалялся к собору, подхватив сутану.

Ни мадам Валиш, ни Жантиль не могли понять, насколько позорным было их поведение.

Повиснув на шее любовника, мадам Валиш изображала Манон[20]. Семинарист рыдал. В этом дождливом зрелище было что-то непоправимое.

Гийом спас все. Он отправился в мэрию и назвал фамилию Фонтенуа. Мэр, польщенный, что к нему пришли в обход епископа, выдал им одно за другим разрешения на топливо.

Пьяную парочку подняли – они спали. Наполнили баки. И конвой, в сопровождении стонов, тронулся в путь.

Позднее, в темноте дороги, мадам де Борм прислушивалась к жалобам раненых, и ее охватывали сомнения. Она спрашивала себя, не делала ли она раненым хуже только ради того, чтобы проявить себя? Путь между фронтом и столицей становился все длиннее и длиннее. Каждая ухабина, оставленная трактором, была адом для больных. Не лучше ли было оставить их там, где они были, пусть и без должного ухода? Они бы умерли спокойно.

Но доставив раненых на улицу Жакоб, а затем навещая их в госпиталях Бюффон, Пеплие и Валь-де-Гра, она поняла, что в той ее радости не было ничего порочного.

Эта достойная восхищения женщина, в одиночку показавшая гражданским и военным руководителям смысл идеи, которая станет всем понятной лишь много позже, словно искала оправдание.

Дочь выздоровела, и мадам де Борм вернулась в квартиру на авеню Монтень. Она курсировала между домом и госпиталем, иногда встречая санитарный конвой прямо у въезда в Париж.

Гийом был в ее доме любимцем. У него была своя комната, а значит, не нужно было возвращаться к тетке на Монмартр. Впрочем, он о ней и не вспоминал. Гийом уделял ей не более десяти минут в неделю, ссылаясь на службу агента связи. «У меня дела, мои дела», – говорил он, как и раньше. Свою комнату он заполнил пиками от касок и осколками бомб.

Именно в Реймсе Клеманс де Борм и Гийом получили боевое крещенье. Прибыв туда, они уже с холмов увидели огонь, похожий на костер Жанны д’Арк. Темный низкий дым стелился ровно, как пароходы по морю.

Город порос травой, из окон торчали деревья. Расколотые надвое опустевшие дома открывали взглядам обои. В одной из комнат все еще стоял комод, на стене висели фотографии в рамке, в другой – зацепившись за часть стены, висела кровать.

Собор представлял собой гору старых кружев.

Военные врачи, которым мешал работать мощный обстрел, ждали затишья в погребе «Золотого Льва». Три сотни раненых заполняли гостиницу и госпиталь. Реймс в случае войны должен был находиться на попечении города, но никого не эвакуировали, не накормили. Раненые умирали от ран, от голода, от жажды, от столбняка, от осколков. Накануне одному артиллеристу сообщили, что ему придется отрезать ногу без хлороформа, это был единственный способ спасти его, и он, бледный, как мертвец, курил свою последнюю перед мученьем сигару, как вдруг бомба стерла в порошок хирургическое оборудование и убила двух фельдшеров. Никто не отважился вновь подойти к артиллеристу, и гангрене предоставили возможность оплести его, как плющ оплетает статую.

Такие сцены повторялись по десять раз на день. У сестер на полтораста раненых имелась одна чашка прогорклого молока и половина сосиски. Священник, шедший по длинной, изрешеченной пулями палате от одного соломенного матраса к другому, разжимал зубы лезвием ножа, чтобы вложить в рот просфору.

Помощь, которую мог оказать конвой, была невелика, но Жантиля нагрузили листовками с воззваниями о помощи.

Здесь жизнь шла под звуки французских снарядов, пролетавших с шумом экспресса, и немецких бомб, ставивших точку в конце своего шелковистого полета черной кляксой взрыва и смертью.

Беспорядок в городе дошел до предела. Донельзя напряженные, все видели вокруг только шпионов, которых немедленно расстреливали. Княгиня, мадам де Валиш и Гийом встретили патруль, который вел к стенке русского художника – его застали рисующим собор. Магическое имя Фонтенуа спасло его, как и остальных участников санитарного конвоя.

Невыносимая атмосфера взбодрила Клеманс и Гийома. Они помогали мадам Валиш, чье рвение к работе не знало границ и охватило оба госпиталя.

Она предложила погрузить и отправить раненых, а самой вместе с доктором остаться Реймсе и готовить на завтра новую партию. Княгиня и Гийом тоже захотели остаться.

– Моя машина вмещает двоих, – сказала Клеманс, – я не могу занимать их место.

Они спали в погребе «Золотого Льва». На город налетали волны снарядов, сотрясая его до основания, словно буря – корабль.

Неприятельские орудия нацелились на газохранилище. Удары ложились вокруг него, нащупывая с нерешительностью слепого, который ищет дверную ручку. Эта опасность действовала на нервы.

Гийом восхищался храбростью Клеманс де Борм, а она восхищалась им. Но если храбрость Гийома объяснялась ребячеством, то княгини – несознательностью. Этому были доказательства.

Княгиня пережила худшее. Она видела лошадь, которая заворачивала за угол, путаясь в собственных кишках. Видела группу артиллеристов, лежащих разорванными у своего орудия. Но себя она считала неуязвимой. Единственная или почти единственная женщина в этом городе, она воображала бог знает какую галантность смерти и безбоязненно отпихивала ее локтем.

Но однажды, переходя из госпиталя в госпиталь, она увидала на расстоянии пятидесяти метров бедную женщину с девочкой, убитых упавшей с неба бомбой. И вдруг, поняв, что бомбы не щадят женщин, она оказалась охвачена одним из тех страхов, которые свойственны одаренным натурам. Она принялась кричать, бегать из стороны в сторону и звать Гийома.

Гийом, позеленевший от боли, хромая, шел в ее сторону. Копаясь в развалинах, он упал, ударившись о балку коленом, и чудом не погиб.

Клеманс заламывала руки. Она вспоминала дочь, обвиняла себя в том, что она плохая мать, умоляла Гийома отвезти ее сию же минуту.

Сделать это было не так просто, как сказать. Автомобили должны были вернуться только вечером.

Остаток дня был адом. Мадам Валиш ухаживала за Клеманс, дрожавшей всем телом.

Машины возвратились все, кроме одной, той, что была запасной: в конвое ее называли «паразитом». Немцы открыли прицельный огонь по колонне – подозрительному муравейнику, ползущему по склону холма. Снаряды летели в автомобили, словно с шахматной доски пытались сбить пешки. Наконец один из снарядов вышел в «дамки» и попал в «паразита», и от того не осталось следа.

Нужно было выждать, пока темнота скроет отъезд. Княгиня ждать отказывалась. Пока русский художник готовился к отъезду, граната, нацеленная в газгольдер, упала на дом, за которым стоял автомобиль. Посыпалась штукатурка, окна разлетелись вдребезги.

Так, в шикарной, но неудобной машине, Клеманс и Гийом покидали Реймс, не опасаясь зигзагов, что выписывал русский.

Свежий воздух подхлестывал их, приободрив княгиню.

И Гийом услыхал, как эта неисправимая женщина пробормотала:

– Вернемся, еще вернемся. Нелепо бояться!

Есть люди, обладающие всем, но не умеющие заставить в это поверить, – богачи, а такие бедные, благородные, такие невзрачные, что недоверие, которое они возбуждают, делает их робкими и придает им подозрительный вид. Самые прекрасные жемчуга на иных женщинах кажутся фальшивыми. Но бывает и наоборот – на других фальшивки сходят за настоящие. Есть также мужчины, внушающие к себе слепое доверие и пользующиеся привилегиями, на которые прав не имеют.

Гийом Тома был из этой счастливой породы. Ему верили. Ему не приходилось прибегать к предосторожности или к расчету. Звезда обмана вела его прямо к цели. У него никогда не было озабоченного, затравленного лица лгуна. Он мог утверждать: «Я катаюсь на коньках, я плаваю», – и каждый видел его на льду и в воде.

Такой судьбой одаривает при рождении специальная фея. Те, к чьей колыбели, кроме этой, не подошла ни одна иная фея, – все равно достигают всего.

Гийому никогда не приходилось спрашивать себя: «Как я выпутаюсь?». Или «я обманываю», или «я нечестен», или «я плут» – он шел вперед рука об руку со своими небылицами.

Чем больше он вживался в роль, тем больше она в нем прорастала, тем больше в нем было огня и той откровенности, которая убеждает.

С некоторых пор у него появилась новая затея: рассказывать о гибели кузенов на глазах отца. Его нелепый рассказ был составлен наивно и раскрашен, как эпинальские картинки[21]. Как в картинках, общий дух его рассказа поражал и казался более реальным, чем сама действительность.

В слушателях он затрагивал то детское, что жило в каждом. Иногда он очевидно преувеличивал, но сам был так растроган, что глаза его наполнялись слезами и невозможно было слушать рассказ без волнения.

Так как Гийом не пытался быть осторожным – что обычно губит плутов, – он рассказывал этот героический эпизод и у княгини за столом, в обществе весьма искушенном. Он дурачил и штатских, и военных. Так уж повелось, что из уст детей ждут правды, даже если она ложная.

Париж оживал. Один за другим возвращались те, кто в спешке покинул город. И извинялись за свой отъезд перед теми немногими, кто не уехал. Одни оправдывались службой, вторые – маленькими детьми, третьи – пожилыми родителями, четвертые – собственной важной персоной, которую немцы непременно бы взяли в заложники, а пятые иные – национальным долгом.

Пескель-Дюпор, издатель журнала «Жур» – близкие друзья так и называли его «директором» – и один из десятка людей, окружавших мадам де Борм, старался убедить Клеманс, что она поступила неправильно, доказывал ее правоту, что на этот раз судьба оказалась столь же безумна и столь же любезна, как она сама, и что немецкий генерал Клюк пусть не вошел в Париж, все равно он вошел в него – в принципе.

В принципе. Именно потому, что Клеманс не имела принципов, была она столь исключительно рассудительна, и именно из-за отсутствия принципов – победа французов не поддавалась разумному объяснению.

Обычно друзья, вхожие в дом, не любят новых лиц. Гийом был исключением из правил.

– Я хорошо знал вашего отца по Палате, – сказал ему Пескель-Дюпор.

Гийом как был избалованным ребенком, так им и остался. Балованным – со всех сторон.

Он сообщил Клеманс, что у него болит коленка от осколка бомбы, ранившей ногу генерала д’Анкура. Этот осколок стал символом его славы. Благодаря своему героизму он занял достойное место среди взрослых, а его истории в духе эпинальских картинок раскрывали сердца людей.

Так, не из хитрости, а из самолюбия он никогда не рассказывал, как его ошеломила первая поездка на передовую.

А впрочем, историю про Реймс он оставил для княгини. Правда тревожила его, как и ложь. Реймс его не интересовал, скорее расстраивал.

Лучшим слушателем Гийома была дочь княгини – Генриетта. Разве мы не говорили уже, что она была из породы зрителей. До сих пор единственным персонажем на сцене была ее мать. Теперь же она наблюдала за двумя.

Воспитанная без малейших предрассудков о касте, титуле или богатстве, Генриетта кроме того видела, что мать всегда судит о людях по их заслугам и ставит артистов на один уровень с сановниками. Но она была еще очень юна, мало выходила и редко имела случай встретить исключительных людей.

Благодаря войне, которая, как и поезд, способствует случайным встречам, она не только встретила одного из таких людей, но еще он оказался ее сверстником и жил к тому же с ней под одной крышей.

Нет нужды описывать, как подействовали на эту наивную душу рассказы, умилявшие даже старших.

Она любила Гийома. Она смешивала его в своих мечтах с матерью, и, поскольку мать обращалась с ним как с сыном, она не видела ничего дурного в этой путанице.

Как мы уже говорили, княгиня проницала стены. Но притом не замечала изумительного механизма распускающейся розы. Гийом тем более. Но у молодости есть свои заразные болезни. И Гийом-притворщик был бесхитростен. Его нетронутое сердце постигало такие глубины, куда не мог еще проникнуть его детский ум.

Гийом с удовольствием познавал жизнь с тех пор, как ступил на двор госпиталя. С этого двора он начал свой отсчет времени. Ничуть не радуясь своей удаче, он развивался, обогащался, шел вперед с каждым днем.

Каждый человек несет на одном плече обезьяну, на другом – попугая. Без всяких забот со стороны Гийома его попугай повторял язык привилегированного общества, а его обезьяна подражала жестам. Так что он не подвергался риску, случавшемуся с иными эксцентричными людьми, в одну неделю и принятыми, и отвергнутыми светом. Он занял место и, казалось, непрерывно укреплялся на нем, поддерживаемый своим именем.

Только один из друзей княгини относился к Гийому неодобрительно – директор.

Он был безумно влюблен в мадам де Борм уже пять лет. Гений его заключался в долготерпении. Он хотел получить место в «Жур», и он добился этого. Он хотел стать богатым, и он стал. Он хотел жениться на этой все еще молодой вдове, чей яркий свет, потушенный мирской средой, помог бы его работе и засиял в интеллектуальном мире.

Пескель-Дюпор верил в интеллектуальный мир. Он вышел из эпохи салонов. Он желал устроить салон. Ему не было известно, что в таких местах собираются только комедианты и марионетки, а настоящие создатели искусства остаются в тени. Он грезил о столе с цветами и хрусталем, о самых элегантных женщинах, самых знаменитых мужчинах вокруг. И о Клеманс в центре этого всего, лицом к лицу с ним.

Княгиня на его мольбы отвечала:

– Мой дорогой директор, послушайте! Давайте подождем! Я солгу, если скажу вам, что люблю вас. Впрочем, ни вас и никого другого. Но из всех вы, конечно, нравитесь мне больше других.

Она была искренна. И не испытывала к нему неприязни. Пескель-Дюпору было пятьдесят три года, у него были седые волосы.

Он считал себя выдающимся. И был таковым в мире силы. Но он был лишен духа глубинного изящества, столь редкого в высших кругах, поскольку лишь мешал делать карьеру.

Подлинно глубокий человек погружается, а не поднимается. Через много лет после его смерти обнаруживают его погребенное наследие – целое или частями, по кускам. В то время как великие посредственные интеллектуалы, состоящие из остроумия и иронии, беспрепятственно достигают узкого карниза власти.

Именно наивность этого амбициозного человека нравилась Клеманс. Ведь если она и не была глубоким мыслителем, то, по крайней мере, обладала, подобно некоторым насекомым, хоботком, который она направляла без всякой системы, но глубоко в суть вещи.

И вот эта безумная женщина вынесла вердикт, подобно Тиресию.

Пескель-Дюпор, сам того не понимая, отметил это ее свойство и находил чрезвычайно для себя удобным следовать ее советам. Но в чем он оказался прав, что его зоркий взгляд сумел охватить – это то, что очень умные женщины обладают обычно мужским умом, лишающим их индивидуальности и душевного равновесия, в то время как княгиня оставалась типичной женщиной и пользовалась преимуществами лишь своего пола.

Он видел ее открытой и бесхитростной, как Еву, съевшую понравившееся ей яблоко и довольно покидающую рай.

Пескель-Дюпор знал, что нравственность принцессы не вызывает сомнений. Однако это не мешало ему ревновать.

Отношения Керубино и графини, Жан-Жака и мадам де Варанс, Фабриция и Сенсеверины портили отношения Клеманс и Гийома. Он был уверен, что Гийом влюблен в свою покровительницу и что покровительница этим польщена.

Здесь глаз его обманывал. Разбуженный мадам де Борм, ею выведенный из детства, Гийом перенес свои чувства на Генриетту. Княгиня его изумляла. В Генриетте он находил ее же, но на одном уровне с собой.

Время от времени этот утонченный актер спускался в тень зрительного зала, чтобы сесть рядом с Генриеттой и поаплодировать ее матери. Таким образом, Генриетта была еще похожа на тех жен, которые после спектакля получают от своих мужей знаки внимания, предназначенные прима-балеринам.

Гийом приукрашивал эту девочку чарами княгини, а так как она была прелестна, это было нетрудно.

Княгиня де Борм приводила в порядок свою квартиру, заброшенную по случаю войны. Она не ограничивала себя в этом удовольствии. Хозяйка дома потеснила героиню. Она больше не ездила с конвоем, ограничиваясь тем, что посылала свой автомобиль. Она красила, скребла, лакировала и покупала. Почти ежедневно Гийом обедал на авеню Монтень, если только не был в разъездах.

Поездки становились все более затруднительными. Военная служба становилась все более организованной, а во Франции ничто не кажется более подозрительным, чем не быть внесенным в какой-либо реестр.

Нескольким офицерам, считавшимся погибшими, оказывали в военном ведомстве очень грубый прием. Они больше не числились в списках.

Этот призрачный конвой раздражал, но раз был добровольным, его не упраздняли – только вставляли палки в колеса. Гийом продолжал устранять все препятствия. Госпиталь цеплялся за него, как за спасательный круг.

В связи с этим напряженно следили за фазами медленной агонии генерала д’Анкура. Со страхом ждали исхода, который мог вернуть к работе псевдосекретаря.

В шесть вечера ждали Гийома. Военное ведомство доверило ему пароль для конвоя.

Гийом пил пунш за пуншем с велосипедистами из Дома Инвалидов. Он был пьян. Он во все горло распевал слово, которое Франция прятала за свой корсаж, готовая скорее умереть, чем выдать его. Слово – пароль.

Один старый санитар-волонтер, граф д’Оронж, возмутившись, схватил Гийома за шиворот и встряхнул. Гийом сопротивлялся и называл старика дураком. На дворе собралась толпа, но проучить генеральского племянника никто не решался.

Наконец, бледный от гнева граф д’Оронж повалил Гийома на землю. Гийом встал, пригрозил Верну и ушел, крича, что они еще о нем услышат.

Стали успокаивать графа, который повторял как заведенный: «Мальчишка, мальчишка». В суматохе все забыли злосчастное слово, а без него конвой не мог двинуться в путь.

После восьми часов вечера доктор протелефонировал княгине. Она ждала Гийома к обеду, но его не было.

Этот телефонный звонок растревожил княгиню и Генриетту. Они думали, что Гийом на улице Жакоб, а теперь воображали, что он попал под автомобиль.

В девять они позвонили Верну. Он ни словом не обмолвился о происшедшем, а сообщил только, что Гийом был и ушел.

Ужинавший у них Пескель-Дюпор не зло подшучивал над женщинами. Потом, оставшись с глазу на глаз с Клеманс, стал ее упрекать, что она из кожи вон лезет ради какого-то школьника. Откуда он взялся? Кто он такой?

– Как! – изумилась она. – Вам же известно имя, которое он носит?

– Кто же, – продолжал директор, – подтвердил вам, что оно его?

Сбитая с толку мадам де Борм впервые осознала, что у нее не было никаких точных сведений о Гийоме. Успех заменил в ее глазах документы, и к тому же ей не хотелось признаваться в промахе.

– Я знаю о нем то, что должна знать, – сказала она. И добавила, тут же превратив охватившее ее беспокойство в средство оправдания: – Как вы думаете, директор, допустила бы я бог знает кого к Генриетте?

В то время как на авеню Монтень происходил этот диалог, пьяный в стельку Гийом совершал один из самых непонятных поступков в своей карьере.

Чуть алкоголь приоткрыл завесу в действительность, он пошел жаловаться тетке.

Бедная набожная женщина ничего не поняла в этих жалобах. Она разобрала только, что его обидели, оскорбили в гражданском госпитале его эполеты и что Гийом умоляет ее приказать, чтобы его уважали.

Она приняла пьяные слезы за слезы стыда, путая к тому же школу стрелков, службу связи и госпиталь. В общем, увидав такое отчаяние, она обещала пойти на улицу Жакоб к Верну. Гийом заперся в комнате и, не раздеваясь, заснул как убитый.

На следующее утро он еще спал, когда тетка отправилась к Верну на улицу Жакоб.

Через четверть часа, когда она сидела в кабинете, Верн осознал, что произошла настоящая катастрофа: Гийом Тома был просто Тома, и ему шестнадцать лет.

Крест вспыхнул в глазах Верна, как сноп падающего фейерверка.

Услыхав, что доктор спрашивает ее о семье, о господах Фонтенуа, о генерале де Фонтенуа, о племяннике генерала Фонтенуа, бедная старая дева вскричала: «Да, здесь ошибка! Полнейшее заблуждение! Гийом родился в Фонтенуа, вот и все. Это вовсе не фамилия. Как он мог? О! О!» И она упала в обморок.

Верн быстро все обдумал и собрался с силами. Было важно, чтобы Гийом остался тем, кем был до сих пор, вернее, кем он не был. Верн взял старушку за руку и вылил на нее воду. Большого труда стоило ему удержаться и не воскликнуть, как это делали гипнотизеры: «Вы – Фонтенуа, я вам приказываю!»

Она очнулась.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – сказал Верн, – вот, выпейте воды. Вот так! Не браните Гийома… Он носит слишком доброе имя, чтобы его бранили. – А так как старая дева опять встрепенулась, он добавил: – Тю-тю-тю… И слышать не хочу. Знаю, знаю! Вы слишком скромны.

Эти слова окончательно сразили набожную женщину. Доктор глянул на нее грозным взглядом и подтолкнул к выходу.

– Главное, – сказал он почти ей на ухо, – ни слова вашему племяннику. От этого зависит очень многое. Поклянитесь! Клянитесь на вашем молитвеннике! – вскричал он, вытаскивая книгу, торчавшую из ридикюля.

Несчастная поклялась. Она думала, что находится рядом с одержимым. Вряд ли она ошиблась. Доктор был одержим тревогой.

Он проводил ее до выхода, опасаясь, чтобы она с кем-нибудь не встретилась. Он попал в точку, они столкнулись с входящей княгиней.

Верн наблюдал, как старая дева завернет за угол улицы. Мадам де Борм ждала на дворе.

– Ну подумайте, как я глуп! – воскликнул Верн. – Разве вы не знаете эту замечательную особу? – И так как княгиня ответила неопределенным взглядом, он пояснил: – Это – тетка Гийома, мадемуазель де Фонтенуа.

Ни одна фраза не могла бы быть сейчас более ценной для княгини. Она радовалась, что теперь сможет дать ответ на инсинуации директора. «Журналисты, – думала она, – питаются всякими невероятностями».

Тома проснулся в доме тетки с мигренью и без малейших воспоминаний о безумии предыдущей ночи. Он вспомнил только пунш и усталость, помешавшую ему раздеться. Он привел себя в порядок и отправился в госпиталь.

Княгиня сидела у Верна. Он только что рассказал ей о сцене с паролем, сглаживая углы: «Гийом был немного возбужден… Месье д’Оронж немножко глух. Гийом послал ко мне тетку, намереваясь вызвать меня на дуэль…» Он смеялся. Он пытался изображать добродушного старичка, хотя был людоедом.

– Гийом! А вот и Гийом! – воскликнула мадам де Борм.

Она заметила его среди машин по другую сторону стеклянной двери.

– Пусть войдет, – крикнул доктор, распахивая дверь, – пусть войдет наш блудный сын.

Ненависть и уважение разделили душу доктора. Он ненавидел Гийома за то, что он его провел, но и уважал за хороший удар. Теперь он должен был воспользоваться шансом. Мошенник был в его руках, он без всякого риска мог извлечь из этого пользу. Его прикроет княгиня.

Опьяненный титулами, этот человек рассудил, что никому не придет в голову вступать с княгиней в пререкательства относительно титула. Ее значение в свете, конечно, достаточно, чтобы, не компрометируя себя, назвать курицу – рыбой, а Тома – Фонтенуа.

Не в силах разгадать эту женщину, он подумал о ней самое плохое и без колебаний счел ее любовницей юного плута.

Княгиня пожурила Гийома за вчерашнюю выходку. Гийом рассказал про пунш. При упоминании имени д’Оронжа все разом всплыло в его памяти.

– Из-за вас, – сказал Верн, – транспорт не выехал, а раненые ждут. Машины должны был тронуться в полночь, а они еще на дворе. Кстати, – непринужденно добавил он, – у меня была ваша тетя. Набожная особа, как и генерал.

Он посмотрел на Гийома сверху вниз. Гийом будто и не услышал его слов.

«Черт! – подумал Верн, – мерзавец! А он силен. Далеко пойдет, если только его не задержат по пути. Надо сделать так, чтобы его остановили как можно позднее».

– Почему вы меня не познакомили с тетей? – спросила княгиня.

– Она святая женщина, – ответил Гийом. – Она никуда не выходит, кроме как в собор Сакре-Кёр. Сегодня утром она, должно быть, ходила в церковь Сен-Франсуа-Ксавье, чтобы поставить свечку, и заглянула по пути.

Доктор, качая головой, мысленно поаплодировал себе, как это делает на суде обвиняемый, довольный тем, что сообщник его не сдал.

Больше его не пытались обмануть. Он играл с Гийомом на равных.

Но все же есть люди, которым верят, и люди, в которых сомневаются. Есть люди, которые выигрывают, и люди, которые проигрывают.

Доктор проигрывал.

Для Гийома медицинский конвой, госпиталь, Верн, мадам Валиш, дантист и жена рентгенолога были лишь пустой оболочкой. Главными были княгиня и Генриетта.

Мы должны бы написать: Генриетта и княгиня, потому что с некоторых пор Гийом начал чувствовать тоску. Это было первым волнением любви, которая, прежде чем явить свой блеск, начинает с того, что уродует, опустошает, обесцвечивает решительно все.

Гийом изнемогал. Под слоями лжи он тяготился своим взрослением, своей ролью и своей правдой.

Привычка не копаться в себе и активность мечтаний не помогали Гийому видеть ясно. Он сам поддерживал сумерки, а потому был в плену тьмы. Вместо того чтобы признаться себе, что любит Генриетту, он погружался в свою игру и объяснял тоску бездействием и отсутствием приключений.

Генерал д’Анкур умер. Гийом ухватился за возможность исчезнуть из госпиталя. Верн чуть не умер от гнева. Но что он мог сделать?

Гийом, ни слова не сказав обеим женщинам, пошел в редакцию к Пескель-Дюпору. Он рассказал, что генерал умер, и он свободен, что ему дают отставку по причине ранения в ногу и нервного состояния, что только благодаря дяде он мог быть при генерале, а теперь его отказываются посылать на позиции, считая, что тем самым делают одолжение генералу Фонтенуа, который и так отягощен горем. Сам же Гийом изнывает в тылу и умоляет директора отправить его в одну из походных кухонь, организованных журналом. Только не надо рассказывать об этом на авеню Монтень. Он скажет сам, когда получит приказ.

Пескель-Дюпор едва не бросился ему на шею. Ничто так не устраивало его, как держать Гийома на расстоянии. Он скрыл свое удовлетворение, подосадовал на его безрассудство и похвалил за храбрость, пообещав, в обмен на полное молчание в доме мадам де Борм, отправить его на бельгийский фронт в Коксиду[22].

Бельгийский фронт – это значит бельгийцы, зуавы[23], стрелки, англичане, морские фузилёры[24]. Широкое поле для приключений. Гийом сиял.

Ликование длилось недолго. Он снова почувствовал, что опечален, но сам не знал почему. Он не решался поднять полные слез глаз на Генриетту и ее мать. Мадам де Борм решила, что на него так подействовала смерть генерала.

Любовь превратила Генриетту в барометр, чутко реагирующий на малейшие перепады температуры. Словно читая по писанному, одна она сумела расшифровать, чем было чувство, которое ее мать приняла за горе, а Гийом – за скуку, смешанную с раскаянием.

Его угрызения совести не были связаны с тем, что он тайно попросил директора разлучить его с обеими женщинами. Но этот мотив служил ему удобным объяснением тяжелого настроения.

Понурив голову, он рассказал мадам де Борм и ее дочери о своем назначении. Удар был смягчен тем, что пост был особый – для слабых здоровьем, как пояснял Гийом, – и совпадением, что связан с делом, контролировал которое Пескель-Дюпор.

Но княгиня по своей проницательности знала, что самый спокойный пост не останется таковым для Гийома.

– По крайней мере, не безумствуйте! – вздыхала онa. – Я попрошу директора, чтобы он распорядился за вами приглядывать.

Короткая неделя до отъезда длилась бесконечно. Гийом, воображавшей, что затеял все это от скуки, на самом деле укреплял связь между собой и этими женщинами – связь разлуки, которая крепнет по мере продления и изменения перспективы, ибо уезжающий оказывается безмерно значимым.

Генриетта не могла уснуть по ночам. Она говорила себе: «Он любит меня. Он думает, что я не люблю его». Или: «Он не уверен, что скажет мама, скрывает от нее и мучится». Она самостоятельно складывала буквы в алфавите любви. Нужна была по меньшей мере увлеченность княгини, с ее лестницами и ведрами с краской, чтобы не заметить красных глаз дочери.

После отъезда Гийома, отъезда трагикомичного по причине слез и подарков, Генриетта заболела.

– Генриетта похожа на меня, – сказала княгиня Пескель-Дюпору, – до сих пор она была в отца своей невыносимой уравновешенностью. Но с некоторых пор она стала безрассудна, как я. Эта перемена сближает нас. Разлука с Гийомом плохо на ней сказалась. Я довольна.

Любовь этой девушки была очевидна. Поняв это, Пескель-Дюпор прибавил и этот балласт к грузу, связанному с отъездом Гийома.

Увы, Клеманс, эта зоркая слепая, не видела, что, как в песне Генриха Гейне, ее дочь влюблена в призрака.

Походная кухня журнала «Жур» была разбита на дороге между Ньюпортом[25] и Коксидой. Она снабжала припасами и обеспечивала питание вспомогательных войск. Девять добровольцев, сменявших друг друга, работали в фургоне, дымящемся, как лаборатория алхимика, литрами разливали черный кофе и пунш. Эти добровольцы, приравненные званиями к секунд-лейтенантам и руководимые настоящим секунд-лейтенантом, жили в лачуге, напоминавшей притон. Впрочем, в Коксиде все домишки походили на притон, особенно на побережье – таким теперь был полуразрушенный курорт на берегу Северного моря.

С высоты птичьего полета Ньюпорт, Коксида и их курорты казались перепутанным сплетением дорог.

Между побережьями Коксиды и Ньюпорта лежали дюны. Между городами Коксидой и Ньюпортом располагались поля, фермы и лес, прозванный Треугольным. Все пустое и тайно заселенное.

Смешанная британская и французская артиллерия использовала преимущества дюн и деревьев. Зуавы и стрелки заняли траншеи в устье Изера, где один из караулов охранял первый квартал этого вырытого города, змеящегося через всю Францию.

Со стороны городка Сен-Жорж морские пехотинцы охраняли клочок земли, с таким трудом отвоеванный в битве на Изере.

Зуавы и фузилёры расположились на отдых в старинных отелях и поместьях прибрежной Коксиды.

Подвалы Ньюпорта, лежащего в руинах, стали больше чем укрытием для командиров и медицинских отрядов различных войск.

Эти города и эти поместья, казалось без единой живой души, таили в себе невообразимые лабиринты коридоров, дорог, подземных галерей. Люди передвигались по ним как кроты. Войдя в такую нору в Коксиде, можно было выйти уже на передовой, при этом ни разу в пути ни увидав неба. Сектор 131 был тихим сектором.

По молчаливому соглашению французы не обстреливали Остенде, чтобы враги не обстреливали Панну – убежище короля и королевы. Правители жили там с детьми, которые были в восторге от всех неожиданностей и чудес птичьего двора.

Естественная защита реки и охраняла Ньюпорт от крупных неожиданностей. Но это не давало полковнику Жокасту меньше повода верить в возможности ночной высадки десанта с пляжа. Это была необоснованная тревога. Он ее лелеял. Поэтому на берегу между Изером и Ньюпортом выстроили укрепления из сосны, отдающие швейцарским отелем и носящие имя полковника. Этот человек считал свои траншеи одним из чудес света. На самом же деле они были такими же бесполезными, как пирамиды, такими же подвешенными, как сады Вавилона, такими же полыми, как Колосс Родосский, такими же мрачными, как гробница Мавсола, такими же дорогими, как статуя Юпитера, такими же холодными, как храм Дианы и такими же бросающимися в глаза, как Александрийский маяк.

Смотровые бродили туда-сюда и стреляли по чайкам.

Подземный Ньюпорт походил на парижский театр Шатле. Подвалы соединили между собой и назвали эту систему Норд-Зюд. Не последнюю роль в этом сыграла вывеска «Конкорд»[26], уцелевшая среди развалин казино.

Одно из ответвлений вело к погребу виллы Па-Сан-Пэн, где обосновался полковник. В период затишья полковник завтракал там, как жирная крыса на куске швейцарского сыра.

Шедевром сектора были дюны.

Вы бы были растроганы, увидав этот пейзаж: женственный, нежный, выпуклый и полный мужчин. Ибо дюны только на первый взгляд казались безлюдными. На деле же это было не что иное, как трюк, декорация, обман зрения, западня и хитрость. Фальшивая дюна полковника Кентона была примером поистине женского коварства. Этот необыкновенно храбрый полковник соорудил ее под градом пуль, сидя с сигаретой в кресле-качалке. На вершине дюны скрывался наблюдательный пост, откуда дозорный мог быстро спуститься на специальных санках.

В общем, эти дюны, беспрестанно подновляемые, представлялись в немецкие телескопы грандиозным карточным фокусом.

«Где большое орудие? Где оно? Справа? Слева? Посредине? Следите за мной зорче. Где оно? Справа? Слева? Бум! Посредине!»

И орудие под брезентом, выкрашенным в цвета дюны, скрытое, словно в горбах верблюда с шерстью цвета бледной травы, посылало тяжелый снаряд.

Не видно ни зги. Только слышны выстрелы пушек сто пятьдесят пятого и семьдесят пятого калибра – откупоривающиеся бутылки шампанского и рвущие куски шелка. Английские орудия стреляли непонятно откуда; зенитки распускали рядом с аэропланами шарообразные облака, похожие на серафимов, сопровождающих Пресвятую Деву; Северное море цвета устриц с водой такой холодной, такой серой, такой похожей на формулу H_2O+NaCl, что желания искупаться в ней было не больше, чем желания сжечь себя или похоронить заживо.

Ночью небо и земля колыхались в свете ракет, как комната и потолок, освещенные колеблющимся пламенем свечей. Если был туман, то в нем отражались вспышки пушечных выстрелов, которые складывались в один ослепительный блик, достаточный, чтобы свести с ума.

Вдоль моря целовались, расставались, жестикулировали прожекторы. Иногда они сходились вместе, как балерины, и в их лучах можно было увидеть белые животы цеппелинов, направлявшихся в Лондон.

Заснули в Коксиде? Всех будили выстрелы морской артиллерии. Этот огонь сотрясал мир и отбрасывал на окна огромные полосы сиреневого света.

По воскресеньям под звуки пулеметов, поющих в небе на одной ноте, смеющихся, словно череп с костями с пиратского флага, и моторов – рокот от бледно-голубого до черного бархата – офицеры Королевского флота играли в теннис.

Этому огромному пространству из песка и листьев недоставало одного Гийома де Фонтенуа.

Он появился однажды вечером. Его привезли из Дюнкерка на мотоколяске. Встретили его холодно. Причина была в том, что Пескель-Дюпор, устраивая сюда Гийома, отозвал главного весельчака этой гpyппы. Гийом занял еще теплое место; настолько холодное теплое место, что у него замерзло сердце. Он ожидал найти товарищей. А нашел смертельных врагов.

Нелепые мальчишки, неподвластные сверхъестественному очарованию Гийома, сочли его соучастником преступления, о котором он и не подозревал, и сторонились. На таких вот, боящихся чинов и жаждущих наград, только одно и могло еще подействовать – имя генерала.

Но сектор – это провинциальный городок, где аптекарь в бо́льшем почете, чем Шарко. К тому же генерал Фонтенуа не был командиром этого сектора.

Нелепые сплетники сразу заметили, что Гийом полон энтузиазма. Это было слишком, по их мнению. Тут каждый доброволец менее всего обладал доброй волей. В них не было ничего благородного, веселого или простого. Они восприняли рвение Гийома как оскорбление. Он насмехается над нами, думали они. И в отместку отправляли его с рапортами к зуавам в опасную зону. Гийом лучшего и не желал. По парку огня и грома он прогуливался с восторгом.

Благодаря этому он и завязал знакомство с полковником Жокастом. Полковник, увидав имя Фонтенуа, чуть не повалился на спину. Он потащил Гийома в свою нору и, так как было уже пять часов, предложил ему чаю. Телефонист играл роль молодой горничной. Он расставил на краешке стола чашки, чайник и коробку с бисквитами. Так как виллы разорять было запрещено, а любая, самая незначительная, утварь была как раз из них, стало в обычае говорить, что все найдено в церкви.

– Эти чашки из церкви, – сказал полковник, подмигивая.

Полковник забросал Гийома вопросами о дяде. Генерал был его божеством. Он говорил и разматывал бинты на своих толстых ногах, стонал при этом, словно на перевязке. Он поведал о своих тревогах по поводу десанта и разработанном плане обороны. Он также боялся газа, который было почти невозможно применить в этом месте переменчивых ветров. Он гордился своей роскошной столовой.

– Что вы хотите, – сказал он Гийому, – я никогда не отказываюсь от приличий, если это вообще возможно. В этом все удовольствие. Между нами говоря, у меня есть любовница, светская дама. Так вот, когда она обедает со мной или со мной и своим мужем, то всегда одета в бальное платье, а мужчины – в смокинги.

Четвертым его увлечением была «семьдесят пятая» – пушка, установленная на передовой, как корабль в бутылке, в двадцати семи метрах от вражеского поста.

– Представляете себе их морды в случае атаки! – восклицал он. – «Семьдесят пятая» на первой линии! – Он смеялся, хлопая себя по ляжкам.

Вдруг дверь отворилась, и вошел генерал, командующий сектором. В сопровождении двух капитанов в мундирах и лентах он делал обход – устроив своего рода вечеринку-сюрприз, очень неприятную для хозяев.

Полковник вскочил и, отдавая честь, столкнул коробку с бисквитами. С житейским рефлексом полковник бросился подбирать печенье и, метнувшись в противоположную сторону, стукнулся головой о каску генерала.

– Вам больно? – спросил генерал.

Ему было очень больно. Но полковник ответил, что ничего страшного. Гийом, притаившись в углу, пожирал глазами эту удивительную сцену.

Теперь бедный полковник, оправясь немножко от удара физического и морального, описывал свои чудеса. Он дошел как раз до своей «семьдесят пятой» в укрытии, и генерал, забыв, конечно, о прикрытии дюн, осведомлялся, было ли это укрытие из листьев. Тут появился артиллерист. Полковник жестом отстранил его, но генерал запротестовал, не желая ни в коем случае нарушать привычную работу сектора.

– Говорите, – сказал полковник.

Дело касалось «семьдесят пятой». После нескончаемой преамбулы прибывший сообщил, что инженер ошибся в измерениях, что укрытие слишком узкое, что наблюдателя отлично видно и есть шанс, что противник в отместку «бабахнет».

– В отместку! В отместку! – разразился полковник, взбешенный тем, что очутился в неловком положении. – Покажу я им отместку! Еще увидим! – Он прокричал в телефон: – Распорядитесь, сто залпов из «семьдесят пятой» по вилле Вромберг.

– Вромберг? – переспросил генерал. – Клянусь, он про виллу мадам Вромберг! – сказал он, обращаясь к одному из своих капитанов. – Чудесная женщина. Бедная мадам Вромберг!

– Она ваша знакомая, генерал? – вскричал полковник, теряя голову, и схватил трубку: – Отмените стрельбу! От-ме-ни-те стрель-бу!

Генерал понял, в какое состояние поверг этого толстяка его визит.

– Черт побери, вы галантны даже по отношению к развалинам вилл! Ну, покидаю вас. Мне кажется, здесь все в порядке. Нет, не провожайте, не беспокойтесь. Не трудитесь. Я знаю дорогу.

Полковник и Гийом остались. Полковник обливался потом, он тер шишку, набитую о каску генерала. Он спросил, справился ли он с произошедшим.

– Много историй о «семьдесят пятой», – повторял он, – но, чую, лучше об этом забыть.

Они стали пить чай.

Чиновники, снова чиновники, подумал Гийом. Он искал выход. Он желал попасть в такое страшное место, которое бы – грезилось ему – трещало, как фейерверк, стрельбой быстрой, неровной, похожей на вздрагивание спящего, когда снится, что куда-то идешь.

Через день полковник дал ему провожатого на позиции. Они отправились в путь в одиннадцать часов при свете луны.

Вместо того чтобы придерживаться системы траншеи, столь дорогой полковнику, они ослушались и пошли к берегу по старинной главной улице Ньюпорта. Шли от поста до поста, между развалившихся стен, похожих на костяшки домино. Луна увеличивала еще свежие руины, справа от песков стояли два или три дерева, словно погруженные в хлороформный сон.

Остатки бревенчатого моста, доски, брусья и бочки, толкаясь, наполняли устье Изера. Серая вода, покачиваясь, трагически вступала в Северное море, как стадо баранов вступает на бойню. Ночью вода фосфоресцировала. Если в нее падал снаряд, она вздымалась, сверкающая, как палуба «Титаника». В воде словно загорались великолепные витрины магазинов.

На другом берегу начинались траншеи. Гийом первый добрался до мешков с песком, защищающих подземный город. Пули погружались в них с жужжанием пчелы, погружающейся в цветок.

Лабиринт траншей был бесконечен. Гийом шел за покуривавшим трубку молчаливым проводником, закутанным в полушубок из овчины и с натянутыми шапкой и рукавицами. Волны шумели то позади, то впереди, то слева, то справа. Можно было кружиться, не отдавая себе отчета, не зная, где находится море. Временами вода подступала к ногам.

Эта Венеция, этот Алжир, этот Неаполь, погруженные в сон, казались такими же пустынными, как и дюны, а в бесчисленных подвалах спали зуавы, запертые, как бутылки в погребе. Их откроют и разобьют в дни празднеств.

В двух точках этого фронта немецкая и французская линии почти сошлись. Первая, называемая Мамелон-Вер – у Сен-Жоржа, вторая – у пляжа. С той и другой стороны стояли наблюдательные посты.

Гийом скользнул в окоп. Здесь можно было продвигаться только на животе. Эта траншея вела к яме, в которой сидели двое мужчин. Днем они играли в карты. Противник занимал такую же яму в двенадцати метрах от них. Всякий раз, как один из зуавов чихал, немецкий голос кричал: «Будьте здоровы!»

Вдоль передней линии на насыпи, как на пьедестале, были расставлены часовые. Эта стена была сложена решительно из всего, как и все остальное в городе. Помимо мешков она состояла из шкафов, комодов, кресел, столешниц пианино, скуки, грусти и тишины.

Эта тишина, усиленная выстрелами и прибоем, была подобна тишине стеклянных шаров, в которых сыпался снег.

Резиновый сапог Гийома соскользнул, взбаламутив воду. Один часовой обернулся, это был араб. Он приложил палец к губам. Потом снова стал статуей. Этот араб в плаще из газет и веревок держался неподвижнее, чем мертвый Антар на своем коне.

Между мешками, освещенными лунным светом, Гийом разглядел силуэт ревнивого мельника, грозно наблюдающего с ружьем из мансардного окна своей мельницы.

Все внимание привлекали сосредоточенные лица этих часовых. Когда они заряжали ружья, руки их сновали взад и вперед, как слуги. Таким образом, по краям мантии Франции была приторочена удивительная опушка из внимательных лиц.

Но что привлекло Гийома, так это полоса, где убивают, ничейная земля, из которой растут колючки проволоки.

Туда не ступала нога человека, кроме ночных патрулей. Гийом сделал бы все что угодно, лишь быть бы одним из патрульных.

Вместо этого он возвращался обратно. Он был только туристом. Он покидал театр и выходил на улицу, не разделив таинственной жизни актеров.

Тщетно ждал он. Каждая неделя ложилась тяжестью на его плечи. Единственным удовольствием были письма и подарки Генриетты и мадам де Борм.

Его бездарные дни превращались в воспоминания об этих двух женщинах. Постепенно, подобно человеку с дальнозоркостью, читающему только на расстоянии, Гийом прочел свои чувства к Генриетте. Она была далеко, неосязаемая, воображаемая. Поэтому она могла стать частью его вымысла.

Он великолепно разыграл этот спектакль. Он вздыхал, раздражался, ничего не ел, выцарапывал сердца на алюминиевых кольцах, писал письма, которые немедленно рвал. Гийом уподобился кошкам, играющим вместе и точно знающим, когда не надо выпускать когти, – Гийом, терзаемый любовью, не делал ничего, что могло бы дать знать Генриетте и дать малейшее основание его мечте.

Его не интересовало, была ли эта любовь взаимной. Он мог сказать вместе с Гёте: «Я люблю тебя. Какое вообще тебе до этого дело?»

Между тем походная кухня получила приказ отправиться к реке Сомме. Часть оборудования оставалась в Бельгии с добровольцем-сторожем. Этим добровольцем мог быть только Гийом. Глупцы думали сыграть хорошую шутку, отделавшись от него. На самом же деле они его освобождали от себя.

Через день после их отъезда Гийом встретил молодого капитана Руа из морской пехоты.

– Как, – сказал он, – вас оставили одного? Идите же в нашу столовку.

Героизм объединил самых разнообразных людей под одной кровлей. Сколько сражалось здесь потенциальных убийц, находивших оправдание своему пороку и искупление за него бок о бок с мучениками. Удивительно, что война открыла двери тюрем. Заключенные занимали сектор между фузилёрами и зуавами. Общество сочло за благо, что они развивают в себе те инстинкты, за которые их осуждали.

Но ни зуавы, ни фузилёры не воспользовались разрешенной охотой. Ничто зверское не пятнало морских стрелков.

Их командиры были славными героями. Эти наихрабрейшие в мире молодцы, из которых ни один не останется в живых, играли в битвы, не испытывая ни малейшей ненависти. Увы, такие игры плохо кончаются.

Они сменялись на позициях и жили в одной из вилл прибрежной Коксиды. Они были очарованы Гийомом. Действительно, в этот момент в чем можно было упрекнуть его? Он никого не обманывал. Не генеральское имя повлияло на эти благородные души. Более того, не становилось ли это имя, теряющее в этом месте свое практическое значение, простым военным прозвищем? Они все носили прозвища: Гийом Тома был Фонтенуа, как Руа – Фантомасом, Пажо – Жирафом, Комбескюр – Смертником, Брейль де ля Пайотт, сын адмирала, – Адмиралом, Ле Ганнек – Гордоном Пимом.

По-видимому, цель их совпадала с целью мадам де Борм: скучать по возможности меньше. Другие секторы – как и мир, окружавший Клеманс, – их не понимали. Их непринужденность принимали за высокомерие. Их называли аристократами. В какой-то степени они и были аристократией – иначе говоря, глубокой демократией – одной семьей.

Так встретить, как был встречен Гийом, могли только они. Ревность, чины, неравенство классов помешали бы этому в любом другом месте.

В батальоне сохранялась небрежность истинной элегантности. К концу ужина Ле Гофф, матрос, прислуживающий за столом, нашил якоря на темно-голубую форменную куртку полевой кухни. Дело было сделано. Гийома приняли. Больше они не расстанутся.

Моряки, как княгиня, стали домом для Гийома. Они его обожали, восхищались им, обращались к нему за советами. Они водили его обедать к своему начальнику. Этот восхитительный старик нашел этакое усыновление Гийома столь же забавным, как если бы его дети, как он называл своих подчиненных, принесли ему маленького медвежонка. Дело в том, что, подобно медведям, обезьянам и суркам, Гийом стал предметом обожания всего батальона.

Ему казалось, что он достиг своей цели. Его любовь к Генриетте угасла. Его сердце начало биться из-за нее, но любовь его была краткой. Свой порыв он перенес на новых друзей. На них он расточал свои богатые чувства. Он был влюблен в батальон.

Все сложилось в его пользу, ведь стань он настоящим морским пехотинцем, Гийому пришлось бы нелегко. Став фузилёром и не будучи им на самом деле, он мог в полной мере наслаждаться своим счастьем.

Он не особо интересовался толстыми посланиями с авеню Монтень. Он засовывал их в карман и забывал нераспечатанными. Он раздавал сладости за общим столом и отвечал на открытках, что ограничивает сердечные излияния.

Да и когда было писать. Он сопровождал то Руа, то Брейля, то Ле Ганнека на их посты и зачастую заменял их.

Единственное длинное письмо было к Пескель-Дюпору. Он умолял оставить его в Коксиде. То, что его пребывание затягивалось, могло быть объяснено неопределенным положением полевой кухни.

Его счастье было так велико, что он разорвал разрешение на отпуск. Он объявил, что не в силах уехать. Это увенчало его победу. Было решено устроить банкет, и послали за шампанским в Панну, где отель «Терлинк» и кондитерская функционировали, несмотря на бомбы.

Они напились и говорили речи. Имя Фонтенуа звучало часто, но в довольно неуважительной форме. Генерал играл роль скорее шута, чем божества. Настоящим божеством был Гийом Тома.

Мадемуазель де Борм и Генриетта только и жили в ожидании отпуска Гийома. Они готовили тысячи угощений, а Генриетта опять посвежела. Разочарование сокрушило их. Гийом сказал, что не может бросить оборудования кухни. «Все разграбят», – писал он.

Они не дали ввести себя в заблуждение, правда, тем самым обманываясь еще больше.

– Он думает, что мы помешаем ему возвратиться на фронт! – воскликнула Клеманс.

Генриетта, сидя в слезах на кровати, целовала снимок, присланный Гийомом, упрекала его в молчании и тоскующим сердцем путалась в той мысли, что Гийом ее не любит и бежит от нее, и той, что он ее любит и хочет побороть любовь, не надеясь на взаимность.

Она видела только это черное и это белое. Она не различала оттенков. Ее извечный оптимизм склонялся к белому.

«Он любит, – думала она, – и прячется из скромности. Он боится, что его сочтут соблазнителем, и что мама его выставит… Я одна виновата. Его толкает на это моя нерешительность».

Генриетта обещала себе поговорить с матерью, уговорить ее. Но она не могла этого сделать. Ее тайна была ей так дорога, что она не желала ни с кем делиться ею.

Обе женщины, вне себя, изводили Пескель-Дюпора. Все из-за него! Они не знали, как бы еще получше выразиться.

Сколько бы он ни оправдывался, ссылаясь на приказы, авеню Монтень становилась неприступной.

Тогда на него снизошло одно из тех вдохновений, которые, если они объединяют массы, делают журналистам карьеру.

– Журнал организует для фронта театр, – сказал он. – Следующую поездку я наметил на север. Беру вас в труппу и сам еду с вами.

Княгиня расцеловала его. Генриетта плакала. Директор сдержал свое слово. Четыре дня спустя Генриетта, Клеманс и он сам выехали на поезде.

Женщинам казалось, что это была поездка за город – обед на свежем воздухе. Гийом ничего не знал. Ему готовили сюрприз.

Труппа, набранная из всех подряд, cocтояла из нескольких статистов, одной певицы в костюме и шляпе а-ля Гранд Мадемуазель[27], знаменитого трагика, дебютантки в трауре, получившей в прошлом году приз в Консерватории, и одного героя-любовника, сын которого, полковник, получил уже седьмую пальмовую ветвь[28]. Он надеялся встретиться с ним на фронте.

Пескель-Дюпор знакомил попутчиков, когда изумленная мадам де Борм увидала мадам Валиш, возвращающуюся с купленными апельсинами. Она была ровно такой, как когда-то на ферме.

– Вот тебе на! – воскликнула эта ужасная дама. – Вы? Вы здесь? Какими судьбами, моя дорогая! – сказала она, чтобы подчеркнуть перед труппой свою близость с княгиней.

Княгиня не обратила внимания на «мою дорогую», потому что видела все в розовом свете и не хотела мешать ничьему удовольствию, и представила Пескель-Дюпора, рассказав, что этой милостью она обязана ему.

Она добавила:

– Гийом Фонтенуа в Коксиде. Мы думаем встретиться с ним.

«Все понятно», – подумала мадам Валиш, подмигивая княгине.

Княгине было все равно, что мадам Валиш приписывает ей и Гийому. Сначала она хотела скрыть настоящую цель поездки, но вдруг почувствовала, что эта женщина будет мстить, если узнает, что от нее что-то скрыли. Потому та невинная фраза прозвучала несколько смущенно.

Пескель-Дюпор не разбирался в тонкостях. Он заметил тон Клеманс и подмигивание мадам Валиш, и то и другое ему не понравилось.

Теперь мадам Валиш объясняла:

– Поздравьте меня, моя дорогая. Я тоже решила посетить Север. Мэтр Ромуальд, – она указала на трагика, – берет меня с собой. Минуточку, я оплачу место. Я читаю «Невесту Литаврщика» и вступаю в «Дочери Тамбурмажора»[29].

Княгиня представила ей Генриетту, уже чувствовавшую себя как в театре. С бесцеремонностью юности она смеялась в лицо мадам Валиш и актерам, разглядывала их, как диковинных зверей.

Пескель-Дюпор предусмотрительно зарезервировал для двух женщин и себя купе на некотором расстоянии от купе труппы.

Проходя по коридору, мадам Валиш каждый раз кидала взгляд на разделяющие их свободные места и с упреком повторяла: «Черт! Вы тут хорошо устроились».

Княгиня сидела как на иголках, но Пескель-Дюпор был непреклонен.

– Не приглашайте ее, – говорил он, – она прилипчива, как мушиная ловушка.

Выйдя проведать свою лошадь, Пескель-Дюпор услышал, что Ромуальд рассказывает о войне 70-го года[30]. Эту историю он начал с самого отъезда.

Месяц назад ему пришла в голову идея, которая покажется удивительной для тех, кто не знаком с актерской средой.

Первым узнав о героической гибели одного из своих учеников, он отправился сообщить родителям, обожавшим сына, и чтобы смягчить, как он полагал, ужасную весть, решил преподнести ее в сонете своего сочинения. Несчастные сидели за столом, Ромуальд с порога декламировал сонет. Они ничего не поняли и приняли его за сумасшедшего. Пришлось объяснять, в чем дело. Это было то же, что отрезать осужденному голову после того, как ее не взял топор.

Молодая актриса в трауре была невестой этого ученика. Она знала сонет наизусть.

В Дюнкерке их ждали автомобили. Трагик был в шляпе Боливар, в гетрах, с дорожной сумкой и биноклем. Он высматривал вражеские самолеты.

На следующее утро в Ла-Панне, где остановилась труппа, мадам де Борм и ее дочь, которым на месте не сиделось, чуть не упали в обморок: Гийом, Руа и Пажо, узнав о приезде актрис, пришли их встречать.

Увидав, что это за актрисы, Гийом сначала решил, что спит. Для него это было доказательством того, что он не грезит. Женщины и он представляли собой группу c гравюры «Возвращение солдата».

Окрыленное сердце очарованного Гийома отчаянно билось, но он не мог сделать усилия и подойти к ним. Но он жаждал, чтобы они подошли к нему и познакомились с его товарищами.

Он не был из скрытных душ, заботящихся о ширмах.

Чудо, если оно длится долго, перестает быть чудом. Вот почему и привидения исчезают так быстро.

Через четверть часа люди перестали удивляться. Гийом расцеловался с мадам Валиш, и фузилёры увели директора и обеих дам.

Вечером труппа собиралась в Коксиде для представления.

Шел дождь. Для трех людей это был самый прекрасный день на свете. Словно помолодевший Пескель-Дюпор нравился фузилёрам.

Мадам де Борм и Генриетта, рассматривая приготовления актрис, были убеждены, что их встретят волшебно. Их переполняла радость: дюны, аэропланы, пушки, каски и даже то, что можно было пройти в кухню, где по пояс голые черти, татуированные якорями и освещенные адским огнем, жестикулировали вокруг кастрюль.

Мадам де Борм имела необыкновенный успех. Все эти люди, которым, может быть, завтра предстояло умереть, собрались здесь, нисколько об этом не думая. Окружающая ее атмосфера бодрости и щедрости возвышала женщину в их глазах.

Кроме того, красивая женщина и хорошенькая девушка выглядели в такой обстановке так же эффектно, как розы на льдине.

Руа повсюду водил их за собой. Их приветствовали, целовали их руки, касались их платьев. Каждый видел в них сходство с дорогими ему людьми.

Мадам де Борм, определявшая насмешки за версту, почувствовала, что она могла, что она должна, не рискуя показаться смешной, подарить всем подвески[31] – кожаную бахрому со своего манто. Нечасто женщина вправе сделать такой жест. Королеве Бельгии удалось бы это не лучше.

Гийом гордился княгиней и смотрел Генриетту; она, в этой радостной обстановке, не сомневалась в счастье и, уже не боясь показаться Гийому легкомысленной, веселилась от всего сердца.

Нежное чувство было между ними.

Артисты выступали в сарае английского эскадрона, который был прибран тщательнее сцен некоторых щегольских театров.

Автомобили заурчали и погасили фары. Вынимая из карманов пропуска, солдаты входили один за другим; зал не мог вместить всех, так что места разыгрывались.

Те, кому не повезло, мужественно примирились со своей неудачей. Сидя на песке, они слушали товарища, декламирующего монолог. Другие штыками продырявливали доски, чтобы посмотреть на переодевающихся актрис.

Оркестр один за другим проиграл гимны союзников. Затем французский, английский и бельгийский генералы сели, и спектакль начался.

Труппа исполняла «Боязнь выстрелов»[32], акт из «Искры»[33] и отрывок из «Дочери Тамбурмажора».

Так как в первой из этих комедий шла речь о капитане и капитан же фигурировал в следующих, солдаты подумали, что это одна пьеса в трех частях. Они неправильно поняли сюжет.

После комедий и оперетты, в которой выступала переодетая барабанщицей мадам Валиш, она одна вышла на сцену, не меняя своего нескромного костюма, и продекламировала «Невесту Литаврщика».

Она произвела фурор.

С помощью гримас и недосказанности ей удалось придать поэме эксцентричность и современность.

Певица понравилась меньше. В надежде, что зал подхватит походную песню, которую солдаты не поют, она напрасно взывала: «Хором, ребята!»

Ромуальд, вышедший с перекинутым через плечо трехцветным флагом, спас положение, продекламировав «Марсельезу».

После выступления труппа была приглашена к генералу Маделону. Мадам де Борм и Генриетта не могли не пойти, тем более что для Пескель-Дюпора это был деловой визит.

С Гийомом и его друзьями условились, что, выйдя от генерала, трио присоединится к ним, чтобы тайком ехать в Сен-Жорж; генерал запрещал показывать позиции штатским.

Генерал, который неправильно понял должность Пескель-Дюпора и считал его директором не журнала, а театра, поздравил его с успехом выступления.

– У вас очаровательная труппа, – сказал он.

– Генерал, – тихонько поправил Пескель-Дюпор, – я здесь гость.

– Я тоже! О черт, я тоже! И я не жалею, черт возьми! Не так ли, дамы? – воскликнул генерал.

Его фраза не имела никакого смысла, он называл подобные высказывания «остротами на случай».

Княгиня и Генриетта только и думали, как бы уйти. Пескель-Дюпор хмурился. Наконец, высидев приличное время, они поднялись.

– Браво, еще раз браво, дамы! – сказал генерал, принимая их за актрис.

Остаток ночи был великолепен.

Несмотря на то что туфли застревали между досками, обе женщины ходили четыре часа.

В одном из погребов Ньюпорта Гийом надел на них шинели и каски.

На обратном пути они пошатывались от усталости. Вдруг княгиня остановилась.

– Я не знаю, что со мной, – сказала она, – меня одолевает тревога.

– Вам страшно? Не бойтесь! – успокоил Руа. – Немцы спят.

– Действительно, глупо, я как неженка. Идемте дальше.

Мадам Валиш знала или пронюхала об их визите на позиции. Разъяренная тем, что ее не пригласили, она решила отомстить.

Будучи уверенной в связи между княгиней и Гийомом и, догадавшись о любви Генриетты, на обратном пути она подкараулила девушку в коридоре вагона и, приняв озабоченный вид, прошептала:

– Слушайте-ка… Гийом от вас без ума. Стоп. Не отпугивайте мальчишечку. А то с него станет – сунуться под пулю.

И не дожидаясь возражений, оставив безмолвную и застывшую Генриетту, она вернулась в купе актеров.

В солдатской столовой только и говорили о двух женщинах. Они добавляли Гийому престижа больше, чем дядя-генерал.

– Слушай, – сказал Руа, – а эта девчонка тебя обожает.

Гийом, тоном, к какому он прибегал, отвечая княгине у Верна про то, что его «тетя святая» и т. д., ответил фузилёру:

– Это взаимно. Мы любим друг друга как брат и сестра.

Этот визит открыл для Гийома новые возможности.

Новый аксессуар прибавился к его странной игре. Генриетта могла уехать хоть на край света. Он не видел бы в этом никакой потери.

В отряде случилось несчастье.

Пажо должен был отправиться в отпуск. Всю ночь, стоя в дозоре, он переживал, как бы что ни случилось. Руа его поддразнивал, а когда Пажо умолял перестать, Руа, шутя, освещал его лицо карманным фонариком. Пажо упал замертво, с простреленной головой. Это была шальная пуля, но Руа называл себя убийцей. Черная тоска больше не покидала его.

Гийом не отходил от него ни на шаг, не спускал с него глаз и старался подбодрить.

В Париже Генриетта жила одним: словами мадам Валиш. Ее уже не огорчало, что такая женщина вмешалась в ее сердечную тайну. Она винила себя в том, что совершила преступление.

Теперь, даже если бы она не любила Гийома, долг почти приказывал ей притворяться, и она любила.

Она пришла к очень мудрому решению: открыться Пескель-Дюпору.

Она устроила так, чтобы вместе с ним поехать за матерью, наслаждавшейся игрой в гольф в Сен-Клу. По дороге, бледная и полумертвая, она рассказала директору все.

Пескель-Дюпор знал, что она влюблена, но не думал, что дело так серьезно.

Накануне он получил справку, где значилось, что Гийом, хотя и происходил из прекрасной семьи, узурпировал имя Фонтенуа. Директор был в крайнем затруднении. Лицом к лицу с выгодами, раскидывающимися перед ним, этот прекрасный человек решил подождать.

Он ответил Генриетте, что поговорит с ее матерью, и умолял ее успокоиться и положиться на него.

– Действуйте скорее! – воскликнула невинная дева тоном умудренной жизнью женщины. – Нельзя терять ни минуты! Спасем его!

Она высморкалась, взбила волосы, поправила шляпку; а Пескель-Дюпор думал о своей любви, о своих годах, о Клеманс, почти такой же свежей, как дочь.

«Она говорит, что больше не полюбит, – думал он. – Может быть, это оттого, что она еще не любила. Я считаю, что она моложе, куда моложе дочери».

Автомобиль катился. Генриетта молчала, повернув изможденное лицо к окну.

Пескель-Дюпор продолжал про себя: «Она с энтузиазмом относится к Гийому. Однако когда речь идет о серьезных чувствах, их скрывают. Но она такая необыкновенная, что способна любить, сама того не зная, отдавая себе в происходящем отчет медленнее, чем ее дочь».

Он задумался, что делать.

Вот какой маневр он изобрел – маневр, не особенно привлекательный, грубый и опасный. Но он любил, а любовь не терпит деликатности, мягкости и безопасности.

Он расскажет Клеманс, что ее дочь любит Гийома, посоветует поженить их. Тут он, с одной стороны, увидит, какой эффект произведет новость: затронет ли в княгине мать или соперницу. С другой стороны, он не свяжет ее согласием на брак, потому что у него в запасе новость о самозванстве и истинном возрасте Гийома, которая приведет к разрыву помолвки. Директор надеялся, что это неожиданное открытие излечит и Генриетту.

В тот вечер друг, ужинавший с ними, отправился на концерт и оставил их одних. Как только Генриетта ушла в свою комнату, Пескель-Дюпор приступил к реализации плана.

– Боже мой! – вскричала княгиня. – Дурочка! Любит и скрывает! Но, директор, я ошеломлена. А Гийом ее любит? Какое счастье! Подумать только, что я могла выйти за Борма. Как я глупа, простодушна, бестолкова, рассеяна. Я заслуживаю всех упреков!

Пескель-Дюпор не мог поверить. Эта женщина всегда сбивала его с толку. Ее пыл принудил его притормозить, он поспешил сказать, что придется еще подождать и все выяснить, что состояние…

– Состояние! – перервала княгиня. – Оставьте, пожалуйста! Прежде всего, кто вам сказал, что Гийом беден? Фонтенуа богаты. И я дам Генриетте все, что надо. Впрочем, – она расхохоталась, – мы теряем голову, бедный мой директор! Мы одинаково наивны! Вот мы рассуждаем о том, чего нет. Генриетта не знает жизни. Гийому девятнадцать лет. Он первый юноша, которого она встретила. Она думает, что влюблена. Но это не так. Я тоже влюблена в Гийома. Но это не любовь! – Княгиня приняла серьезный вид, произнося эти экстравагантные слова. Жестом она не дала директору раскрыть рта.

Слушая ее, он чувствовал, что тревога возвращается.

– Я не хочу, – продолжала Клеманс, – ни легкомысленно выдавать замуж Генриетту, ни дать Гийому жену, которая наскучит ему через пятнадцать дней. Вы представляете меня с зятем?

Слово «зять», примененное к Гийому, заставило ее опять расхохотаться.

«Она сумасшедшая, – серьезно сказал себе Пескель-Дюпор, – но сумасшедшая, от которой я сам без ума».

Отсмеявшись, княгиня пожелала узнать подробности.

Директор путался, пересказывая сцену в автомобиле.

– Стойте, – сказала княгиня, – вы годитесь только для написания статей. У меня есть простое средство. Я спрошу Генриетту.

Она поднялась и исчезла.

Пескель-Дюпор закрыл лицо руками. На глазах этого сильного человека были слезы. На что была ему нужна сила, когда нельзя было захватить Клеманс. Она ускользала, увертывалась, испарялась. Он чувствовал ее нереальной, бесплотной. Он повторял себе: «Я люблю безумную. Я люблю волшебницу. Любит ли она Гийома? Нет. Она никого не любит. Она себя не любит. Она не любит дочь. Она не кокетка и не мать. У нее другая судьба, которой я не знаю. Впрочем, куда проще, я ее считаю волшебницей, а она просто свет, свет, которого нет. Любит ли она Гийома, сама того не зная? Тогда и у меня шанс: может быть, она любит меня, сама того не зная. Она, может быть, любит нас обоих…»

Пескель-Дюпор сбился с пути, спотыкаясь и двигаясь по кругу.

Выйдя из полудремы, в которую его погрузил взгляд на огонь в камине, он взглянул на часы. Княгиня ушла к Генриетте в одиннадцать, теперь был час ночи. А ему казалось, что прошло пять минут. Так, горе, сомнения и даже огонь в камине сокращают время по своему капризу.

Пескель-Дюпор был достаточно своим на авеню Монтень, чтобы нарушить этикеты. Он подошел к двери в комнату Генриетты и прислушался. Различив всхлипы, постучал и вошел.

Мадам де Борм сидела на кровати. Мать и дочь, обнявшись, рыдали.

– Подойдите, подойдите скорей! – вскричала княгиня. – Скажите этой влюбленной малютке, что она получит своего Гийома, что она будет его женой, что я ей это обещаю.

Княгиня заскучала после поездки на фронт.

Дочь спасла ее.

На другой день после признаний она будто помолодела на пять лет.

Генриетта целовала ее, гладила, любовалась этим шедевром: мать, которая вместо того, чтобы читать нотации и оборвать порыв, придала происходившему большую жизнь.

После бесконечных обсуждений, где каждый советовал свое, было решено, что Генриетта пошлет Гийому письмо. Княгиня считала, что первый шаг должна сделать женщина.

Она добавит к письму постскриптум, который сделает его менее тайным.

– Будь спокойна, – сказала она Генриетте, – читать я его не буду.

Генриетта заперлась в своей комнатке, поглядела на портрет Гийома и написала:

«Мой дорогой Гийом,

не знаю, как начать это письмо. Я хотела бы написать его очень коротко, потому что я не умна, а то, что я хочу сказать вам, очень просто. Мой дорогой Гийом, не делайте ничего необдуманного: я тоже вас люблю.

Я не имею в виду, что люблю, как любит мама или как я – маму. Я люблю вас любовью. Я страдаю от этого и очень счастлива. Только я боюсь.

То, что вы избегаете наш дом из скромности, я поняла из того, как вы обрадовались, увидав нас в Панне. Ведь если бы вы хотели убежать от нас по другим причинам, наш сюрприз был бы для вас весьма неприятен.

Мой дорогой Гийом, мы с мамой были рады, что солдаты вас хвалят, но мы и без этого ценим вас.

Я боюсь, что вы подвергаете себя большему риску, чем от вас требуется, и рискуете своей жизнью в десять раз больше, чем другие.

Я пишу вам это письмо, которое дается мне с таким трудом и доставляет столько хлопот, но мне больше хочется говорить с вами, держать вашу руку. Я пишу, потому что хочу, чтобы вы поберегли себя для меня, для нас, для нашего будущего. Мама так добра, что вы не можете себе представить. Это она позволила мне вам писать и сказала написать скорей, чтобы не терять время.

Мой дорогой Гийом, ответьте мне, любите ли вы меня, как я вас, и счастливы ли вы, что мама согласна на наше счастье.

Я заканчиваю, потому что хочется плакать и потому что я буду писать все одно и то же. Мой дорогой Гийом,

целую вас».

Не читая письма, княгиня прибавила в конце листка: «Великолепно».

В шесть вечера, когда Пажо был похоронен, столовая приведена в порядок, и распоряжения отданы, Руа и Гийом пошли на позиции сменить Комбескюра, который дежурил вот уже сутки, подменяя Руа.

Они пошли пешком, так как мотор машины, которая могла бы доставить их в Ньюпорт, был разбит шрапнелью у Треугольного леса.

Для Руа этот путь был менее тяжелым, чем переброски для многих солдат. Он мог идти вольно и не тащить на себе груду вещей. Но у него был груз другого рода. Его сердце было тяжелее всех тяжестей.

Однако мертвые в этом секторе мало что значат.

Несмотря на то что смерть – всеобщий удел, смерть в мирное время была окружена неким почетом. Более того, бывает, что смерть выдает грамоту о хорошей жизни и нравах. «Эге, несмотря на то что он был вон какой, он умер! Этот человек все-таки умер. Верно, он был лучше, чем казался».

Но на позициях, где частые случаи смерти и беспрерывный риск как будто бы предоставляли человеку право умереть несколько раз – смерть, размененная на мелкие монеты, теряла свою ценность. Обменный курс ее был совсем низок.

Слова, которые использовали в секторе, казались дикими тому, кто являлся из края, где смерть – редкость. Здесь не говорилось: «Бедный такой-то!» – но: «Такой-то накрылся», о бомбах говорилось как об автобусах или как об опасностях Парижа, которые неизбежны для близорукого или провинциала.

Но смерть Пажо была исключением. Она словно ампутировала у корпуса фузилёров одну из частей тела, и Руа был косвенной причиной этой ампутации.

– Я его убил! – говорил он. – Мой фонарик его убил!

Этого обстоятельства было довольно, чтобы придать смерти Пажо значимость.

Итак, Гийом и Руа молча пересекали поле. Ветер раздувал жалобные звуки в маленьких ночных фонарях, которые висели на телеграфных столбах, как цветы в петлице.

Руа – бретонец по матери – был суеверен. Ему слышалось, что это стонет душа Пажо.

Он стискивал руку Гийома и кусал губы, как ребенок, сдерживающий плач.

Возвращение в Сен-Жорж было возвращением на место убийства.

Он был доволен, что автомобиль поврежден. Это оттягивало очную ставку.

Гийом мог всеми силами уверять, что это – совпаденье, что пуля – шальная, что трудно нацелиться в голову, освещенную на секунду, – Руа упорствовал в своих угрызениях.

– Его семья… – бормотал он, – бедная его семья. Он собирался в отпуск к семье. Он умолял меня не делать глупостей. Это слишком ужасно.

Вдруг из тьмы грянула необыкновенная музыка. Это был отряд племени нуба – африканские стрелки. Они переходили Коксиду. Нуба зажимают нос и вполголоса издают звук, ударяя себя по адамову яблоку, имитируя звук туземной флейты, который выводит тонкую и мрачную мелодию. Она звучит как голос Иезавели. Барабан и рожки вторили ей. Отряд приближался, как процессия с Ковчегом Завета на дороге в Иерусалим.

Руа и Гийом встали в сторонке и рассматривали шествие.

Чернокожие шли из Дюнкерка, ошеломленные холодом и усталостью. Они были увешаны шалями, мантильями, рукавицами, мешками, деревянными чашками, патронами, оружием, неприятельскими трофеями, амулетами, ожерельями из стеклышек и браслетами из зубов. Низ их тел – шел, верх – танцевал под музыку. Она их поддерживала, возбуждала. Их головы, их руки, их плечи, их животы двигались, сладко укачиваемые этим диким опиумом. Их ноги, уже не попадая в такт, тащились по грязи. Когда мелодия затихала, слышно было, как ноги чавкали грязь и приклады ударялись о ящики с противогазами. Потом соло восставало из глубины пустыни, из глубины лет, приветствуемое медными инструментами и барабанами.

Это торжество, забавлявшее Гийома, раздирало сердце его товарища. Погребальный плач сопровождал его скорбь. Он заново переживал плаванья с Пажо, их судно, их стоянки в гавани, их вахты в портах Востока.

Они пошли дальше, не обменявшись ни словом. Треугольный лес гремел, как во время королевской охоты.

В Ньюпорте кладбище морских фузилёров находилось рядом с церковью. За Ньюпортом, вправо от траншеи, ведущей к Сен-Жорж, виден был остов фермы «Дохлая корова».

Автором этого названия, применявшегося на картах Генерального штаба, была молодая англичанка мисс Элизабет Харт.

Мисс Харт, которую все звали мисс Элизабет, была дочерью генерала британских войск, расположившихся в этом секторе.

Приписанная к Красному Кресту, она водила небольшую машину скорой и жила среди моряков.

Француженку шокировал бы подобный род существования. Но Элизабет Харт была настоящим мальчишкой, чертенком. Она одевалась почти как матросы. Она носила короткие волосы, вьющиеся вокруг ангельского личика.

В ней было много общего c современными амазонками из американских фильмов, за исключением того, что никто никогда не видал ее испуганной. Она приходила и уходила, из Панны – на позиции, бросая автомобиль где придется, словно на улицах Лондона.

Ее дерзость оскорбляла полковника зуавов. Он находил ее бесстыдной. Поэтому она пренебрегала морским сектором ради сектора берегового.

Фузилёры возвели ее в святые.

Впрочем, без всякого сомнения, это была героиня. А героизм подразумевает свободу воли, неповиновение, абсурд, исключительность.

Более того, она умела гадать по руке.

Когда Гийом и Руа пришли в Сен-Жорж, она с Комбескюром пила портвейн. Она только что вернулась из долгого отпуска. Гийома она не знала. Она говорила с приятным акцентом.

Стараясь произносить французские «р» и не умея произносить горлом, она вертела их на кончике языка. Она отругала Руа за его тоску. Комбескюру захотелось, чтобы она взглянула на ладонь Гийома.

Задачи добросовестного хироманта на фронте были непросты. Она отнекивалась. Гийом настаивал.

Когда она увидела его руку, лицо англичанки выразило такое удивление, что Комбескюр и Руа стали допытываться, в чем же дело.

– Вот тебе на, – сказала Элизабет, – я еще не встречала такой руки. Здесь не одна линия жизни. Их много.

– А моя смерть или… мои смерти? – спросил Гийом.

– Вы знаете, – объясняла она, – я ведь не очень сильна в этом. Я вижу только общее. Общее у вас хорошее.

Комбескюр и мисс Харт ушли. Она подвозила его в Коксиду.

– Что за женщина, – сказал Гийом, обращаясь к Руа, – это чудо!

– Еще одна жертва Элизабет! Теперь уж не счесть убитых ею, – пошутил молодой капитан. – Это храбрая девочка, и девочка честная, что в тысячу раз ценнее…

Он замолчал. Гийом понял почему.

Отдав распоряжение, они решили сыграть партию в карты.

Дежурка капитана Руа была единственной жилой в Сен-Жорже. Вода была совсем близко и затрудняла подземные работы. Это оправдывало крайнюю беззаботность моряков. Их траншеи отличались от траншей зуавов, как дикий улей и улей пчеловода.

Они не были защищены ни от воды, ни от огня.

Вечно качающиеся на волнах и койках, вне плаваний эти люди, предпочитали жить мудростью своего естества. Эта беззаботность поддерживалась еще тем соображением, что час бомбардировки уничтожал результат пятинедельной работы.

Зачастую после немецкой атаки зуавы больше страдали от ран, нанесенных самолюбию и их архитектурным и строительным талантам, чем от физических увечий.

Только любовь к командиру заставила моряков обуобустроить эту дежурку, подобно искусной портнихе, которая из красного берета с помпоном умеет сотворить чудо элегантности, нашивая тесемку в виде инициалов любимого.

Этот участок сектора был опасным местом. Здесь теряли многих.

Руа жаждал тишины и играл молча. Снаружи раздавались далекие редкие выстрелы: казалось, стреляли только для того, чтобы поддержать войну.

Вдруг стрельба послышалась совсем близко. Она продолжалась и продолжалась. Руа бросил карты и вышел.

– Это, – сообщил он Гийому, – наши господа забавляются. Плуардек и Люлю, караульные. Они играют в манилью[34] и придумали обозначать очки выстрелами. Я приказал прекратить.

Моряки иначе относятся к начальникам, чем другие солдаты, которых они называют «вояками». Когда моряки отдают начальникам честь, они прибавляют к этому жесту неуловимый дружеский штрих.

Через десять минут после обхода Руа выстрелы возобновились.

Руа злобно улыбнулся.

– На этот раз они зашли слишком далеко! Я накажу их. Пойдем, Гийом.

Они уже собирались выходить, как вдруг раздался голос, довольно отдаленный, но ясный и громкий:

– Мальчишки, – визжал он на чистейшем французском, – вы развлекаетесь и мешаете людям спать! Подождите, вот разбужу ваших командиров!

«Разбужу ваших командиров» – означало «открою стрельбу».

– Они стреляют по моему приказу! – проревел Руа.

Немецкий голос и выстрелы смолкли.

Переговоры сторон на этом прекратились.

Такой диалог покажется неправдоподобным тем, кто не знаком с духом соседства на затянувшейся войне, с духом одной семьи моряков.

Возобновившаяся карточная игра затянулась, когда вдруг прозвенел телефон. Руа взял трубку. Ничего не понять. Провода перемешались. Гул сектора наполнял комнату, как океан раковину.

– Не разберу, – сказал Руа. – Я вешаю трубку. Понял только, что это пост Ф. – Пост Ф. находился в пяти километрах. – И что оттуда не могут никого прислать. Мне тоже некого к ним отправить. Позавчера траншеи разбомбили. Дорога туда неприкрыта. У меня нет никакого желанья посылать вестового. У моих идиотов нет ни малейшего чувства опасности. Они не пожелают сделать крюк и не сообразят, что в тридцати метрах от немцев не свистят, не имитируют собак и не хвастаются.

– Есть выход, – сказал Гийом. – Я не свищу и не изображаю собак. Когда надо, я ползу. И сделаю крюк. Я пойду.

Руа отказал. Гийом настаивал.

Но так как в душе Руа желал остаться один, так как настоящей опасности в этом пути не было, и так как Гийом про себя был в восторге от этого ночного похода, они сговорились.

Гийом отправится в путь и сразу же вернется с рапортом.

Холодная ночь была усыпана белыми ракетами и звездами. Гийом первый раз в жизни шел ночью один. Поднимается последний занавес. Дитя и феерия встретились. Гийом наконец испытал любовь.

Вместо того чтобы сделать крюк, он пошел по настилу первой линии до плотины, где пришлось уже ползти. С этой задачей он прекрасно справлялся.

Продвинувшись на несколько метров, он наткнулся на труп. Душа покинула это тело впопыхах, кое-как. Гийом осмотрел его тяжелым любопытным взглядом.

Он двигался дальше. Он перебирался через другие трупы, раскиданные взрывом, как ботинки, галстук, рубашка раздевающегося пьяницы.

Грязь затрудняла передвижение на четвереньках. Иногда она заставляла скользить, иногда задерживала жирным поцелуем.

Гийом останавливался, пережидал, полз снова.

Он жил всей полнотой жизни.

Он не думал ни о Генриетте, ни о мадам де Борм, когда вдруг образ мадам де Борм встал перед его глазами; он узнал траншею, изуродованную бомбами; это было то место, где несколько дней назад мадам де Борм жаловалась на приступ тоски.

– Все-таки, – думал он, – нам повезло. Этот сектор всегда считался спокойным. Княгиня чувствовала лучше нас. Можно сказать, она предчувствовала смерть этой траншеи.

Рогатки и проволочные заграждения пресекали путь.

Взяв влево, пришлось бы по бедра уйти в воду. Гийом взял вправо.

Он уже вышел на твердую землю и уже поздравлял себя с полным отсутствием ракет, как вдруг пришлось остановиться.

Прямо перед ним, на небольшом расстоянии, находился патруль неприятеля.

Патруль заметил Гийома и не двигался с места, считая себя невидимым.

Сердце Гийома учащенно забилось, выстукивало глухие удары, словно шахтер на дне рудника.

Неподвижность стала невыносимой.

– Кто идет? – послышалось ему.

– Фонтенуа! – крикнул он во все горло, преобразовывая свое прозвище в военный клич, и, улепетывая со всех ног, в шутку прибавил: – Гийом Второй!

Гийом летел, спотыкался, спускался с откоса, как заяц.

Не услышав выстрелов, он остановился перевести дух. Тогда он почувствовал мучительный удар дубины в грудь.

Он упал. Он ослеп и оглох.

«Пуля, – подумал он. – Я пропал, если не притворюсь мертвым».

Вымысел и реальность были для него одним.

Гийом Тома был мертв.

Первый, кто получил весть в Париже, был Пескель-Дюпор. Так, во всяком случае, казалось: его оповестили как организатора походной кухни.

Добродушный человек не мог в это поверить, несмотря на все доказательства.

Он представлял себе, чем эта весть станет на авеню Монтень. Он горевал горем мадам де Борм.

В чем он не признавался себе или признавался только наполовину, это в том, что смерть Гийома, будучи ужасной расплатой, была в то же время не меньшим разрешением: она ставила точку над авантюрой, позволяя ему сохранить в тайне ложь Фонтенуа.

«Бедный Гийом, – думал он. – Фальшивый дядя не отрекся бы от такого племянника. Погибнув на фронте, Гийом заслуживает эпитафии. “Плясал три дня и был любим”».

Надо было оповестить его тетку и обеих дам. Директор, которому хотелось оттянуть второй визит, но не хотелось, чтобы несчастные получили весть из других уст, решил сейчас же отправиться к тетке Гийома и уже оттуда на авеню Монтень.

Он не принял в расчет мадам Валиш.

Пока он выполнял свой долг на Монмартре, и мадемуазель Тома, помолчав, произносила слова, поразившие неверующего: «Благодарю, месье, я скоро увижусь с ним. Я ему расскажу о вашем визите», – мадам Валиш пересекала угол авеню Монтень и Елисейских полей.

Она не забыла ни прогулки на позиции, ни вагона, ни успеха княгини, ни медицинский конвой, чья работа была нарушена из прихоти Гийома.

Месть совершилась.

Эта вампирша знала обо всех смертях, от Бельгии до Эльзаса, раньше других. О смерти Гийома она узнала от брата Жантиля, майора с южного берега, прибывшего в то утро в отпуск.

Он преподнес эту весть в следующих выражениях: «Хвастун получил то, что заслуживал».

Она несла эту весть, еще теплую, Генриетте и мадам де Борм.

Эти две женщины, которые не решались выйти из квартиры, боясь хоть на минуту пропустить ответ Гийома на письмо Генриетты, собирались за покупками.

В прихожей они встретили мадам Валиш. Ее серьезный вид испугал их. Они вернулись в гостиную.

Мадам Валиш знала, как вонзить нож. Она просто сказала:

– Я же вам говорила!

Генриетта поняла первая. Она кинулась к мадам Валиш.

В считанные секунды злодейка покончила со своими жертвами.

Войдя в гостиную, Пескель-Дюпор застал уже финал.

Генриетта и ее мать рыдали, рвали на себе платья. Стоя перед ними, мадам Валиш придумывала подробности.

Пескель-Дюпор схватил ее за юбку.

– Вы! Вы! – задыхался он, – Доставьте мне удовольствие и выйдете вон. Живей!

Oн тряс ее, тащил к выходу. Он готов был ее раздавить. Oн выкинул ее за дверь.

Что до всего этого было мадам Валиш? Она поправила шляпу и с возросшей внутренней силой полетела к себе.

Жантиль за столом поглощал закуски.

– Поздравьте! – крикнула она с порога. – Я видела то, чего жаждала. Мать и дочь. Двойной удар.

Она надеялась наконец ошеломить обожаемого ею мужчину, который пользовался ею и знал, как влияет притворное бесстрастие на истеричек.

– Манеры высшего класса, – без обиняков заявил он, намазывая маслом ломтик тоста.

Мадам Валиш, пьяная от любви и удовлетворенной ненависти, поглядела на этого человека, который ел и жил, ничему не удивляясь.

– Доктор, – пролепетала она, – вы – бог!

– Богов нет, мадам. Я только здраво рассуждаю, вот и все.

Мадемуазель де Борм не перенесла последствий удара.

Мать увезла ее в санаторий Отей.

Через два месяца она умерла от нервной болезни, которая не была смертельной. Другими словами, несмотря на все меры предосторожности, она отравила себя.

В одночасье ее мать превратилась в старуху. Она видалась только с Пескель-Дюпором.

– Поженимся, – говорил он. – Вам нельзя жить одной.

– Подождите, – говорила княгиня. Теперь вы слишком молоды. Нам не везет с нашими летами. Но они когда-нибудь совпадут…

Кладбище моряков возле церкви в Ньюпорте похоже на дрейфующий бриг.

Сломанная мачта обозначает центр.

Не опиум ли везет этот бриг? Команда погрузилась в глубокий сон.

Каждая могила красиво украшена ракушками, галькой, осколками, старыми рамами и перилами. На одной из них написано имя Жака Руа.

Жак Руа, получив смертельную рану в Сен-Жорже, угас за четыре часа в пункте первой помощи в Ньюпорте. Он был счастлив отомстить сам себе за смерть Пажо и Гийома.

На его крест обычная надпись.

Но на соседнем кресте можно разобрать:

«Г. Т. Фонтенуа. Умер за нас».

Мыс Негре

1922

Рыцари Круглого Стола [35]

Действующие лица

Артур, король Британии

Мерлин, чародей

Ланселот Озерный

Галахад по прозвищу Белый Доспех

Лже-Галахад

Гавейн

Лже-Гавейн

Саграмур

Гиневра, королева Британии

Лже-Королева

Бландина

Говорящий цветок.

Голоса фей.

Впервые пьеса была поставлена в «Театр де л’Эвр» (под руководством Полетт Пакс – Л. Бер) 14 октября 1937 г.

Декорации и постановка автора.

Костюмы Шанель.

Предисловие

Столько произошло чудес с тех пор, как Расин писал свои предисловия, считая, что шедевры нуждаются в защите, столько чудес вошло в жизнь и освободило театр от правил, которые ограничивали его со всех сторон – или, вернее, обязывали таких, как Расин, не назначать себе границ самим, а выступать в качестве моралистов, что я считаю полезным для 1937 года иной род предисловий.

Голгофы, на которые всходили наши учителя, не превратились в места народных гуляний.

Голгофа перемещается, вот и все. Всегда приходится восходить на нее заново, может быть, не так одиноко, но по-прежнему в пустоте и под глумления.

Что касается моей драмы «Рыцари Круглого Стола», где я как будто порываю со своего рода одержимостью Грецией, то было бы безумием опираться на предание и точность, поскольку ее жанр – порождение самой неточности, и точности нет в ней места, кроме как в скрытых формах числа, равновесия, перспективы, мер и весов, чар и т. п…

Мне кажется, интереснее рассказать, как родилась эта вещь. Не стоит усматривать косвенного хвастовства в том, что я не считаю себя вправе нести за нее ответственность. Вдохновение не обязательно нисходит откуда-то свыше. Чтобы объяснить его, пришлось бы всколыхнуть все темное в человеке, и, несомненно, ничего лестного там бы не обнаружилось. Роль поэта очень скромна. Поэт под началом у своей ночи.

В 1934-ом я болел. Как-то утром я, к тому времени отвыкнув нормально спать, проснулся, и передо мной прошла от начала до конца эта драма, интрига, эпоха и персонажи которой были настолько не моего обихода, насколько это вообще возможно. Добавлю, что они были мне неприятны.

Только через три года, уступая дружескому насилию Маркевича, я пришел к тому, чтоб извлечь эту вещь из невнятицы на обочине сознания, где держал ее, как, бывает, во время болезни утром продлеваешь сновидение, месишь сумрак между ночью и днем и придумываешь какой-то промежуточный мир, увиливая от столкновения с явью.

Раз написав пьесу, я связал себя документом, оказался поставлен перед лицом моих ошибок и решил их и держаться. Не считая «Говорящего цветка», взятого из газетной заметки (какое-то растение во Флориде испускает радиоволны, как передатчик), вся эта вещь была мне, повторяю, подарена мною самим. Не надо видеть в этом даре какого бы то ни было основания гордиться.

Что меня волнует, когда я рассматриваю «Рыцарей» со стороны, так это главный образ, невидимый образ Джинифера, юного беса, слуги Мерлина.

Этот персонаж является лишь в облике тех, в кого перевоплощает его воля чародея. То они действительные персонажи (Гавейн, королева, Галахад), то фальшивые. По ходу пьесы будет видно, что если фальшивые персонажи порой причиняют зло, они могут также украшаться обаянием тем более опасным, что оно дарует лишь призрачную радость. Пример тому – Артур, очарованный Гавейном фальшивым, тогда как действительный наводит на него скуку. Но жизнь – не сновидение; пьеса – увы! – доказывает это, и замок после снятия чар (чуть не сказал – наркотической ломки) станет менее легким для одних, более прочным для других, и во всяком случае в нем не житье будет тем, кто не рассматривает землю как некий рай.

Работу над костюмами мы поручили м-ль Шанель, ибо какова бы ни была эпоха, ни в чем она так не отточена, как в своей моде, и только женщина, которая изобретает моду, может соединить летучие силы элегантной современности и мифологического вымысла.

И вот три удара бросают меня в подобную игорной лихорадку кулис – этого темного мира, где мы должны жить в симбиозе с творениями, которым предназначено жить вместо нас и которые нами питаются.

NB. Если в «Рыцарях» то, что принято называть добром, торжествует над тем, что принято называть злом, это чистая театральная случайность. Такого рода демонстрации отдают, на мой взгляд, нравоучительной эстетикой, хуже которой я ничего не знаю.

* * *

Если бы мне пришлось – а ремесло критика так трудно, что мы должны быть как можно снисходительнее к нашим – итак, если бы мне пришлось рассказывать эту пьесу, вот как я попытался бы с этим справиться.

Акт I

Замок Артура отравлен, одурманен. Одни приписывают это Граалю, таинственной святыне, христианской реликвии, которая околдовывает или расколдовывает Британию; другим это нравится, у кого-то вызывает протест. Прибытие Галахада (Персеваля), непорочного, исцеляющего от наркотической одури, порождает беспорядок и смятение в стане лукавцев.

Акт II

У Мерлина. Теперь мы знаем, кто одурманивает замок Артура и извлекает из этого выгоду. Это Чародей Мерлин, воплощение отрицательной силы, который использует своего юного прислужника, беса Джинифера, превращая его по мере надобности в то или другое из действующих лиц. Тайная сила Галахада превосходит могущество Мерлина. У Мерлина почва уходит из-под ног. Это с ним впервые. Разоблаченный, он защищается всеми правдами и неправдами.

Акт III

Замок Артура пережил дезинтоксикацию, избавлен от козней – или, точнее, автор показывает нам его в самый момент наркотической ломки. Истина открывается. Ее трудно пережить.

Начинается она с позора королевы, с двойной гибели жены и друга. Артур изгоняет Мерлина. И поэт, непорочный, тоже уходит. Там, где его любят, он не может остаться. Возрождаются солнце и птицы. Эта подлинная жизнь, бьющая ключом, уже забытая, подавляет Артура. Хватит ли у него сил? Этого иронически желает ему Мерлин. «Но, – говорит король, – лучше настоящая смерть, чем ложная жизнь».

Пожелаем ему оказаться правым и сохранить возвратившийся в Камелот Грааль, который есть не что иное, как чрезвычайно редкое согласие с самим собой.

Для меня очень важно, чтоб мои внимательные читатели уяснили, насколько я остаюсь вне этой вещи.

Театральной публике решать, более или менее приятной делают жизнь силы, действующие в первом и в последнем акте. Главным вопросом, – по Бодлеру, – остается, должна ли жизнь быть приятной. (Письмо Жюлю Жанену.)

Примечания

1. Роль Джинифера существует лишь через актеров, играющих персонажей пьесы, в которых он воплощается, чье место занимает. Тот же актер играет Гавейна и Лже-Гавейна, та же актриса – королеву и Лже-Королеву, и т. д.

Таким образом, королева во втором акте будет подстраиваться под игру Гавейна в первом акте. Лже-Галахад в третьем акте – под Лже-Королеву и Лже-Гавейна. Из этого стиля сложится невидимая роль.

Когда в последнем акте Галахад встречается с убегающим Лже-Галахадом и говорит: «Мне показалось, что я налетел на зеркало», само собой разумеется, что тот же актер выбежит, скроется за сценой, изобразит несуществующее столкновение и вернется усмирять гнев Артура.

2. Все сверхъестественные эпизоды должны быть поставлены без малейшей погрешности и выглядеть реалистично. Рекомендую режиссеру поручить какому-нибудь специалисту устройство трюка с движущимися шахматами. Необходимо, чтобы шахматные фигуры передвигались и воздвигались заметно, ошеломляюще.

Двигающийся и падающий стул, накрытый столик, появляющийся из стены, двери, которые открываются и закрываются сами собой – все это задачи, которые не могут решаться в последний момент, а должны продумываться заранее и со всей серьезностью.

Я рекомендую актерам, играющим двойные роли королевы и Бландины, Ланселота и Саграмура (конец третьего акта) постараться, чтоб замена не давала никакой возможности обознаться. Настоящее сходство не нужно. Костюмы, манеры, прически, цвет волос – все должно сделать эту замену явной.

Освещение будет постоянным; оно меняется только при магических перемещениях Мерлина и в третьем акте – при возвращении жизни.

* * *

Театральный зал должен быть убран оленьими рогами, вымпелами, а пространство сцены обрамлено генеалогическим древом, корень которого приходится перед суфлерской будкой, а гипсовая листва прикрывает неподвижный занавес и торцы правого и левого балконов.

Декорации у меня – стены, в каждом акте другие. Двери повторяют очертания камней, а стена, сдвигаясь, дает рельеф и глубину.

Aкт I

Заколдованный замок

Сцена представляет большую залу Круглого Стола в замке короля Артура в Камелоте, в день Пятидесятницы.

Голос Артура. Любезный племянник! Гавейн! Гавейн!

Артур входит.

Гавейн! Ты здесь? Гавейн! Гаве-ейн!

Мерлин. Ваше Величество ищет Гавейна?

Артур. Ты знаешь, где он?

Мерлин. Право же, нет.

Артур. Выйду поищу. Если он зайдет в замок так, что я не увижу, скажи, что я ищу его повсюду.

Мерлин. Скажу.

Артур. Экий дьявол! Ускользает, как уж. Никогда не поймешь, куда он девается. (Выходит налево. Слышно, как он зовет.) Гавейн! Гавейн! Гавейн!

Едва он скрылся, Гавейн высовывает голову из-под скатерти Круглого Стола. Он прятался там, стоя на четвереньках. Гримасничает, передразнивая короля.

Лже-Гавейн. Гавейн! Гавейн! Гавейн!

Мерлин. Это уж слишком! Зачем ты прячешься?

Лже-Гавейн на четвереньках вылезает из своего укрытия и встает. На нем одежда псаря.

Лже-Гавейн. Зачем прячусь? Надоел он мне.

Мерлин. Джинифер!

Лже-Гавейн. Хозяин, хозяин! Если кто неосторожен, так это вы. Вот уж имя, которое лучше бы никогда не выкрикивать в этом замке.

Мерлин. Ты смеешь давать мне указания?

Лже-Гавейн. Советы, хозяин, советы.

Мерлин. Моя слабость к тебе меня погубит. Мне следовало работать одному.

Лже-Гавейн. Но вы работаете не один и задаете мне нелегкую работенку.

Мерлин. Поплачься.

Лже-Гавейн. Думаете, весело никогда больше не быть самим собой, никогда не жить в собственной шкуре. Был я молоденьким бесом, простодушным, мирным…

Мерлин. Давай поговорим об этом.

Лже-Гавейн. И поговорим! Вы спасли меня из когтей одного старого чародея, который меня тиранил, и вот я с тех самых пор слуга другого: его паж, правая рука, сообщник.

Мерлин. Кабы не я, Клингсор сгноил бы тебя в своих погребах в Рош-Сабин.

Лже-Гавейн. В одной из бутылок своих Рош-Сабинских погребов. Придет же в голову – засунуть в бутылку такого милого мальчика, как я.

Мерлин. Возможно, он был в чем-то прав. В тот день, когда ты заморочил меня своими ужимками, я допустил просчет, который мне дорого обойдется.

Лже-Гавейн. Разве я плохо сыграл новую роль? Вы недовольны результатами?

Мерлин. Ты прячешься, когда король тебя зовет.

Лже-Гавейн. Это специально. (Он говорит «спесально»)

Мерлин. Специально.

Лже-Гавейн. Что-что?

Мерлин. «Спе-ци-ально», а не «спесально». Когда-нибудь ты нас погубишь своими дурацкими ошибками.

Лже-Гавейн. Да ладно: спесально… специально…

Мерлин. Ты отдаешь себе отчет, наказание ты мое, насколько опасно наше положение? Весь замок уже дивится этому Гавейну, который так же похож на Гавейна, как луна на солнце.

Лже-Гавейн. Наоборот, хозяин. Как солнце на луну. Думаете, любезный дядюшка был бы так же расположен к настоящему Гавейну с его постной физиономией, целомудренному жениху своей дочери, как к тому Гавейну, которого изображаю ему я с тех пор, как вы заставили меня принять этот облик? Похвалите лучше меня, что я такой веселый и веселю короля.

Мерлин. Нельзя не признать, ты вскружил ему голову.

Лже-Гавейн. Ну и?

Мерлин. По-моему, ты переигрываешь.

Лже-Гавейн. Вы сердитесь на меня, когда я прячусь, и вы же меня упрекаете, что я слишком выставляюсь.

Мерлин. Я сержусь, когда ты прячешься под Круглым Столом, и сержусь, что ты валяешь дурака, когда король тебя повсюду ищет.

Лже-Гавейн. Я собирался вам объяснить. Это спес…

Мерлин. Ох!

Лже-Гавейн.…специально. Чем я неуловимей, тем желанней. Это в моих интересах и в ваших. Вы мне что поручили? Приворожить Артура, развлечь его, стать его фаворитом, его наперсником, прибрать его к рукам и привести, куда захочу… куда вам нужно, чтоб его привели.

Мерлин. Королева поручила мне его развлекать.

Лже-Гавейн. Добрая душа! Так это для прикрытия любовных дел королевы Гиневры и рыцаря Ланселота вы убрали Артурова племянника и заставили меня занять его место.

Мерлин. Твое поведение чем дальше, тем недостойнее. Ты погряз в праздности и пороке. Распущенность правит бал – и воровство, и разврат. Ты водишься с одними псарями, малютка Бландина в слезах, Саграмур избегает тебя, и если так и дальше пойдет, мы погибли, погибли! Артур усыплен чарами…

Лже-Гавейн. Моими чарами.

Мерлин. Он пробудится и выгонит тебя.

Лже-Гавейн. Как вы нынче добродетельны и как пессимистичны. Полно, полно! Каким, по-вашему, образом эти простаки могут догадаться, primo, что некий весьма страхолюдный маг втерся к ним под видом министра, одним своим присутствием приведя весь этот край к бесплодию, что для поддержания своей силы он нуждается во всей силе, питавшей прежде траву, дерево, виноградную лозу, солнце, луну? Secundo, что во власти этого мага превратить своего бедного слугу в Гавейна, а настоящий Гавейн кусает себе локти далеко-далеко, на вершине разрушенной башни? Признайте, хозяин…

Мерлин. Тихо! (Прислушивается.)

Лже-Гавейн. Что такое?

Мерлин. Мне показалось, что король зовет тебя и идет сюда. (Увлекая его на авансцену.) Мне нужна твоя помощь.

Лже-Гавейн. Давайте, я слушаю.

Мерлин. Сегодня, в день Пятидесятницы, еще один неизвестный рыцарь должен явиться, чтоб занять место за Круглым Столом. А вынесли его на берег волны в каменной купели.

Лже-Гавейн. Между нами говоря, вот уж от чего разит колдовством.

Мерлин. Или чудом. Я пока еще не знаю, как это расценивать. Факт тот, что этот бродяга объявляет себя НЕПОРОЧНЫМ и рассчитывает пройти испытание гибельным сиденьем.

Лже-Гавейн. Никто на свете не может сесть на это сиденье, не получив в грудь изрядную рану, которая уже не заживет.

Мерлин. Никто, кроме одного-единственного, а этот единственный может нас разоблачить, разрушить наши замыслы.

Лже-Гавейн. Неужели вы испугаетесь какого-то авантюриста? Сколько их перебывало в Камелоте, и каждый воображал себя спасителем мира.

Мерлин. Возможно, тебе дано будет увидеть это печальное зрелище, так что нельзя терять ни минуты. Будь внимателен и запомни каждое слово.

Лже-Гавейн. Положитесь на меня. (Засыпает.)

Мерлин. Итак, на случай, если рыцарь успешно пройдет испытание, я подготовил свой ход. Едва испытание завершится, зал погрузится в сумрак; от этой вот двери к окну проплывет некий свет, и ты услышишь нечеловеческий голос: «Грааль покидает вас. Грааль уходит. Если вы не хотите лишиться его, следуйте за Граалем».

Лже-Гавейн. Про Грааль что ни наплети…

Мерлин. Вот именно. Вся порча, которую я навожу своим присутствием, списывается на него. Дежурная фраза: «Губительные чары Грааля тяготеют над Британией». Так вот, едва Лже-Грааль подаст голос, как встаешь ты…

Лже-Гавейн. …как встает Лже-Гавейн…

Мерлин. …и восклицает: Любезный дядя! Мессиры! Неужели мы позволим Граалю уйти? Неужели так и останемся сидеть, словно старухи, неужели не последуем за ним и не раскроем эту тайну? Что до меня, то я намерен догнать его и увидеть наконец лицом к лицу. Предлагаю всем пуститься на поиски. На поиски Грааля.

Лже-Гавейн. Туманно и все туманней.

Мерлин. Стол почти опустел. Самые доблестные далеко. Они воюют на дорогах с призраками и миражами. Ланселот остается из-за королевы, а Саграмур – чтоб не покидать Бландину. Им и так уже немного стыдно. Они так и вскинутся следом за тобой; а если король попытается удержать вас, повышай голос. А если он попытается отложить поиски, стукни кулаком по столу: «Как, дядюшка? Вы проповедуете малодушие?» Короче, выкручивайся как хочешь, но чтоб поход был объявлен, чтоб рыцари вооружились, чтоб двор огласился бряцаньем, лаем и ржанием. Нужно, чтоб рыцари отправились сегодня вечером.

Лже-Гавейн (подскакивает, пробуждаясь). Сегодня вечером!

Мерлин. Сегодня вечером.

Лже-Гавейн. А незнакомец? Если он – рыцарь Грааля, он не попадется в ловушку и предостережет остальных.

Мерлин. Будь спокоен. Я сумею создать достаточно неразберихи, чтоб извлечь из нее кое-какую выгоду.

Лже-Гавейн. Резюмирую: экспедисию провосирую я.

Мерлин. Безнадежен. А теперь тебе надо одеться. Скоро пир.

Лже-Гавейн. Одеться?

Мерлин. Облачиться в доспехи. Полагаю, ты не собираешься присутствовать на церемонии в костюме псаря.

Лже-Гавейн. Ошибаетесь: собираюсь.

Мерлин. Король потребует, чтоб ты переоделся.

Лже-Гавейн. Чего я хочу, того и король захочет.

Мерлин. Ты нарываешься на скандал.

Лже-Гавейн. Не вижу, в чем тут скандал. Думаете, это такая уж синекура – никогда не жить в собственной шкуре? Раз уж вы в кои-то веки заставили меня принять облик, который мне нравится, естественно, я этим пользуюсь. А в виде Гавейна я себе очень нравлюсь.

Мерлин. О чем бишь мы говорили? (Лже-Гавейн оглядывает себя.) Джинифер! Дело серьезное. Прекрати любоваться этим нарядом с таким омерзительным легкомыслием.

Лже-Гавейн. Теперь я же любуюсь нарядом! А кто попрекал меня, что я не одет?

Мерлин. Я называю нарядом обличье, которое вовсе не твое и которым ты пользуешься лишь по моей воле.

Лже-Гавейн. Не сердитесь; я буду осторожным и послушным, обещаю.

Мерлин. Если незнакомец выдержит испытание, рыцари отправятся сегодня вечером; полагаюсь на тебя.

Лже-Гавейн. Полагайтесь, хозяин.

Голос Короля (снаружи). Любезный племянник! Гавейн! Куда, к черту, он подевался?

Лже-Гавейн. Опять за свое!

Мерлин. Тихо!

Лже-Гавейн. Уж любит меня, так любит!

Мерлин. Вот посмотрим, так ли ему полюбится твое присутствие за Круглым Столом в таком виде.

Лже-Гавейн. На что спорим?

Мерлин. Вот и он. (Входит король.) Сир, Гавейн искал вас.

Король. Где ты был?

Лже-Гавейн. Я кричал «дядюшка, дядюшка», пока вы кричали «племянник, племянник», так и разминулись.

Король. Я думал, ты на псарне.

Лже-Гавейн. А я был во дворе. До чего глупо! Так расположились звезды.

Король. В каком ты виде? Время не ждет, рыцарь уже близко. Тебе надо одеться, Гавейн.

Мерлин (в сторону). Ну вот.

Лже-Гавейн. Сир, вы меня удивляете. Неужели юность должна маскировать свое тело, как старость? Разве лани и дикие жеребята прикрываются парчой и бархатом? Или я урод? Или я горбат, или кривоног, чтоб рядиться в неудобные одежды?

Король. Он прав, честное слово.

Лже-Гавейн (потихоньку, толкая Мерлина). Проиграли. (Вслух.) Спасибо, любезный дядя. Я был уверен, что вы с пониманием отнесетесь к этой новой моде.

Король. Интересно, что на это скажут наши святоши и наш поэт. Они вечно тут как тут, следят за мной, как сговорились. Они меня обожают, Мерлин, но им не по душе, что я смеюсь и живу весело. Право, у меня слишком серьезные дети, а перед супругой я прямо-таки робею.

Мерлин. Королева – святая.

Король. Верно. Королева святая, зато я не святой, и мои нововведения ей не нравятся. (Зовет.) Бландина! Гиневра!

Бландина (из-за кулис). Да, отец.

Король (Мерлину). Вот видите. (Громко.) Попроси мать и брата прийти сюда, и сама с ними приходи.

Бландина (из-за кулис). Хорошо, отец.

Лже-Гавейн. Мне, может быть, лучше удалиться.

Король. Останься!

Дверь в глубине открывается. Входит королева с сыном и дочерью. Они приближаются, отходят вправо и стоят там, потупясь. У Саграмура на тунике посреди груди кровавое пятно от неисцелимой раны. Мерлин низко кланяется. Вошедшие стоят неподвижно.

Королева. Вы звали меня, сир?

Король. Гиневра, и ты, Бландина, и ты, Саграмур, я хотел посоветоваться с вами по поводу новой моды, которую думает завести наш любезный племянник. Подойди, Гавейн. Что скажете о его парадном одеянии? (Королева и дети одновременно взглядывают на него и снова опускают глаза. Молчание.) Так я и думал. Наши праведницы и наш поэт не одобряют.

Королева. Сир, так Ваше Величество пригласили нас для того, чтоб посмотреть на Гавейна без штанов?

Король. Наше Величество от души забавляется вашим смущением.

Лже-Гавейн (в ярости). Или на меня так уж противно смотреть, Бландина, что вы брезгливо отворачиваетесь?

Саграмур. Ты, может быть, и представил моему отцу какие-то благовидные объяснения, но твое одеяние тем не менее остается неприличным.

Лже-Гавейн. Неприличным! Ты еще будешь подражать мне, Саграмур, и дашь свободу своим членам, когда мне вздумается облечь свои в роскошные ткани. Таковы пути моды и глупцов, которые ей следуют.

Король. Он страстный охотник, душа моя, и берет за образец одежду псарей…

Лже-Гавейн (агрессивно). Которые выглядят во сто раз благородней, чем вельможи, приятные вашему взору и маскирующие свои изъяны.

Бландина. Не в моих правилах разглядывать слуг.

Лже-Гавейн. Животных вы разглядываете, а на юность, которая служит вам и разбивается в лепешку для вашего удовольствия, отвратительная гордыня не позволяет вам поднять глаза.

Бландина. Гавейн!

Саграмур. Это уж слишком!

Король. Эй! Эй! Обезьянка! Знай меру. Есть такие вещи, которые королям не подобает слышать, и ты поставишь меня в неловкое положение, если скажешь что-нибудь подобное.

Мерлин (ущипнув Лже-Гавейна). Он пошутил.

Лже-Гавейн (с яростью). Я не шучу!

Король. Моя невинная шутка перерастает в ссору. Тихо, тихо. Помолчи, Гавейн. В такой день я не потерплю споров.

Лже-Гавейн. Вообще-то я ухожу.

Король. Насилу разыскал его, и вот уже ускользает!

Саграмур. Мы с Бландиной рассчитывали на его помощь, чтоб украсить замок к празднику.

Лже-Гавейн. Сами занимайтесь этой работой служанок. Там ослепляют птис для охоты, и я ни за что не пропущу такую операсию.

Бландина. Какая гадость!

Король. Ты меня заинтересовал с этими птицами. Я пойду с тобой.

Лже-Гавейн (замявшись). Так ведь…

Мерлин. Гавейн не осмеливается сказать, что Вашему Величеству, пожалуй, не место на псарне, среди слуг.

Король. Будь проклята должность патриарха! Мне не положено развлекаться. Мне не дают развлекаться.

Лже-Гавейн. Дядюшка!

Король. Увы! Увы! Я пройду с тобой полпути. (Мерлину.) Пойдемте, дорогой министр: вы силком уведете меня обратно и заставите заниматься скучнейшими делами королевства. (Общий поклон королеве, Бландине и Саграмуру.) И устройте нам триумфальную арку покрасивее, сплетите цветочные гирлянды попышнее к прибытию неизвестного рыцаря.

Бландина. Но, отец мой… В Камелоте больше не растут цветы.

Король. Правда. Правда. Ну, придумайте что-нибудь такое из бумаги вместо цветов. Вкус у вас есть, так что за это я спокоен.

Артур и Мерлин выходят. Мерлин, прежде чем скрыться, долго раскланивается перед королевой. Левая дверь закрывается.

Бландина. Матушка! Матушка! Это ужасно!

Королева. Умоляю тебя, Бландина, не нервничай так.

Саграмур. Она вправе нервничать. Я еле сдерживался, чтоб не влепить ему пощечину.

Королева. Возьми себя в руки, Саграмур. Ты не можешь осуждать то, что дозволяет твой отец.

Саграмур. Всему есть границы.

Бландина. Ты видела, каким он показал себя грубым, холодным, жестоким, наглым, заносчивым.

Королева. Ничего не понимаю!

Бландина. Невозможно представить, что это тот же человек. Можно подумать, какое-то чудовище заняло его место и его устами и видом над нами насмехается.

Саграмур. Я тайно расспросил Мерлина по твоей просьбе: он утверждает, что Гавейн притворяется, что он тебя испытывает.

Бландина. Испытывает?

Саграмур. Вы помолвлены с раннего детства. Быть может, он хочет узнать, не любишь ли ты его просто по привычке… можешь ли ты его любить, несмотря ни на что.

Бландина. Каждое его слово меня ранит. Его манеры приводят в смущение. Он уподобился этим скотам, с которыми проводит дни и ночи. Он даже говорить стал неправильно.

Саграмур. От него пахло спиртным.

Королева. И это он – такой воздержанный, разумный, благородный, цвет рыцарства, образец прекрасных манер! Не болен ли он? Не сошел ли с ума? Может быть, следовало бы прибегнуть к экзорцизму. Быть может, в него вселился какой-то бес и хочет погубить его.

Бландина. Его взгляд леденит меня; он смотрит на нас без всякого чувства.

Саграмур. Давайте верить объяснению Мерлина.

Бланлина. О, этот Мерлин!.. Я его ненавижу.

Королева. Он тебе ничего не сделал, Бландина.

Бландина. Я ненавижу его инстинктивно, матушка. При виде него у меня мороз по коже. За те два года, что он живет с нами, все изменилось. Вот уже почти год, как Гавейн не похож на себя.

Королева. Ты же не считаешь, я полагаю, что наш министр финансов в ответе за перемену, произошедшую с Гавейном.

Бландина. Иногда мне кажется, что он в ответе за все дурное, что с нами происходит.

Королева. Твой отец питает к нему особое уважение.

Бландина. Мой отец… отец… он тоже изменился. Приглядитесь к нему. Конечно, он всегда любил Гавейна, как и других своих рыцарей, он любил его как племянника и как будущего зятя. Но естественно ли это – что он уже не может без него обходиться, и как раз с тех пор, как Гавейн стал опускаться и отдаляться от нас. Матушка, матушка! можно подумать, что и он, и Гавейн – жертвы какого-то колдовства. Всякий раз, как Гавейн показывает себя с худшей стороны, король его поддерживает. Вот, пожалуйста, один пример из тысячи – эта нелепая идея воссесть за Круглый Стол в костюме псаря. Я обожаю отца, но во всем, что касается Гавейна, так и приходит на ум ослепленный король, которого водит за веревочку его шут.

Королева. Надо быть снисходительной, Бландина. Твой отец с ума сходит по юности. У него самого юность была немыслимая. Ты и Саграмур – вы от природы серьезные. А Гавейн со времени своего загадочного преображения закружил его в хороводе, от которого у него в глазах помутилось. Гавейн снова станет Гавейном, отец твой устанет от всего этого и устыдится, что давал вертеть собою какому-то шалопаю.

Бландина. Гавейн меня больше не любит.

Королева. Он вернется к тебе. Он закусил удила – прояви ловкость; дай ему перебеситься и смотри сквозь пальцы.

Бландина. Хватит ли у меня мужества?

Королева. Ну конечно, Бландина. Это помрачение теперь уже ненадолго. (Целует дочь.) Идите, украшайте вход. (Открывается правая дверь, появляется Ланселот.) Я останусь с Ланселотом.

Саграмур. Матушка расскажет вам про новую моду.

Ланселот (издали, королеве). О какой моде речь?

Королева. Он говорит о последней причуде Гавейна, которая состоит в том, чтоб заседать в Совете одетым, как псарь.

Ланселот (смеясь). Ну-ну, не принимай близко к сердцу, Бландина. Такое ли я еще выделывал, и ничего – рыцарь не хуже других.

Дети выходят.

Саграмур (из-за кулис). Блистательнее всех, Ланселот.

Дверь закрывается.

Королева (тихо, порывисто). Ланселот, мой Ланселот, мы теперь совсем не видимся наедине.

Ланселот. Будь осторожна!

Королева. Любимый, ты ли это? Ты советуешь мне соблюдать осторожность?

Ланселот. Я все время боюсь, что нас подслушают.

Королева. Ты – боишься? Ты, который никогда ничего не боялся. (С тревогой.) Ланселот, ты меня больше не любишь.

Ланселот. Милая моя сумасбродка!

Королева. Еще вчера кто из нас стал бы говорить про осторожность?

Ланселот. Вчера было вчера. Восемнадцать лет верной любви дают мне право так сказать. И потому что наша любовь остается нерушимой во всех испытаниях, мы не можем продолжать жить в такой тревоге и неуверенности.

Королева. Если любовь смотрит на себя со стороны, разве это любовь? Ланселот, ты любишь меня уже не так.

Ланселот. Я люблю тебя лучше. Мы были сумасшедшими.

Королева. Сумасшедшими друг от друга. Ты теперь образумился; я осталась сумасшедшей. Именно это я хотела сказать.

Ланселот. А я, я обожаю тебя, но мне претит страсть, которая слепа, глуха и упрямо не желает видеть то, что есть. Да, ты сумасшедшая! Сумасшедшая, которая ополчается на себя, на меня, на нас и обвиняет меня в нелюбви.

Королева. Мы были счастливы.

Ланселот. Мы хотели быть счастливы вопреки всему, и нам это удавалось, и наша грешная жизнь была жизнью этого замка. Но отдаешь ли ты себе отчет, как зловеще все изменилось? Замок больше не живет, он спит. Замок спит наяву, и мы – его сновидения. Жизнь умерла, умерла, умерла. И напрасно солнце нашей любви обманывает тебя. Жизнь умерла вокруг нас и, может быть, из-за нас.

Королева. Ланселот! Ланселот! Ты втайне мучился, держа себя в узде, все эти два года, которые мне казались сладостными, потому что ты оставался здесь вместо того, чтобы искать приключений. Первые спокойные годы с рождения Саграмура. Тебе хотелось бы стряхнуть ярмо любви, от которой ты устал, и снова покинуть меня, и странствовать по свету.

Ланселот. Для нашей любви это было бы лучше. Да, в самом деле, я последовал бы примеру моих товарищей, если бы встреченные ими дамы не превращались в гиен, рыцари – в пустые доспехи, а крепостные стены не исчезали бы с рассветом.

Королева. Это все Грааль!

Ланселот. Грааль! Грааль! Опять Грааль! Я ожидал этих слов. Нет, я отказываюсь все, что происходит необъяснимого, приписывать Граалю. Это слишком удобно. Его тайна служит прикрытием другим делам, куда менее сверхъестественным, и это я сумею прояснить.

Королева. Ты кощунствуешь. (Крестится.)

Ланселот. Я не кощунствую. В замке Корбеник хранится чаша, в которую Иосиф Аримафейский собрал Кровь Христову, и чаша эта обладает чудотворной, а подчас разрушительной силой. Вот что такое Грааль. Враг может сколько угодно путать карты. Почему Грааль эти последние два года перестал дарить Британии благоденствие? Почему Грааль стал пугалом? Хоть один из нас задался вопросом, его ли действия были истинной причиной этой перемены? Хоть один из нас попробовал жить по-другому? Хоть один из нас позаботился выяснить, не он ли в ответе за это бедствие?

Королева. Любовь, насколько мне известно, никогда не бывает от дьявола.

Ланселот. Наша любовь от Бога, в этом я уверен. Но она таится и лжет. Саграмур – сын нашей вины. Он считал себя непорочным, наш поэт, и правильно считал. Удар копьем на гибельном сиденье – наших рук дело, и метил он в супружескую измену. Ты знаешь это не хуже меня.

Королева. Не надо, я не могу об этом думать, Ланселот.

Ланселот. В чем я тебя и упрекаю.

Королева. Любимый…

Ланселот. Именно потому, что я тебя люблю, я хочу, чтоб ты смотрела правде в глаза. Мы обманываем самого простодушного из людей, человека, под чьим кровом я живу, моего друга, моего короля. Бывает, меня мучает мысль – неужели он не заслужил, чтоб я преклонил перед ним колени, признался в нашей беде и молил его о совете и прошении.

Королева. Это безумие!

Ланселот. Безумие менее безумное, чем то, в котором мы пребываем. У меня нет привилегии женщин – придумывать себе такое счастье, какое им хочется. Мне нужны настоящее счастье, настоящая любовь, настоящий замок, настоящая страна, где солнце чередуется с луной, где времена года сменяются, как им положено, где настоящие деревья приносят настоящие плоды, где в реках настоящие рыбы, а в небе – настоящие птицы, где настоящий снег сходит, открывая настоящие цветы, где все настоящее, настоящее, настоящее, взаправдашнее. Хватит с меня этого тусклого света, этих бесплодных земель, где нет ни дня, ни ночи, где выживают лишь хищные звери и птицы, где больше не действуют законы природы.

Королева. Мое солнце – настоящее, и я ношу его в себе, Ланселот.

Ланселот. Я еще не знаю, с кем борюсь, но я вступаю в борьбу. Я призываю к ответу неведомое.

Королева. Что я могу тебе ответить? Там, где есть ты, я не могу тосковать.

Ланселот. Но взгляни, какие лица у Бландины и Саграмура! Их возраст отражает истину мира. Они разучились улыбаться.

Королева. Саграмур страдает от своего поражения, от раны… а Бландина – из-за Гавейна.

Ланселот. Постой, Гиневра; скажи-ка, не сделала ли тебя эта великая любовь немного эгоисткой? Спроси себя. Первая жертва – Саграмур; вторая – Бландина. Не ты ли по совету Мерлина поощряла это Артурово увлечение, делающее из него посмешище и вызывающее пересуды челяди?

Королева. Я просто хотела… развлечь Артура… отвести его внимание от нас…

Ланселот. И довести до отчаяния Бландину. Если бы племянник не добился такого успеха у дяди, ты, полагаю, пустила бы в ход какую-нибудь любовницу.

Королева (смеясь). Должна признать, я предпочитаю нашего любезного племянника.

Ланселот. Я разделяю опасения Бландины. Можно подумать, что Гавейном движет какая-то злая сила, которая неустанно орудует против нас.

Королева. Ты преувеличиваешь. Драматизируешь. У тебя дурное настроение, и все тебе видится в черном свете.

Ланселот. В черном свете? Оглянись вокруг. Раньше все, кого ни увидишь, смотрели открыто, улыбались и кланялись при встрече. С тех пор как в замке живет Мерлин и командует Гавейн, я встречаю только зловещего вида личностей, которые не здороваются и смотрят с издевкой.

Королева. Имей мужество не бояться своих поступков. Не ищи, на кого бы свалить ответственность. Ланселот, король, когда брал меня в жены, знал, что я не люблю его любовью. Он тем не менее женился на мне и оставил моему сердцу свободу. Любовь, которую я дарю тебе, которую я подарила тебе в миг великого чуда нашей первой встречи – это любовь от Бога. В ложь нас втянули обстоятельства, Ланселот; Ланселот, если тебе покажется, что эта любовь от дьявола, ты от этого никогда не оправишься и никогда больше не вкусишь ее сладости.

Ланселот (в страстном порыве). Гиневра!

Королева. Оставь. Я знаю, ты меня любишь. Но мы уже не любим друг друга одинаково. Не сомневаюсь, ты любишь лучше; это возможно. Я люблю больше. Ты упрекаешь меня в слепоте. Увы, я вижу слишком ясно: ты тоскуешь.

Ланселот. Девочка моя, что ты выдумываешь?

Королева. Ты скучаешь, Ланселот Озерный. Ты жалеешь о своем озере, и ты тоскуешь.

Ланселот. Что за ерунда?

Королева. Легкая кровь течет в твоих жилах и – по нашей вине – в жилах Саграмура. Дитя фей, вскормленный феями в волшебстве озера фей, супруг Мелузины – ты жалеешь о феях и о сыне от того легкого брака. В сравнении с этим все здешнее кажется тебе тяжелым. Верно я угадала?

Ланселот. Клянусь Граалем, ты ошибаешься. Легкая кровь не может перевесить моего отвращения ко всякому лукавству. Я всегда буду его избегать. Я расстался с Мелузиной вполне сознательно и бесповоротно. О сыне мне случается вспоминать, признаюсь, и не думаю, что это признание должно тебя поразить.

Королева. Ни одного ребенка не окружало с колыбели столько крестных. Не беспокойся о нем.

Ланселот. Я не беспокоюсь, но я о нем помню. Вот и все. Однако раз уж ты заговорила об озере – ты мне когда-то обещала, что больше о нем не будешь говорить – есть кое-что, о чем я должен тебе рассказать. Меня там часто предостерегали против одного старого чародея – гениального и жестокого. Его метод состоит в том, чтобы погружать в сон и поражать бесплодием всякое место, в котором он поселяется и соками которого он питается. Он живет там, как паук в центре своей паутины. Имя ему было Мерлин.

Королева. Бедный Мерлин! Тебе остается только внушить Артуру, что он колдун.

Ланселот. Я никого не обвиняю. Но что касается здешних новшеств, я обвиняю весь мир. Весь мир подозрителен.

Королева. В чем твоя надежда?

Ланселот. Надежда моя – на рыцаря, которого мы ожидаем, а тебя я прошу сохранять ко мне доверие, что бы ни случилось, и никогда не сомневаться во мне.

Королева. Я никогда не усомнюсь в тебе. Я не знаю никаких чар, кроме тех, что привязывают нас друг к другу. Никакого колдовства, кроме того, которым ты меня околдовал. Никакого волшебства, кроме твоего.

Ланселот. Дай мне твои губы.

Королева приближает лицо к лицу Ланселота и вдруг отступает.

Королева (тихо). Артур.

Ланселот (так же). Верь мне.

Отходит от королевы; левая дверь открывается, входит Артур. Он идет задом и говорит, обращаясь к кому-то за кулисами.

Король. Ничего не скажу. Это сюрприз.

Ланселот. Сир.

Он кланяется, король оборачивается.

Король. Приветствую тебя, мой Ланселот.

Входит Мерлин, к которому перед тем обращался король.

Королева. Могу ли я спросить, Артур, что это за сюрприз?

Король (подмигивает). Большой сюрприз. Мессиру Мерлину очень хотелось бы узнать, в чем он состоит, но я храню тайну со вчерашнего дня. Признайся, Мерлин, я тебя заинтриговал своим сюрпризом.

Мерлин. Мне не очень нравятся сюрпризы. Опыт всегда подсказывал мне, что их следует остерегаться и не доверять им.

Король. Ревнует! Ревнует! Наш алхимик ревнует.

Ланселот. Больше нам знать не положено?

Король. Сюрприз я получил от короля Багдемагуса. Многие места за Круглым Столом пустуют, и Багдемагус, наш старый король-чародей, который не смог прибыть сам, прислал вместо себя некий ларец… Словом, больше ничего не скажу. Ларец придаст особую торжественность нашей церемонии.

Королева. Ларец?

Король. Да, мадам, ларец. (Потирает руки.) Просто ларец. Ларец, который я открою, когда придет время. (Подходит к окну.) А где Гавейн? (В окно.) Гавейн! Гавейн! (Оборачивается.) Он вернулся или нет? (Молчание.) Черт, черт, я и забыл, что он без штанов, и наши скромницы не желают поднимать на него глаза.

Королева. Артур, нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом, кроме штанов Гавейна?

Король (веселясь). Королева ревнует! Ей Богу, моя королева и мой алхимик! Похоже, все в этом замке сделались ревнивцами.

Мерлин. Сир, я схожу за вашим племянником и приведу его.

Король. Главное, скажи, чтоб он принес наверх ларец от нашего чародея; я хочу, чтоб никто другой его не касался. И пусть будет поосторожнее, вещь хрупкая. В общем, полагаюсь на тебя.

Мерлин кланяется и выходит в левую дверь. Слышны трубы.

Ланселот (прислушивается). Уже!

Король. Рыцарь приближается. (Хлопает в ладоши, кричит.) Саграмур! Саграмур! (Королеве.) Гиневра, извините, что я вас отсылаю. Обычай не позволяет женщинам присутствовать на совете.

Королева. Я знаю обычай, и сама собиралась уйти к себе. (Тихо и быстро, Ланселоту.) Я буду здесь; я все увижу из потайной ложи. (Громко.) Желаю удачи и Бог нам в помощь.

Протягивает руку Ланселоту, тот ее целует; делает реверанс королю и выходит в правую дверь.

Король. Она что-то плохо выглядит.

Ланселот. Как и все мы здесь, Артур. Есть с чего. Но – признаться ли? – у меня появилась надежда.

Король. Ланселот, милый друг, мы столько их перевидали – мнивших себя достойными попытать счастья и получивших удар копьем.

Ланселот (приложив палец к губам). Саграмур.

Входят: Саграмур – справа, слева Мерлин и Гавейн. Гавейн несет большой квадратный ларец, оттягивающий ему руки.

Лже-Гавейн. Уфф! увесистая штучка.

Король. Вот и ты, обезьянка. Дорого бы ты дал, чтоб узнать, что содержит в себе твой груз.

Лже-Гавейн. Куда поставить?

Король. На стол, перед сиденьем Багдемагуса. (Гавейн ставит ларец в конце стола, перед крайним левым сиденьем. Трубы.) По местам, друзья, по местам.

Сцена: центральное сиденье пусто. Справа от него король Артур, слева – Ланселот. Рядом с королем Гавейн, рядом с Ланселотом Саграмур. Мерлин стоит позади короля. Кроме Гавейна, который, впрочем, надел шлем, все облачены в роскошные доспехи и шлемы. Мерлин кладет перед королем пергамент. Семь сидений, не считая гибельного сиденья, пустуют. Трубы, приглушенно – триумфальный марш. Двустворчатая дверь в глубине распахивается настежь. Появляется Галахад. Он в белых доспехах. Проходит в середину зала. Став перед Круглым Столом, кланяется и ждет.

Король. Рыцарь, чудо привело вас на наш берег. Каменная купель несла вас по лону вод. Если это место – ваше, мир вам. Увы, наш стол почти пуст, ибо принцы, которые занимали все эти сиденья, рассеялись по дорогам в поисках великого приключения. Назвать вам их?

Галахад. Сир, дозволите ли вы мне назвать их имена?

Король. Вы их знаете?

Галахад. Какой же рыцарь, ищущий великого приключения, не знает Бохорта, Первоцвета, Кламадье, Флорана Итолакского, короля Багдемагуса, Сенешаля Кэя, Гамурета, Анжевена и Патрика-с-золотым-кольцом.

Одобрительный гул.

Король. Отрадно слушать вас, прекрасный сэр. Позвольте представить вам тех, что сидят за этим столом и приветствуют вас. Ланселот Озерный, сын и воспитанник фей, лучший рьщарь в мире. Гавейн, наш племянник, золотое сердце и шальная голова; наш сын Саграмур, поэт, с рождения наделенный странным даром понимать язык птиц. На груди у него – кровавая мета гибельного сиденья. Тот, кто стоит, – Мерлин, наш министр финансов и астролог. А сейчас, рыцарь, и вы, друзья мои, преподношу вам великий и приятный сюрприз. Багдемагус, король-чародей, удерживаемый старостью в своих владениях, послал нам вместо себя говорящий цветок. (Король встает, поднимает крышку ларца и открывает растение, похожее на кактус, толстый стебель которого увенчан цветком с желтыми лепестками.) Этот небывалый цветок обладает способностью запоминать слова, произнесенные при нем. Потом цветок их повторяет, стоит лишь нажать на стебель. Если оторвать один из его листочков, слова стираются, и цветок готов запомнить новые.

Живейшее любопытство за Столом.

Лже-Гавейн. Ну, дядюшка, перед таким цветочком надо придерживать язык!

Король. Спокойствие! Цветок будет говорить с рыцарем. Потом рыцарь приблизится к нему и ответит. Потом цветок повторит все здесь сказанное своему хозяину.

Нажимает на стебель, цветок говорит.

Цветок (голосом короля Багдемагуса). Рыцарь, я приветствую вас и издали сопереживаю испытание. Извините мою немощь, не позволившую мне воссесть за Круглый Стол и быть рядом с вами.

Король отрывает листок, Галахад подходит и говорит, обращаясь к цветку.

Галахад. Сэр король, низко вам кланяюсь. Если победа останется за мной, я пройду сквозь ваши владения, как саламандра сквозь огонь, и явлюсь засвидетельствовать вам почтение.

Король оборачивается к Мерлину.

Король. Ну, министр, что вы думаете о моем сюрпризе?

Мерлин (ледяным тоном). Что я был прав, находя этот ларец подозрительным.

Король (Галахаду). А вы что думаете о нем, рыцарь?

Галахад. Сир, я могу только повторить. Если я – тот, кем себя считаю, чародеи не могут мне ничего сделать, и завтра я сам доставлю говорящий цветок королю Багдемагусу.

Король. Принимаю ваше предложение. А теперь, рыцарь, вы знаете, кто составляет мое застолье, и настал ваш черед назвать свое имя.

Снимает крышку, которую закрыл, обращаясь к Мерлину, и кладет ее рядом с ларцом.

Галахад. Галахад, по прозвищу Белый Доспех. Рождение мое покрыто тайной. Однажды вечером, в лесу, я видел, как проехали ваши рыцари, и принял их за ангелов. Я решил идти за ними. Я долго скитался и не мог найти вашего королевства. Наконец каменная купель вынесла меня на ваш берег. Мне остается пройти испытание гибельным сиденьем, и я пущусь на поиски доселе не найденного Корбеника, замка Грааля.

Мерлин. Рыцарь, прежде чем вы подвергнетесь испытанию, король Артур зачитает вам ритуальное напутствие. (Кланяется.)

Король (читает стоя). Зримая для одних, незримая для других, добровольно заточенная святая чаша, в которой Иосиф Аримафейский сохранил Кровь Господню, ожидает Непорочного рыцаря в замке Корбеник, местоположение коего никому не ведомо. (Галахад преклоняет колени.) Тот, кто благодаря своей отваге и праведности сумеет отыскать Грааль, преодолеть хитрости, его ограждающие, пройти сквозь мороки и миражи; тот, кто окажется всех внимательнее к верным знакам и не поддастся усыпляющей усталости, и вместо того, чтоб задавать множество невежественных вопросов, задаст один-единственный – тот услышит ответ: «Добро пожаловать; вот уже давно мы ждем вас». И тяжелое станет легким, и легкое станет тяжелым, и Грааль перестанет быть загадкой, и смысл того, что было темным, разъяснится, и дух восторжествует над материей, и драконы падут мертвыми, вывалив языки на песок, и истина восстанет во весь рост из кокона лености и чар. Галахад, по прозвищу Белый Доспех, тот ли вы, о котором сказано?

Галахад. Тот.

Король. Докажите.

Галахад. Вот доказательство.

Обходит Стол и усаживается на пустое сиденье. Трубы. Он разрывает тунику и показывает всем обнаженную грудь.

Король (преклоняя колени перед Галахадом, который встает). Позвольте обнять вас, прекрасный сэр. Вы – тот, кого мы ждали.

Тут сцена погружается в темноту; что-то светящееся проплывает над головами рыцарей от двери в глубине к окну.

Голос Лже-Грааля. Грааль покидает вас. Грааль уходит. Берегитесь! Если не хотите лишиться Грааля, следуйте за ним!

Лже-Гавейн (вскакивает и кричит). Дядюшка! Мессиры! Неужели мы позволим Граалю уйти? Неужели так и останемся тут, как старухи, неужели не последуем за ним и не раскроем эту тайну? Что до меня, то я намерен догнать его и увидеть наконец лицом к лицу. Мессиры, предлагаю всем пуститься на поиски! На поиски Грааля!

Ланселот. Браво, Гавейн, поддерживаю предложение! Саграмур, ты с нами? За Граалем! За Граалем!

Саграмур (восторженно). Я пойду за Граалем, и он исцелит меня! Победа! За Граалем! За Граалем!

Мерлин (трепля по плечу Гавейна). Поздравляю вас, мессир Гавейн. (Королю.) Вы должны гордиться таким племянником.

Король. Эй, эй! Все горят и пылают, и никто не дает мне слово вставить. Мы ждали рыцаря Грааля, и рыцарь Грааля явился. Никто из нас не должен посягать на его право первенства. Я возражаю…

Лже-Гавейн. Как, дядюшка? Вы проповедуете малодушие?

Король. Да послушайте меня!

Лже-Гавейн. Рыцарь сам же утратит к нам уважение, если мы станем терять время в разглагольствованиях. До сих пор Грааль молчал и скрывался, но теперь иное дело: он подал голос. Я не успокоюсь, пока не будут организованы поиски.

Ланселот. Гавейн, вот теперь я тебя узнаю.

Саграмур. Гавейн, друг мой, брат мой, прости, что иногда судил о тебе несправедливо.

Король. Право, они все потеряли голову. Я от вас сейчас оглохну! Такие дела не решаются в мгновение ока.

Ланселот. Почему же?

Лже-Гавейн. Как раз во мгновение ока и решаются великие дела. Дядюшка, неужели вы обесчестите Круглый Стол? Неужели помешаете нам исполнить наш долг?

Король. Они сходят с ума.

Саграмур. Отец, я исцелюсь. Гавейн снова станет нашим Гавейном, а мессир Ланселот будет служить нам примером.

Лже-Гавейн. За Граалем!

Все. За Граалем! За Граалем!

Король (увлекая Галахада на авансцену). Вы, мудрейший из мудрых, скажите, что вы думаете о такой затее?

Галахад (тихо и быстро). Артур, все это слишком странно и слишком кстати. Такого я, признаться, никак не ожидал. Но не исключено, что этот театральный эффект прольет свет на многое. Позвольте вашим людям выступить в поход и ничему не препятствуйте.

Король. Но…

Галахад. Говорю вам, отпустите их. И чем скорее, тем лучше.

Король (оборачивается к Столу). Друзья, рыцарь Белый Доспех с вами заодно; он поддерживает поход, так что мне остается склонить голову и отпустить вас на простор больших дорог.

Лже-Гавейн. Да здравствует Белый Доспех!

Король (сдаваясь). И да здравствует поход за Граалем!

Лже-Гавейн. Да здравствует дядя Артур! Да здравствует поход за Граалем! Да здравствует дядя Артур! (Приплясывает.)

Мерлин (подходит к нему и щиплет). Переигрываешь, болван.

Галахад. Я доставлю цветок королю Багдемагусу и присоединюсь к вам в пути.

Король. Галахад, вам незачем спешить. Моя жена Гиневра и дочь Бландина, конечно же, захотят устроить праздник в вашу честь. Вы наденете алые доспехи, которые давно ожидают Непорочного, мы поужинаем, а завтра…

Лже-Гавейн. Завтра? Завтра? А Грааль ускользнет от нас. Об этом вы подумали, дядюшка, или нет? Мы с Саграмуром бежим отдавать распоряжения и трубить сбор. Пока оседлают лошадей, рыцарь поднимется в мою комнату, переоденется в алые доспехи – и вперед, марш!

Король (кричит). Послушай, ты, обезьяна страшная, послушай…

Лже-Гавейн. Не слушаю, ничего не слушаю.

Лже-Гавейн убегает в дверь в глубине, увлекая за собой Ланселота, Саграмура и Галахада. С момента их ухода из-за сцены будет слышаться нарастающий шум: оклики, музыка, проклятия, конское ржание, лай. Звуки охоты и войны.

Король. Ох, дети, дети! Я сержусь, но так их люблю. Ах, Мерлин, какие же подобрались у меня храбрецы!

Мерлин. Они застоялись, и настроение у них портилось с каждым днем. Является рыцарь – и это спасение для всех.

Король. Мерлин, только между нами: это вмешательство Грааля удивляет меня. Мне оно кажется подозрительным. Годы мои уже не те, чтоб не задумываясь бросаться неведомо куда. Уж не чертовщина ли это какая-нибудь, не ложный ли след, чтоб обмануть Галахада и сбить его с верного пути?

Королева, незамеченная, входит в правую дверь; она очень бледна. Слушает.

Мерлин. Галахад не может идти по ложному следу. Если он признает, что поход нужен, признайте и вы. Нашим героям необходимо размяться. Вы же слышали Ланселота и Саграмура. Гавейн покрыл себя славой.

Король. Я рад, правда, очень рад.

Королева. Есть чему.

Артур и Мерлин разом оборачиваются. Королева подходит и встает между ними.

Король. Мадам!

Королева. Есть чему радоваться. Вы рады, очень рады, Артур, и вы посылаете Гавейна на погибель.

Король. Что вы говорите?

Королева. Что вы рады, очень рады, и что вы позволяете Гавейну, жениху Бландины, и Саграмуру, вашему сыну, очертя голову кинуться в самую ужасную ловушку, какую когда-либо расставляли для юношей злые силы.

Король. Но раз Галахад…

Королева. Рыцарю Галахаду предназначено судьбой побеждать и торжествовать над любыми кознями. Он вам это доказал. А наши? Кто подсунул им этот загробный голос, как сыр в крысоловку, кто, я вас спрашиваю? И вы, отец, вы, властелин, позволяете Гавейну, позволяете Саграмуру…

Король. Мадам! Вы все про Гавейна да Саграмура. Но Ланселот уже в том возрасте, когда человек знает, что он делает. Мерлин! не он ли был самым неистовым из всех?

Королева хватает Мерлина за локоть.

Королева. Говорите, Мерлин. Не оставайтесь безучастным. Вы-то, вы ведь знаете, что эти поиски только и приведут, что к неудаче и горю. Если они выступят сегодня вечером, мы их больше не увидим.

Мерлин. Что делать, мадам? Конечно, ваше влияние могло удержать рыцаря Ланселота. Но теперь уже поздно. Он счел бы бесчестьем для себя отказаться от данного слова.

Король. Гиневра! Мерлин! Ох… вы мне представили все в таком свете, что мне становится страшно. Да, вы правы, тысячу раз правы. Меня было заразил их энтузиазм. Веселая суматоха сборов застила мне мертвенное безмолвие опустевшего замка. Только сейчас глаза мои открылись, и я вижу все так, как есть. Гиневра! Гиневра! Вы вложили мне в душу великую боль.

Королева. Не надо жаловаться, надо действовать.

Мерлин. Прежде всего, вы можете запретить вашему сыну участвовать в походе.

Королева. Он зачахнет… он взбунтуется… а Гавейн…

Мерлин. И Ланселот…

Королева (быстро). Ланселот…

Король. Ланселот, опять-таки, – другое дело. Приключения – его стихия. Сидя дома, он чахнет.

Королева. Вы с ума сошли? Ланселот создан для блистательных турниров и благородных подвигов. Представить его в этой гнусной каше, в этом лабиринте красивых колдуний, которые заманивают к себе, и бесплодных поединков… Нет, нет, это невозможно! Надо остановить их любой ценой.

Король. Бедная моя голова идет кругом. Посоветуйте мне что-нибудь.

Королева (Мерлину). Вы!

Мерлин. Я, кажется, вижу одно средство.

Королева. Благодарение Богу.

Король. Какое?

Мерлин. Поскольку важно остановить их без их ведома…

Королева. Спасите нас, Мерлин. Спасите его… (спохватывается) их!

Мерлин. Но действовать надо, не теряя ни секунды, и я должен располагать неограниченными полномочиями.

Король. Неограниченными.

Королева. Скорее, скорее…

Мерлин. Я остановлю их.

Королева. Но если они выступят?

Мерлин. Позвольте им выступить. Угодно Вашему Величеству, чтоб я взял все на себя, или нет?

Королева. Простите.

Мерлин. Итак, дайте им выступить. Прикажите, чтоб я сопровождал их до первой стоянки, и пусть королева назначит место этой стоянки: Черный Замок.

Король. Черный Замок? Бывший замок Клингсора? Но это же развалины, где живут одни летучие мыши.

Мерлин. Вы предоставили мне полномочия?

Королева. Артур, вы невыносимы. Предоставьте ему действовать. Местом первой стоянки будет Черный Замок.

Мерлин (кланяется). Остальное – моя забота. Главное, что требуется от вас, сир, – препоручить мне Гавейна. Я буду с ним неотступно.

Король. Немного отлегло от сердца. Спасибо вам.

Мерлин. Ну что вы, что вы. Королеве и вам надо будет подняться на самый верх башни. Машите платками из окна и ни под каким видом не спускайтесь.

Король. Мерлин, я сгораю от желания узнать ваши планы.

Королева. Артур, Артур, не раздражайте его. Доверьтесь ему.

Мерлин. И никаких слез, или ровно в пределах необходимого. Притворяйтесь, что разделяете всеобщий энтузиазм. Ступайте, мадам, помогите Бландине достойно принять гостя, сделайте надежную перевязку Саграмуру и оживите своим присутствием последние приготовления к походу. (Тихо, королеве.) Ступайте, прикрепите ваш правый рукав к доспехам сэра Ланселота.

Королева (так же). Просите у меня, чего хотите, отказа не будет. (Громко.) Я буду ждать вас. (Выходит.)

Король. Едва спаслись! Спасибо ее материнскому сердцу, пелена спала с моих глаз. Из пустого тщеславия, Мерлин, из тщеславия я чуть не принес в жертву мою обезьянку, а сын… я забыл про сына. Я чуть не покинул своего сына. Чуть не убил своего сына. И занесло же нас – хорошо, что вовремя спохватились.

Мерлин. Сир, не делите шкуру неубитого медведя. Благодарить меня будете потом.

Король. Для честного человека делить шкуру неубитого медведя равносильно обязательству этого медведя убить.

Мерлин. Все равно. Подождите, пока они вернутся в замок целыми и невредимыми. А сейчас – все по местам. Я останусь тут. Попрощайтесь с Гавейном и пришлите его ко мне. Не задерживайтесь надолго с остальными. Скажите, что вы с королевой не хотите долгого прощания и тягостных сцен. Ступайте наверх вместе с Бландиной. Запритесь. Машите из окна платками. Главное – от этого зависит успех моего плана – не спускайтесь, пока все не уедут. Обещаете ли вы, сир, исполнить мои указания точь-в-точь?

Король. Обещаю все, что хочешь. (Открывает дверь в глубине.) Ну и Пятидесятница!

Мерлин (окликает). Сир!

Король. Ты меня зовешь?

Мерлин. Чуть не забыл. Если вдруг мне понадобится связаться с вами из Черного Замка, я пошлю летучую мышь. Следите хорошенько. Если в этот зал влетит и будет кружиться летучая мышь, на лапке у нее вы найдете письмо.

Король. Летучая мышь? Фу!

Мерлин. Преодолейте вашу брезгливость. У меня есть кое-какая власть над этими милыми зверюшками.

Король. Исполню, все исполню! Да, я заслужил хороший урок.

Король выходит. Мерлин, оставшись один, направляется к окну, в которое врывается лай собак и звон оружия. Притаившись, выглядывает. Входит Галахад в алых доспехах; не видя его, направляется к столу и собирается закрыть цветок. Но, заметив Мерлина, стоящего к нему спиной, передумывает и беззвучно кладет крышку на место.

Галахад. Мессир Мерлин!

Мерлин (подскакивает). Вы испугали меня, рыцарь. Я принял вас за призрак.

Галахад. Никогда бы не поверил, мессир Мерлин, что призраки или другие потусторонние создания способны вас испугать.

Мерлин. Я всего лишь скромный алхимик…

Галахад. Вы не скромный алхимик.

Мерлин. Тогда кто же я? Любопытно было бы услышать это из ваших уст – из уст рыцаря Грааля, героя дня.

Галахад. Хитрость между нами бесполезна. Время не ждет. Я знаю, кто вы такой, Мерлин. Вы обманули доверие короля. Вы – чародей Мерлин, жестокий и коварный старик, с которым я решил бороться. (Мерлин кланяется.) Отдаю должное вашей откровенности и буду столь же откровенен с вами. Мерлин, ваша цель – вредить жизни, разлаживать ее и умерщвлять. Вы из нее высасываете кровь и соки. Ваша сила – отрицательная. Истина вам омерзительна. Вампир и святотатец, вы не покидаете облюбованного вами места, пока не превратите его в прах. Но в этот раз – берегитесь. В моих жилах течет легкая кровь, и вы производите свои маневры перед лицом достойного противника. Будьте спокойны, я не стану вас разоблачать. Я сделаю так, что вы будете вынуждены сами себя разоблачить. (Мерлин кланяется.) И последнее, чтоб вы знали, с кем имеете дело: я сын Мелузины и Ланселота.

Мерлин. Вы! (Бросается к нему, но Галахад уже покинул зал. С разгона Мерлин оказывается перед окном; зовет.) Мессир Гавейн! Мессир Гавейн! (Бежит к двери в глубине.) Мессир Гавейн! Где вы? Спускайтесь! Скорее сюда! (Спеша к правой двери, сталкивается нос к носу с вошедшим Гавейном.) Где ты шлялся, паршивец?

Лже-Гавейн. Это я-то шлялся! Иду, иду. Вы что, хозяин, думаете, так легко освободиться? Меня дергают во все стороны; Гавейн туда, Гавейн сюда, и дядюшка меня лобызает, и королева сморкается, и Бландина меня прощает, и рыцарь в моей собственной спальне снаряжается. Уф! вот я весь ваш, но не без труда.

Мерлин. Все пропало.

Лже-Гавейн. Что пропало?

Мерлин. Галахад знает, кто я такой. Кто мы такие. У него легкая кровь. Он сын Ланселота. Он объявил мне войну.

Лже-Гавейн. Сын Ланселота? А… Ланселот знает?

Мерлин. Нет еще.

Лже-Гавейн. В ваших искусных руках такой сын может стать для него изрядной проблемой. А ваши планы ему известны?

Мерлин. Мои планы, дубина! Какие планы? Теперь нам только бы выбраться целыми и невредимыми из этой заварухи, стравить их друг с другом, погубить королеву в глазах Ланселота и Галахада в глазах короля.

Лже-Гавейн. Вот куда завели нас ваши амбиции. (Он произносит «амбисии».)

Мерлин. Обойдусь без твоих замечаний. (У окна.) Они все во дворе. Король, королева и Бландина закончили прощание?

Лже-Гавейн. И какое прощание! У меня мозги размокли, как губка.

Мерлин. Отлично. Они больше не выйдут. Путь свободен. Король не знает, что Черный Замок принадлежит мне. Нам надо подготовить стоянку и на день опередить отряд. Мел у тебя? (Топает ногой.) Чуть не забыл, что проклятый цветок слушает нас. Галахад заходил за цветком; но он его оставил и крышку снял; надеялся что-нибудь от него узнать.

Лже-Гавейн. Для Непорочного неглупо.

Мерлин. Он ничего не узнает. Оторви один листок и закрой ларец.

Гавейн выполняет приказ.

А теперь поспешим. Мел! Живо, живо!

Лже-Гавейн. Вот, хозяин. (Вынимает из-за пояса кусок мела.)

Мерлин. Очерти круг.

Гавейн очерчивает на полу магический круг так, что он замыкается у края Круглого Стола.

Завяжи мне глаза.

Достает из-под мантии черную повязку, Гавейн завязывает ему глаза.

Неумеха!

Поправляет повязку. Гавейн поспешно снимает крышку с цветка. Потом шумно возится с оконной рамой.

Что ты там затеял?

Лже-Гавейн. Окно закрываю, хозяин, от шума. (Закрывает окно. Шум становится глуше.) Полагаю, что оставлять его открытым не обязательно, и удалимся мы не этим путем.

Мерлин. Мы удалимся более коротким путем, чем в окно. Да шевелись же ты! Шевелись! Что ты делаешь?

Гавейн осторожно придвигает цветок поближе, так что венчик приходится над краем Стола.

Лже-Гавейн. Завязываю глаза.

Мерлин. Недотепа! Прежде раскрути меня и поставь куда надо.

Лже-Гавейн. Вы нервничаете и сами сбиваете меня с толку.

Берет Мерлина за руку, крутит его на месте и подводит к магическому кругу, напротив цветка.

Мерлин. Где я сейчас?

Лже-Гавейн (елейным голоском). У границы круга, под хорами. Спиной к окну и к столу. Так правильно?

Мерлин. Правильно. Убери мел. Завяжи себе глаза.

Гавейн показывает ему язык и завязывает себе глаза другой черной повязкой, которую Мерлин достает из-под мантии и передает ему.

Лже-Гавейн. Ни зги не вижу.

Мерлин. Джинифер, ко мне на плечи, ап! Верхом, верхом, садись давай.

Джинифер усаживается Мерлину на плечи, свесив ноги. Мерлин держит его за лодыжки.

Лже-Гавейн. Хозяин, хозяин, держите покрепче! Сдается мне, путь наш лежит по таким местам, где кувыркнуться было бы нежелательно.

Мерлин. Проклятая балаболка! Сожми колени! Не души меня! Держи равновесие!

Лже-Гавейн. Я уже чувствую, как ледяной ветер шевелит мне волосы на ногах.

Мерлин. Надел бы штаны.

Лже-Гавейн. Хозяин, хозяин, дорого бы я дал, чтоб ощутить под ногой старую добрую землицу. Ох и не нравятся мне такие путешествия! Мы что, сквозь стену пройдем или вылетим в трубу?

Мерлин. Стены и расстояния для меня ничто, а через трубу пусть ведьмы летают. Хватит терять время. Начинаю. Ты готов?

Лже-Гавейн. Увы!

Мерлин. Если ошибешься, я тебя сброшу. Заклинание знаешь?

Лже-Гавейн. Да, да, да…

Мерлин. Тогда держись. В путь!

Лже-Гавейн. Храни нас зло.

Мерлин подгибает колени, вытянув голову вперед, Гавейн скрючился у него на плечах, как обезьяна. Начинают произносить заклинание, сперва медленно, затем все быстрее, пока не переходит на механическую скороговорку.

Мерлин.

Дважды два не все четыре,

Самым крепким стенам в мире

Против цифр не устоять.

Семь. Четыре. Девять. Пять.

Сквозь преграды, за пределы

Конь – не конь, давай, пошел!

Лже-Гавейн. Заяц, заяц, заяц белый,

Черный петел и козел.

Освещение меняется. Ветер вздувает мантию Мерлина и волосы Гавейна.

Мерлин.

Дважды два не все четыре,

Самым крепким стенам в мире

Против цифр не устоять.

Два. Шесть. Восемь. Девять. Пять.

Сквозь преграды, за пределы

Конь – не конь, давай, пошел!

Лже-Гавейн.

Заяц, заяц, заяц белый,

Черный петел и козел.

Мерлин. Дважды два не все четыре,

Самым крепким стенам в мире

Против цифр не устоять.

Три. Семь. Шесть. Два. Восемь. Пять.

Сквозь преграды, за пределы

Конь – не конь, давай, пошел!

Лже-Гавейн.

Заяц, заяц, заяц белый,

Черный петел и козел.

Мерлин. Дважды два не все четыре,

Самым крепким стенам в мире

Против цифр не устоять.

Шесть. Четыре. Три. Два. Пять.

Сквозь преграды, за пределы…

Ветер достигает ураганной силы. Джинифер цепляется изо всех сил.

ЗАНАВЕС

Акт II

Замок чародея.

Сцена представляет собой парадный зал полуразрушенного замка.

Когда занавес поднимается, сцена пуста. Вдруг стул, прислоненный к задней стене, приходит в движение и медленно скользит к столу на переднем плане. Когда стул останавливается, шахматные фигуры, валявшиеся в беспорядке на столе, выстраиваются на доске так, словно на ней разыгрывается партия. Тогда средняя дверь сама собой отъезжает вверх. Появляются Ланселот и Саграмур. Дверь падает.

Ланселот. Еще одна.

Саграмур. Итого пять. Очень удобно. Вы считали, Ланселот? Если не ошибаюсь, это уже пятая дверь, которая открывается перед нами сама собой, не считая главного входа.

Ланселот. Только ржавые петли кое-где скрипят, а вообще магия демонстрирует свое превосходство над механикой. Похоже, чары бывшего владельца еще действуют и успешно противостоят разрушению.

Саграмур. Замок Чудес, он же Черный Замок. Он заслуживает как прежнего, так и нынешнего названия. Полагаю, моя мать выбрала это место из какого-то женского суеверия. Странная стоянка! Проведя ночь и день в пути, хотелось бы иного пристанища, чем развалины, кишащие гадами и привидениями. Не знаю, может, я пал духом от усталости и недосыпа, но мне не нравятся эти двери. Так и кажется, что какие-то невидимые слуги открывают их, закрывают и всюду следуют за нами.

Ланселот. Эти двери, должно быть, наследие знаменитого Клингсора, которому принадлежал замок, когда назывался Замком Чудес. Согласен, жить здесь мне бы не хотелось, но заглянуть – почему бы и нет?

Саграмур вздрагивает.

Саграмур. Вы слышали?

Ланселот. Крыса. Просто крыса. Спокойно. Мы здесь одни и прибыли сюда первыми.

Саграмур. Можете считать меня трусом, но мне так хотелось бы, чтобы Белый Доспех скорее отвез цветок и присоединился к нам, чтобы приехали Мерлин с Гавейном и чтоб отряд наш не задерживался здесь.

Ланселот. Никто не собирается задерживаться здесь, Саграмур. Черный Замок не имеет никакого отношения к нашему походу. Это просто место встречи, чтоб собраться на совет и уточнить наши планы.

Саграмур. Все равно! В этих стенах все внушает подозрения. Моей матери стало бы дурно, если б она имела представление о сборном месте, которое нам назначила. Могу спорить, сэр Ланселот, вы втайне разделяете мое мнение, просто делаете хорошую мину при плохой игре.

Ланселот. Я согласен с тобой, Саграмур, в том, что эти развалины – странное место для стоянки и что выбор твоей матери не может не удивлять, но меня до того клонит в сон, что мне все равно, с привидениями или без, лишь бы уснуть.

Саграмур. Уснуть! Вы надеетесь уснуть?

Ланселот. Черт возьми! Привидения, которые учтиво открывают двери, не станут тревожить сон путников. Дай руку; тщательно обследуем эти развалины. Я докажу тебе, что они необитаемы, безопасны, и если какие-то здешние механизмы еще и действуют, их не направляет уже воля прежнего хозяина.

Берет Саграмура за руку и, обходя с ним зал, неожиданно натыкается на стол с шахматами.

Саграмур. Шахматы!

Ланселот. Это что-то новенькое.

Саграмур. И какие шахматы! Мессир, мессир, вы только потрогайте! Никогда не видел таких больших и прекрасных фигур. (Берет с доски одну из королев и показывает Ланселоту.)

Ланселот. Я тоже. Саграмур, поставь королеву, как она стояла, не нарушай игру (подходит ближе), потому что здесь разыгрывается партия, и она в разгаре. Доска чистая. Можно подумать, игра только что прервалась.

Саграмур (заметив чернильницу). Чернильница! С чернилами!

Ланселот. Я ошибался. Пожалуй, развалины-то фальшивые. Если б меня не одолевал сон так, что ни рукой, ни ногой не двинуть, я бы заставил нашего невидимого домохозяина показаться и сразился бы с ним в шахматы.

Саграмур. Мы ведь уже в походе. Я вот думаю, не нарочно ли здесь расставлены эти шахматы, чтоб ввести в соблазн такого страстного шахматиста, как вы. (Крестится.) Не прикасайтесь к ним.

Ланселот. Тебе было бы неприятно, если б я сыграл партию с дьяволом?

Саграмур. Не шутите такими вещами. Или вы не знаете, что дьявол селится в пустых замках, что он игрок и даже, случается, дает себя обыграть?

Ланселот. Успокойся. Обыграть дьявола – это был бы венец любой рыцарской карьеры. Но увы, это все твоя фантазия. Эти шахматы оказались тут самым естественным образом, что и не замедлит выясниться. Возможно, Мерлин с Гавейном прибыли раньше нас и просто вышли прогуляться.

Саграмур. Вы сами себя обманываете. Не вы ли столько раз жаловались, что ребячества Гавейна и буйные забавы, которые он затевает, отвращают моего отца от шахмат? Гавейн их терпеть не может.

Ланселот. Подождем! (Садится на стул перед столом со стороны публики.) Разгадка не заставит себя долго ждать. (Подперев щеку рукой, наваливается грудью на стол, как школьник за партой.) Фу! До чего спать хочется. Не понимаю, в жизни все это или во сне. (Застывает.)

Саграмур (идет к креслу). В жизни, мессир, но эта жизнь – сон. Вы скажете, что я веду себя по-детски, но у меня есть оправдание. Вот послушайте историю, которую я не решался вам рассказать – она-то и взволновала меня так, что я до сих пор не оправился. (Устраивается в кресле.) Когда мы завидели замок, и вы поехали вперед на разведку, я отпустил поводья и дремал в седле, с моим соколом Орилусом на левом плече – как вдруг слышу, он говорит: «Саграмур… Саграмур… пусти меня… пусти, Саграмур… и я принесу тебе удивительную весть. Сними с меня колпачок, Саграмур». Я снимаю колпачок, пускаю сокола. Он летит ввысь, ввысь, летит не сворачивая, словно камень из пращи, и прямо к замку. Едва он присел на одно из самых верхних окон, смотрю – расправляет крылья и слетает обратно мне на плечо. Ну что, – говорю, – Орилус, где же твоя весть? Он молчит, я гляжу на него – и что же вижу? Из клюва у него течет кровь, головка никнет, и он падает с моего плеча мертвым. Орилус был моим талисманом, мессир, вот откуда у меня такое отношение к этому замку. (Засыпает.)

Ланселот (просыпается). А? Где я? (Потягивается) Черт, уснул как убитый. До чего глупо. Извини, Саграмур. Мне снился ты: чья-то злая рука в белой перчатке задушила твоего сокола у тебя на плече. Бедный Орилус! у него из клюва текла кровь, кровь, и он падал, падал, падал… и тут я проснулся. (Замечает, что Саграмур уснул.) Уснул!.. Теперь его очередь. (Понизив голос.) Спи, сын мой возлюбленный, спи. Пускай сон унесет тебя подальше от этого проклятого места. (Рассматривает шахматы.) До чего хороши… А что, если продолжить партию? (Переставляет одну из фигур. Одна из фигур противника в ответ перемещается сама собой. Ланселот вздрагивает.) Я что, все еще сплю? (Щиплет себя.) Не сплю. Что это за новый фокус? Это не сон, и шахматы играют сами. (Придвигает свой стул.) Отлично. Колдун ты или колдунья, игрок-невидимка, я сыграю с тобой. Да поможет мне легкая кровь. (Делает ход.) Твой ход. (Одна из фигур перемещается, и дальше игра происходит тем же порядком вплоть до окончания партии. Музыка.) Хорошо играет, мошенник… Правда, я тоже играю неплохо, когда захочу (делает ход), а я хочу. Шах!.. Шах!.. Шах!.. Шах! (Фигура противника громко стукает по доске.) Вы что же, плохой игрок? А я вот нет… Шах!.. Шах!.. Шах!.. Шах!.. Шах!.. Шах!.. Шах! Шах! Шах! Шах!

Тут все фигуры в беспорядке ссыпаются с доски. Пустой стул опрокидывается, дверь распахивается и захлопывается. От шума просыпается Саграмур. Потягивается, зевает.

Саграмур. А, что? Что такое?

Ланселот (встает, ошеломленный). Привидение-то не любит проигрывать. Призрак, а шахматист никудышный.

Саграмур. Ланселот… это вы? Надо же! Должно быть, я уснул на полуслове. Я вам рассказывал… да, а что же я рассказывал? Господи, ничего не соображаю спросонок. Язык не слушается, все тело затекло. Крепко же я спал! Мне снились вы. Вот так клюешь носом, и сон смешивает действительность и фантасмагорию. Я видел вас за этим столом, вот тут, и вы играли в шахматы вот на этой доске против благородного юноши во всем алом – алая одежда, алая шапочка, алые сапоги; и он был прекрасен собой, так прекрасен, что не сыскать женщины более прекрасной. И вы с каждым ходом брали над ним верх, и каждый раз, как вы говорили «шах», лицо прекрасного игрока искажалось таким бешенством, что делалось почти безобразным, и вдруг он вскочил и ладонью смахнул с доски все фигуры.

Ланселот. Возможно ли…

Саграмур. Все так и было, как я говорю. И он вышел, хлопнув дверью. Но что чуднее всего – когда он смахивал шахматы, я заметил, что на руках у него белые кожаные перчатки, а на правой – кровавое пятно, и во сне, представляете, во сне я знал, каким-то образом знал, что это кровь моего бедного сокола.

Ланселот. И тут ты проснулся…

Саграмур. Я проснулся оттого, что хлопнула дверь; по крайней мере, мне так показалось. Что вы думаете про этот мой сон?

Ланселот (расхаживая взад-вперед). Саграмур… Саграмур… Я думаю… Я думаю, в этом месте становится трудно разобрать, что во сне, а что наяву. Я думаю, что твой прекрасный шахматист похож на дьявола. Я думаю, что наши товарищи запаздывают. Мне хотелось бы, чтоб они поторопились. Мне не нравится, что этот замок так действует тебе на нервы.

Саграмур. Мессир, да это всего лишь сон; сейчас, немного поспав, я чувствую себя лучше. Нервы у меня в порядке. Стыдно было бы чего-то бояться в вашем присутствии, и хотя меня огорчает смерть моего сокола, я твержу себе, что он стал жертвой резкого перепада высоты, а шахматы… (Смотрит на них и замечает беспорядок.) Ба!

Ланселот. Этому виной моя неловкость. Я задремал; должно быть, просыпаясь, опрокинул доску и разбудил тебя.

Саграмур. Жалко!.. (Настораживается.) Слышите? Как будто лошадь скачет. Это кто-нибудь из наших. (Кидается к окну и выглядывает.)

Ланселот. Галахад?

Саграмур. На этот раз я не сплю и хотел бы знать, не схожу ли я с ума.

Ланселот. А что?

Саграмур. Взгляните сами.

Ланселот (выглядывает). Королева!

Саграмур. Моя мать на своем арабском коне; скачет во весь опор. Но она не могла бы нас догнать. Ей пришлось бы… Нет! Нет! Это невозможно. Это один из здешних дурацких трюков.

Ланселот. Я склонен тебе поверить.

Саграмур. Моя мать в Камелоте, с отцом и Бландиной, а не носится за нами по дорогам. (Топает ногой.) Эти развалины не одурачат меня. Я отказываюсь верить своим глазам.

Ланселот. Королева! Разве что… разве что нечто важное, до того важное…

Саграмур. Это не она.

Ланселот (у окна). Она, Саграмур. Невероятно, немыслимо, но это она.

Саграмур. Что же могло случиться?

Ланселот. Послушай, дитя мое: сейчас она привязывает своего коня рядом с нашими. Двери укажут ей путь, открываясь перед ней сами собой. Я прошу тебя, пожалуйста, позволь мне встретить твою мать одному. Возможно, она должна сообщить мне что-то секретное. Твое присутствие может стеснить ее. Ты не обидишься?

Саграмур. Ланселот, милый!

Ланселот (обнимает его). Я сбит с толку, ничего не понимаю. Ступай. Ступай скорее. (Ведет его к левой двери, которая открывается сама собой.) Ты сейчас молодцом, погуляй вокруг замка, а понадобится помощь – труби в рог. Твоя мать уже близко. Да поможет нам Бог и да не услышу я о каком-нибудь несчастье.

Саграмур выходит. Дверь закрывается.

Лже-Королева (за стеной). Эй! Эй! Вот так дом – двери показывают дорогу. Ланселот! Дорогой! Отзовитесь! Где вы там?

Дверь в глубине открывается; появляется Лже-Королева: в глазах лихорадочный блеск, пола платья заткнута за пояс. Высокие сапоги, плетка.

Ланселот (отшатывается). Мадам… Возможно ли? Вы?

Лже-Королева. Ну и лицо у вас. (Она произносит «лисо».) Можно подумать, я с луны свалилась. Что тут такого удивительного? Думаете, я привидение? Да, это я, я самая, собственной персоной.

Ланселот. То, что происходит сейчас, настолько перешло границы мыслимого и возможного, что я вправе усомниться в свидетельстве собственных глаз и ушей. Будь вы тенью, свались вы с луны – это было бы для меня меньшим потрясением, чем видеть вас здесь и слышать, как вы подражаете ошибкам Гавейна. Вы говорите: «Это я». Мне трудно этому поверить, при том что усталость и этот замок уже сыграли со мной кое-какие шутки.

Лже-Королева. Какие шутки? Почему Гавейн? Причем тут вообше Гавейн?

Ланселот. Он дурно влиял на вас, я и прежде этого не одобрял; вот сейчас вы произнесли «лисо», что вовсе вам не пристало и наглядно показывает, что вы переняли от него больше того, в чем хотите признаться даже самой себе. И эта эскапада! Нет ли и в этом чего-то от Гавейна?

Лже-Королева. Эй, рыцарь, вы в своем уме? Я всю дорогу мчалась без передышки. Взбегаю по лестнице – и встречаю судью. Бедный племянник! А я-то думала, он вернул себе ваше расположение! Разрешите сказать вам в лицо (подчеркивает каждую букву), что меня удивляет прием, оказанный вами вашей королеве и вашей любовнице. Могу я сесть? (Плюхается в кресло.)

Ланселот. Гиневра… постойте, постойте… что же это такое? Каков смысл этого спектакля, этой манеры выражаться? И всего вашего поведения, которое мне непонятно. Уж не сплю ли я наяву? Это ты? Это правда ты? Или мы игрушки дурного сна?

Лже-Королева. Если б ты меня обнял, вместо того чтоб придираться к моему произношению и требовать объяснений, не дав мне дух перевести, ты бы узнал, по крайней мере, что я не призрак. (Ланселот хочет обнять ее, она его отталкивает.) Стоп, отстань.

Ланселот. Возможно ли!

Лже-Королева. Ты мне что, начальник? Право, мужчины удивительный народ. Встречаешь меня семейной сценой и еще хочешь…

Ланселот (зажмурившись). Помолчи. Умоляю, помолчи. Умоляю тебя помолчать.

Лже-Королева. Я…

Ланселот. По-мол-чи. Ты жертва чего-то ужасного, не знаю чего, что преследует нас и чего я не зря опасался. Я пока еще не знаю причин твоей сумасбродной выходки. Каковы бы они ни были, я ни в чем тебя не упрекну. Слова, которые ты произносишь с тех пор, как переступила порог этой комнаты, слетают с твоих уст, но не исходят из твоей души; они исходят не от тебя. Я ни в чем тебя не виню, ты ни в чем неповинна. Не допускай меня до своих губ, если такова твоя воля, дай мне только руки. (Берет ее за руки.) Вот так, вот так. Я держу твои руки в своих. Я сжимаю твои руки. Я держу в руках часть тебя – теплую, человеческую, настоящую. Я сжимаю твои руки, мои милые твои руки, наши милые твои руки, которые я люблю и чту. И теперь, Гиневра, с этим покончено. Покончено с этим ужасом. Правда, правда, покончено. Пускай весь яд выйдет через мои руки, пусть растает лед, пусть рассеются все кошмары. Ты – моя малютка-королева, моя Гиневра, мать моего сына, самая верная и любящая, самая благородная и нежная. С этим покончено, покончено. Положи голову мне на плечо и расскажи все.

Лже-Королева (вырывается резким движением). Вижу, к чему ты клонишь, Ланселот. Любопытство одолело? Что я тебе, деревенская девчонка, чтоб купиться на твои речи? Расскажи ему все! Как же!., всему свое время. Ты еще, может, пожалеешь, что захотел узнать все. Потерпи немножко. Ты, похоже, забыл, что я женщина, что я проделала такой путь, какой и мужчину вымотал бы, и хорошо еще, что могу говорить и держаться на ногах, а не лежу в обмороке в этом кресле.

Ланселот (преклоняет колени у кресла, закрыв лицо руками). Боже всемогущий, Царица Небесная, там, подле Артура и Бландины, маша платком с высокой башни, меня провожала воплощенная любовь и скромность. Что же это за Гиневра, которая, растеряв по дорогам в галопе своего арабского коня любовь и скромность, отталкивает меня и причиняет мне столько мук?

Лже-Королева. Как вы любезны! Ну что, небо вам ответило? Нет. В таком случае за него отвечу я: есть только одна Гиневра, королева Британии. Совершенно верно, она махала платком, стоя между своей дочерью и супругом своим королем. Бывает, что и надоест махать платком. Королева под каким-то предлогом покинула свой пост; вместо того чтоб удалиться к себе, она натянула сапоги, оседлала коня… и упорхнула.

Ланселот (ошеломленный). А Артур? А Бландина?

Лже-Королева. Ищут меня и горюют. Хоп, хоп, хоп! Мой славный конек знает славные дорожки. Как он скакал! Казалось, мир рассекается надвое и он проносится в пролом. Может, ты и прав. Было с чего растерять по дороге шляпу, покрывала, стыд и любовь. Хоп, хоп! как он мчался! Я чуть не приехала первой.

Ланселот. Вы сошли с ума, Гиневра, вы сошли с ума – или я сошел с ума.

Лже-Королева. А кто не сумасшедший, Ланселот? Конечно, я сошла с ума и скоро объясню из-за чего.

Ланселот (стиснув зубы, сжав кулаки). Я хотел бы уснуть, уснуть, уснуть, ничего больше не знать, ничего не слышать. Уснуть, уснуть.

Лже-Королева. Наконец-то слышу что-то разумное! Я гладила ваших коней у ворот; они спали, все в пыли и в мыле. Мой араб куда бодрее. Однако хотя женщины и арабские кони выказывают столь необычайную выносливость, не кажется ли вам, что конь мой, возможно, заслуживает какого-нибудь корма, а я, возможно, до смерти устала, проголодалась и хочу спать?

Ланселот (глухо). В таком случае вы окажетесь жертвой собственного каприза и спросите Саграмура, как ему нравится эта стоянка в полуразрушенном замке. По вкусу вам крысы и гнилая вода? Поскольку наши дорожные припасы кончились, это единственное меню, которое я могу вам предложить.

Лже-Королева. Мужчины, мужчины! Вы только и умеете, что протыкать себе подобных. Во всем остальном ваша беспомощность переходит все границы. Повторяю: я голодна, я хочу пить; не надо мне вашей гнилой воды и крыс.

Ланселот. Мадам, при всем своем желании…

Лже-Королева. Ваше желание меня не накормит. Попробую другой способ, получше. Так, так… этот замок раньше назывался Замком Чудес, не был ли он одной из резиденций Клингсора?.. о, этот Клингсор!.. словом, судя по дверям, замок должен был сохранить в своих стенах кое-какие запасы магии.

Ланселот. Ни я, мадам, ни вы не обладаем никакими возможностями привести эти запасы в действие. Кроме того, один случившийся тут инцидент (кивает на шахматный столик) не слишком обнадеживает в отношении гостеприимства этого замка.

Лже-Королева. Ворчите себе, дуйтесь. А я попытаю счастья. (На стене слева от дальней двери чертит пальцем звезду Давида, медленно произнося следующие слова.)

Шестью шесть – не тридцать шесть.

По хозяйскому веленью

Столик, выставь угощенье,

Столик, дай попить-поесть.

Хлещет плеткой по стене. Стена раздается. Из нее выдвигается столик, накрытый скатертью. Печенье, сыр, фрукты, вино. Ланселот отшатывается.

Ну вот!

Ланселот (в ужасе). Гиневра!

Лже-Королева. Вот это скачок! Рыцарь, никак вы испуганы? Полно, не валяй дурака. Подойди и придвинь столик к креслу.

Ланселот не двигается.

Ладно. Сама подвину. Женщины ведь для таких дел и созданы. (Передвигает столик и усаживается.) Вы разделите со мной эти превосходные яства – яблоки, сыр, печенье? (Напивает себе вина, пьет.) Хорошее вино.

Ланселот. Гиневра, никогда вы не пили вина.

Лже-Королева. Один раз не в счет.

Ланселот. Если у вас осталась хоть капля чувства ко мне, не прикасайтесь к этим яствам. На коленях вас прошу.

Лже-Королева. Я хочу пить – и пью. Хочу есть – ем. Вот мое кредо.

Ланселот. Эта еда от дьявола!

Лже-Королева. К дьяволу вашу щепетильность! Вы самым глупым образом ограничиваете себя и сына хотите ограничить.

Ланселот (глядя в окно). Саграмур бродит как неприкаянный вдоль рва и время от времени с опаской взглядывает на это окно. Я успокою его (делает приветственный жест, потом отрицательный) и не пущу сюда.

Лже-Королева (с набитым ртом). Когда поем, я с тобой поговорю, а когда поговорю, повидаю Саграмура. (Пьет.) Все! (Подмигивает.)

Недоумение и страдание Ланселота возрастают по мере того, как Лже-Королева распоясывается.

Ланселот. Гиневра, и это ты! Ты!

Лже-Королева (с глупым смехом). Я, я.

Ланселот. Какая-то капля вина – и у тебя голова кругом.

Лже-Королева. Хе-хе, это пригодится для того, что я собираюсь тебе сказать. Разговор щекотливый… очень, очень щекотливый.

Ланселот (между тем как Лже-Королева пьет и ест). Сжалься, не затягивай этот кошмар сверх меры. Увы, мало что уцелело от нашего прекрасного сна. Худшее уже свершилось.

Лже-Королева. Худшее свершилось. Какое-такое худшее? (Пауза. Пьет.) О-ри-ги-наль-но!

Ланселот (про себя). Печаль невыносимая.

Лже-Королева (подзывая знаками). Ланселот! Ланселот! (Со злостью.) Ланселот!

Ланселот. Что?

Лже-Королева. Тебе, стало быть, хотелось бы узнать, почему королева Британии покинула высокую башню, почему тайно оседлала своего арабского коня, почему она скакала, скакала во весь опор. (Пауза.) Королева влюблена. Влюблена до безумия. Обезумела от любви, Ланселот. И раз любовь ее пустилась в путь, она не могла остаться позади.

Ланселот слушает с пробудившимся вниманием.

Ланселот, королеве захотелось воссоединиться со своей любовью. Вот единственная причина ее неприличного поведения, ее скачки за любовью. (Встает, привалившись спиной к столу.)

Ланселот (порывисто). Гиневра, возможно ли, так это я, я заставил тебя потерять голову и погубить себя? Раз уж я виновник твоего бегства и все так сложилось, я отказываюсь от великого приключения. Я увезу тебя, я тебя не оставлю, я изменю долгу, мне все равно, я люблю тебя и исцелю, вырву из-под власти пагубных чар, я посвящу этому всю жизнь, я люблю, я обожаю тебя, прости, что я не так тебя понял. (Падает на колени и целует ей руки.)

Лже-Королева. Фат!

Ланселот. А?

Лже-Королева. Думаешь, адюльтер может сохранять свое очарование восемнадцать лет? За восемнадцать лет, мой Ланселот, адюльтер оборачивается такой же семейной рутиной, как любой брак, а ложь – одним из докучных домашних дел. Королева пьет! Королева влюблена! В кого же? В кого, а? В Ланселота… И в какого Ланселота! Совсем новенького, и юного, и отважного, и прелестного. Прелесть! Бедняжка-королева совсем потеряла голову. Королева любила себе и любила по привычке. Но (пьет) она отведала колдовского напитка, напитка из огня и льда, напитка, который порождает великие муки. В кого же королева влюблена? Угадайте, угадайте, угадай. Восемнадцать лет! Восемнадцать лет семейной рутины. О! О! Королева хранит верность. Пью за верность королевы Британии и за ее любовь.

Ланселот. Мадам!

Лже-Королева. Ты дрожишь. Ты думал: «Хочу – уеду, хочу – останусь, хочу – уеду, бедняжка-королева в меня влюблена». А вот не тут-то было! Он отважней тебя, краше тебя, моложе тебя. Ну… Ну… угадал, о ком речь?

Ланселот. Гиневра!

Лже-Королева. Убери лапы. Насколько мне известно, мы не связаны никакими обязательствами. Ничто не вечно! Я люблю Ланселота и люблю… (Пьет, подмигивает.) люблю… люблю…

Ланселот. Галахада!

Лже-Королева. Ты сказал.

Ланселот. Ужасно! Если б он только знал…

Лже-Королева. А кто тебе сказал, что он не знает?

Ланселот. Я схожу с ума.

Лже-Королева. Совершенно верно. Ты сумасшедший, я сумасшедшая – повторяю, в Британии и при королевском дворе нынче модно сходить с ума. Даже простофиля Артур не может обходиться без сумасбродств Гавейна.

Ланселот. Гавейн! Могу поклясться, он как-нибудь да замешан в этой интриге. Я чувствовал, что ты подпадаешь под его влияние, что оно толкает тебя на дурной путь.

Лже-Королева (опьянение начинает очень заметно сказываться на ней). Бог ты мой, Артур праведник, а племянничек – паршивая овца и сорванец. А надо сказать, Гавейн… Гавейн… (Пошатывается.) Эй, Клингсор, Клингсор, твой замок движется. Замок не стоит на месте… О чем бишь я? Ах да!.. Гавейн… он мне оказал одну услугу… ус-лугу.

Ланселот (грубо). Сядьте.

Лже-Королева. Захочу – сяду, а сейчас я хочу стоять. Буду стоять назло Клингсору, старой обезьяне! А вы знаете, что как раз тут, в этом вот замке – эк его шатает – ему отрезали… (Прыскает в ладонь.) Не знали? Тогда не спрашивайте, что. Бедняга Клингсор! Король Ибер с ним поквитался! Каплуном сделал!

Ланселот. Какую услугу оказал вам Гавейн?

Лже-Королева. Гляди-ка, головы не теряет… мыслит последовательно. Это надо же… Верно, Гавейн оказал мне услугу. Большую услугу.

Ланселот. Какую?

Лже-Королева (таинственно). Представь себе, я была у себя в спальне, безумно влюбленная, прямо-таки больная! больная! и все думала, как бы мне еще раз увидеть рыцаря, и вдруг Гавейн просовывает голову в дверь: «Тетушка, тетушка, идемте скорее, поспешите», – и ведет меня…

Ланселот. Куда?

Лже-Королева. Немножко терпения, рыцарь, а то ничего больше не расскажу, а я же говорила, что расскажу вам все! И вот он ведет меня… Ведет к закрытой двери своей же собственной комнаты и говорит: «Тетушка, хотите, покажу вам чудо? там у меня переодевается рыцарь. Загляните в замочную скважину».

Ланселот (подскакивает). Что!

Лже-Королева. «Загляните в замочную скважину скорее, скорее».

Ланселот (кричит). Хватит! Я больше ни на миг не останусь в этом зале. Бежать куда глаза глядят! Я заберу с собой нашего сына, уйду куда глаза глядят и умру со стыда. (Кидается к двери в глубине и хочет ее открыть. Дверь не поддается.) Не удерживайте меня. Кто посмел?.. (Трясет дверь.) Откройте! Отпустите дверь!

Лже-Королева. И я глянула, глянула в замочную скважину… (Слышатся щебечущие нежные голоса, очень свежие и звонкие: это феи.)

Феи. Ланселот Озерный! Ланселот Озерный! Ланселот Озерный! Ланселот Озерный!

Ланселот (в сторону). Феи! (Отпускает дверь и замирает около нее.)

Лже-Королева (идет к Ланселоту). И в замочную скважину я увидела… я увидела…

Феи. Ланселот Озерный, приглядись к королеве, Ланселот Озерный! Ланселот Озерный! Это не королева! Приглядись к королеве! Это не королева! Это не королева! Приглядись к королеве! Ланселот Озерный!

Лже-Королева. Ревнивец! ему хочется знать, что я увидела…

Феи. Ударь королеву! Дай ей пощечину! Ланселот Озерный! Ланселот Озерный! Это не королева! Ударь королеву! Это не королева! Ланселот Озерный!

Лже-Королева (с трудом удерживаясь на ногах перед Ланселотом). Ну, давай ухо, а то так и не узнаешь, что я увидела.

Ланселот, решившись, отвешивает Лже-Королеве оглушительную пощечину.

Помогите! Помогите! Он меня ударил, он дал мне пощечину! Помогите! (Валится на пол в припадке бешенства.) Хозяин, хозяин, с меня хватит. На помощь! Караул! Королеву бьют, оскорбление величества! Ох! гнусная скотина! Он сделал мне больно. На помощь!

Ланселот смотрит, совершенно остолбенев. Тут открывается дверь в глубине. Шум. Появляются Мерлин и Галахад.

Хозяин, хозяин, сюда!

Ланселот. Вы, Галахад! Смотрите!

Мерлин стоит неподвижно, переводя взгляд с накрытого столика на Лже-Королеву.

Галахад. Я прибыл вовремя.

Ланселот. Она одержима. В нее вселился дьявол. Тут нужен экзорцизм.

Галахад. Все гораздо проще. Успокойтесь, Ланселот. Вы, должно быть, пережили жестокое потрясение.

Ланселот. Я видел и слышал такое, что состарился лет на десять. Я не решаюсь повторить…

Галахад. Не надо, я догадываюсь. Я разоблачил этого человека. (Указывает на Мерлина.) Это чародей Мерлин. (Указывает на Лже-Королеву, которая рыдает, скорчившись на полу.) А вот его юный прислужник Джинифер, мелкий бес, которому он может придавать любой облик, какой пожелает, и соответственно его натаскивает. (Лже-Королеве.) Встань, тварь!

Ланселот. Возможно ли!

Галахад. Это кажется невозможным, однако это истинная правда. Перед вами не королева. Королева в Камелоте с Артуром и Бландиной. Вы видите перед собой Лже-Королеву, сотворенную этим мастером фальсификаций, а поскольку изменять он может облик, но не душу, ее кривлянья должны были причинить вам немало мук.

Ланселот. Легкая кровь уже навела меня на след. Однако, если бы вы не пришли, я умер бы от стыда и отчаяния. (Оборачивается к Мерлину; угрожающе.) Ах вы…

Галахад. Оставьте этого мошенника, мы сведем с ним счеты потом. Нас призывает неотложное дело.

Голос Саграмура (где-то в замке). Ланселот! Ланселот! Мессир, рыцарь Галахад! Сюда, скорей сюда!

Ланселот. Ему грозит опасность?

Галахад. Ни малейшей. Он оповещает нас об открытии. Пойдемте. (Уводит его, оставив Мерлина и Лже-Королеву одних.)

Лже-Королева. Хозяин, хозяин, он меня прибил. Вот сюда ударил, по правой щеке.

Мерлин. Получай по левой. (Дает пощечину. Лже-Королева пищит.) Твое счастье, что время поджимает.

Лже-Королева. Злой хозяин! Разве я виноват, что вы мне поручаете слишком трудные роли? Я вас предупреждал. Вы никогда никого не слушаете. Фразы, которые выучил наизусть, я не забываю, но ведь приходится говорить и еще что-то. Думаете, всегда получается импровизировать без осечек и чтоб это выглядело естественно?

Мерлин (указывает на объедки). Ты лжешь. Сама твоя глупость и та служила моим целям. Так ведь нет. Ты пил, ты был пьян.

Лже-Королева. Я?

Мерлин. Протрезвился ты, голубчик, от пощечин. А был пьян. Ты знал секрет этой стены, ключ к тайнику, местонахождение кладовой. Ты съел мой аварийный запас, выпил мое вино, ты выведал мои тайны, обокрал меня, предал.

Лже-Королева. Неправда!

Мерлин. Я накажу тебя позже, и ты ничего не потеряешь от отсрочки. Хоп! в дорогу!

Лже-Королева. Куда?

Мерлин. Трижды болван, хочешь дождаться похмелья? (Передразнивает.) «Куда?» В Камелот, чтоб предотвратить крах. (Протягивает руку.) Мел, живо!

Лже-Королева. Мел? Какой мел? У меня в сумочке ничего нет, кроме женских финтифлюшек. Это вы должны были позаботиться насчет мела.

Мерлин. Мы пропали.

Лже-Королева. Постойте! Остается шанс, что мел – в кармане настоящего Гавейна. Могла произойти путаница при вашей спешке, когда вы меня совсем загоняли. Из Гавейна – в Джинифера, из Джинифера – в гурию…

Мерлин. Нужно заполучить этот кусок мела во что бы то ни стало.

Лже-Королева. Легко сказать.

Мерлин. Он мне нужен.

Лже-Королева. Саграмур и Белый Доспех обнаружили настоящего Гавейна. Примите на себя бурю возмущения, которую я предчувствую, а я пошарю по карманам.

Мерлин. Из предосторожности я прежде отправлю письмо. О! Я их уничтожу! Уничтожу Ланселота! Поймай мне летучую мышь.

Лже-Королева. Хорошенькое занятие для королевы Британии! (Влезает на стул и хватает летучую мышь.) Спала, изящно вися на одном крыле. (Подносит ее Мерлину, который пишет за конторкой.)

Мерлин. На лапку. (Привязывает письмо.) Тихо ты, глупышка. Отлично. А теперь… (Становится перед окном.)

Лети, метла, лети, ухват,

Одна с хвостом, другой рогат.

Дорогой слова напрямик

Мое письмо доставьте вмиг.

(Выпускает летучую мышь.)

Лже-Королева. «Одна с хвостом, другой рогат», вот уж, должно быть, миленькое письмецо. Написано, могу спорить, вашими самыми ядовитыми чернилами. (Шум за сиеной.) Ага, ваш пленник освобожден. Они спускаются.

Мерлин. Собаки!

Лже-Королева. Ну мы и влипли.

Дверь в глубине отворяется. С шумом входят: настоящий Гавейн – худой, бледный, оборванный, в лихорадке, – Галахад, Саграмур, Ланселот. Лже-Королева отступает в левый угол авансцены. Мерлин – в правый.

Гавейн. Мерзавец!

Саграмур. Мой Гавейн! Вот этот гнусный тип гноил тебя в той башенке. Орилус, который тебя любил, обнаружил тебя раньше нас и дорого поплатился за свое открытие.

Гавейн. Бандит! (Грозит Мерлину кулаком, удерживаемый Галахадом.) Он дорого заплатит за то, что похитил, заточил, морил голодом королевского племянника.

Мерлин. Рыцарь, при вашем дядюшке находился ваш двойник, которого он любил такой любовью, что еще, чего доброго, пожалеет о замене.

Гавейн. Кто-то посмел играть мою роль при короле!

Саграмур. И так играть, что я тебя ненавидел и никто в замке не мог найти объяснения твоему поведению.

Гавейн. Я трепещу за Бландину.

Ланселот (с улыбкой). С этой стороны, Гавейн, вам, я думаю, нечего опасаться. Вас ожидают другие сюрпризы.

Саграмур. Мошенник предпочитал людскую. (Лже-Королева поднимает голову. Саграмур вздрагивает.) Ох! Я и не видел… Моя мать! Ланселот, чтоб мою мать посмели впутать в эту адскую мистификацию, в эту колдовскую кухню, в это оскорбление величества! Пустите, пустите меня, Галахад! Я ему… (Кидается на Лже-Королеву.)

Лже-Королева (кричит). Не трогайте меня!

Саграмур. Трусу повезло. Я хотел избить его, а поднять на него руку не в состоянии.

Ланселот. Хоть мы и знаем, что это не она, – это сильнее нас.

Гавейн. И я жил среди вас! И у меня похищали мое счастье. Меня компрометировали, бесчестили, а я тем временем издыхал от отчаяния в этой башенке. Я отомщу.

Саграмур. Успокойся, с этим покончено благодаря Орилусу и Белому Доспеху – без них я ни за что не нашел бы эту жуткую каморку.

Гавейн. Заставь Мерлина избавить нас от омерзительного морока. Ланселот, сделайте что-нибудь!

Саграмур. Именем отца моего, короля Британии, требую…

Мерлин. «Требую»? А известно вам, юный мой принц, в какой мере весь этот спектакль угоден или неугоден королю?

Саграмур. Вы смеете…

Гавейн. Он смеет утверждать, что король его сообщник!

Мерлин. Потише, мессир Гавейн.

Ланселот. Может, скажете, это вообще его затея?

Мерлин. Я не стану оправдываться. Подожду, пока мне не будет дозволено нарушить молчание.

Галахад. Вы хотите дать понять, что исполняете распоряжения своего господина. Я отказываюсь верить и прошу вас немедленно вернуть этому бесенку его истинный облик, если, конечно, у него таковой имеется.

Лже-Королева. Золотые слова, сэр Галахад. Конечно, у меня есть свой облик, как у любого из вас, и меня начинает угнетать, что я никогда в нем не существую. Слышите, хозяин?

Мерлин. Джинифер!

Лже-Королева. Последуйте же совету этих достойных господ, чем смотреть на меня волком.

Мерлин (рыцарям). Будь по-вашему. Я возвращу моему слуге его облик. Но для этого мне требуется – без чего, увы, не обойтись – самая малость… обыкновенный кусочек мела. Да вот, мессир Гавейн, у вас в кармане…

Гавейн шарит в кармане и достает кусок мела.

Гавейн. Каким чертом этот мел оказался у меня в кармане?

Мерлин. Дайте мне. (Протягивает руку, но подоспевший Галахад перехватывает мел.)

Галахад. Стоп, Гавейн! (Мерлину.) Прошу извинить, господин министр; (остальным) это единственное, чего мне не хватало. Победа!

Все. Почему? Что такое? Объясните.

Галахад. Рыцари, ложный поход окончен. С помощью этого мела вы вернетесь в замок так же, как эти обманщики оттуда прибыли.

Мерлин. Вам недостает самого главного.

Галахад. Чего же?

Мерлин. Заклинания.

Галахад. Ошибаетесь, Мерлин. Я еще не вернул цветок его хозяину. Вспомните-ка: я зашел за ним, но, поскольку ваше поведение показалось мне подозрительным, не забрал, а оставил открытым на столе.

Мерлин. Я не дитя, рыцарь. Я тут же его закрыл.

Галахад. Вынужден вас разочаровать, Мерлин. Заклинание мне известно, и вы же сами их и отправите.

Мерлин. Лжете.

Ланселот. Галахад, а вы разве не с нами?

Галахад. Хотел бы, но магия для меня запретна. Ни я над ней не властен, ни она надо мной. Так повелела судьба. Когда цветок отправит вас отсюда, я оторву листок, повторю свою предыдущую фразу и отвезу ларец Багдемагусу.

Саграмур. А потом вернетесь к нам в замок?

Галахад. А потом вернусь к вам в замок. Сейчас главное – чтобы вы поскорее оказались дома и чтоб заговор был раскрыт. Не напугайте Артура. Ланселот, устройте так, чтоб вам явиться первым и подготовить почву, предупредив сначала королеву.

Ланселот. В какую часть замка перенесет нас это заклинание?

Лже-Королева (прыгая на месте). В Охотничий павильон! В Охотничий павильон! Место отправления – зал Совета, место прибытия – Охотничий павильон!

Мерлин сдерживает жест ярости. Все шахматные фигуры со стуком встают по местам на доске. Всеобщее безмолвное замешательство. Все взгляды обращаются к столику. Лже-Королева падает на колени с правой стороны сцены.

Мерлин (идет налево). Джинифер, не забывай, ты служишь тому, кто сильнее нас!

Галахад. Все за мной. Прощайте, Мерлин.

Мерлин. До скорой встречи, рыцарь Галахад.

Галахад. До скорой встречи.

Галахад уводит Ланселота, Саграмура и Гавейна. В дверях Гавейн оборачивается и плюет в сторону Мерлина. Саграмур следует его примеру. Уходят.

Мерлин (идет к правому окну). Плюйтесь, плюйтесь. Моя летучая мышка вас опередит и подготовит тебе хорошую встречу, Ланселот.

Лже-Королева. Вы стареете, хозяин. На вашем месте я бы бросил это дело. Они нас обставили.

Мерлин. А с тобой сейчас разберемся.

Направляется к Лже-Королеве с угрожающим видом, как вдруг из-за двери доносится громкий голос Галахада.

Голос Галахада. Готовы?

Лже-Королева. Слушайте!

Она и Мерлин, лицом друг к другу, прикладываются ухом к двери.

Голос Гавейна. Я начертил круг.

Голос Ланселота. Завязывайте глаза.

Голос Саграмура. Мы что, сквозь землю провалимся? Или улетим?

Голос Галахада. Я думаю, ни то ни другое. Не двигайтесь. Начинаю. Сперва вы услышите довольно поучительный диалог.

Слышны голоса Мерлина и Лже-Гавейна, как в первом акте.

Голос Мерлина. Где я сейчас?

Голос Гавейна. У границы круга, под хорами. Спиной к окну и к столу. Так правильно?

Голос Мерлина. Правильно. Убери мел. Завяжи себе глаза.

Голос Гавейна. Ни зги не вижу.

Голос Мерлина. Джинифер, ко мне на плечи: ап! Верхом, верхом, садись давай.

Мерлин (тихо и яростно Лже-Королеве). Ларец был закрыт. Это все ты, кто же еще! Я уверен!

Лже-Королева (так же). Хозяин, хозяин, такие слова и кому – мне!

Голос Гавейна. Хозяин, хозяин, держите покрепче! Сдается мне, путь наш лежит по таким местам, где кувырнуться было бы нежелательно.

Во время последующей сцены за кулисами проигрывается финальная сцена первого акта.

Мерлин. Как ты, наверное, догадываешься, предавать меня – дорогое удовольствие.

Лже-Королева (уворачивается от Мерлина, отскакивая то вправо, то влево). Они же все про нас знают, будьте же благоразумны, не трогайте меня, ну какой с меня спрос! Когда корабль идет ко дну, тут уж спасайся кто может! Для вашего же блага все…

Мерлин. Для моего, значит, блага ты открыл ларец! Для моего блага забыл мел! Для моего блага выдал место возвращения!

Лже-Королева. Да, да, да! Чтоб они убрались отсюда, а вам пришлось волей-неволей сматывать удочки. Я гроша ломаного не дам за вашу шкуру. Смените обстановку! Заберите меня отсюда! Вернемся к Моргане, моей крестной, она мне обещала белую кошечку ростом с орешек. И будет у меня белая кошечка… Хозяин, хозяин, не надо возвращаться к Артуру.

Мерлин. Хватит! (Прислушивается.)

Голос Мерлина. Сквозь преграды, за пределы,

Конь-не конь, давай, пошел!

Голос Гавейна. Заяц, заяц, заяц белый,

Черный петел и козел.

Голоса смолкают.

Мерлин. Они уже далеко. Можешь гордиться своей работой. Вот твоя благодарность за то, что я спас тебя от Клингсора!

Лже-Королева (хнычет). Странный вы какой-то, хозяин. Я, что ли, виноват, что вы не хотите смотреть фактам в лисо, что вы втравливаете нас обоих в сложные ситуасии, спесально лезете на рожон!

Мерлин. Поздравляю, ты делаешь успехи.

Лже-Королева. Кончится тем, что я взбунтуюсь. Сколько раз я вам говорил, что это безумие – навешивать на меня эти покрывала и юбки, что я никогда не сумею к ним приспособиться.

Мерлин. Ты напился.

Лже-Королева. Я напился? Естественно, напился. Я был в панике и не знал, как себя держать. Ланселот не дурак. Вы думаете, вы один все знаете, все понимаете, вы один…

Мерлин (обходя столик). Я верну тебя Клингсору. Сам помогу ему засунуть тебя в бутылку.

Лже-Королева. Прежде избавьте меня от этой проклятой личины…

Мерлин. Это уж ты сам давай, голубчик, раз я старею и ни на что больше не гожусь.

Лже-Королева (умоляюще складывает руки). Не сердитесь. Я пошутил. Ну я вас умоляю. Умоляю, смилуйтесь. Избавьте меня от этой личины.

Мерлин. Да уж придется… Разве что, может, запереть тебя на место Гавейна. Ты это заслужил.

Лже-Королева. Запереть вашу правую руку, вашего раба! Вашего сына!

Мерлин (смотрит в окно). Лошади!

Лже-Королева. Что лошади?

Мерлин. Галахад! Забирая свою, он отвязал остальных. Это был наш последний шанс, единственная возможность успеть вовремя.

Лже-Королева. И чтобы потом нас выгнали.

Мерлин. Или королеву.

Лже-Королева. Что же делать? Где мой араб?

Мерлин. Там же, где и прочие. Белый Доспех отрезал нам путь к отступлению.

Лже-Королева. Вот видите, хозяин. Судьба против нас. Переселяйтесь в другое место. Разве вы не выжали Камелот, как лимон?

Мерлин. Я хочу отомстить.

Лже-Королева. Ах, какие нехорошие слова! Вы, такой добрый, такой благородный, такой справедливый…

Мерлин. Я не намерен терпеть твои сарказмы. А ну, марш! Будь любезен сбегать за лошадьми и поймать пару. Выбора у нас нет.

Лже-Королева. Сбегать за лошадьми? Не слабо! Прежде надо бы снять с меня эти фальшивые юбки и вернуть мне мои ноги и мои пятнадцать лет.

Мерлин. Все уши мне прожужжал этими юбками. Получишь свои ноги, когда поймаешь лошадей.

Лже-Королева. Хозяин, хозяин, клянусь вам…

Мерлин. Ты не стоишь того, чтоб я еще тобой занимался.

Лже-Королева. А кто поймает лошадей?

Мерлин. Берегись!

Лже-Королева. Я ничего не сказал. Я буду паинькой. Правда, правда… умником-разумником. Превратите меня в Джинифера, и я вам поймаю лошадей.

Мерлин (засучивая рукава). Тогда поспешим. Придвинь два стула. (Лже-Королева повинуется.) Поставь рядом. Да не так, бестолочь, вот так! (Ставит их посреди комнаты лицом к публике, с небольшим промежутком.) Ложись сверху. Нет. Ничком.

Лже-Королева. Вы только поаккуратней.

Мерлин. За неимением веревок… (Срывает старые завязки от штор.) Я должен тебя привязать. (Привязывает Лже-Королеву к стульям.)

Лже-Королева. Можно подумать, вы собираетесь зажарить меня на вертеле и съесть.

Мерлин. Еще узел…

Лже-Королева. Вы мне лодыжки перережете. Ну и операсия! Ай! Ай!

Мерлин. Не дергайся. Ты хочешь отсюда выбраться или нет?

Лже-Королева. А Бог вас знает, на что вы способны. Вы меня не превратите в лошадь?

Мерлин (расхохотавшись). О! вот это мысль.

Лже-Королева. Хозяин, хозяин, я ничего не говорил.

Мерлин. Напротив, вот первое разумное слово, что я от тебя услышал.

Лже-Королева (барахтается). Смилуйтесь! Сжальтесь! Какой вам толк от лошади на втором этаже?

Мерлин. Для чародея этажи – ничто. Не надо было меня предавать.

Лже-Королева. Я больше не буду, я буду слушаться, я пойду за вами в огонь и в воду. Ай! Вы меня задавите. Он меня задавит!

Мерлин. Как же я раньше не сообразил. (Садится верхом.)

Лже-Королева. Гад! Гад! Падаль! Старый козел! Старый василиск! Свинья, свинья, свинья!

Мерлин (сидя верхом на Лже-Коропеве и держа ее косы, как поводья):

Два – не больше, чем один.

Отче-обезьян и сын,

Саламандра, пепел, пламя,

Заклинаю всеми вами,

Рябью, зыбью, глубью, дном —

Королева, стань конем!

(Повторяет последний стих раз за разом в ритме галопа)

Королева, стань конем!

Королева, стань конем!

Лже-Королева (истошно кричит). Сволочь! Сволочь! Караул! Спасите! Помогите! Сжальтесь! У меня кости трещат! Он мне все волосы выдерет! Горю! Умираю! Сжальтесь! На помошь!

Мерлин, продолжая повторять последний стих заклинания, держится, как всадник на галопе, одной рукой натягивая косы, другой нахлестывая свою «лошадь». Ураганный ветер, как в конце первого акта. То тьма, то свет. Стены исчезают.

ЗАНАВЕС

Акт III

Сцена представляет собой покои королевы в Камелоте.

Королева в пеньюаре сидит за письменным столом. Король расхаживает взад-вперед. По всему видно, что это продолжается уже давно.

Королева. Государь, я хотела бы пойти спать. Вы позволите?

Король. Не прежде чем добьюсь от вас ответа. Мне нужен ответ, нужен.

Королева. Артур, повторяю еще раз: в этом постоянном тусклом свете, в котором мы живем, ночь ничем не отличается от дня, нет больше никаких естественных указаний спать нам или бодрствовать, и нервы вымотаны ожиданием – когда же кончится это необъяснимое явление, это заклятье, противное всем нашим привычкам. Грааль покинул нас. Создания более примитивные следуют инстинкту и подают нам пример. Что сейчас – ночь? Похоже на то. Замок спит. Спят слуги, спят животные. И меня одолевает усталость, Артур. Я правда хочу спать. Вы позволите?

Король. Опять вы уклоняетесь. Я спрашиваю вас о вполне конкретных вещах. Наша честь, наше счастье зависят от этого, а вы говорите, что я не даю вам спать, что сейчас ночь, хоть и не ночь, что нам надо брать пример с животных. Проклятье, впору подумать, что в дом ударила молния!

Королева. Молния ударила в дом в том смысле, что поиски Грааля разбили наш круг и пресекли радости жизни. Я разделяю вашу скорбь, но мне непонятно, почему эта скорбь восстанавливает вас против меня.

Король. Мадам!

Королева. Моя ли то вина, что Галахад выдержал испытание, что Грааль подал голос, что ваш племянник потерял голову и заставил потерять ее всех, начиная с вас? Кто привел вас в чувство? Вы-то трубили во все трубы. Только благодаря мне ваш министр взялся вернуть безумцев домой. Удар молнии – это их отъезд. Он так нас оглушил, что я прощаю вам этот срыв.

Король. Мадам! Мадам!

Королева. Сами посудите. Неужели вы настолько суеверны, что какая-то летучая мышь, залетевшая в зал Совета, поразила вас до такой степени, что вы устроили за ней настоящую охоту и совершенно изменили отношение ко мне после этой дикой сцены, неприличной ни сану вашему, ни летам? Признайте, что этот злополучный день Пятидесятницы смутил ваш дух, Артур, и вы видите предвестие несчастья там, где только и есть, что бедный зверек, такая же, как мы, жертва Грааля и его тайн.

Король. Вы очень хорошо говорите, мадам, и очень много; многовато для умирающей от усталости.

Королева. Артур!

Король. Ну хватит! Я терпел ваше смятение, но не потерплю уловок. Я не прошу советов. Я прошу ответа, ясного и недвусмысленного. Совершенно верно, эта летучая мышь сыграла определенную роль в перемене моего поведения. Я не стал бы обвинять королеву без веских оснований.

Королева. Право, сир, если б летучие мыши переносили вести, эта ночная почта была бы идеальным транспортом для клеветы и очернительства.

Король. Вы находите тысячи уверток, лишь бы не отвечать мне. Не позволяйте сомнению укорениться. Смойте с себя это разрастающееся пятно. Ответьте мне, заклинаю вас, ответьте.

Королева. Вы прекрасно знаете, почему я медлю с ответом. Я надеялась, что вы опомнитесь прежде, чем вынуждены будете просить у меня прощения.

Король. Не сбивайте меня с толку еще больше. Я хочу верить, что ваша уклончивость не имеет ничего общего с женскими хитростями, что вы медлите с ответом потому, что вам претит оправдываться. Я хочу этому верить. Но каковы бы ни были возможные последствия такого шага, я предпочитаю принять их, чем терпеть боль, которую терплю, чем оставаться в сомнении, которое способно отравить прошлое и будущее.

Королева. Разве я вам не ответила?

Король. Нет. То, о чем я вас спрашиваю, чего от вас требую, каковы бы ни были последствия, – это правда о вас и Ланселоте. Вы любите Ланселота?

Королева. А если бы и так?

Король. А!

Королева. Дайте мне сказать. Вы все говорите, говорите, стенаете, угрожаете. Повторяю: а если бы и так? В чем было бы мое преступление? Вы принудили меня вступить в брак без любви. Я питала к вам дружбу, безграничное уважение. Я высказала вам со всей откровенностью, чем объясняется моя сдержанность и как претит мне связывать себя, не зная, что может случиться с моим сердцем. Вы отмахнулись. Вы ответили, что мое сердце остается свободным, что любовь придет со временем, а если не придет, вы удовольствуетесь святой дружбой, что я слишком молода и ничего не понимаю. Явился Ланселот. Он пришел с Озера. Его окружал ореол доблести, чего-то сверхъестественного, он словно светился. Он был молод, прекрасен, отважен, неотразим. Согласитесь. Никто – начиная с вас – никто не мог устоять перед его обаянием. И вы любили его, и все мы любили его, и я люблю его, и почему вы ставите мне в вину, что я люблю то же, что и вы, и все, восхищаюсь тем, чем все восхищаются?

Король. Нет, мадам. Вы уклоняетесь от ответа, вы пользуетесь тем, что я отступаю перед вопросом – настоящим вопросом, который раздирает мне душу и застревает в горле. Кому придет в голову винить вас, если вы разделяете чувства, которые я питаю к Ланселоту, и даже (с усилием) если Ланселот вызвал у вас… чувство слишком сильное… ну, не знаю, сожаление о том, что вы не свободны… сердце ваше было свободно, и тут я ничего не могу поделать. Нет, мадам, я спрашиваю вас – я спрашиваю, стал ли этот честный замок обителью лжи и супружеской измены, злоупотребляют ли моя жена и мой друг слепым доверием, превращая меня в посмешище долгим и искусным предательством. Я спрашиваю вас: вы – любовница Ланселота? (Закрывает лицо руками.)

Королева. Разве вы поверите женщине, которой перестали верить? А если я виновна, что мне стоит добавить еще одну ложь к прежней лжи и ответить «нет»?

Король. Я больше не принимаю уверток. Я не хочу петлять за вами вокруг да около. Я требую, чтобы вы ответили. (Берет ее за локоть.) Вы любовница Ланселота? Ланселот – ваш любовник? Отвечайте! Отвечайте! Ответите вы или нет?

Королева. Спросите Ланселота. Интересно, с ним вы так же будете разговаривать, как с женщиной?

Король (отпускает ее). Ах! горе мне, я по-прежнему один на один с тайной, которую никакой палач у нее не вырвет, а если я не прав, она накажет меня, оставив в сомнении, в бесформенном, тошнотворном, чудовищном сомнении. (Падает на колени.) Послушайте, Гиневра, послушайте. Я отбрасываю гордость. Видите, я на коленях. Я прошу у вас прощения за грубость. Умоляю вас, слышите, умоляю ответить, ответить только «да» или «нет». Если «да» – я исчезну, скроюсь, уступлю место. Если «нет» – надену власяницу, уйду в монастырь, оставлю вас свободной. Только не сомнение… не пытка сомнением. Сжальтесь, Гиневра, сжальтесь.

Королева (свысока). Мне жаль вас.

Король (вскакивает, ударяет кулаком по столу). Хватает же дерзости! Доброта оглупляет и дает оружие тем, кто должен бы просить пощады. Я не дамся в обман. Я хочу все знать и узнаю. А раз вы отказываетесь отвечать, я призову к ответу Ланселота. И мне не придется долго ждать. Не сомневаюсь, он прячется где-то недалеко от вас. Ждет подходящего момента, чтоб вернуться и воспользоваться этой вашей пресловутой сонливостью и беспробудным сном доверия, в который он сумел погрузить меня, чтоб обокрасть, – может быть, тому уж семнадцать лет! Что осталось мне чистого? И разве не может оказаться, что Бландина… что Саграмур… (ударяет себя по лбу) а Гавейн? Что, если Гавейн – сообщник? «Дядюшки нету дома, приходите, дядюшка уехал». «Берегитесь, дядюшка идет». А! нет, нет, нет! Не могу больше, это слишком, слишком больно, звери вы! звери!

Королева. Вы сходите с ума.

Король. Предатель… он скоро придет. Я чувствую. Я уверен. Я знаю, он где-то прячется, а вы обдумываете, как подать ему знак.

Королева. Ланселот в Черном Замке со всеми остальными. Вы это прекрасно знаете. Как и то, что они вернутся все вместе. Вы сходите с ума.

Король. А если я отвечу на хитрость хитростью, на предательство – предательством? А если я продиктую вам вот такую записку: «Ланселот, поднимись в мои покои. Я буду одна. Подойди к кровати и трижды повтори: Гиневра, любовь моя». Что, если я попрошу вас повесить эту записку на входных дверях, и лягу на ваше место, и встречу Ланселота?

Королева (улыбаясь). Будь по-вашему. Я напишу эту записку, повешу ее на дверях и уступлю вам свою спальню. В обмен на вашу. Ланселот в Черном Замке, в погоне за великим приключением. Чего я хочу, так это лечь. Я совсем засыпаю.

Король. Вы не желаете принимать дело всерьез, полагая, что я отступлюсь от своего намерения, что оно покажется мне глупостью. Тут-то вы и ошибаетесь. (Подает ей пергамент, перо и чернильницу.) Пишите.

Королева (пожимает плечами). Как вам будет угодно, лишь бы записка была не слишком длинная и поутру не попалась на глаза челяди.

Король. Если вы невинны, вам нечего опасаться за свое доброе имя. Письмо обнаружит Ланселот или я сам заберу. Диктую: «Ланселот, поднимись в мои покои. Я буду одна. Заходи потихоньку. Подойди к кровати и трижды повтори: Гиневра, любовь моя».

Королева. И подпись. (Насмешливо.) Очень хитроумная ловушка.

Король. Попытка не пытка. Если дичь попадется, ловушка себя оправдает.

Королева. Бедный Ланселот.

Король. Смейтесь, мадам, смейтесь. Я больше не слушаю. Я слушаюсь инстинкта, который указывает мне путь. Если Ланселот – обманщик, ему ничего не стоит замести следы и продолжить комедию. Только внезапность позволит мне узнать о моем горе. И горе ему, если он вас обличит.

Королева. Он далеко.

Король. От души ему этого желаю.

Королева (у двери). Могу я пойти спать после того, как повешу вашу записку?

Король. Ступайте, мадам. (Спохватывается.) Гиневра…

Королева. Сир?

Король. Еще раз, самый последний: неужели вы так и откажетесь мне ответить, откажете в ясном, прямом ответе, в ответе, который вас оправдает? Я поверю вам, Гиневра. Поверю на слово, обещаю.

Королева (в дверях). Бесполезно. Между нами уже ничто не уладится. Можете гордиться содеянным. Мне нечего ответить.

Король (теряя всякое самообладание). Тем хуже для вас, я сломлю ваше сопротивление. Вы вздумали со мной тягаться, вы считаете меня старым, слабым, вы меня презираете, вы оскорбляете короля. Вы у меня поплатитесь за свое несносное упрямство, я сломлю его, сломлю, сломлю вас.

Тут королева оборачивается на голос Бландины.

Бландина (за сценой). Что случилось?

Она входит в длинной ночной рубахе.

Король (смущенно). Бландина, родная…

Бландина. Что случилось? Мне не спалось. Я слышала шаги, кто-то ходил туда-сюда, а потом мне показалось, что кто-то кричит. Как будто отец. Я испугалась.

Король. Ничего страшного. (Королеве.) Ступайте, Гиневра, и возвращайтесь за Бландиной. (Бландине.) Твоей матери надо тут кое за чем сходить. (Закрывает за ней дверь.)

Бландина. Отец, отец! Вы смотрите так страшно.

Король. Этот поход всех нас вывел из равновесия. Твоя мать успокаивала меня, я – ее…

Бландина. Отец, они ведь не насовсем уехали, скажите, они ведь скоро вернутся?

Король. Я втайне устроил так, чтоб они вернулись и предоставили Галахаду одному продолжать поиски Грааля.

Бландина. Однако великое приключение, может статься, спасло бы Гавейна? Удалило бы от дурных привычек? Саграмур говорит, он был великолепен, отважный такой – а вы как думаете?

Король. Там видно будет.

Бландина. Ах эти рыцари! Им невмоготу оставаться в бездействии. Они скучают и не знают, что и выдумать, лишь бы развеять скуку. Гавейн пьянствовал!

Король. Он молодой, шалый. С одного стакана пьянеет. Слушай, Бландина…

Бландина. Отец?

Король. Саграмур… ты по нем скучаешь?

Бландина. Конечно.

Король. А… по Ланселоту?

Бландина. По всем.

Король. Ты любишь Ланселота?

Бландина. Естественно. Почему вы так странно об этом спрашиваете?

Король. А он, Ланселот, – он тебя любит? Он тебе это говорит?

Бландина. Ла, конечно!

Король. Говорит, что любит… часто говорит? Кого, по-твоему, он больше любит – тебя или Саграмура?.. Мне иногда кажется, что Саграмура. Ты не замечала такого предпочтения?

Бландина. Да нет.

Король (берет Бландину за плечи, пристально смотрит ей в глаза). А ты… Он тебе не говорит, что ты ему милее, чем Саграмур?.. Не называет тебя своей девочкой?.. Не говорит, что любит тебя больше, чем Саграмура? Не спрашивал он, кого ты больше любишь – его или меня… не…

Бландина (испуганно). Отец!

Король. Покажи глаза. Твои глаза! Они похожи на мои. Правда ведь, у нас глаза похожи, все так считают. А Саграмур?.. у него вся повадка моя… Ты не находишь, что у него моя повадка, моя осанка? Что осанка у него моя? Покажи глаза.

Бландина (кричит). Отец! Отец! Пустите! Мне страшно.

Дверь открывается; король отпускает Бландину.

Королева. Артур! Вы в своем уме?

Бландина (прижимается к матери). Матушка!

Королева. Ну, ну… Ничего не бойся, я лягу у тебя.

Бландина. Правда?

Королева. Сейчас мы обе пойдем спать. (Целует ее.) Ступай. Я догоню. Твой отец ляжет здесь, в моей спальне, а я в твоей.

Бландина выходит.

Король. Вы все исполнили?

Королева (ледяным тоном). Вашу дурацкую записку я повесила, а вы не смейте пугать Бландину, у нее и так нервы на пределе из-за Гавейна. Доброй ночи. Уступаю вам место. Делайте что хотите и не смущайте больше девочку своими дикими фантазиями.

Оставшись один, король некоторое время прислушивается у двери. Закрывает лицо руками и медленно идет через комнату к окну. Прижимается щекой к стеклу и смотрит в окно. Тишина. Внезапно начинает звучать то, что слышит про себя король, – диалог шепотом между королевой и Ланселотом.

Голос Королевы. Осторожно, любимый… Он возврашается с охоты… Вдруг увидит…

Голос Ланселота. Не отнимай руку. Покажись. Я тебя люблю…

Голос Королевы. Люблю…

Король с резким выдохом бешенства и боли отходит от окна. Смотрит на столик для рукоделия, трогает мотки шерсти. Взгляд его останавливается на неоконченной вышивке. Та же игра.

Голос Королевы. Любимый… Помоги мне… Протяни руки… Да нет, пусти, оставь, я не руки у тебя прошу, а подержать моток…

Голос Ланселота. Я тебя люблю…

Голос Королевы. Вот неуклюжий.

Голос Ланселота. Брось свое рукоделие… Поцелуй меня…

Голос Королевы. Милый, любовь моя…

Король. А! Все отравлено. Воздух отравлен словами, теперь я ничего другого никогда не услышу. Ты – и неверен! Ты – и обманщик! Ты, друг из друзей! Ланселот Озерный! Мой Ланселот! (Идет к кровати, трогает ее.) Гиневра! Жена… моя жена Гиневра – это невозможно… невозможно. Я больше не могу, не хочу. Не стану слушать. Не услышу. (Зажимает уши ладонями.)

Голос Королевы. Любовь моя, скорее, иди ко мне…

Голос Ланселота. Я смотрю на тебя, какая ты бледная на этих подушках…

Голос Королевы. Согрей меня.

Голос Ланселота. Твое тело… оно трепещет, зовет меня… Любовь моя…

Голос Королевы. Любовь моя… любовь моя.

Король. Нет, нет, смилуйтесь, сжальтесь. Сердце подступает к горлу комом. Оно душит меня, колотится, разбивается. Я не могу больше жить и всюду их слышать. Эта пытка не может больше длиться. Где же Грааль? Животных охраняют… а людей – их кто хранит? Никто. Они остались одни, одни, одни… А! (Идет неверными шагами прямо на публику и, упав, остается сидеть перед воображаемым камином. Тишина, потом та же игра.)

Голос Ланселота. Пламя пляшет на твоем лице, на волосах, на платье…

Голос Королевы. Хорошо здесь, когда мы вдвоем.

Голос Ланселота. На улице снег… Артур охотится…

Голос Королевы. Огонь пляшет на твоей кольчуге. Какая она горячая.

Голос Ланселота. Ты зацепилась волосами.

Голос Королевы. Не отцепляй… Опаляет лицо… Опаляет сердце.

Голос Ланселота. Любовь моя…

Король какое-то время сидит неподвижный и удрученный. Внезапно вскакивает, отворачивается от публики.

Король. Господи, дай мне сил. Господи, сделай так, чтоб мне хватило сил. Господи, не оставь меня. (Подходит к молитвенной скамеечке и преклоняет колени, закрыв лицо руками.)

Снова слышится шепот.

Голос Королевы. Боже…

Король. Боже, смири мой гнев. Во имя…

Голос Королевы. Храни, Боже, Ланселота, храни нашу любовь.

Король. Молю Тебя… во имя… молю… молю Тебя… Боже, Боже мой…

Голос Лже-Гавейна. Тетушка! Любезная тетушка! Извините, что прерываю ваши молитвы, но ситуасия благоприятная: дяди нет, я уговорил его прогуляться, Ланселот ждет вас у себя.

Голос Королевы. Спасибо, Гавейн… Как хорошо… Спасибо…

Король вскакивает.

Король. Это невозможно, невозможно. Только не он… только не ты, не Гавейн… Я так не могу. Эта мука превышает всякую меру. А я любил их, я их ласкал, я им верил. Обманщики, подлые обманщики. Я узнаю все! Довольно слабости; вот к чему приводит доброта! Я прибью ее. В ногах заставлю валяться. Силой вырву ответ. Сука! (Кидается к двери.) Ох, до чего тяжело жить! Я как оса, рассеченная пополам, и живу, все еще живу. Я отомщу.

Шепот.

Голос Королевы. Не будем рисковать… Дай я сперва погляжу, сможешь ли ты пробраться незамеченным.

Голос Ланселота. Все время пробираться, прятаться…

Голос Королевы. Чтоб уберечь нашу любовь, я не остановлюсь ни перед какой низостью. Не будь сумасбродом.

Голос Ланселота. Моя милая сумасбродка…

Голос Королевы. Любовь моя…

Голос Ланселота. Любовь моя.

Король, словно ослепленный бешенством, кидается на дверь и распахивает ее. Прислушивается.

Король. Я был прав. (Бесшумно закрывает дверь и спешит к алькову. Забирается в него и задергивает занавески. Слышно, как он бормочет.) Господи, сделай так, чтоб он не услышал стука моего сердца.

И в комнате воцаряется тишина. Медленно отворяется дверь; Ланселот прокрадывается в комнату, осторожно закрывает за собой дверь и на цыпочках идет к кровати. На нем нет ни шлема, ни лат, ни кольчуги. Одна простая туника и кинжал на поясе.

Ланселот (вполголоса). Гиневра, любовь моя. Гиневра, любовь моя. (И в третий раз – у самого алькова.) Гиневра, любовь моя.

Голос Короля (он бормочет сонным голосом, подражая голосу королевы). Да…

Ланселот, оглядевшись, проскальзывает между занавесками в альков. Слышен его голос: «Гиневра, откуда ты узнала?» И потом – шум борьбы.

Голос Короля. Получай, это тебе от меня, от Артура. Получай, вор, вот тебе еще.

Голос Ланселота. Вы, сир!

Голос Короля. Хорош друг!

Голос Ланселота. Простите меня… как я вас прощаю.

Тишина. Занавески раздвигаются. Выходит Артур, словно оглушенный убийством. Смотрит на свою правую руку, делает шаг-другой к середине комнаты.

Король. Вы, сир!.. Получай, вор, получай… Вот тебе еще. (Падает на колени.) Я его убил. Не шевелится. (Зовет.) Ланселот! (Громче.) Ланселот! (Во весь голос.) Ланселот!.. Может быть, это сон? Отвратительный сон. (Поднимается.) Бывает, мне снится, что я сплю и вижу сон. Должно быть, я замочил руку, и мне почудилось, что на ней кровь. Кровь… правда, кровь… Она повсюду… на одежде… на лице… я убил! Убил! Убил Ланселота, моего друга Ланселота. (Кричит.) Ланселот! Ланселот! (Кидается к двери.) Убийство! Держите убийцу! На помощь! На помощь! Схватить меня! Схватить злодея! Повесить! Бедная моя голова совсем помутилась. Сжальтесь! Гиневра! Гиневра! Скорей, скорей!

Появляется королева – в ночной рубашке, простоволосая.

Королева. Артур, в чем дело? Бландина только уснула, и тут мне послышался какой-то страшный зов. Вы не заболели? (Артур стоит неподвижно.) Кровь!.. (Вскрикивает.) А!.. (Во взгляде ее вопрос. Король указывает на балдахин. Она входит в альков. Артур рыдает. Спустя какое-то время королева раздвигает занавески и появляется, словно окаменелая.)

Король. Простите.

Королева. Не просите у меня прошения, Артур. Вы поступили так, как нужно было поступить. Вы сделали единственное, что надлежало сделать. Не плачьте.

Король. Он воскликнул: «Простите меня, как я вас прощаю». Я потерял голову. Повсюду я слышал ваши голоса. Ревность – страшное оружие. Моя рука нащупала его кинжал. Это моя рука нанесла удар, это не я… Он вас любил… Вы любили друг друга… Что в этом было дурного? Что дурного, понять не могу?

Королева. Я не держу на вас зла. Видите, я совсем спокойна. Я не знала, что он должен вернуться. Я повесила записку безо всякого опасения, клянусь вам. То, что вы предугадали его возвращение – это судьба. Что вы расставили ловушку – это судьба. Что вы убили его – это судьба.

Король. Убейте меня.

Королева. Говорю вам, Артур, мы жили ложью. Ланселот хотел во всем вам признаться. Это я не позволяла ему и упорно закрывала на все глаза. Невозможно было покинуть вас. Невозможно расстаться с ним. Все было неправильно, все невозможно. То, что случилось, должно было случиться. Если бы вы прогнали Ланселота, на мне лежал бы долг через силу жить с вами. Вы убили Ланселота. С ним и я должна умереть.

Король. Гиневра! Я не допущу этого, я насильно спасу вас. Вы не знаете, куда ведет самоубийство, какие двери оно отворяет. Не надейтесь соединиться с Ланселотом этим путем.

Королева. Я не убью себя, Артур. Вы убедитесь, что есть браки более законные, чем земные.

Ланселот. Гиневра… это ты?

Король. Он жив! Слава Создателю. Скорее, скорее, спасем его! Ланселот!

Ланселот. Как темно, Гиневра. Где ты?

Королева. Я с тобой.

Король. Кто меня связал? Кто держит?

Видно, как он рвется, удерживаемый чарами.

Королева. Феи.

Феи. Ланселот Озерный, Ланселот Озерный, королева твоя. Забери королеву. Забери королеву с собой, Ланселот Озерный.

Король. Вы не можете оставить меня одного!

Королева. Оттуда, куда уводит меня Ланселот, мы окутаем вас дружбой, более всепроникающей, чем ложь. Неужели вы думаете, что я хочу покинуть Бландину и Саграмура? Оставайтесь тут, Артур. Подчинитесь и смотрите на дивные дела.

Король. Грааль был фальшивым, а любовь покидает меня.

Ланселот. Я умираю, Британия. (Падает мертвым.)

Феи. Ланселот Озерный, Ланселот Озерный…

Королева. Артур, я должна умереть, чтобы Грааль вернулся. (Музыка.) Это легко. Я лягу рядом с нашим другом. (Ложится рядом с Ланселотом, складывает ему руки на груди. Принимает ту же позу.) Я вижу в глубине озера рыцаря, вода зыблет его черты. Сквозь отсветы и переливы кажется, будто он шевелится. Мое новое тело плавает на поверхности. Оно медленно погружается. И вот Ланселот как будто всплывает мне навстречу. Я углубляюсь в пронизанные светом воды. Тени сопровождают меня и не дают погружаться слишком быстро. Не надо жалеть меня. Если б вы знали, с какой нежностью вбирает меня это озеро! Я уже еле различаю вас… Он подымается… подымается… (Король рыдает.) Я вижу его все яснее. Его открытые глаза глядят на меня. Его руки шевелятся, приветствуя меня, как водоросли, окружающие его ложе. Закладывает уши, я глохну. Ноги мои опускаются на его ноги. Прощайте, дорогой Артур. Ланселот! Ланселот! Вот и я.

Феи. Ланселот Озерный, королева – твоя королева, женись на королеве, королева твоя, это твоя королева, Ланселот Озерный.

Занавески алькова закрываются.

Король (чары отпускают его). Свободен! (Кидается в альков.) Дети мои, милые, друг мой, жена моя, я освобожу вас, соединю вас, благословлю. (Выходит из алькова.) Поздно… Все кончено… (Оседает на пол.) Кончено. (В дверь стучат, король вскакивает.) Кто смеет?..

Дверь открывается. Входят Саграмур и Бландина.

Бландина (подталкивая брата). Саграмур!

Вся сцена должна играться шумно, молодо, вокруг застывшего в неподвижности короля.

Король. Ты, Саграмур? Здесь?

Саграмур (обнимает отца). Отец, так вы ничего не знаете?

Бландина. Неслыханные новости, невероятные!

Саграмур. Я думал, Ланселот вас подготовил. А матушка где?

Бландина. Я проснулась, как встрепанная, ищу матушку – и натыкаюсь на Саграмура. Вообразите мое изумление!

Саграмур. Ланселот должен был явиться первым, все объяснить. Когда он не вернулся в охотничий павильон, я сказал Гавейну…

Король. Гавейну?

Бландина (смеется). Да ну тебя. Он плохо рассказывает. Заговаривается от радости. Да, отец, Гавейн! Настоящий Гавейн. Единственный.

Саграмур. Представляете, Гавейн был не Гавейн, а подручный чародея, принявший его облик. А настоящий, наш, Бландинин жених…

Бландина. …умирал с голоду в потайной темнице Черного Замка.

Саграмур. Черный Замок принадлежит чародею Мерлину. Вашему Мерлину. Хозяину Лже-Гавейна, который у вас под носом всех морочил и заставлял нас приписывать все его злые чары Граалю.

Бландина. Отец, отец… ну не права ли я была, не доверяя вашему министру! Он губил Британию, губил наш замок, пользовался Граалем, чтоб восстановить нас друг против друга.

Саграмур. Бедная матушка, то-то она посмеется, когда узнает, что была вторым воплощением приспешника чародея. Рыцарь Ланселот думал, она одержима дьяволом.

Бландина. Бедный отец! Вываливаем на него наперебой и впопыхах такую безумную историю.

Саграмур. Это еще не все! Мы путешествовали посредством колдовства, все благодаря говорящему цветку! А бедняга Гавейн умирает от стыда. Сейчас он старается обелить себя перед кучкой поселян, которые никак в толк не возьмут, о чем он говорит. Ну вы же его знаете, он не смеет показаться в замке.

Бландина и Саграмур покатываются со смеху.

Бландина. Отец, вы не смеетесь. Вы что, сердитесь?

Саграмур. Почему вы не радуетесь с нами? Поиски откладываются, Гавейн жив-здоров, мошенников разоблачили, вы свободны, Галахад найдет Грааль. Матушка так обрадуется!

Бландина. Вы плачете…

Король. Дети мои… Вы обрушиваете на меня новость за новостью, одна другой оглушительнее и причудливей. Признаюсь, следовало бы довести их до меня постепенно, и я расспросил бы вас о подробностях, если б у меня самого не было для вас новости, которая важнее всех ваших.

Бландина. Плохая новость?

Король. Слушайте оба. Ты – мой взрослый сын, а ты – моя взрослая дочь. У вас прошу я помощи. Я обращаюсь к моим единственным друзьям и требую, каким бы жестоким ни было потрясение, которое я вызову, беспрекословного сыновнего послушания.

Бландина. Саграмур! (Прижимается к брату.)

Король. То, что я должен вам сообщить, от детей принято скрывать, и свет осудит мое поведение. Но я только что поставил себя вне людского суда. Я один перед лицом содеянного мною. Саграмур, Бландина, ваша мать и Ланселот любили друг друга. Их настоящая жизнь была друг с другом. Я ее у них украл, а сейчас я ее им вернул. Смотрите. (Подводит их к занавескам и открывает смертное ложе.)

Бландина (с криком падает на колени). О!

Саграмур. Мама! (Тоже падает на колени и утыкается лицом в руки матери.)

Король. Молитесь. Поймите. Простите. Я закрою вас, чтоб ничто вам не мешало. (Задергивает занавески.) Да будет этот день праздничным днем – такова моя воля. Я должен дать ответ за содеянное. Все должны поклониться смертному ложу новобрачных.

Король в исступлении резко распахивает дверь. Лже-Галахад, который подслушивал под дверью, головой вперед вваливается в комнату. Король отступает, оторопев.

Король. Рыцарь!

Лже-Галахад. Сир! Тьфу ты! Извиняюсь, засепился и чуть вас не сшиб.

Король. Что вы тут делали?

Лже-Галахад. Я, это… слушал… то есть…

Король. Вы подслушивали под дверью?

Лже-Галахад. Ну, не совсем так, не совсем. Вы же понимаете, дядюшка… (спохватывается) то есть сир… да что это со мной? (Таинственно.) Я слушал… в общем, я пытался осенить ситуасию, понять, не занято ли место.

Король. Место?

Лже-Галахад. Ну да, один вы или нет. И вот слышу ваш голос, а ведь это спальня королевы… ну, в общем, вы меня понимаете!

Король. Понимаю чем дальше, тем меньше.

Лже-Галахад. Рысарь Ланселот говорил так убедительно… Чего он мне только не наобещал! Короче, когда до меня дошло, что я втянут в заговор против вашей королевской особы и что королева тоже участвует в заговоре, было уже поздно.

Король. Рассудок мой колеблется. (Преклоняет колени на молитвенной скамеечке.) Господи, помоги нам. Господи, зашити от беса. Дай остаться глухим к речам лукавых. Утверди меня в покаянии и чаянии правосудия. (Закрывает лицо руками.)

Лже-Галахад (кричит ему в спину). Да послушайте же меня, какого черта! Мне надо вам сообщить, что я вас обманул, и что я в этом винюсь, и что я был сообщником Ланселота, и что Ланселот пуще всего опасался преданности, пронисательности, прямодушия вашего министра Мерлина, и что все было для отвода глаз – сиденье, Грааль, поход, и что говорил и действовал я по указке Ланселота, и что я об этом сожалею, и что меня против воли втянули в заговор. (Замечает, что Артур не слушает.) Бог ты мой, похоже, он даже не слушает! Сэр Артур, вы меня слышите? Все равно что со статуей толковать. Ну и пожалуйста! Раз он затыкает уши, чего зря слюну тратить. (За кулисами – трубы Галахада. Лже-Галахад настораживается.) Трубы! Это уж вообще! Ну, своя рубашка ближе к телу. Спасайся кто может! (Выскакивает за дверь. Слышен шум свалки. В приоткрытых дверях появляется Галахад, он смотрит назад.)

Король (встает в гневе). Кем бы вы ни были, что бы ни случилось, это превосходит всякую меру неприличия и непочтительности. Я не потерплю такого бесчинства. Подите вон!

Галахад. Артур, Артур.

Король. Подите вон! В этой комнате – двое мертвых, эта комната – спальня королевы. Я не потерплю больше…

Галахад. Вы меня выслушаете, Артур. Артур! Вы стали игрушкой колдовства и нелепейшей махинации. Я – не тот, кто вышел из этой комнаты. Я только что с ходу врезался в самого себя. Доспех об доспех – мне сперва показалось, что я налетел на зеркало. Ваш Мерлин по ходу своих козней превращал то в одного, то в другого из нас Джинифера, своего прислужника, весьма в этом искусного. Галахад, которого вы совершенно справедливо выгнали и с которым я столкнулся за дверью, – должно быть, последнее перевоплощение Джинифера, и я не думаю, что Мерлин рискнет впредь придавать ему облик своих жертв. Перевоплотив его в рыцаря Грааля, он преступил границы дозволенного.

Король. Грааль… Увы, чему же мне верить? Кого слушать? Грааль несет нам лишь беды, а вы сами… правда ли, что вы – не тот негодяй, который признавался мне в своем обмане и обвинял Ланселота?

Галахад. Я догадываюсь, какую комедию должен был разыграть мошенник. Нет, Артур. Я – Галахад. Сын Ланселота и Мелузины…

Король. Бедный мальчик!

Галахад. …посланный на поиски Грааля. Несмотря на тех, кто подрывает веру в него, Грааль сушествут, и то, чего он требует от нас, огромно, ужасно, сверхчеловечески трудно.

Король. Я убил Ланселота…

Галахад. Грааль простит вас, как я прощаю. Ланселот не мертв. Королева не мертва. Вы жили, окутанные мертвящими чарами. Ничего настоящего не могло быть вокруг вас. Теперь все – по живому, все кровоточит. Ничто больше не обволакивает, не усыпляет, не облегчает жизнь. Начинается истина. Она сурова. При пробуждении она причинит вам боль.

Король. Я жил наваждениями.

Галахад. Их чарам трудно противостоять. С утратой юного обольстителя Бландина обретает жениха. Будьте справедливы. Грааль и феи делают свое дело. Они укрыли Бландину и Саграмура так, что те глухи ко всему, что происходит в этой комнате, и, возможно, феи займутся погребением, ибо они ненавидят могилу и, случается, берут работу могильщиков на себя.

Король. А я, рыцарь Галахад, – а со мной что будет?

Галахад. С вами? Вы устранитесь, вынесете наихудшее, вы заплатите. Надо платить, платить, платить. Жизнь умерла, да здравствует жизнь! Изгоните из Британии Мерлина и его слугу. Прикажите праздновать эти похороны как свадьбу. Будьте сильным.

Король. Рыцарь… Увижу ли я Грааль?

Галахад. Это зависит от вас.

Король. Скажите, рыцарь, скажите… чтоб его увидеть… надо умереть?

Галахад. Это было бы слишком просто. Нет, Артур, надо жить. Тут-то и есть главное заблуждение мира.

Входят, толкаясь, Мерлин и Гавейн.

Гавейн. Сир! Я требую правосудия.

Король. Ну, ну…

Гавейн. Этот негодяй меня заточил, заковал, морил голодом, уронил в глазах всех, сделал посмешищем. Мое возмущение встречают лишь неудержимым смехом или гнусно-многозначительными взглядами. Я не смею показаться на глаза Бландине. Я сгораю от стыда. О! Сир… дядя… если вы любите Бландину, если уважаете меня, покарайте этого преступника и его слугу, и публично, умоляю вас.

Мерлин. Рыцарь Гавейн отказывается мне верить. Мне хотелось бы, сир, чтоб он услышал из ваших собственных уст, что он был здесь не так уж плохо представлен, и что если при дворе обретался его двойник, то двойник этот имел счастье не внушать отвращения Вашему Величеству.

Гавейн (с угрожающим жестом). Ах вы…

Король. Я не собираюсь принимать советы ни от тебя, племянник, ни от этого мошенника.

Гавейн. Он оскорбил королеву… он осмелился…

Король. Гавейн, честь королевы и моего дома, смею полагать, мое дело. Я прошу тебя прежде всего успокоиться. Все мы тут в этом нуждаемся. Этот человек покинет Британию вместе со своим слугой Джинифером. Я изгоняю его.

Мерлин отвешивает поклон.

Гавейн. Но…

Король. Ты что же, вернулся таким, что мне придется пожалеть о том Гавейне, на которого ты жалуешься?

Гавейн. Сир…

Король (Мерлину). Итак, освободите помещение.

Мерлин. Ваше Величество выказывает незаурядное мужество перед лицом действительности. Вот только касательно известного послания – единственным моим стремлением было несколько смягчить ее неприглядность.

Король. Я хочу, чтоб в Камелот вернулась жизнь.

Мерлин. Она хорошо начинается, сир. (Указывает на альков.)

Король. Лучше настоящая смерть, чем ложная жизнь.

Мерлин. Браво. Поистине возвышенно. Чары прекращаются. Мне остается пожелать Вашему Величеству, чтоб разочарование не оказалось слишком жестоким. (Отвешивает поклон. Обращаясь к Галахаду, неподвижно стоящему перед альковом.) Джинифер! (Молчание.) Джинифер, тебе говорю! Бесполезно продолжать комедию.

Галахад. Вы ошибаетесь, Мерлин. С вами сейчас говорит настоящий Галахад. Было время, вы смеялись над другими, а теперь время другим посмеяться над вами.

Мерлин (скрежеща зубами). Уступаю место.

Гавейн. Дядя, я провожу его. Прослежу, чтоб ваши приказания были исполнены.

Они выходят.

Король. Бедная моя обезьянка… так он был отродьем дьявола?

Галахад. Мир духов кишит такими канатными плясунами, которые приковывают ваш взгляд, пока хозяин шарит у вас по карманам… Смиритесь с этой жертвой.

Король. Но, рыцарь, вознаградит ли меня Грааль? Явит ли мне какие-нибудь знамения?

Галахад. С самого освобождения замка он не перестает их являть.

Король. Рыцарь, смогу ли я увидеть своими глазами хоть одно из этих знамений?

Галахад. Одно из них я вам сейчас укажу. Освободите ваших детей от зловещих чар, которые лишили их слуха и зрения. Вызовите их из алькова и, главное, когда они появятся, не выдайте своего изумления. Ибо изумление, возможно, исторгнет у вас крик.

Король. Что вы хотите сказать?

Галахад. Позовите их и судите сами.

Король. Бландина! Саграмур! Бландина! (Подходит к алькову.) Отзовитесь!

Голос Бландины. Отец.

Король. Выходите.

Галахад отводит его на авансцену, спиной к публике.

Галахад. Внимание.

Саграмур. Отец? (Раздвигает занавески и выходит первым. Он стал Ланселотом, а следующая за ним Бландина – королевой. С той единственной разницей, что одежда и прически остались прежними, это – актеры, игравшие Ланселота и королеву, которые заменили тех, что играли Саграмура и Бландину.)

Король (тихо Галахаду). Какое невероятное сходство! Возможно ли? Как это оно прежде не бросалось в глаза?

Галахад. Ложь за ложью уходит и тает.

Король. О Бландина! О Галахад!

Галахад. Умершие переселились в них.

Дети бросаются к ногам отца и целуют ему руки.

Король. Дети, я требую, чтобы вы осушили слезы. Сегодня праздник.

Входит Гавейн.

Гавейн. Уф! Ушли. Скатертью дорога!

Король. Гавейн! Твоя невеста… Ты ее еще не видел…

Бландина. Ты наконец-то счел себя достаточно чистым и приличным, чтоб со мной поздороваться?

Гавейн. О, Бландина, прости. Мне было так стыдно. Я не смел показаться тебе на глаза. (Вздрагивает.) До чего же разлука все преображает! Издали я бы принял тебя за королеву.

Бландина. Бедная матушка.

Гавейн (королю). Дядя, можете ли вы извинить меня за то, что я влетел к вам, как невежа, припадая к вашим стопам с криками и жалобами, вместо того, чтоб разделить вашу скорбь? Я только что узнал…

Король. Я настаиваю на том, что уже сказал твоим кузенам. Я не позволяю жалеть меня, устраивать здесь траур. Это приказ. Бландина, Гавейн… вам, должно быть, есть о чем посекретничать.

Бландина и Гавейн отходят в нишу окна.

Галахад (королю). Хотите еще знак?.. Рана вашего сына – пусть он до нее дотронется.

Король. Саграмур, дотронься до раны.

Саграмур (открывает грудь). Возможно ли? Я исцелился, исцелился! С ума сойти! Чудо! Кожа гладкая, рана совсем закрылась! Она больше не кровоточит! (Бежит к сестре и Гавейну в оконную нишу.)

Бландина. К тебе вернулся румянец, глаза блестят. Смотри, Гавейн, какой славный рыцарь! Вылитый мессир Ланселот.

Король (Галахаду). И она тоже…

Галахад (тихо). Гавейн побывал далеко во тьме. Это свежий взгляд. Достаточно одного свежего взгляда, чтоб заставить всех увидеть то, что скрывает от нас привычка.

Король. Саграмура Гавейн видел вчера.

Галахад. Да, но именно здесь, в замке, приходит конец чарам и начинается действительность. Чудеса следуют за чудесами – во всяком случае, то, что люди зовут чудесами, иными словами, то, чего они прежде не видели. Грааль заявляет о себе.

Король. Может ли это быть, чтоб ваши поиски увенчались в Камелоте, чтоб дому моему выпала такая честь?

Галахад. Сэр король, поиски Грааля – иная история. Я должен найти Корбеник, но Грааль являет себя, где хочет. А замок теперь свободен от того, что не пускало его сюда.

Саграмур. Отец!

Бландина. Отец, отец, Галахад!

Гавейн. Сюда, все сюда!

Король. Что они там еще углядели?

Гавейн. Вон, на дороге… Мерлин удаляется; вокруг него скачет на одной ножке какой-то постреленок; позади них поля зеленеют на глазах, деревья одеваются листвой, трава растет, туман рассеивается и открывает синеву, облака, солнце!

Король. Жизнь…

Начиная с этой реплики, свет разгорается, и комнату озаряет солнце. Начинают петь птицы.

Галахад (таинственно). Он все ближе.

Король. Рыцарь, рыцарь… мне кажется… можно подумать… я не смею…

Галахад (отрывисто). Сейчас вы его увидите.

Все. Грааль! Грааль! Грааль! Я его вижу… видите? Это он! Вон он, вон!

Галахад. Артур, вы видите его?

Король (в экстазе). Вижу.

Галахад. Какой он формы?

Король (так же). Никакой… невозможно описать словами…

Галахад. Бландина, вы видите его?

Бландина (в экстазе). Вижу.

Галахад. Какого он цвета?

Бландина. Всех цветов… невозможно описать… о!..

Галахад. Саграмур, Гавейн, вы его видите?

Гавейн и Саграмур (вместе). Вижу.

Галахад. Какой у него запах? Где он?

Гавейн. Он благоухает.

Саграмур. Он сияет… он нигде… он повсюду… он перемешается…

Галахад. Он в вас. Его сразу же видит тот, кто в согласии с собой. Вы все видите его, моя задача выполнена.

Король. Галахад, почему вы просите нас описать Грааль?.. Галахад, ведь это вы должны бы рассказать нам о нем.

Галахад. Я не могу его увидеть.

Король. Вы!

Галахад. Я никогда его не увижу. Я – тот, кто дает другим увидеть его.

Солнечный свет затопляет комнату; Галахад раздвигает занавески.

Король. Альков! Кровать пуста!

Галахад. Это феи. Их рой проворен и хлопотлив. Смерть им ненавистна. Они вырабатывают незримость, как пчелы – мед. (Оборачивается к остальным.) Рыцари Круглого Стола, мне остается сказать вам «прощайте».

Король. Не уходите, останьтесь с нами.

Галахад. Мерлин перемещается быстро. Он не перестает вредить. Меня ждут в других местах. Я нигде не задерживаюсь. Я странствую в поисках великого приключения, вы это знаете, Артур. Надо платить, за все платить. Платить собой и своими делами.

Король. Король всех рыцарей, наша любовь повсюду будет с вами.

Галахад. Я всего лишь поэт. Не рыцарь, не король.

Саграмур (опускается на одно колено перед Галахадом и целует край его туники). Поэт!

Галахад. Как вы, Саграмур.

Саграмур. Увы, я в это верил. Гибельное сиденье доказало мне, что нечего заноситься.

Галахад. Напротив, считайте, что вам повезло. Быть может, вам еще случится пожалеть о кровавом пятне. Всякое пятно – это точка соприкосновения с землей. Мои доспехи незапятнаны – и я ни с кем не могу соприкоснуться.

Саграмур. Если вам и нужно уходить, задержитесь немного. Мы вас любим.

Галахад. Меня отнимают у всех, кого я люблю.

И вот его уже нет, дверь за ним закрылась. Дети хотят кинуться вдогонку, король их удерживает.

Король. Отпустите его.

Птичье пение становится громче.

Бландина. Птицы! Я думала, никогда их больше не услышу. Послушайте, как заливаются.

Король. С ума сойти. Это так вот и было раньше?

Гавейн. Я прекрасно помню птиц до моего заточения. Они пели эти же самые песни и поднимали такой же шум.

Бландина. Солнечный свет слепит мне глаза.

Гавейн. Мы привыкли к полумраку и беззвучию. Грааль восстановил порядок. Воздадим ему хвалу.

Король. В мои годы трудно воскресать. Бедные мои глаза! Бедные мои уши! (Обнимает сына и дочь.)

Бландина. А кстати, Саграмур, что я вспомнила: ты ведь понимаешь язык птиц. Не можешь ли перевести нам, что они говорят? Почему бы им не добавить свое слово к этой истории?

Саграмур. Я так давно не упражнялся. Мне бы надо заново освоить…

Все. Ну попробуй, Саграмур… Нет, ты попробуй, попробуй…

Саграмур. Погодите… (Закрывает глаза, прислушивается, склонив голову набок; птичий гомон усиливается.) Они говорят…

Король. Что говорят?

Саграмур. Они говорят: Плати, плати, плати, плати, плати, плати. Надо платить, платить, платить. Плати, плати, плати, плати, плати. Надо платить, платить, платить. Плати, плати, плати…

ЗАНАВЕС

Примечания

1

© Перевод Т. Чугуновой.

2

Антуан, Андре (1858–1943) – французский режиссер театра и кино, теоретик театра. Крупнейший представитель «театрального натурализма», создатель и руководитель «Свободного театра» и «Театра Антуана». (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Гитри, Люсьен (1860–1925) – французский актер и драматург, создатель выдающихся образов, принесших ему ряд международных триумфов.

Режан (Габриель-Шарлотта Режю, 1856–1920) – французская актриса. Вместе с Сарой Бернар считалась ярчайшей звездой французского театра «прекрасной эпохи».

4

Бернар, Сара (Генриетта-Розина Бернар, 1844–1923) – французская актриса, которую называли «Божественной Сарой». Успеха добилась на сценах Европы в 1870-х гг., а затем с триумфом гастролировала и в Америке.

Муне-Сюлли (Жан-Сюлли Муне, 1841–1916) – французский актер.

Макс, Эдуард де (Эдуард Александру Макс, 1869–1924) – французский актер театра и кино румынского происхождения.

5

Коллекция книг парижского издательства «Hachette», предназначавшаяся для детей в возрасте от 6 до 12 лет, была создана в 1856 г. после путешествия на поезде Луи Ашетта в компании Наполеона III и графа Эжена де Сегюра, управляющего Восточной железнодорожной компанией. Идея родилась, когда управляющий рассказал издателю о сказках, которые его жена, графиня Софья де Сегюр, придумывала для своих детей. Поэтому именно она открыла коллекцию своими «Новыми сказками о любви». «Библиотека розовых иллюстраций» или «Розовая коллекция» была представлена в двух вариантах: в мягкой бумажной розовой обложке (продавалась за 2 франка), и другая, более дорогая, в красном твердом переплете с золотым тиснением (продавалась за 3 франка). В то время, красный цвет для обложки был очень необычным и редким. Этот красный переплет продержался до 1958 г., просуществовав более ста лет.

6

Лабиш, Эжен Марен (1815–1888) – французский романист и драматург, чьи пьесы отличает внешний комизм положений, большая живость и остроумие. Самая известная его пьеса – «Соломенная шляпка».

7

Жан Расин. Британик. Перевод Э. Линецкой.

8

Альфред де Мюссе. Лоренцаччо. Перевод А. Федорова.

9

Перевод В. Мониной.

10

Марнское сражение – крупное сражение между немецкими и англо-французскими войсками, состоявшееся 5-12 сентября 1914 г. на реке Марне в ходе Первой мировой войны, закончившееся поражением немецкой армии. В результате был сорван стратегический план наступления немецкой армии, ориентированный на быструю победу на Западном фронте и быстрое взятие Парижа.

11

То есть дождаться вступления немцев в Париж.

12

Во Дворце Инвалидов, построенном при Людовике XIV как общежитие для офицеров и солдат-инвалидов, находившихся на попечении государства, были размещены административные военные учреждения.

13

Имеется в виду орден Почетного легиона.

14

Священники носили лиловые чулки.

15

Намек на красную епископскую мантию.

16

Да пребудет с вами Господь (лат.).

17

Военно-медицинская школа и госпиталь в Париже.

18

Стихотворение В. Гюго.

19

Презрительное прозвище немцев во Франции. Дословно «немецкая башка». Закрепившееся в языке сокращение от alboche (al (французское название немецкого языка – allemand) и boche (от фр. caboche – башка)).

20

Героиня одноименной оперы Ж. Массне.

21

Лубочные картинки, раскрашенные с помощью трафарета гравюры на дереве, с познавательными и развлекательными сюжетами, предназначенные как для взрослых, так и для детей. Печатались в типографии Жана-Шарля Пеллерена в городе Эпиналь.

22

Пограничный город на севере Бельгии.

23

Части легкой пехоты французских войск, первоначально сформированные из туземцев Алжира.

24

Части легкой пехоты французских войск, вооруженные ружьями.

25

Курортный город в Бельгии.

26

Норд-Зюд – одна из линий парижского метро. Конкорд – площадь и одноименная станция метро в Париже.

27

Имеется в виду портрет Анны-Марии-Луизы Орлеанской, герцогини де Монпансье, работы Пьера Миньяра, на котором она изображена в большой, богато украшенной шляпе.

28

Значок в виде пальмовой ветви крепили к ленте военного ордена, обозначая очередную благодарность.

29

Оперетта Жака Оффенбаха.

30

Речь идет о франко-прусской войне 1870–1871 гг.

31

Намек на роман «Три Мушкетера» А. Дюма.

32

Пьеса Ж. Куртелина.

33

Пьеса Э. Пайерона.

34

Карточная игра, пришедшая из Испании.

35

© Перевод Н. Шаховской.

Content

Жан Кокто
Священные животные. Ужасные родители

Священные чудовища Живой портрет одной пьесы в трех актах

Действующие лица

Акт I

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Акт II

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Сцена VIII

Сцена IX

Сцена X

Акт III

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Сцена VIII

Трудные родители

Предисловие I (написанное одновременно с пьесой)

Предисловие II (написанное при постановке пьесы)

Действующие лица

Декорации

Акт I

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Сцена VIII

Сцена IX

Сцена X

Сцена XI

Акт II

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Сцена VIII

Сцена IX

Сцена X

Сцена XI

Сцена XII

Акт III

Сцена I

Сцена II

Сцена III

Сцена IV

Сцена V

Сцена VI

Сцена VII

Сцена VIII

Сцена IX

Сцена X

Самозванец Тома

Рыцари Круглого Стола

Действующие лица

Предисловие

Акт I

Акт II

Акт III

Примечания

Aкт I

Акт II

Акт III

Примечания