Весна страстей наших: Детство Понтия Пилата. Лестница Венеры. В двух книгах. Книга 1

Издается по лицензии ООО «МИО-БУКС».

© Симонов Ю. П., 2025

© ООО «Издательство «Мир и Образование», обложка, 2025

© ООО «МИО-БУКС», 2025

Вместо предисловия

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

И встречаю тебя у порога —

С буйным ветром в змеиных кудрях,

С неразгаданным именем бога

На холодных и сжатых губах…

И смотрю, и вражду измеряю,

Ненавидя, кляня и любя:

За мученья, за гибель – я знаю —

Все равно: принимаю тебя!

А. Блок

Вспомнив эти строки Александра Блока, я подумал: стоит ли писать предисловие? Ведь ярче, точнее и шире не скажешь!

Однако все же решил вас предуведомить:

В книгах цикла «Весна страстей наших» вам предлагаются четыре романа. Но они – словно один роман. И роман в известном смысле без конца. И в высшем смысле – бесконечный! И в центре его один и тот же человек, который, с одной стороны, всем до боли знаком, а с другой – почти ничего о нем достоверного не известно. Понтий Пилат ему имя.

А вокруг этого мирового имени – другие всемирно известные имена и фигуры, Пилатовы современники: философ и драматург Сенека, прославленный римский поэт Овидий и другие замечательные римские стихотворцы: Вергилий, Гораций, Тибулл, Проперций. И Август – один из величайших земных правителей. И мрачные его последователи: император Тиберий, а также Луций Элий Сеян, своего рода родоначальник европейского политического сыска и ненасытных репрессий.

Со всеми ними вы сможете поближе познакомиться, если заглянете в это мое сочинение.

А также окунетесь в жизнь Древнего Рима, Рима Великого, Первого и Последнего.

Эдуард Успенский, прочтя один из этих романов, заметил: «Мне кажется, что вы там жили».

Я, дорогие мои читатели, до сих пор Там живу: в Вечной Весне и в бесконечных страстях наших, которые каждую весну вспыхивают и жизнь нашу питают.

Мы все там живем, те, кому дано жить разнолико и разнообразно. Те, кто не утратили свое детство, Весну Жизни.

Всегда Ваш,

Юрий Вяземский

Детство Понтия Пилата

Роман-автобиография

Посылаю тебе, Постум, эти книги.

Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?

Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?

Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.

Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.

Вместо слабых мира этого и сильных —

лишь согласное гуденье насекомых.

Иосиф Бродский

I. Duae Luciae

Глава 1

Третий лишний

I. Я плохо спал этой весенней ночью. Я часто просыпался и два раза, помню, вставал с ложа, чтобы попить воды, хотя обычно никогда не испытываю жажды по ночам. Поэтому когда я встал в третий раз, я и не думал, что сплю: я лишь удивился, когда, откинув полог, оказался не в спальном помещении, а в тесном и полутемном атриуме, возле имплувия, напротив очага. Точнее, между мной и очагом был имплувий с дождевой водой, и я был по одну сторону, а очаг – по другую.

Было, повторяю, довольно темно. Но, всматриваясь в окружающую обстановку, я довольно быстро понял, что нахожусь в том самом доме, в котором я родился, на севере Испании, в Леоне. И вот слева от меня дверь, которая вела в комнату моего отца (единственное помещение с дверью), а напротив, за бассейном с водой, – очаг и ниша в стене, в которой висели восковые маски моих предков.

Но когда затем я посмотрел направо, то увидел колонну возле имплувия и удивился, потому что колонн в нашем леонском доме не было.

И тут вдруг больше стало света, и я увидел, что прежний очаг исчез, а вместо него явилось полукруглое сооружение, похожее на алтарь, со впадиной для разведения огня наверху и с отверстием внизу, через которое вытекают возлияния, а также кровь приносимых жертв. И ниша с восковыми масками исчезла, а вместо нее стоит дубовый резной шкаф, в котором эти маски хранились у нас в Кордубе. «Ну точно, – подумал я, – в Кордубе у нас и колонны были, и домашний алтарь был сооружен, и предков переселили в шкаф, а под каждой восковой маской была сделана торжественная надпись. Значит, я уже не в Леоне, а в Кордубе».

И только я так подумал, как раздвинулись стены и потолок, и каменный имплувий превратился в широкий мраморный бассейн с фонтаном. По другую сторону бассейна передо мной предстало уже целое святилище, с бронзовыми статуями и фресками на стене, с алтарем из благородного розового гранита – точь-в-точь как я велел соорудить на моей приморской вилле. «Но шкафа с масками тут быть не должно, – подумал я. – Шкаф стоит у меня в кабинете. Кто, вопреки моим указаниям, перенес его в святилище и поставил среди статуй и фресок?»

И стоило мне так подумать, как дверцы шкафа растворились, и я увидел маски, которые теперь будто светились изнутри.

Словно чьи-то невидимые руки сняли эти маски с крючков, на которых они висели в шкафу, и понесли к бассейну.

Вернее, не так. Как только маски начали свое движение в мою сторону, дверцы шкафа превратились в широкие ворота (к сожалению, не помню: роговыми они были или из слоновой кости). И по мере того, как маски приближались, я видел, как за ними словно сгущалась темнота и маски как бы обретали тела, превращаясь в восковые фигуры.

А когда они приблизились к краю бассейна, мрамор его будто растворился в воде; бассейн удлинился, расширился и стал рекой, в которой потекла черная вода – вернее, черно-розовая.

У берега оказалась лодка, а в ней старик-перевозчик. Он легко подхватывал статуи и без всякого усилия переносил их в лодку. И едва лодка отчалила от берега и поплыла в мою сторону, я стал всматриваться в перевозчика, потому что мне вдруг показалось, что это – не мужчина, а женщина, и что эта старуха удивительно похожа на ту старую колдунью, с которой я когда-то встретился в Гельвеции… (Я никогда тебе о ней не рассказывал, хотя вспоминал о ней чуть ли не в каждое полнолуние…)

И вот лодка причаливает к моему берегу, и статуи сами начинают выходить из нее.

Вернее, они теперь уже не статуи, а как во время похоронной процессии, когда живые люди надевают на себя маски, сделанные из раскрашенного воска и представляющие собой портреты ларов и манов – предков усопшего.

Такими они выходили из лодки и ступали на берег. Но уже через несколько шагов маски их будто врастали в лица, искусственные цвета становились естественными… Не знаю, как это описать, но когда они подступили ко мне и выстроились полукругом, это были уже словно живые люди, не в масках, а с обычными лицами.

И слева, на большем отдалении, чем остальные, стоял, как я догадываюсь, мой прапрадед, Луций Понтий Гиртулей, потому что на нем был самнитский плащ и какие-то странные сандалии, которых я никогда не видел ни на римлянах, ни на испанцах.

А справа от него – чуть ближе ко мне – стоял мой прадед; тут уже и догадываться не надо было, потому что ноги у него были несколько искривлены от постоянного сидения на лошади и в правой руке он держал золотой дротик, пожалованный ему божественным Юлием, – Квинт Понтий Гиртулей, самим Цезарем прозванный Пилатом.

А еще дальше вправо и еще ближе ко мне, во всаднической тоге, которую он почти никогда не снимал с себя, стоял мой дед, Публий Понтий Пилат, обласканный божественным Августом и им возведенный в сословие всадников.

А с правого края, совсем близко ко мне, был мой отец, на которого я боялся смотреть, потому что лицо у него было залито кровью, вместо левой руки из плеча торчал кровавый обрубок.

И тут мой прапрадед, Луций Гиртулей, как мне показалось, укоризненно на меня глядя, ласково произнес: «Вспомни».

И следом за ним прадед, Квинт Понтий Пилат, тряхнув своим золотым дротиком, призывно воскликнул: «Будь достоин!»

И дед мой сурово прибавил: «Служи вечному!»

Отец же призывно протягивал ко мне оставшуюся руку, губы его, испачканные в крови и песке, беззвучно шевелились, глаза с болью и надеждой, со страхом и нежностью смотрели на меня. Видно было, что он порывается что-то сказать мне – но я не слышу, пытается предостеречь меня – но я не понимаю, хочет остановить, удержать, уберечь – но у него не получается…

Тут я проснулся у себя на ложе. Но, веришь ли, далеко не сразу понял, что предки мне явились во сне. Так явственно и призывно звучали у меня в ушах их напутствия.

II. И вот, словно повинуясь требованию-просьбе моего прапрадеда, я, лежа в постели, принялся вспоминать, как говорится, «от яиц до яблок». Начал с древних времен: с Самнитской войны и Кавдинского ущелья, в котором отличился Гай Понтий, сын Геренния. Затем перешел на разделение рода на четыре различных клана: Телесинов, Гиртулеев, Венусилов и Неполов. Потом мысли мои перелетели на Марсийское восстание, на знаменитую битву при Коллинских воротах, в которой прославился Авл Телесин. После вместе с Квинтом Серторием и моим прапрадедом я мысленно отправился в Испанию, вспоминая о доблестных деяниях Луция Понтия Гиртулея, о его гибели, о чудесном спасении его младшего сына, Квинта Гиртулея, моего прадеда.

Я долго вспоминал историю моего рода. А потом вспомнил, как я ее тебе поведал – в Риме, на Эсквилине, в садах Мецената. Помнишь? Это был тот редкий случай, когда ты молча и с интересом слушал мое повествование. Если забыл, так я тебе напомню, если представится случай, и ты заинтересуешься (см. Приложение 1).

Но не сейчас. Потому что, задумавшись о превратностях Фортуны, я в воспоминаниях своих перемахнул вдруг с убийства Сертория на свое собственное рождение.

III. Я однажды признался тебе, но ты не поверил. Я сказал тогда, что помню себя с младенчества, буквально с первого дня своего появления на свет.

Теперь скажу более: мне кажется, что я себя и до своего рождения помню. Тело мое обвивала змея, и эта змея постепенно ужесточала свои объятия, с живота передвигалась на грудь, с груди на шею и на горло; дышать мне становилось все труднее и труднее, и если бы мне не удалось просунуть руки между горлом моим и телом змеи, я бы, наверное, задохнулся. Обороняясь руками, я попытался в темноте нащупать голову змеи, чтобы, сжав ее, как она меня сжимала, освободиться. И тогда змея пребольно ужалила меня в правую руку. Я рванулся вперед, и тут мне словно огнем опалило глаза, а горло будто залило расплавленным металлом…

(Когда я подрос, я стал расспрашивать домочадцев, и Лусена подтвердила, что, появившись на свет, я был весь обмотан пуповиной и действительно защищался от удушья ручонками, а правая ладонь у меня была поранена, что очень удивило акушерку.)

И вот, когда мои глаза вполне привыкли к свету этого мира, когда запоздалым криком мне удалось вытолкнуть из горла липкую горячую смесь, и я начал дышать, я увидел, что надо мной склонилось много людей.

И прежде всего запомнил лицо мужчины. Лицо это было растерянным и каким-то, я бы сказал, брезгливым. От мужчины пахло чесноком и потом. (Я, разумеется, не знал тогда, что означают эти запахи, но запомнил их на всю жизнь, и когда от кого-то пахло потом и чесноком, память моя всегда возвращалась к облику отца, склонившегося надо мной в первые минуты моей жизни.)

Второе лицо, на которое я обратил внимание, принадлежало молодой женщине. Женщина эта лучисто улыбалась и одновременно горько плакала. Лицо у нее было радостным и в то же время каким-то униженно виноватым. Волосы ее были собраны на затылке, намотаны на палочку, и с этой палочки падали на плечи складки черной вуали. Я помню, женщина потянулась ко мне. Но другая женщина, очень широкая и высокая, чуть ли не ударила ее по рукам, выхватила меня (не помню, где я лежал: может быть, на столе, а может быть – уже в кроватке), подняла, как мне показалось, высоко вверх, к самому потолку, а потом опустила к себе на грудь; вернее, словно окунула меня в свою грудь, погрузила в широкое ущелье между жаркими и мягкими холмами, пахнущими молоком и жизнью.

Первую женщину звали Лусеной, и на тот момент она была рабыней моего отца. А та, что сердито отняла меня и утопила в своей груди, – эту женщину наняли как мою первую кормилицу. Но кормила она меня недолго: дня три или четыре, пока не подыскали другую кормилицу; неприязненного отношения к Лусене, а тем более грубого с ней обращения, отец никогда и никому не прощал.

То есть я хочу сказать, что эту первую свою кормилицу я мог увидеть и запомнить лишь в первые дни своей жизни. Потому что выгнали ее со скандалом и старались о ней не вспоминать. Так что, когда я подрос и стал расспрашивать домочадцев о кормилице с большой грудью, все весьма удивились: «Кто тебе мог рассказать? Действительно, первые дни кормила тебя одна крестьянка, у которой даже прозвище было „Грудь“»… Никто, разумеется, не поверил, что я мог ее запомнить, и на всякий случай наказали одну из рабынь, которая считалась самой болтливой в хозяйстве.

Даже Лусена не поверила в то, что я помню самый день своего рождения, хотя ей были известны мои способности.

Не знаю, заметил ты это или не заметил, но с раннего детства мне были присущи два несомненных качества, два, если угодно, врожденных дара: наблюдательность и великолепная память. Другими способностями, которыми Фортуна с такой щедростью наделила тебя, Луций, – я ими даже в малой степени не обладал. Может статься, они изначально и мне были предписаны, но тяжкие роды моей несчастной матери свели их на нет или придушили до поры до времени.

IV. Не уверен, что тебе известна история моих родителей. Но даже если наводил справки и известна, вспомню и сообщу тебе, Луций, что отец мой, Марк Понтий Пилат Гиртулей, женился на моей матери Вибии не по собственной воле и не по своему выбору. Жену для него выбрал и велел жениться его отец и мой дед, Публий Понтий Пилат. В клане Гиртулеев вообще – и в ветви Пилатов, в частности – всегда придавали большое значение семейным отношениям и родственным связям. Так что когда мой дед решил, что настало время женить своего третьего сына – моего будущего отца, он вызвал его к себе в Цезаравгусту и объявил, что долго и тщательно разыскивал и, наконец, подыскал для него жену в колене Нарбонских Гиртулеев.

Ты помнишь? Я рассказывал тебе, что два старших сына Луция Гиртулея, Тит и Гай, еще до смерти Сертория были отправлены эмиссарами в Галлию (см. Приложение 1.XXXVI) и там с течением времени основали две ветви Галльских Гиртулеев – Нарбонское и Лугдунское. У Гая Гиртулея, который поселился в Нарбоне, был сын Маний, у того был сын Вибий. Так вот, у этого Вибия, который жил уже не в Нарбоне, а в Массалии, старшей дочерью была Вибия Сервия – молодая и, как говорят, весьма привлекательная девушка. Эту Вибию из Массалии Публий Понтий и предложил в жены своему сыну. А мой будущий отец, как мне потом рассказывали, сперва безразлично пожал плечами, потом покорно склонил голову и ответил: «Ну что же, жениться – так жениться. Тем более, ты говоришь, долго и тщательно разыскивал».

Брак между Марком Пилатом и Вибией Сервией был заключен в консульство Гая Цензорина и Гая Азиния. (Но поскольку я помню, что тебя всегда раздражало это «консульское» летосчисление, то специально для тебя уточняю: в семьсот сорок шестой год от основания Рима, когда божественный Август провел перепись, учредил третью чистку сената, и когда пошел первый год германской войны Тиберия.) Свадьба была торжественной – настолько торжественной и пышной, насколько можно было организовать у нас в Испании. Разумеется, она состоялась не в Леоне, где уже тогда служил и командовал конной турмой мой будущий отец, а в Це-заравгусте, где дед мой в то время был одним из руководителей города. Из Тарракона прибыл жрец богини Ромы. Со всех концов Испании, из обеих Галлий и даже из Африки съехались многочисленные представители клана Гиртулеев. Из Гадеса прибыл старший брат Публия, Квинт Понтий Пилат Младший, который в ту пору почитался главным в колене Пилатов. Из Тарракона приехал Децим Пилат Гиртулей – главный Пилат в Ближней Провинции. Разумеется, бракосочетание было совершено по обряду конфарреации, то есть самому благочестивому и торжественному обряду: с присутствием главного жреца Провинции, фламина Юпитера, и десяти официальных свидетелей. Естественно, в жертву Юпитеру был принесен хлеб из полбы, и все прочие многочисленные и утомительные обряды, как говорят, были тщательно соблюдены. Вплоть до того, что, несмотря на большое число приглашенных и их занятость, день свадьбы дважды переносился, потому что в первый день ауспиции были благоприятными, а гаруспиции – неблагоприятными, во второй день вышло наоборот, и лишь на третий день Фортуна и боги смилостивились над Пилатами и Гиртулеями и послали благоприятные знамения в обоих видах дивинации. И гости, представь себе, терпеливо ждали. Потому что мой дед, хотя не занимался финансами и торговлей и не был так состоятелен, как его старшие братья, Квинт Младший и Децим Пилат, хотя у себя в Цезаравгусте он не пользовался таким авторитетом, каким пользовался в Тарраконе его младший брат Гней, магистрат города и военный советник проконсула Ближней Испании, однако все сородичи уважали Публия Пилата за добродетель и безукоризненную репутацию.

Итак, свадьба была торжественной. Но когда Марк Пилат привез свою молодую жену в Леон и они стали жить супружеской жизнью, детей у них не было: ни через год, ни через два. И лишь на четвертый год, в консульство Гая Кальвизия и Луция Пазиена, в третий год второго трибуната Тиберия Нерона, поздней весной под созвездием Близнецов появился на свет хилый и полузадушенный младенец – твой, если не друг, то, надеюсь, приятель и спутник детства. (И стоит ли напоминать тебе, в каком году от основания Рима это произошло? Ибо в том же году, лишь на несколько месяцев раньше, родился и ты, Луций.)

Однако за год до моего появления на свет в жизни моего отца произошло событие, которое наложило яркий отпечаток на его дальнейшую судьбу, и в моей жизни, безусловно, благодетельно отразилось.

V. Рассказывают, что когда Вибия наконец забеременела и сообщила об этом мужу, Марк, по природе своей человек сдержанный, очень обрадовался. И на следующий день отправился в Августу, объявив перед отъездом, что намерен сделать своей жене нужный и дорогой подарок. В Августе Марк дождался базарного дня и отправился на невольничий рынок. Там он купил женщину, которую звали Лусена. Отец ее в детстве был свободным человеком, родился в Бетике в семье тартесса, который в составе вспомогательного отряда воевал против Цезаря на стороне помпеянцев, а когда помпеянцы были разгромлены, попал в плен и вместе с семьей был продан в рабство в Галлекию. Так что Лусена родилась уже в рабстве.

О том, как Марк приобрел Лусену, я слышал несколько рассказов. Одни говорили, что Лусена была выставлена в первых рядах, что стартовая цена за нее была назначена весьма высокая, но женщина с первого взгляда пришлась Марку по душе, он ввязался в аукцион и повышал цену до тех пор, пока не остался один среди торговавшихся. Другие утверждали, что Лусена была выставлена во втором и даже в третьем ряду, что цена за нее была объявлена невысокая, но когда торговец заметил, что Марк, как говорится, «прилепился к ней взглядом», то стал юлить и лукавить и сперва заявил, что женщина эта вообще не продается, а выставлена якобы по ошибке, затем объявил, что ради почтенного римлянина он сможет ее, пожалуй, продать, но ни в коем случае не по той смехотворной цене, которая написана на висящей у нее на шее табличке, – короче, морочил моему отцу голову, привел из лавки каких-то подставных людей, которые стали кричать, что они тоже хотят купить Лусену и готовы заплатить за нее очень большие деньги… Ну, ты сам знаешь, как делаются такие дела… Третьи рассказывали – и среди них один из конников Марка, который сопровождал его во время той злосчастной поездки в Августу, – я слышал, как он рассказывал другим сослуживцам моего отца, что не было никакого аукциона, никакого препирательства с работорговцем, а стоило Марку подойти к подмосткам, на которых были выставлены продаваемые рабы, как сама Лусена шагнула к нему навстречу и велела ему: «Купи меня, римлянин! Всю жизнь будешь благодарить богов, что сделал это!» И якобы сама назначила цену – вдвое больше той, что была написана у нее на табличке.

Как было на самом деле, мне так и не удалось узнать. Отец об этой покупке, понятное дело, никому не рассказывал. Лусена, когда я однажды попытался выведать у нее подробности, загадочно улыбнулась и ответила: «Сама Эпона велела нам встретиться». (Эпона, если ты забыл, – это богиня-лошадь, которой поклоняются по всей Испании, от тартессов до васконов. И не только в Испании.)

Достоверно лишь следующее: Марк купил Лусену за большие деньги, потому как долго потом расплачивался с каким-то ростовщиком из Августы, частями отправляя ему занятые деньги и проценты; Лусену он привез из Галлекии в Леон и подарил своей жене, чтобы рабыня ухаживала за ней и постепенно брала на себя обязанности по хозяйству (у матери моей были две наследственные рабыни, которых она взяла собой из Галлии, но ни одна из них не годилась на роль домоправительницы). Прошло несколько месяцев, и в целом мире не стало для моего отца существа ближе и драгоценнее, чем эта самая Лусена – «рабыня в подарок».

VI. История эта еще до моего рождения наделала много шума. В легионе и в городе Марк был известен как человек, одержимый военной службой: конями, оружием, учениями, упражнениями и тренировками, которым он чуть ли не ежедневно подвергал вверенных ему конников. В лагере он, что называется, дневал и ночевал. Домашним хозяйством не занимался. И главное: женщины его никогда не интересовали, он к ним был равнодушен и безразличен. Женился, как я уже вспоминал, по приказу отца. С женой своей почти не разговаривал и никогда не вспоминал о ней на людях. А тут вдруг словно спятил: часами стал сидеть дома, у себя в комнате, распахнув дверь и молча следя за тем, как Лусена движется по дому, прислуживает жене, хлопочет по хозяйству, отдает указания рабам и рабыням. При этом, как рассказывали, лицо его светилось той тихой радостью и затаенной гордостью, которые в редкие минуты проступали в его, обычно сумрачных, чертах, когда он смотрел на любимую лошадь или когда кто-то из его подопечных с особой ловкостью выполнял сложное военное упражнение, – то есть в минуты высшего блаженства и наслаждения жизнью.

Мать моя, говорят, быстро заметила, заподозрила и догадалась. И однажды, когда Лусена помогала ей совершать туалет, а отец из своей комнаты наблюдал за ними, придралась к чему-то, оттолкнула зеркало, которое держала перед ней Лусена, и с силой ударила рабыню по лицу. Лусена, как рассказывали, не только не вскрикнула, но и не пошевелилась от удара. А вздрогнул и скорчился видевший это отец, точно сзади кто-то неожиданно ткнул его мечом или дротиком. Ни слова не сказав, отец вышел из своей комнаты в атриум, взял из рук Лусены медное зеркало, отнес его к очагу и бросил в огонь. Потом вернулся, взял флакон с румянами, которые очень ценила его жена и которыми пользовалась в самых торжественных случаях, отнес его к очагу и также предал пламени. И так еще несколько раз подходил, молча забирал какую-то ценную для матери моей вещь и молча уничтожал ее.

Вибия была женщиной своенравной и капризной. Но тут она ни слова не произнесла, грустно и задумчиво смотрела на своего мужа. И лишь когда он взял коробочку с ее кольцами и серьгами, встала со стула и, склонив голову, покорно произнесла: «Я больше никогда не ударю эту рабыню. Обещаю тебе, Марк». А отец словно впервые заметил свою жену, некоторое время удивленно на нее смотрел, потом грустно улыбнулся, пожал плечами, вернул коробочку, вышел во двор и велел седлать коня… Домой он вернулся дня через три, сел у себя в комнате и стал смотреть, как движется по дому Лусена.

Разумеется, все его сослуживцы были уверены, что он делит с Лусеной ложе – а как же иначе, если за большие деньги купил рабыню, влюбился в нее, жена беременна… Но много лет спустя, уже в Гельвеции, когда однажды у нас с Лусеной зашел разговор о моей природной матери, сама Лусена, которую я, конечно же, об этом не спрашивал и никогда бы не мог спросить, призналась мне: «Пока была жива твоя мать, твой отец и пальцем до меня не дотронулся. Он даже вещи передавал мне не из рук в руки, а ставя их передо мной, чтобы я потом взяла… Бедная женщина. Она, конечно, обо всем догадывалась и, конечно, страдала. Но что я могла поделать? Твой отец купил меня. Он был моим повелителем. И потом… я очень любила его. С самого первого дня. Белая богиня приказала нам быть вместе».

VII. Вибия умерла через несколько часов после того, как подарила мне жизнь. Я ее совершенно не помню, хотя помню лица отца, Лусены, кормилицы.

Наскоро похоронив жену и никому из родственников не сообщив о ее кончине, отец в тот же день собрал турму и выступил в учебный поход. Две недели он тренировал своих конников в Кантабрийских горах. А когда вернулся, отвел Лусену к городскому магистрату и объявил, что дарует ей свободу. Никто не удивился этому шагу: решили, что Марк таким образом приносит жертву богам, отпуская на волю рабыню своей покойной жены. Лишь дед мой, Публий Пилат, хорошо знакомый с молчаливым и непредсказуемым характером своего младшего сына, дед, говорю, у себя в Цезаравгусте насторожился. И на всякий случай послал к отцу его старшего брата, Публия Пилата Секунда, с предостережением «горевать, но не делать глупостей».

«А какие глупости имеются в виду?» – спросил отец.

«Сказано: не делать глупостей. А какие – сам знаешь», – ответил брат.

На следующий день после отъезда Публия Секунда отец пригласил в дом нашего городского юриста и попросил его в присутствии двух свидетелей (двух декурионов из его турмы) официально оформить его обручение с вольноотпущенницей, Лусеной Пилатой. Юрист удивился и заметил, что, учитывая недавнюю кончину супруги и положенный в таких случаях годичный траур по покойнице, приличествовало вообще отложить обручение; но если так уж приспичило, то вполне достаточно словесного договора между Марком и Лусеной, без записи и без свидетелей. Но отец кратко и жестко настоял на своем желании, и не только соответствующий документ был составлен, но и железное кольцо было надето Лусене на предпоследний палец левой руки – тот самый, в котором, как утверждают медики, есть нерв, соединяющий палец с сердцем.

Тут уже не только среди легионных кавалеристов, но по всему Четвертому легиону пошли пересуды: через месяц после смерти жены официально обручаться с бывшей рабыней и без пяти минут вольноотпущенницей – совсем тронулся умом наш бедный Марк Понтий! И слухи эти очень быстро дошли до Цезаравгусты и до Публия Понтия Пилата Старшего. Старик, говорят, так рассвирепел, что чуть ли не до смерти прибил раба, который принес ему известие. И тотчас одного за другим отправил к нам в Леон трех гонцов с приказанием сыну немедленно явиться к нему в Цезаравгусту.

Марк прибыл и, покорно склонив голову, выслушал гневные, как ты любишь говорить, филиппики своего уважаемого отца.

«Ты понял, что ты спятил?!» – яростно вопрошал Публий Пилат.

«Понял, отец», – тихо отвечал Марк.

«Ты понимаешь, что своими безумными поступками ты позоришь не только нашу семью, но и весь клан Гиртулеев и род Понтиев?!»

«Понял, отец», – скорбно соглашался Марк.

«Мы поддержим тебя в твоем горе и в надлежащее время найдем тебе новую женщину, которая станет тебе верной женой и нежной матерью для твоего маленького сына, моего внука».

«Благодарю тебя, отец».

«А теперь ты понял, что тебе надо делать?! Продай эту проклятую иберийку! А если ты уже отпустил ее на свободу, выгони ее из дому, чтобы я больше никогда не слышал об этой вольноотпущеннице!» – кричал Публий Пилат.

А сын его успокаивал: «Все понял. Все сделаю, как велят мне честь и достоинство клана Гиртулеев и ветви Пилатов».

Вернувшись же в Леон, отец мой сначала долго совещался с местным юристом. А затем сделал следующее: он отлучил Лусену от дома, отказался от своего патроната над ней и вручил ее новому опекуну, одному из своих приятелей. И в тот же день, в присутствии городского претора, пяти свидетелей из римских граждан и так называемого свободного весовщика объявил, что за один ас покупает себе жену, которая по закону снова становится его рабой. «Женщина, хочешь ли ты быть матерью моего семейства? – спросил отец. «Хочу», – ответила Лусена и в свою очередь спросила: «А ты, хочешь ли быть отцом моего семейства?» «Хочу», – ответил Марк Пилат… На пиршественный обед Марка и Лусены была приглашена вся турма: три декуриона и все без исключения рядовые кавалеристы (двое из них за какую-то провинность были отстранены от строевой службы и чистили конюшню, – но и они, говорят, были на несколько часов освобождены от наказания и приглашены на свадьбу).

Так у меня появилась новая мать, или мачеха, если тебе будет угодно.

VIII. А вместе с тем я лишился почти всех родственников. Не только Галльские Гиртулеи, к ветви которых, как я уже вспоминал и рассказывал, принадлежала моя природная мать, объявили о разрыве родственных связей с моим отцом (а стало быть, и со мной – их прямым потомком). Испанские Пилаты в лице двух своих предводителей – Квинта Понтия Пилата Младшего из Гадеса и Децима Пилата Гиртулея из Тарракона – заявили, что отныне знать не знают, кто такой Марк, сын Публия, именующий себя всадником и Пилатом.

Дед мой, Публий, как рассказывали, на целый месяц затворился у себя в доме: то ли слег в постель от болезни, то ли со стыда боялся показаться на глаза друзьям и знакомым. Придя же в себя, отправился в храм Аполлона и, призывая в свидетели римских и иберийских богов, проклял своего третьего сына, Марка Понтия Пилата, моего отца.

Говорили, что дед мой даже отправил послание, в котором советовал легату Четвертого легиона снять с командирского поста Марка Пилата, поскольку человек он крайне ненадежный и может подвести не только алу, но и весь легион. Однако на карьере моего отца это ни в коей мере не отразилось. В кавалерийской але, приданной легиону, он уже давно был командиром Первой турмы, то есть самым уважаемым и ценимым всадником в легионной кавалерии и правой рукой префекта конницы. Так что легат оставил послание Публия Пилата без внимания.

Но сослуживцы отца были удивлены свирепости его родственников.

Тут, правда, надо учитывать, по меньшей мере, два обстоятельства. Во-первых, в отличие от чисто римских родов, самнитские кланы тогда еще держались старины, ревностно соблюдали обычаи и традиции предков: то есть воля отца, власть его и право на суд почитались неотъемлемыми и священными; во главе каждой клановой ветви стояли выборные старейшины, которые, словно легионные командиры, определяли стратегию и тактику жизни, ослушаться их – значило поднять мятеж против всего сообщества родственников. Во-вторых, во всех Пилатах, помимо самнитской, текла еще испанская кровь – обе жены «Первопилата», Квинта Понтия Гиртулея, были по своему происхождению иберийками, а вторая его жена, родившая ему Публия и Гнея, была то ли кантабрийкой, то ли церетанкой (а некоторые говорят: даже чистокровной васконкой). То есть я хочу сказать, что к самнитскому упрямству в их характерах прибавились чисто иберийские гордыня и непредсказуемость. И самыми, если можно так выразиться, иберийскими самодурами были как раз мой дед и мой отец.

И вот, Публий страшным и злобным проклятием проклял родного сына. Марк же, когда ему сообщили об отказе от него всей ветви Пилатов, усмехнулся и сказал: «Ну, правильно».

А когда его через день (раньше к нему его сослуживцы боялись подступиться) спросили: «Ты сказал: правильно. А что правильно?», Марк пояснил: «Правильно, что отлучили. Потому что истинных Пилатов всего двое: мой великий дед, друг божественного Цезаря, и я, Марк Понтий. А все эти Квинты, Децимы и Гнеи – все они торгаши и политиканы, ничего общего с настоящими Пилатами не имеющие».

«А твой отец разве не достойный Пилат?» – спросили его через неделю. И Марк, уважительно склонив голову, ответил: «Мой отец сделал то, что посчитал нужным. Я бы, наверное, тоже проклял его, если бы он был моим сыном». И что он при этом имел в виду, никто так и не понял: он проклял бы отца, будь на его месте, или он готов был ответить проклятием на проклятие, не будь этот человек его отцом.

Все эти разговоры я, конечно, не слышал и не помню – мне о них потом рассказали.

IX. Когда мы с тобой познакомились, и ты один раз зашел ко мне домой, я видел, что взгляд твой скользил по лицу Лусены и на нем не задерживался.

Она, действительно, была женщиной совершенно незаметной: маленькой, коротконогой, с неопределенного цвета волосами и с глазами то ли темными, то ли светлыми. Но так она выглядела лишь на первый взгляд. Стоило лишь приглядеться к ней, дать себе труд обратить на нее внимание, и заурядная непримечательность, покорная незаметность словно отступали в сторону, сбрасывали защитный покров, и тихий призрак точно обретал плоть и кровь. Ты замечал, что у нее стройная, гибкая и весьма пропорциональная фигура; что волосы у нее отнюдь не бесцветные, а пепельные, как будто седые; и волосы эти оттеняют ее темные глаза, которые, когда они на тебя смотрят, и ты отвечаешь им взглядом, глаза эти постепенно светлеют и согревают, если тебе холодно и тоскливо, и остужают – если нервно и душно.

Я уже тридцать лет живу на свете. Но ни разу еще не встретил такой идеальной пары, какую являли собой Марк Пилат, мой отец, и Лусена, моя мачеха. Я не поэт, чтобы описывать их взаимоотношения, и не философ, чтобы рассуждать о теории человеческих половинок (это, кажется, у Платона? И не ты ли мне об этих половинках рассказывал?)… Но вот, сам посуди.

Они, например, почти не разговаривали друг с другом. И не потому, что отец мой был крайне неразговорчивым человеком. А потому что им не нужно было разговаривать словами: Лусена читала его мысли и угадывала желания, еще до того как они превращались в мысли.

Она, скажем, всегда подавала ему только ту еду, которую он хотел. И я помню, как однажды, сев за стол, отец, который никогда и ничему не удивлялся и всегда ел молча, вдруг ударил ладонью по столу и почти сердито воскликнул: «Ну надо же! Целый день мне хотелось именно бобов с ветчиной! Но ты мне их никогда не готовила. И мне их никогда не хотелось. Только сегодня!.. Надо же!..»

Она никогда не спрашивала, куда уходит отец и когда вернется домой. И он не говорил ей, потому что сам часто не знал. И вот, утром уйдя из дому, мог вернуться, скажем, через три дня. И именно на третий день она начинала его ждать, когда он должен был вернуться. Однажды, я помню, мы с мамой – то есть с Лусеной (думая о ней, я иногда называл ее мамой) – однажды, говорю, мы с Лусеной сели ждать отца, который должен был вернуться из похода и действительно вернулся, и уже шел домой от конюшни, когда его догнали и велели срочно отправиться в ночной рейд; – я потом расспросил и установил, что в тот самый момент, когда отец повернулся и пошел назад следом за гонцом, Лусена у нас в доме, ласково улыбнулась мне и сказала: «Нет, сегодня отец не придет. Будем ждать его завтра…»

Она не только возвращения его угадывала – она знала, когда ей надо быть на виду, потому что отец хочет следить глазами за ее движениями, а когда надо стать незаметной, потому что он о чем-то размышляет, и ничто не должно отвлекать его внимания… Однажды, я помню, Лусена за столом вдруг начала говорить и говорила без умолку, рассказывая, как ранней весной на юге, в Серебряных горах распускаются первые цветы, и каждый цветочек описывая, словно трогая его пальцами и вдыхая его аромат. А я незаметно подкрался и разглядывал лицо отца. Камнем Юпитера клянусь, что никакой Гораций или Овидий не в состоянии описать той словно раненой благодарности и той как будто укоризненной нежности, с которой отец смотрел на Лусену!.. Как я потом узнал, в тот день у него погиб кто-то из любимых солдат, и сам он винил себя в его гибели…

Все чувствовала. Все знала. И, как никто, умела вовремя прийти на помощь.

X. Сослуживцы отца восхищались его женой, и кто-то из них однажды назвал Лусену колдуньей. Отцу это слово пришлось по душе. Но когда он сам нежно назвал Лусену «колдунья моя», она его попросила: «Не надо так меня обзывать. Колдуньи презирают мужчин. А меня с детства учили любить и чувствовать своего господина. В моем роду эта наука передавалась по наследству».

Правду сказать, в отличие от других ибериек, которых я мог наблюдать с детства, Лусена никогда особой религиозностью не отличалась: не прислушивалась и не таращилась по сторонам в поисках различных знамений, не устраивала бесконечных возлияний, воскурений и жертвоприношений, не молилась часами возле алтаря и не бегала каждые нундины на кладбище. Как я понимаю, она и здесь пыталась соответствовать своему мужу, моему отцу, который к культам и богам был на редкость безразличным: утреннюю молитву сократил до нескольких коротких и неразборчивых слов, а иногда до одного молчаливого взгляда на маски предков, перед тем как уйти на службу; праздники соблюдал лишь настолько, чтобы не прослыть безбожником среди сослуживцев; дни своего гения никогда не отмечал и, кажется, даже не знал, в каком месяце и в какой день он сам появился на свет.

Лишь три, так сказать, религиозные особенности я с раннего детства заметил в поведении Лусены.

Как всякий ребенок, я часто ее спрашивал: «А почему?», «А зачем?» И она почти всегда отвечала: «Так устроили боги», «Так боги решили», «Так боги хотят». И если я продолжал расспрашивать – а я, как ты знаешь, с детства любил не только наблюдать вещи, но, по словам поэта, проникать в глубь и в ширь, – если я расспрашивал, Лусена, как правило, легко и подробно объясняла мне, кто именно «хочет», «решил» и «устроил». И вот годам к четырем, благодаря Лусене, я уже в точности знал, что богиня Луцина руководила моим рождением; что свет мне даровал бог Диспитер; что когда у меня забрали первую кормилицу и привели другую, я долго не желал брать у нее грудь, пока в дело не вмешалась богиня Румина, которая приучила меня к новой груди; что однажды богиня Цинина, которая охраняет детские колыбели, велела служанке передвинуть мою кроватку с одного места на другое, и в ту же ночь на старое место, где кроватка обычно стояла и где я спал, обрушилась потолочная балка, которая, без всякого сомнения, убила бы меня или искалечила на всю жизнь. Я узнал, что поставили меня на ноги, научили ходить и не падать целых три божества: Статинус, Статилнус и Статина; что три божества учили меня говорить, причем, сперва Фаринус помогал мне издавать звуки, затем Фабулинус научил отдельным словам, а потом Локутиус принялся учить меня целым предложениям. Чтобы стать сильным и выносливым, надо не только хорошо питаться и тренировать свое тело, но после каждой еды надо посвящать богам кусочек и глоток, после каждой игры или упражнения надо благодарить богиню Оссипагу и богиню Карну, потому что первая укрепляет кости, а вторая – мускулы. Но жертвовать им и благодарить их надо совершенно незаметно, чтобы никто из людей этих кусочков, глотков и благодарных слов у тебя не похитил… Теперь я понимаю, что Лусена и тут не желала смущать моего отца, который никогда не жертвовал и не благодарил.

Второе наблюдение. Два раза в месяц Лусена разговаривала со змеями. Вечером перед новолунием к Лусене на кухню приползала серая змейка, такая маленькая и невзрачная, что ее почти невозможно было заметить на полу, и я сумел ее разглядеть только потому, что Лусена взяла ее пальцами, положила на грудь, и на белой тунике это серенькое существо хоть как-то проявилось. Лусена подолгу разговаривала с ней, сидя у очага за прялкой. Она ее главным образом утешала, объясняя, что боги так устроили, что всякое живое существо должно терпеть и не отчаиваться, что надо надеяться на лучший исход, и тогда медленно, но верно добро будет прибывать, а зло уменьшаться, счастье вытеснит горе, свет прогонит тьму. Лусена это говорила по-латыни, и я до сих пор помню каждое слово и даже голос ее слышу, тихий и уверенный, ласковый, но твердый.

Другая змея никогда не приползала к нам в дом. Вечером перед полнолунием Лусена сама выходила к ней навстречу. Как правило, встреча эта происходила возле колодца, во дворе, позади кухни. Змея была большой – мне она казалась прямо-таки громадной, – чешуя на ней сверкала и блестела в темноте. Эту змею Лусена никогда не брала на руки и разговаривала с ней на расстоянии нескольких шагов. О чем говорила Лусена, я не мог понять, потому что говорила она на непонятном для меня языке, полагаю, на родном своем, тартессийском, и мне почудилось, чуть ли не стихами. Когда же я однажды попытался расспросить ее о большой змее, Лусена мне ответила: «Это одна и та же змея. Когда она маленькая, ее можно брать на руки и даже гладить. Но когда она вырастает и начинает светиться, лучше держаться от нее подальше и еще лучше о ней никого и никогда не расспрашивать». Такой я получил ответ.

Третье наблюдение закончилось для меня плачевно. Однажды в полнолуние, после того как Лусена отправилась к колодцу и там разговаривала с большой змеей, я решил всю ночь не смыкать глаз и следить за тем, что будет происходить в доме. И вот, среди ночи Лусена тихо вышла из комнаты отца – (я уже, кажется, вспоминал, что в нашем леонском доме лишь комната отца имела дверь, и когда родители уходили спать, они эту дверь затворяли и запирали изнутри) – Лусена, стало быть, бесшумно выскользнула в атриум, прошла на кухню, взяла там несколько сухих веток, огниво, через заднюю калитку вышла на улицу и направилась к реке. Добравшись до реки, она спустилась в тесную ложбину возле самой воды и бережно положила на землю ветки. Мне показалось, что она вовсе и не чиркала огнивом, а ветки сначала задымились, а потом загорелись. Я спрятался в кустах и видел, как она, словно изваяние, застыла над ветками…

Помнишь, в храме Великой Матери Богов на Палатине есть одна статуя, которая стоит в темной нише и у которой всегда светятся глаза? Вот точно так же вдруг засветились в темноте глаза Лусены. И будто от ее зеленого взгляда задымился и вспыхнул костер.

Сначала Лусена пребывала в неподвижности. Затем раздались звуки, похожие на короткие вскрики флейты (похоже, Лусена их издавала, потому что рядом никого не было). И только появились эти звуки, Лусена стала вздрагивать и подпрыгивать. Сперва она подпрыгивала на одном месте, затем, пританцовывая, стала двигаться вокруг огня. С каждым кругом движения ее становились все более резкими и стремительными. Она стала взмахивать руками, точно в руках у нее было какое-то оружие. Лицо ее исказилось до неузнаваемости. Вместо нежной Лусены, кроткой и заботливой моей покровительницы, передо мной скакало и вскрикивало какое-то дикое и злобное существо. Казалось, оно выскочило из-под земли, или выпрыгнуло из пламени костра, или выткалось из лунного света, соприкоснувшегося с ночным блеском реки. Когда же эта Ларва, эта Ламия, это исчадие Аида вдруг двинулось в мою сторону, точно собиралось схватить меня, вцепиться мне в горло, разорвать на куски, я заорал от ужаса и бросился бежать в сторону дома…

Никто меня не преследовал. Дома я спрятался между алтарем и нишей, в которой висели маски предков. Похоже, я потерял сознание, потому что когда я пришел в себя, было уже утро, я лежал на отцовской постели, а ласковая и испуганная Лусена, моя мачеха и мама, отпаивала меня каким-то горячим и очень горьким напитком, который мне ни до этого, ни после того никогда не доводилось пробовать. Отец, судя по его одеянию и по позе, собрался уйти на службу, но не уходил, стоял рядом и несколько раз растерянно спросил: «Может быть, вызвать врача?» Лусена же словно не слышала и не видела его, заглядывала мне в глаза, гладила по голове, поила из чаши и бормотала непонятные слова, похожие на заклинания.

Три дня я тяжко болел, то теряя сознание, то снова приходя в себя. А на четвертый день был совершенно здоров, словно не было у меня никакой болезни. И хотя мне едва исполнилось четыре года, каким-то взрослым и мудрым чутьем я догадался, что никогда и ни при каких обстоятельствах не следует расспрашивать Лусену о том, что происходило на берегу реки, и какой опасности я тогда подвергался.

Однако еще один раз мне пришлось стать свидетелем этого страшного и дикого танца моей мачехи. Средь бела дня. Задолго до полнолуния. В Тевтобургском лесу… Но не будем торопить мои воспоминания.

XI. Через несколько месяцев после моей болезни я заметил, что змеи перестали приползать к Лусене.

А еще через десять лунных месяцев на свет появилась моя сестра, Примула Понтия.

Но прежде чем я начну вспоминать о ней, я хочу сказать несколько слов о своем отце, вернее, о его ко мне отношении.

XII. Есть мнение, что мужчина должен радоваться, когда у него рождается сын. Он должен особенно ценить этот дар богов, если сын у него единственный и если мать умерла при родах. Но здесь, дорогой Луций, как раз тот случай, когда общепринятое мнение не соответствует частной истине жизни. – Отец мой, представь себе, не радовался и не ценил.

Как я уже вспоминал, при моем появлении на свет на лице у отца было брезгливое выражение. И это выражение я потом часто видел у него, когда он смотрел на меня. Хотя брезгливое — не совсем точное слово. Правильнее было бы сказать: он смотрел на меня с досадой; и будь я поэтом, я бы написал: когда взгляд его случайно натыкался на меня, на лице у него появлялось выражение, как будто у него ноет верхний зуб, и зуб этот не то чтобы причиняет боль, но вызывает нетерпение и досаду.

Тогда я не понимал. Но сейчас легко могу назвать причину: я был рожден от женщины, которую он не любил, и эта женщина, перед тем как уйти в небытие, оставила по себе навязчивую и досадную память – своего детеныша. Уже этой причины было достаточно. К тому же в детстве я был хилым, задумчивым и нежным. А отец мой, по своему характеру, терпеть не мог хилых и нежных мальчишек. Я был как бы двойной издевкой над его чувствами. Но отказаться от меня, выкинуть в канаву на съедение собакам или на радость работорговцам (такое еще практиковалось тогда и в провинциях, и в самом Риме) он, конечно, не мог. Во-первых, клан Гиртулеев и ветвь Пилатов ему бы этого не позволили (они тогда еще не успели проклясть его). Во-вторых, несмотря на свою внешнюю суровость, отец мой был добродетельным и справедливым человеком. Но главное – с первых мгновений моей жизни меня окружила любовью и взяла под свое покровительство Лусена.

И вот, когда рядом не было Лусены, отец смотрел на меня, словно на пустое место, не видя и не слыша. Когда же появлялась моя мачеха, он замечал меня, иногда подходил ко мне и изредка со мной заговаривал, при этом оглядывался на жену, чтобы удостовериться в том, что она видит его усилия, и они не пропадают даром… Ты скажешь, маленький ребенок не в состоянии всего этого заметить? Представь себе: и замечал, и видел, и чувствовал, и радовался, видя, как старается отец и как светится благодарностью лицо моей матери, то есть Лусены.

Помню, что когда мне исполнилось три года, отец решил обучить меня некоторым детским играм. Он обстругал палку, вырезал из дерева лошадиную голову, приделал ее к палке и, с нежностью глядя на Лусену, вручил мне эту игрушку. «Это твой конь. Тренируйся пока на нем», – сказал отец. А я прижал подарок к груди и от счастья боялся дышать. «На коне надо скакать. Вот так…» – усмехнулся отец, взял у меня палку, оседлал ее и один раз пропрыгал вокруг имплувия, влюбленным взглядом следя за лицом Лусены. Когда же мне снова вернули игрушку, я отправился к своей кроватке, долго разглядывал и изучал подарок, а потом завернул его в тряпицу и спрятал в надежное место, как отец заворачивал и прятал свой любимый испанский меч, который, по семейному преданию, принадлежал еще Квинту Первопилату. Скакать на моем деревянном сокровище, пачкать руками замечательную резную голову, бить об пол гладко обструганной палкой я ни за что бы не согласился, потому что у соседских детей, которые так скакали и прыгали, были простые палки, отцы их над ними не трудились и не превращали их в произведение искусства. Да и глупо деревянную игрушку считать настоящим конем, а себя воображать всадником…

Ты скажешь, с раннего детства я был лишен воображения? Нет, Луций, воображение у меня было богатое, но оно уже тогда было направлено в другую сторону. Видишь ли, меня захватывал и увлекал окружающий мир, а сам я себе был совершенно не интересен. В случае с деревянным конем, меня, например, интересовало: как появилась эта голова, изначально ли она заключалась в том куске дерева, которое выбрал мой отец и которое стал резать ножом; и как он догадался, что именно в этом чурбане прячется от нас голова моей будущей игрушки. Мне также было интересно, почему отец решил преподнести мне именно деревянного коня, а не какую-то другую игрушку, которых во множестве было у соседских мальчишек. Но больше всего меня занимал следующий вопрос, вернее, целый клубок загадок: эту игрушку попросила сделать для меня Лусена? если так, то как она попросила, в каких словах? или сам отец догадался и решил сделать ей приятное? или ему просто захотелось изготовить деревянного коня, а потом он подумал о Лусене, а потом вдруг взял и вспомнил обо мне?.. Вот о чем я думал, часами разглядывая подарок, распутывая клубок вопросов и воображая себе целые сцены между Лусеной и отцом…

Или вот еще один случай, чтобы тебе было понятнее. Заметив, что я не скачу на деревянном коне, отец вывел меня во двор и подвел к врытой в землю амфоре. В руке он держал несколько орехов. Встав на некотором расстоянии от амфоры, он бросил один орех и точно попал в отверстие. «А теперь ты попробуй», – велел отец и вручил мне другой орех. Я попробовал и промазал. Тогда отец стал учить меня точным броскам. И несколько раз, когда он руководил моими движениями, орехи попадали в цель. Но стоило ему предоставить мне самостоятельность, я промахивался и мазал. И скоро отцу надоело со мной возиться. Он ушел в дом заниматься своими делами. А я стоял возле амфоры и напряженно распутывал клубок своих мыслей и ощущений: я вспоминал его бережные и твердые прикосновения к моей руке, когда он учил меня бросать; я радовался тому, что отец мой очень меткий человек, и представлял себе, как легко и сильно он бросает копья и дротики; я думал о его солдатах и завидовал им, потому что отец с ними каждый день и подолгу занимается, а ко мне лишь сейчас подошел и скоро потерял интерес…

«Ну что ты стоишь как истукан?! – окликнул меня отец, вместе с Лусеной выходя из дома. – Тренируйся. Учись играть, как играют другие дети».

Но я не двигался. И тогда отец сказал, почти ласково, с нежностью глядя на Лусену: «Он у нас не только неуклюжий, но еще и ленивый».

А Лусена ему кротко возразила: «Он просто тебя стесняется. Ты уйдешь, он будет тренироваться».

Отец ушел. А я еще долго стоял в саду возле амфоры. Я никак не мог до конца распутать свой клубок и вытащить из него главную для меня нить вопроса, вернее, ответа на него: стоит ли мне тренироваться? потому что, если я буду тренироваться, то быстро научусь попадать орехом в горлышко амфоры, и как к этому отнесется мой отец? он перестанет учить меня и снова потеряет ко мне интерес? он огорчится, что я так метко бросаю орехи, и он уже больше не сможет называть меня неуклюжим и ленивым? Я не мог наверняка ответить ни на один из этих вопросов, а проводить исследования над людьми я еще тогда не умел.

XIII. Хотя я с рождения, как ты понял, был исследователем, но до пятилетнего возраста в моих наблюдениях не было никакой системы. И сперва меня привлекали предметы неодушевленные.

Первым моим увлечением – еще до того, как я стал на ноги, – был огонь во всех его проявлениях. Часами мог смотреть, как огонь горит в очаге, как поднимаются и опускаются пламенные язычки, как они постоянно меняют свой цвет, как охватывают, обнимают, облизывают дрова, как от брошенного нового полена брызгают вверх и в стороны огненные искорки… Даже маски предков, которые висели над очагом, интересовали меня не сами по себе, а как в них отражаются отблески пламени… Ты знаешь, маленькие дети обычно плачут и капризничают. Так вот, я плакал и криком своим звал на помощь не тогда, когда у меня были мокрые свивальники или когда мне хотелось есть, но когда что-то заслоняло мне вид на очаг и я не мог его зачарованно разглядывать. Поэтому Лусена, которая уже тогда угадывала мои желания, помещала мою кроватку поближе к очагу, а когда по какой-либо причине надо было передвинуть меня в сторону, то рядом со мной обязательно ставили и зажигали светильник, и я играл с ним взглядом, как другие младенцы играют с погремушками. И никогда не плакал, когда рядом со мной горел огонь… Ты, может быть, скажешь: не должен ты всего этого помнить! Представь себе: помню в мельчайших подробностях, и будь я поэтом, я сочинил бы поэму о том, как горит огонь и как он горел в моем детстве.

Когда я научился ходить, я охладел к огню и увлекся водой. Когда начинался дождь, я прекращал все другие занятия, подбегал к имплувию и наблюдал, как сверху, через отверстие в крыше, падают, сыплются, стучат и брызгают в стороны капли дождя. И если дождь шел часами, я часами не мог оторваться от этого зрелища. Отца такое мое поведение, конечно же, раздражало. Но Лусена его утешала: «Он не больной и не бездельник. Он просто родился мечтательным человеком». Даже она не могла понять, что ни о чем я не мечтаю, а старательно и серьезно наблюдаю за тем, как живет вода, как возникают и исчезают капли, как внутри этой вроде бы единой воды образуются и ведут себя различные течения.

Приблизительно с трех лет я стал исследовать животных. Причем особым вниманием у меня пользовались куры. Во-первых, потому что за ними было намного удобнее наблюдать, чем за другими животными. Они всегда были перед глазами, тогда как овец и свиней уже весной выгоняли сначала на ближнее, а потом и на дальнее пастбище, откуда они не возвращались даже на ночевку. Наш единственный осел почти всегда был в работе: на нем вывозили и привозили всякую всячину. Собаки у нас не было, потому что своих охотничьих собак отец держал вместе с лошадьми, у себя на службе, а охранять дом от воров не имело никакого смысла, потому что, даже если б были воры у нас в Леоне, никому из них и в голову не могло бы прийти забраться во двор к начальнику кавалерийской турмы, всаднику Марку Пилату!.. Во-вторых, куриная жизнь намного разнообразнее и интереснее для наблюдения: снесенное курицей яйцо можно взять в руки, ощупать и изучить, а если положить его под наседку и набраться терпения… Короче, я так увлекся этими своими наблюдениями, что даже отец обратил внимание на мое увлечение и, болезненно дернув щекой, назвал меня куролюбом.

С четырех лет я оставил в покое кур и принялся изучать людей. Вернее, не их самих, а их занятия. Как убирают дом, как готовят еду, как прядут, шьют и чинят одежды и прочее и прочее я изучил, с утра до вечера наблюдая за Лусеной и двумя нашими рабынями-служанками. Раб-мужчина у нас был один. Но он был так называемым армейским рабом, то есть прислуживал отцу на службе, и в доме его, считай, почти никогда не было. Но вместе с нашими соседями, справа и слева, был куплен вскладчину раб, который обслуживал сразу три хозяйства. Он выполнял не только обычную мужскую работу, но иногда белил стены, чинил и укреплял потолочные балки, чистил засорившиеся водостоки, один раз разобрал и снова собрал печь на кухне. И всякий раз, когда он появлялся у нас, я ни на шаг не отходил от него, следя за тем, как он быстро и ловко работает.

XIV. Странно, что при своей врожденной наблюдательности я до последнего момента ничего не заметил. В свое оправдание могу привести лишь то, что Лусена всегда носила широкие и свободные одежды, никогда плотно не драпировала и не подчеркивала свою фигуру, как это любили делать другие женщины. Ни слуги, ни соседи также не догадывались, и вокруг меня не звучало ни намеков, ни слухов. И отношение отца к Лусене внешне ничуть не изменилось: он всегда так нежно на нее смотрел и так бережно к ней относился, что эту бережность и нежность едва ли можно было подчеркнуть или усилить.

Так что совершенно неожиданно для меня в середине весны Лусена вдруг вскрикнула возле очага, присела на корточки; к ней тут же подбежала одна из служанок; Лусена, улыбаясь от боли, что-то прошептала ей на ухо, и эта рабыня схватила меня за руку, увела в комнату отца и там заперла (я уже, кажется, вспоминал, что это было единственное помещение в доме, которое запиралось как изнутри, так и снаружи).

Выпустил меня из заточения прибежавший со службы отец. Взгляд у него был безумный. Он взял меня на руки и вынес из комнаты, словно я был не одушевленным существом, а каким-то предметом, стулом или треножником, который стоял у него на пути и мешал двигаться по дому. Помню, он вынес меня во двор и прислонил к стене, ни слова при этом не сказав. И там, во дворе, я долго стоял, боясь пошевелиться, наблюдая за тем, как солдаты (отец привел с собой целую декурию!) плетут венки и украшают ими дом. Вернее, как сейчас помню, декурия конников распределилась следующим образом: два солдата бегали за цветами, два других плели из цветов венки, один солдат украшал уже готовыми венками двери и косяки, а еще три солдата вышли со двора на улицу и там, встав перед распахнутой дверью, совершали никогда не виданные мной до этого действия: один, вооружившись топором, размахивал им направо и налево, рассекая воздух; другой, притащив из кухни большой деревянный пест, мерно ударял им в порог, а третий в перерывах между ударами подметал порог щеткой. И тот, который размахивал топором, заметив меня, сурово приказал: «Присоединяйся к нам! Будем отгонять проклятого Сильвана, чтобы он не забрался в постель к твоей матери!» А тот, который стучал пестом в порог, дружелюбно предложил: «Иди ко мне. Я дам тебе маленький пестик. Будем вместе стучать и пугать огненного змея». А третий осуждающе посмотрел на меня и укоризненно заметил: «Что стоишь как истукан?! Радуйся! Прыгай! Сестра у тебя родилась! Дочка у нашего командира!..»

XV. Представь себе, милый Луций, отец мой, который, как я вспоминал, никогда набожностью не отличался, теперь ни шагу не делал без советов и предписаний легионного авгура, который чуть ли не поселился у нас в доме.

Лусену с новорожденной заперли в комнате отца, и целых восемь дней, до того, как состоялось наречение, никто не имел туда доступа, кроме отца, авгура и жрицы, срочно доставленной из Астурики Августа, из храма Юноны-Луцины. Жрица эта привезла с собой священные повязки, которыми обмотали грудь моей мачехи Лусены, чтобы отстранить от нее всяческие несчастья.

Семь суток кряду, денно и нощно, дом охраняли трое солдат – те самые, с топором, с пестом и со щеткой; вернее, солдаты, разумеется, сменялись, но неустанно и неусыпно воздух разрезал грозный топор, а порог обивал громкий пест, прогоняя огненного змея Сильвана – заклятого врага рожениц и новорожденных. Беспрестанно совершались возлияния и воскурения; не только на алтаре в атриуме, но во всех помещениях дома были установлены специальные курильницы.

В первую ночь Мойрам, богиням судьбы, были принесены в жертву три белые овцы и три черные козы. Во вторую ночь Илифиям, покровительницам рождения, была предложена так называемая либа; я видел, как храмовая жрица готовила этот священный пирог у нас на кухне: толкла отжатый сыр, в металлическом решете смешивала его с медом и мелко нарезанной петрушкой. На третью ночь в жертву Матери-Земле отец зарезал во дворе супоросую свинью.

В оставшиеся дни молились главным образом Юноне, а также богине Румине, которая, как ты знаешь, дает матери молоко, а младенца приучает сосать грудь…

Лишь на восьмой день я наконец увидел свою сестренку. В атриуме собралось много народу – в основном сослуживцы отца и несколько соседей. Никто из Пилатов к нам, разумеется, не пожаловал. (Ты помнишь, дед ведь проклял моего отца, когда тот женился на Лусене.) Зато нас почтили своим присутствием префект конницы и несколько легионных трибунов. За неимением престарелых родственниц по отцовской линии, обряд совершила жрица Юноны. Она взяла ребенка из колыбели, вынесла его в атриум и тут, на глазах у всех, смочила палец слюной, отерла им лобик и губки моей сестренки, а затем слегка ударила ее по щекам, и когда девочка заплакала, спросила моего отца: «Как будут звать это дитя, римлянин?»

Отец не сразу ответил. Потому что когда жрица ударила девочку по щеке, лицо Марка Пилата исказилось от боли, а когда девочка заплакала, отец с такой ненавистью посмотрел на жрицу, что, похоже, лишился дара речи.

Но префект конницы поспешил на помощь и, дружески обняв своего подчиненного, насмешливо произнес: «Ответь жрице. Объяви имя своего ребенка».

И тогда в яростной радости отец воскликнул: «Пилата! Примула! Дочь моя и моей возлюбленной жены Пилаты!»

И жрица торжественно провозгласила в атриуме, над очагом, перед ликами предков: «Примула Пилата! Желаю тебе всяческого благополучия и благоденствия на многие лета». И вручила младенца моему отцу…

XVI. Я внутренне произнес сейчас «моему отцу». Но в том-то и дело, что, приобретя сестру, я совсем потерял отца.

Ты спросишь: разве ты его имел? Да, Луций, он и до этого не баловал меня своим общением. Но теперь он даже перестал замечать меня. И все свое внимание сосредоточил на Примуле Понтии.

Начать с того, что он, который ни разу не брал ни отпуска, ни отгулов, теперь на целый месяц отпросился со службы и нянчился с девочкой, как заправская нянька: пеленал ее и распеленывал, качал колыбельку, часами носил на руках, купал в каких-то ароматных и целебных травах, которые сам собирал и сушил под руководством легионного доктора. Ни одну из служанок он к дочери не подпускал – ну разве что позволял им стирать простынки и свивальники, но каждую тряпочку, которая прикасалась к тельцу младенца, потом тщательно проверял и многие заставлял вновь и вновь перестирывать и высушивать на солнце. Он и Лусену подпускал к дочери лишь для кормления, встревоженно и придирчиво за кормлением наблюдал и потом ревниво забирал девочку в свои объятия.

Когда Примула спала, и отцу было нечем занять себя, он мастерил для нее различные погремушки, и каждую отделывал с таким тщанием и с такой любовью, с какими и греческий ювелир никогда не работает над своими драгоценными заказами.

Когда месяц истек, и отцу пришлось вернуться на службу, он старался как можно раньше прийти домой и тут же бежал к малышке, чтобы нянчить ее или смотреть на нее часами.

Он даже Лусене теперь уделял намного меньше внимания. Вернее, мечтательно или деятельно обожая малышку (надеюсь, ты простишь мне этот поэтический оборот речи), он иногда словно спохватывался, вспоминал о жене и, бросая на нее нежные, быстрые взгляды, как бы молча оправдывался: «ну, это ведь твое продолжение! любя ее, я и тебя еще сильнее люблю и лелею!..»

XVII. Боги ниспослали моему отцу удивительный дар любви. Честно говоря, Луций, я ни разу не встречал человека, который умел бы так полно, так всепоглощающе своей любви отдаваться.

Это понимали даже его сослуживцы, солдаты и офицеры, люди, вроде бы, грубые и созданные для убийства, а не для нежных чувств. Во всяком случае, я не слышал, чтобы они подшучивали или подсмеивались над отцом. «Он потерял голову», говорили они про отца, но говорили некоторые – с восхищением, некоторые – с завистью, и почти все – с уважением.

XVIII. Вот только мне в этой любви совершенно не было места. И чем ревностнее, чем упорнее я пытался о себе напомнить, тем жестче перед моим носом захлопывалась дверь.

Мои попытки обратить на себя внимание отца можно условно разделить на три категории, вернее, на три этапа.

Сперва я просто решил заявить о себе. Ну, например, когда, возвращаясь со службы, отец входил во двор, я всякий раз там оказывался, с приличного расстояния метко и точно бросая орехи в узкое горлышко амфоры. – Ноль внимания… Или: я стал скакать по двору и по дому на деревянной лошадке. – И скоро отец у меня эту лошадку отобрал. При этом не сказал мне ни слова и даже не посмотрел на меня, а просто взял лошадку и унес к себе в комнату, будто она могла потревожить покой маленькой девочки.

Тогда я решил стать полезным. В комнату, где утвердилась моя сестра, меня, разумеется, не пускали. Поэтому я караулил под дверью, и стоило отцу выйти из комнаты, бесшумной тенью следовал за ним и всячески норовил прийти на помощь: дверь отворить, пеленки подать, за ножом сбегать, если отец садился мастерить погремушки. – Все тщетно, милый Луций. В лучшем случае, отец замечал меня и безразличным тоном командовал: «Отойди», «Не вертись под ногами», «Не трогай», «Положи на место». А в худшем – проходил в дверь, брал пеленку, принимал нож, словно дверь сама перед ним отворилась, свивальник упал с веревки ему на плечо, а нож случайно оказался у меня в руке, и он его у меня отобрал… Представь себе, совершенно пустой и безразличный взгляд, на тебя обращенный, который вдруг вспыхивает любовью и проникается нежностью при виде белого кулечка с розовым личиком!..

Я решился на крайние действия. Однажды, вернувшись со службы, отец застал меня в своей комнате: я лежал на постели в обнимку с распеленатой и совершенно голенькой Примулой Пилатой, которой я гладил ручки, чесал пяточки, целовал в лобик… Я знал, на что иду, и к самому страшному наказанию приготовился. Но этот удивительный человек, мой отец, поступил со мной непредвиденно жестоким для меня образом. Представь себе, он ухмыльнулся, бережно взял меня за руку, вывел из комнаты в атриум и там добродушно объяснил: «Она маленькая. С ней рано играть. Тебе, грязному, к ней даже прикасаться нельзя»… Я думал, он ударит меня. Или выведет во двор и высечет розгами. А он потрепал меня по голове и оттолкнул в сторону. Так отгоняют муху. Так отпихивают стул, о который случайно ударятся ногой…

XIX. Ты спросишь: а как вела себя Лусена? Представь себе, после рождения девочки Лусена оказывала мне еще более чуткое и, я бы сказал, подчеркнутое внимание. Когда у нее выдавалась свободная минута, она рассказывала мне сказки, древние, тартессийские, которые я помню до сих пор, но на которые не буду сейчас отвлекаться. Вспомню лишь, что, в отличие от тех мифов и преданий, с которыми ты, Луций, меня потом познакомил, великан Герион в ее сказках был добрым и справедливым героем, а финикийский Геракл – злобным чужеземцем, подло и коварно погубившим доверчивого трехголового и шестирукого Гериона…

До рождения девочки одежды мне шили и чинили рабыни, а теперь Лусена взяла это дело в свои руки и никому не доверяла.

Знаю, что, по крайней мере несколько раз Лусена пыталась воздействовать на отца. Потому что однажды, случайно наткнувшись на меня взглядом, отец вдруг скривился, словно от боли, и обиженно заявил: «Ты уже здоровый парень. А твоя сестричка – крохотное и беспомощное существо… Неужели непонятно?! И перестань жаловаться Лусене, перестань огорчать ее!»

Конечно, я ни разу не пожаловался. Но часто во время моих попыток завоевать отца, ловил на себе больные и сострадающие взгляды моей мачехи. И главным образом ради нее решил прекратить свои бесплодные усилия и смириться с тем, что, как говорится, насильно мил не будешь.

XX. Думаешь, я невзлюбил свою маленькую сестренку? Ничуть нет. Я к ней испытывал самые нежные чувства. Во-первых, потому что ее обожал мой отец. Во-вторых, этим крохотным розовым бутончиком, этим с каждым днем распускающимся и расцветающим нежным и трогательным цветочком просто невозможно было не любоваться и не восхищаться. В-третьих, когда Примула встала на ножки и начала ходить, а потом бегать по всему дому, я, разумеется, встречался у нее на пути, и она сразу же обратила на меня внимание и проявила ко мне интерес: завидев меня, она всякий раз начинала радостно улыбаться, устремлялась ко мне и обхватывала за ноги, личиком своим утыкаясь мне в колени («грязные, какой ужас!»); она тянулась ко мне, требовала, чтобы я брал ее на руки («к ней нельзя прикасаться»), протягивала свои погремушки, просила, чтобы я играл с ней… Ей, маленькой и нежной Примуле, нравился ее брат, и когда отца не было дома, я часами развлекал ее, а она ходила за мной, как собачонка, отталкивая Лусену и служанок, если те хотели забрать ее от меня. Но стоило появиться отцу, и дверь передо мной захлопывалась. А когда отец заметил – он долго не мог заметить, потому что даже мысли такой не допускал, – когда он наконец заметил, что его ненаглядная Примула тянется к этому «хилому и неуклюжему»… Нет, Луций, он не запретил ей общаться с братом, не сделал выговора Лусене и рабыням, не накричал на меня. Он с таким ужасом посмотрел на меня, а потом – с такой раненой обидой на девочку, что с тех пор я сам старался не приближаться к сестренке и не отвечать на ее радостные и ласковые призывы.

Потому что, как я теперь догадываюсь, мне, как и отцу, тоже ниспослан был дар любить. Но у отца этого дара хватало на двух женщин, маленькую и большую, а я мог любить только одного человека – моего отца. А все остальные люди были как бы приложением к этой любви. То есть я знал, что отцу будет приятно, если я буду любить Лусену. И я старался любить и, наверное, любил ее. Но я очень быстро понял, что отцу совершенно не нужно, чтобы я любил свою маленькую сестренку, и что для него будет крайне болезненно, если Примула привяжется ко мне и будет в его присутствии проявлять ко мне нежное внимание. Поэтому я перестал замечать ее, словно ее и не было в нашем доме.

XXI. Видишь ли, Луций, к семи годам я уже выработал некие общие правила исследования и уже научился предварительно классифицировать людей.

Правило, собственно, одно: от простого – к сложному. Но со множеством модификаций: от открытого – к закрытому, от близкого – к далекому, от однозначного – к многозначному, от неживого – к животному и человеческому и так далее и тому подобное.

На предварительную классификацию меня натолкнули мои наблюдения за домашней обстановкой, точнее, за шкафами и сундуками. Я обратил внимание, что некоторые шкафы вообще не имеют дверок, и все в них на виду, как в нашем кухонном шкафу с глиняными горшками. Другие шкафы имеют дверцы, но дверцы не заперты. Третьи запираются на замок, как, например, ларец, в котором Лусена хранила свои тартессийские украшения и благовония. Четвертые имеют несколько запоров: таким был большой кованый сундук, в котором отец хранил оружие – римские и испанские мечи, длинные, слегка изогнутые и обоюдоострые, а также короткие кавалерийские дротики; на этом сундуке висели сразу три довольно сложных замка. Пятые запирались вроде бы на простой замок, но у них было двойное дно, наподобие того ларца, в котором Лусена хранила свои парадные туники; однако если эти туники вынуть и острым ножом подцепить дно, то под этим дном лежало древнее тартессийское одеяние, которое Лусена никогда не носила, но однажды я видел, как она его разглядывала, оглаживала и что-то беззвучно шептала, не вынимая из сундука. По моим соображениям, должен был быть еще один, последний и шестой, тип шкафов-сундуков и самый сложный для вычисления: без всяких запоров и, может быть, даже без дверей, но непременно с двойным дном или с тайником в задней стенке; в нашем доме такого укрытия мне не удалось обнаружить, но для исследователя секретов оно, конечно же, представляет наибольшее затруднение.

Эту классификацию я решил применить в исследовании людей, которые меня окружали. Ты знаешь (я уже вспоминал об этом), что у нас в хозяйстве было две рабыни и два раба: один, что называется, «армейский», который все время следовал за отцом, и другой – «корпоративный», то есть купленный вскладчину и принадлежавший не только нам, но и нашим соседям. Так вот, одна из наших служанок, Олиспа, принадлежала к первому классификационному типу: все в ней было словно выставлено на всеобщее обозрение, ее ни о чем не нужно было расспрашивать – она сама рассказывала о своих чувствах, желаниях, сомнениях и подозрениях, – ну точь-в-точь наш кухонный шкаф без дверок; кстати говоря, эта служанка и работала главным образом на кухне.

Ко второму типу, «с дверцами без запоров», как я скоро установил, принадлежал корпоративный раб, который регулярно приходил колоть дрова и выполнять другие тяжелые хозяйственные работы. Внешне он выглядел суровым и замкнутым, но стоило мне однажды слегка «потянуть за дверку», то есть проявить настойчивый интерес к колке дров, и раб этот легко и скоро «распахнулся», поведав мне не только все, что знал о рубке, колке и пилке дров, но также о том, какими дровами предпочитают пользоваться соседи, в каком состоянии у них печки и очаги, откуда берут воду, какое употребляют вино, как часто и в каком количестве к ним приходят гости, и даже о том, какими розгами и как они секут своих рабов и рабынь.

Вторая наша служанка, Бетана, принадлежала к третьему типу, к «шкафу с замком» – к ней надо было подобрать ключик. Я его через некоторое время подобрал, путем последовательных и осторожных наблюдений установив, что она неравнодушна к армейскому рабу моего отца, Вокату. И стоило мне завладеть этим ключиком, Бетана мне стала доступна и довольно быстро открывалась, когда я этим ключиком пользовался, то есть заговаривал с ней о Вокате.

К самому Вокату, который, понятное дело, интересовал меня намного больше, чем другие, потому что от него тянулась прямая ниточка к моему отцу, – к нему мне было намного сложнее подобраться. Во-первых, он редко бывал у нас дома и обычно ночевал в конюшне на службе у отца. Во-вторых, чуть ли не целый месяц потратив на то, чтобы подобрать ключ к его «замку», и, наконец, открыв его, я вдруг обнаружил, что этот человек, оказывается, имеет второй замок и на этот замок по-прежнему закрыт от меня. А когда через две недели я вычислил и попытался отпереть второй замок, то выяснил, что у Воката имеется еще и третий замок, и первый замок уже успел захлопнуться, пока я возился со вторым запором. Короче, «шкаф со многими замками, которые надо открывать одновременно»…

Но хватит, наверное, о моей предварительной классификации – она была по-детски наивной и, главное, не была обеспечена действенными и надежными средствами реализации.

Тем более что вскорости я вообще перестал заниматься исследованием людей. Потому что в наш дом пришло ужасное несчастье.

Глава 2

Солнышко померкло

I. В отличие от Рима, в котором чуть ли не каждую неделю справляются какие-нибудь праздники и устраиваются игры, у нас, в Леоне, праздников было немного. Но дни рождения Ромула и праздники Марса военные справляли ежегодно.

В тот страшный день как раз был один из праздников Марса.

Отец вернулся со службы раньше обычного и был в легком подпитии. Настроение у него было отменное – настолько оживленное и благодушное, что, наткнувшись на меня во дворе, он не только заметил меня, но потрепал по голове, ущипнул за щеку и даже спросил: «Ну как ты, мальчик? Растешь помаленьку?» А после переоделся и, отказавшись от ужина, принялся играть со своей ненаглядной Примулой Пилатой. Он усадил ее себе на шею и принялся ходить, прыгать и бегать по двору, изображая различных животных. «Вот так конь ходит. Так рысит. Так скачет галопом, – пояснял он. – А это кто у нас?.. Это ослик трусит… А так тяжело и медленно слон ступает… Не знаешь? Я когда-нибудь покажу тебе это удивительное животное, когда ты подрастешь».

Сестренка моя – ей уже исполнилось два годика – была в восторге. Заливисто смеясь, она требовала повторять движения. Особенно ей нравилось скакать на коне галопом.

Привлеченные ее солнечным смехом, во двор вышли сначала Лусена, затем обе служанки. Я вышел последним.

И стоило мне появиться, отец повернул голову в мою сторону, нога его зацепилась за камень, и, что называется, на полном скаку – они как раз перешли в галоп и радостно устремились от ворот к стене дома – на полном скаку и со всего размаха отец рухнул на землю. Девочку он успел сдернуть с шеи, в падении ловко перевернулся, сам упал на спину, а Примулу поднял вверх на вытянутых руках. Но именно там, куда он ее поднял, из стены торчала каменная балка. И об эту балку сестренка моя ударилась своей прелестной головкой.

Никто и опомниться не успел, как отец подхватил дочку и убежал с ней в атриум. Там он принялся ходить от стены к стене и утешать, и успокаивать девочку, хотя та не плакала и даже не хныкала. Затем водой из имплувия стал протирать сперва ушибленное место, затем личико, а потом и всю голову Примулы. А та, которая всегда боялась воды и особенно не любила, когда ей смачивали лицо, безропотно переносила все эти процедуры и лишь удивленно и как бы укоризненно смотрела на отца своими, как он любил говорить, «солнышками» – ясными и лучистыми своими глазками. Отец же беспрестанно бормотал: «Ничего… Сейчас… Ничего… Сейчас мы… Ничего. Подумаешь!..» И снова бегал от стены к стене, утешая и успокаивая. И снова, подбежав к бассейну, смачивал голову Примулы из бассейна.

Две служанки, будто в танце, кружились возле него, слово боясь произнести. А Лусена даже в атриум не вошла: сперва стояла, прижавшись к стене дома, затем медленно сползла по стене и села на корточки. Когда же Олиспа-рабыня выбежала во двор и, наклонившись, шепотом спросила: «Сбегать за доктором?», Лусена лишь бросила на нее раненый взгляд и медленно покачала головой.

И вот, один бегал по атриуму и бормотал. А другая сидела на корточках во дворе, качала головой и взглядом своим словно пыталась сжечь и этот двор, и наш дом, и всю свою жизнь…

Вторая служанка, Бетана, все-таки послала Воката, армейского раба, за полковым доктором. А когда тот вошел во двор, Лусена поднялась с корточек, подошла к нему и каким-то странным голосом, которого я до этого у нее не слышал, хриплым и низким, властным и леденяще спокойным, – страшным этим голосом попросила и приказала, объявила и объяснила: «Постарайся оказать ему помощь. И забери у него девочку. Девочка ударилась виском. Девочка умерла мгновенно…» Голос этот до сих пор звучит у меня в ушах. И помню, что она трижды произнесла слово «девочка». И потом именно так называла умершую. И никогда с тех пор – по имени.

II. Доктор ни одно из указаний Лусены не выполнил. Девочку у отца невозможно было отобрать: он не выпускал ее из рук, а когда доктор попытался преградить ему путь, так сильно и резко толкнул его плечом, что если бы его не перехватил и не поддержал Вокат, доктор упал бы в имплувий.

«Дочке вашей, похоже, действительно, уже ничем не поможешь, – виновато признался доктор, когда пришел в себя и вышел во двор к Лусене. – И к твоему мужу лучше сейчас не приближаться. Он себя не контролирует».

Лусена не ответила, глядя доктору в лицо, но уже не испепеляя, а как бы охлаждая и замораживая.

«Хочешь, я позову солдат? Они заберут у него девочку, а его самого свяжут», – предложил доктор.

«Не надо солдат, – спокойно ответила Лусена и попросила: – Если можно, забери с собой мальчика. Не хочу, чтобы он здесь оставался».

Доктор забрал меня с собой. Я прожил у него в доме несколько дней. И потому все дальнейшие события мне известны лишь из рассказов очевидцев, главным образом – от Олиспы, самой разговорчивой из наших рабов.

III. Рассказывали, что всю ночь отец не выпускал из рук ребенка: ходил с ней из угла в угол по атриуму, утешая и успокаивая. Потом вышел во двор, подошел к балке, о которую она ударилась, и несколько раз с силой хлопнул по ней кулаком, приговаривая: «Вот так ей! Вот так ей, проклятой!.. Видишь, мы ее наказали? Она уже никогда не будет обижать мою маленькую девочку. И плакать моим солнышкам теперь не надо!» Затем вернулся в дом и стал девочку укачивать, часто целуя ее и тихо напевая ей в ушко какую-то песенку, не то колыбельную, не то грустную солдатскую… Лишь под утро он положил девочку в ее кроватку, поцеловал в лобик и закрыл ей глазки. А сам отошел в угол и замер, словно статуя, но не лицом к спящей, а положив руки на стену и лоб прижав к штукатурке.

Когда в комнату вошла Лусена, отец не обернулся. Когда Лусена взяла мертвую Примулу и вынесла ее в атриум, отец не пошевелился.

Он не вышел из комнаты и потому не видел, как маленькое тельце обмывали, умащали и облачали в последние одежды; как положили возле имплувия перед масками предков, ножками в сторону двора, в котором она умерла. Не слышал, как пришла жрица Юноны – та самая, которая два года назад руководила обрядом наречения, а теперь была вызвана, чтобы руководить погребением малышки.

И лишь когда жрица принялась громким голосом выкликать имя покойной: «Примула! Примула!» (ты знаешь, даже самые скромные похороны никогда не обходятся без соблюдения этого древнего правила, призванного убедить людей, что усопший действительно перестал жить), – лишь тут отец услышал и, к ужасу Лусены, выбежал в атриум. Но он по-прежнему как бы ослеп и ничего не видел: не подошел к погребальному ложу, словно его не было; в прихожей сшиб траурный кипарис, который не заметил; встретив во дворе префекта конницы, своего начальника, который с двумя войсковыми трибунами пришел выразить свои соболезнования, отец будто не узнал его, молча отстранил рукой и, выйдя на улицу, стал удивленно озираться по сторонам, словно кто-то его звал, а он никак не мог сообразить, кто и откуда его призывает.

И только когда в доме жрица Юноны перестала выкликать Примулу (ты знаешь, это довольно долго делается, и с разных мест производится выкликание), – отец перестал искать и озираться, вернулся во двор и в атриум. Но по-прежнему не узнавал ни префекта, ни трибунов, голосов их будто не слышал и на вопросы не отвечал, к маленькой покойнице не подошел, а сел на край имплувия и принялся задумчиво разглядывать воду.

Он только Лусену узнал, когда она подошла к нему и спросила: «Ну как ты? Как себя чувствуешь?»

Лусене отец ответил, спокойно и буднично: «Неважно. Вчера выпили немного. И теперь чувствую себя усталым и разбитым. Не люблю я эти праздники».

И посидев еще немного у воды, ушел к себе в комнату и лег на ложе, не раздевшись и двери за собой не прикрыв. И так проспал до вечера.

IV. Примулу хоронили ночью. Жрица Юноны не только сама отказалась участвовать в похоронной процессии, но ни одного из лабитинариев не дала и запретила приглашать профессиональных плакальщиц и музыкантов.

Ты, кажется, знаешь все на свете. Но на всякий случай подскажу и напомню: похороны умершего в юном возрасте оскверняют дом, их называют «несчастными», и их надо скрывать от глаз посторонних людей.

Поэтому так решили: Олиспа, как самая эмоциональная из наших рабынь, будет играть роль главной плакальщицы. Бетана будет ей «подвывать» (так выразилась Олиспа, рассказывая мне о траурной процессии). Флейтистом хотели сделать нашего корпоративного раба. Но его совладельцы принялись возражать: дескать, осквернится, в дом его потом не впустишь, за водой не пошлешь. Поэтому на роль флейтиста заманили какого-то местного мальчонку, то ли из кантабров, то ли из васконов (никто не знал его происхождения). Намазали ему белой краской лицо, поставили во главе шествия, сунули в руки флейту, на которой, как говорят, он совсем не умел играть, но звуки извлекал на редкость жалостливые и очень смешно и ловко приплясывал, то есть заменял собой и траурных музыкантов, и хор сатиров.

Ложе по протоколу должен был нести отец. Но он, проспав до вечера, так и не пришел в себя. По-прежнему слышал и узнавал только Лусену, свою жену. Во всем остальном совершенно не ориентировался. И когда Лусена его спросила: «Ты понесешь крошку?», он ей ответил: «Да, конечно, я понесу». Но сундучка с покойницей не смог увидеть. И когда Лусена ему указала: «Вот он, бери», отец стал озираться по сторонам и растерянно спрашивать: «Да где же? О чем ты?»

Пришлось Примулу нести Вокату, армейскому рабу. А Марку Пилату вручили факел – единственный в процессии, потому что женщинам факела не дашь, а у флейтиста и Воката руки и без того были заняты. И эдак, с единственным факелом, под частые вскрики флейты отправились в ночь.

К тому же отец, как рассказывали, часто останавливался и замирал на месте. И вместе с ним останавливалась скорбная процессия, потому что без факела было трудно передвигаться в темноте. Лусене приходилось тормошить отца и просить его идти дальше. И он всякий раз слышал ее и шел. Но снова потом останавливался и обмирал. Так что, в конце концов, Лусена объявила: «Люди нас бросили и не видят. А боги, если и рассердятся, то только на меня». С этими словами она отобрала факел у мужа и сама стала освещать дорогу. А Марк, мой отец, некоторое время шел за процессией, но потом снова обмер и исчез во мраке.

Олиспа рассказывала, что Лусена совсем не плакала, и они с Бетаной просили: «Надо поплакать, госпожа. Боги велят. Обязательно надо поплакать». Но Лусена лишь молча кивала головой, но так и не заплакала. А после четвертой или пятой просьбы, сказала: «Отстаньте. Я уже давно плачу. И Белая Богиня плачет вместе со мной».

Похороны прошли на скорую руку, потому что Лусена спешила вернуться к отцу.

На обратном пути они его обнаружили в том самом месте, в котором он в последний раз остановился и обмер.

Траур, естественно, не объявили, ибо, как известно, закон запрещает носить траур по детям моложе трех лет.

V. Когда отец пришел домой – вернее, когда его под руки почти притащили туда Вокат и Лусена, – он потребовал кувшин вина и заперся у себя в комнате, а Лусена легла с рабынями. Среди ночи отец распахнул дверь и потребовал еще один кувшин вина, а получив его, снова запер дверь на засов. Утром следующего дня он потребовал третий кувшин, в полдень – четвертый.

Так он пил трое суток подряд. Но чем больше он выпивал, тем больше приходил в себя. Первый кувшин, рассказывала Олиспа, он попросил глухим голосом и словно в забытьи; второй кувшин – тот, который среди ночи, – потребовал капризно и чуть ли не плача; третий, утренний, велел принести командным голосом и с раскрасневшимся лицом; четвертый, полуденный, спросил ласково и чуть ли не виновато.

Вечером первого дня вместе с очередным кувшином он пригласил к себе в комнату Лусену, заперся с ней до полуночи, и что они там делали, никому не стало известно; Лусена утверждала, что «плакали и разговаривали, разговаривали и плакали».

Утром второго дня затребовал к себе Воката и велел ему пить вино вместе с собой.

К вечеру второго дня призвал Бетану и велел подать ему в спальню обильную трапезу, с закусками, горячими блюдами и десертом.

Утром третьего дня приказал Вокату принести к нему в спальню ванну, нагреть на солнце воды, «непременно на солнце, а не на огне», добавить в нее шафрана и корицы, «но ни в коем случае не добавлять кинамона». И ванну эту долго и усердно принимал, а потом призвал Олиспу и велел умастить себя оливковым маслом, хотя ни разу до этого не допускал к своему телу женщин и маслом натирался всегда сам; ну разве что изредка обращался к услугам массажиста, да и то – в случае недомогания.

И каждый день выпивал по четыре кувшина вина: утром, в полдень, вечером и в полночь. И, повторяю, чем больше пил, тем больше приходил в сознание, как бы очищаясь от помешательства и словно трезвея от горя.

Вечером третьего дня ему принесли кувшин, но он от него отказался, хотя снова затребовал еду и ел так жадно и ненасытно, что слуги удивлялись, а Лусена стояла на коленях у алтаря, вытирала его своими волосами, но не плакала.

VI. Утром четвертого дня отец вышел из комнаты бодрый и чуть ли не радостный и, наскоро позавтракав оливками, сыром и хлебом, смоченным в вине, отправился на службу. Рассказывали, что весь день он тренировал своих всадников «жить по-нумидийски», то есть ездить на лошади без поводьев, управляя одними ногами и дротики метая одновременно правой и левой рукой.

Домой он вернулся усталый и умиротворенный. И, едва переступив порог, ласково спросил у Лусены: «А где мой сынок?..» Да будет тебе известно, дорогой Луций, что отец мой ни разу, ни до ни после, не называл меня «сынком»… «Я отослала его», – ответила Лусена. «Ну так приведи, приведи. Давно его не видел», – велел отец.

Послали за мной Бетану, а не Олиспу, и уже по одному этому я понял, что предстоит нечто важное. Тем более что Лусена встречала меня еще на улице и, вопреки обыкновению, не обняла и не поцеловала, а тоном довольно суровым приказала: «Ни на шаг от меня не отходи. Все время будь рядом».

Привела меня в атриум и, держа за руку, постучала в запертую дверь спальни: «Мальчик пришел». – «Вот и славно, – раздался из-за двери веселый голос отца. – Пусть подождет меня возле бассейна. Я сейчас выйду». – «Хорошо», – послушно ответила Лусена, но вместо того, чтобы отпустить меня и оставить в атриуме, еще крепче сжала мою руку и повлекла за собой в кухню.

На кухне никого не было. Лусена усадила меня на табурет, а сама взяла длинный и острый нож и стала резать овощи. Сначала она резала огурцы.

Через некоторое время на кухню вошла Олиспа и радостно объявила: «Луций! Отец ждет тебя в атриуме!» Но не успел я вскочить с табурета, как Лусена с силой надавила мне на плечо и шепотом скомандовала: «Сиди!» И, перестав резать огурцы, стала резать брюкву. А удивленная Олиспа удалилась из кухни.

Еще через некоторое время в кухню заглянул отец и, подмигнув мне, заговорщически произнес: «Выйди, сынок. Есть разговор». И тут же скрылся за перегородкой. Но едва я попытался подняться, Лусена еще сильнее притиснула меня к табурету. А потом отодвинула в сторону брюкву и принялась резать репу.

Когда отец во второй раз появился на кухне, лицо у него было словно каменное, а глаза сверкали то ли от гнева, то ли от радости. «Я долго буду ждать его?!» – воскликнул отец. Лусена ему не ответила. Репа, которую она теперь резала, была очень твердой и жесткой. Поэтому Лусена взяла другой нож, более короткий, но еще более острый, чем тот, которым она резала брюкву и огурцы.

«Я долго буду ждать?» – не так громко, как прежде, но глухо и тяжело повторил отец и сделал шаг ко мне. А Лусена вдруг кинула нож и схватила тяжелую сковороду, в которой обычно жарили крупные куски мяса.

«Я долго буду…» – теперь уже стиснув зубы, не то прошипел, не то простонал отец и еще один шаг сделал. И тут Лусена, уронив на пол сковороду, сдернула меня за шкирку с табурета, отбросила себе за спину и, обеими руками схватив тяжелый табурет, словно легонькую игрушку подняла у себя над головой, шагнула навстречу отцу и закричала…

В жизни своей не слышал подобного крика! Но описать его ни за что не сумею. И ни одному, даже самому великому поэту, боюсь, было бы не под силу! Гомер божественно описал, как страшно кричал Ахилл, узнав о гибели Патрокла. Дикие крики варваров прекрасно изобразил твой любимец Вергилий… Но тут было иное, Луций. Тут не просто ноги прирастали к земле, кровь стыла в жилах и дыхание в груди перехватывало. Эта ласковая и покорная женщина совершенно неожиданно закричала так дико, так яростно, нутряно, оглушительно, нечеловечески… Нет, ни за что не опишу и до конца своих дней никогда не забуду, как она тогда закричала!

Что было дальше, не помню. Потому что оглох и ослеп от этого крика. А когда чувства вернулись ко мне, отец уже убежал из дома, а мы с Лусеной сидели на полу на кухне, она меня душно обнимала, жарко прижимала к себе и яростно шептала мне на ухо: «Запомни! Он страшно болен! Он не хотел! Пойми! Ему больно и страшно! Я тебя никому не отдам! Я люблю его! Пойми и забудь! Ни тебя, ни его никому не дам в обиду!..» Она сама теперь была словно в бреду, бывшая рабыня Лусена, мачеха и мама моя.

VII. Три дня отец не появлялся дома и три дня безумствовал. В первый день ускакал в горы и лишь вечером вернулся на конюшню, без коня, изодранный и окровавленный. Домой не пошел, а спать улегся прямо в деннике, подложив под голову чепрак и накрывшись попоной. Конюхам на их осторожные вопросы о том, а где же любимая лошадь Марка Пилата, объяснил, радостно и безмятежно улыбаясь: «Подлые люди не дали как следует похоронить мое солнышко. Должен же я хоть жертву ей принести».

На следующее утро отец проснулся, но из денника не пожелал выходить. И тогда позвали легионного доктора. Увидев его, отец злобно ухмыльнулся и сказал: «Ну вот, пришел, наконец. Это ты, мерзавец, скрывал у себя гаденыша?» Доктор не успел ответить, но поторопился выскочить из денника и спрятаться за спиной конюхов, потому что в следующее мгновение отец выбежал в проход, бросился к выставленному оружию и, схватив тяжелое и длинное копье, намеревался пронзить им доктора… Отца, разумеется, скрутили, связали и, по распоряжению доктора, несколько раз облили холодной водой. Мокрого и связанного заперли в деннике и поручили присмотру Воката, армейского раба Марка Пилата. Тот почти сразу же развязал отца, переодел в сухую одежду, но из денника не выпустил, и оба они ночевали на конюшне.

На следующее утро произошло событие, о котором особенно подробно рассказывали. Проснувшись, отец стал жаловаться Вокату: «Представляешь, девочка моя умерла, а этот живет на свете, и ничего ему не делается» – и эдак несколько раз повторил на разные лады.

Вокат сперва молчал, а потом возразил: «Нехорошо говоришь, хозяин. Боги услышат и накажут тебя».

Отец оскалился и, размахнувшись, ударил Воката по лицу. Вокат опрокинулся навзничь. Конюхи собирались вмешаться, но Вокат, вскочив на ноги, попросил их: «Не трогайте! Пусть выговорится до конца!»

И тогда отец яростно закричал на всю конюшню: «Я знаю, это он ее убил! Он всегда хотел, чтобы она умерла! Это он во всем виноват, выродок Вибии!..» (Напоминаю, что Вибией звали мою природную мать, из ветви Нарбонских Понтиев Гиртулеев.)

Вокат же закричал ему в ответ: «Ты бред несешь! Твой сын ни в чем не виновен! Ты выжил из ума!»

Отец тогда снова повалил Воката на землю и стал хлестать поводьями.

«Я убью его! – рычал отец. – Я принесу его в жертву! Пусть боги подавятся! Он не должен жить, раз она умерла!»

«Сперва ты меня убей! Меня принеси в жертву!» – стонал с земли бедный Вокат, которого отец теперь уже бил ногами. Конюхи не вмешивались, потому что, говорю, Вокат запретил им трогать Марка Пилата.

Жестоко избив раба, отец, однако, угомонился, ушел с конюшни, и три дня его никто не видел. Вокат же, когда его подняли с земли и оказали первую помощь, радостно улыбался окровавленным ртом и бормотал: «Ну все! Теперь, кажется, кончилось!.. Только никому не говорите! Чтоб ни единая душа!.. Теперь, я уверен, пошло на поправку!.. Никому, умоляю!»

Но разве возможно удержать в тайне такое событие?! В гарнизоне, в котором давно уже не воевали и никаких особых происшествий не случалось. В маленьком провинциальном городке! Тем более, когда об избиении Воката стало известно Бетане (ты помнишь, она неровно дышала к армейскому рабу). Бетана эта сбегала в лагерь, выведала и выспросила все подробности, а потом вернулась домой и все мне в деталях пересказала, особенно смакуя слова, которые отец выкрикивал в мой адрес… Сам по себе открылся шкафчик, и ключика никакого мне не понадобилось.

Ты скажешь, наверное, что лучше мне было бы не слышать и не знать всего этого. Но, видишь ли, Луций, я уже тогда, в детстве своем, высоко ценил точную и правдивую информацию, радуясь даже самым печальным и грустным сведениям, если они проясняли картину и помогали исследованию. В любом случае, Бетане я был благодарен за ее злобные откровения.

VIII. На отца я тоже, представь себе, не обиделся. По многим причинам. Во-первых, Лусена объяснила мне, что он вне себя, что он болен, и сам я видел, как он тяжко страдает. Во-вторых, его весь легион и весь город жалел; хотя, честно говоря, я тогда не совсем понимал, почему люди жалели главным образом отца, а, скажем, не Лусену, которая тоже потеряла ребенка, не меня, которого так сильно не любили, что даже хотели убить…

Наконец, частично отец был прав. Я, разумеется, не желал и не мог желать смерти моей сестренке, этому цветочку, этому светлому и радостному созданию. Но, помнишь, отец споткнулся именно тогда, когда я вышел во двор, и он на меня посмотрел? И, конечно же, боги проявили, мягко говоря, крайнее пренебрежение к Примуле, а меня, «гаденыша», уже трижды к тому времени выделили и защитили. Первый раз – помнишь? – когда служанка зачем-то передвинула мою кроватку, и именно в то место, где она до этого стояла, обрушилась потолочная балка. Второй раз, о котором я еще не вспоминал, я подавился вишневой косточкой и не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть уже терял сознание, но тут меня толкнула в спину соседская свинья, непонятно каким образом забредшая к нам во двор, – я упал ничком, и косточка из меня выскочила. Третий раз – вот теперь, благодаря таинственному предчувствию и страшному крику Лусены… То есть, с одной стороны, ненужный и злосчастный любимчик богов, а с другой – драгоценное солнышко, которое взяли и невинно угробили, в присутствии гаденыша и, можно сказать, руками самого обожателя!..

Но хватит об этом!..

IX. Еще три дня отец где-то скрывался. Затем у кого-то привел себя в порядок: вымылся, переоделся. И совершенно здоровым, спокойным и вменяемым придя домой, собрал всех в атриуме и коротко объявил, что по его просьбе его переводят служить в другое место, что дом он уже продал и что уже на следующий день мы должны его освободить. Помню, что Лусена ни слова ему не сказала, ласково посмотрела на отца, грустно улыбнулась мне и пошла собирать вещи.

Действительно, на следующий день мы с Лусеной и в сопровождении десятка легковооруженных солдат с первыми багажными подводами выехали в направлении Астурики Августа. Отец еще на несколько дней задержался в Леоне.

Вместе с нами отправились Вокат и Олиспа; Бетану отец продал одному из соседей, якобы затем, чтобы она оставалась в Леоне и ухаживала за могилкой Примулы Пилаты.

Когда мы выезжали из Леона, отец молча шел за обозом. Но возле моста через реку жестом приказал телегам остановиться. Сперва обнял и прижал к себе Воката. Затем поцеловал меня, бережно и робко, словно боялся ко мне прикоснуться. А после встал на колени перед Лусеной и лоб свой прижал к складкам ее черного плаща. И тут же повернулся и быстро зашагал, почти побежал в сторону города… Никогда не забуду этой сцены, потому что ни разу, ни до ни после, я не видел, чтобы мой отец, Марк Понтий Пилат, обнимал раба, целовал своего сына или стоял на коленях перед женой своей, тартессийкой Лусеной…

Тронувшись в путь, мы некоторое время даже не знали, куда направляемся. И лишь в Салмантике нас нагнал гонец, который объявил, что мы движемся в Кордубу.

X. До сих пор не могу понять, почему в Кордубу переехали. Как ты знаешь, на юге Испании не было ни одного легиона, потому что все они стояли на севере, в Тарраконской провинции: два в Астурии и один в Кантабрии. Воинские отряды – главным образом вспомогательные и легковооруженные – были, конечно, размещены в некоторых городах Бетики и Лузитании. Но когорты и алы располагались в Новом Карфагене, Гиспале и в Олисипоне. А в Кордубе квартировались две неполные манипулы и три кавалерийские турмы. И именно третью, самую разношерстную, получил под свое командование мой отец – Марк Пилат, который в Леоне командовал правой передней турмой, то есть в регулярной легионной кавалерии из трехсот всадников был, по сути дела, вторым человеком после префекта конницы! Неужто нельзя было получить назначение в какое-то более достойное и интересное место?..

Стало быть, Фортуна так распорядилась… Я знаю, что ты теперь укоризненно относишься к Фортуне… И все же настаиваю: ей, Фортуне, захотелось и понадобилось, чтобы мы с тобой встретились. Потому что именно в Кордубе жил ты – милый мой Луций!

XI. Не стану вспоминать и описывать, как мы обосновались на новом месте, – ты бывал у нас дома и видел наше хозяйство. Опишу лишь ту школу, в которую я впервые пошел и в которой три года проучился до встречи с тобой.

Школа находилась в двух шагах от нашего нового дома, в конце улицы, на левом берегу Бетиса, в двух стадиях вверх по течению от моста. Никто меня туда, естественно, не провожал. Сам бегал по утрам, к полудню возвращался на завтрак и снова шел в школу.

Примитивный был лудус. Держал его грек по происхождению, галльский вольноотпущенник, к тому же недавно обретший свободу. Снятое им под школу здание когда-то служило овощной лавкой и, как мне казалось, продолжало пахнуть овощами, особенно – артишоками. Окон в помещении не было. Вход был узким и двери не имел, на ночь запираясь деревянной решеткой. Стены были голыми и обшарпанными. Никаких, разумеется, подмостков и никакой кафедры для магистра луди, то есть для единственного нашего учителя; он восседал на табурете, а мы располагались вокруг него на тростниковых циновках. Писали на коленях, грубыми деревянными стилями, на шершавых табличках, покрытых слишком тонким слоем воска и даже не скрепленных между собой. Зимой мы часто дрожали от холода, осенью и весной зябли от сырости, а летом, когда не было дождя, учитель почти всегда выводил нас из помещения, рассаживал на берегу Бетиса и давал нам уроки, так сказать, на свежем воздухе, за что мы ему были весьма благодарны.

Та еще была школа, и то еще было обучение. Обычно детям сначала рассказывают сказки и басни, затем начинают знакомить с мифологией, потом – с римской историей и лишь после этого начинают заучивать особенно важные и назидательные законы. У нас же все проистекало как раз в обратном порядке. Начинали с заучивания законов Двенадцати таблиц и чуть ли не полгода на это тратили, бесконечное число раз повторяя за учителем древние и дремучие тексты, которые не каждый сенатор знает и лишь немногие искусники могут процитировать без запинки. Затем еще полгода декламировали, распевали в такт и со слуха зазубривали нравоучительные изречения, которые греки называют «хриями», ну, скажем: «Мера лучше всего», «Отца надо уважать», «Будь здоров и телом и душой», «Будь любослух, а не многослов», «Лучше быть ученым, чем неучем», «Добродетели – свой, пороку – чужой»… До сих пор до бесконечности могу цитировать, потому что наш злосчастный магистр луди заставил нас тогда заучить не менее двухсот похожих высказываний, добрую половину из которых мы, маленькие дети, не понимали и не могли понять. Ну, например: «Бесчестная прибыль обличает бесчестную натуру», или «Лелей благочестие», или «Жену бери из ровни», или «За вином слуг не наказывай, не то решат, что ты бесчинствуешь во хмелю»… Как я теперь понимаю, то были «Изречения Семи мудрецов» из собрания Деметрия Фалерского, которые наш учитель на свой страх и риск с греческого перевел на латынь…

На второй год обучения, помимо законов и изречений, преподносили исторические анекдоты, которые мы еще менее понимали, так как учитель нас потчевал ими, во-первых, без всякой системы, во-вторых, из Тита Ливия и трудным его языком, в-третьих, даже не пытаясь представлять новых героев и комментировать древние обычаи и названия.

Лишь в начале третьего года ученики узнавали, кто такой Геркулес. И только к концу этого третьего года удалось услышать о том, что семь с лишним веков назад некий Ромул, оказывается, основал на берегу Тибра город по имени Рим.

Читать, писать и считать нас тоже, конечно, учили. Но тоже как-то по-дурацки. Первый год мы только считали: сначала громко распевали за учителем: один да один – два, два да один – три, три да один – четыре и так далее; лишь через три месяца мы стали считать по пальцам, а еще через три месяца – на единственных счетах, которые приносил с собой учитель; при этом никаких арифметических записей мы не делали. На второй год сначала долго и нудно учились называть отдельные буквы алфавита, потом складывали их по слогам, затем разбирали целые слова и, наконец, пытались читать связные предложения, например: «Удовольствие обуздывай», или «Не махай рукой, ибо это от безумия», или «Большинство людей дурны». Лишь в начале третьего года раздавали таблички и учили писать…

Я для того это сейчас вспоминаю, чтобы на всякий случай напомнить тебе, Луций, насколько мое первоначальное образование отличалось от твоего детского образования и воспитания!

XII. Учитель у нас, повторяю, был один. Но групп несколько – сообразно не только возрасту, но и способностям. А память у меня, как ты знаешь, была великолепная: достаточно мне было всего один раз услышать, как я уже твердо знал наизусть. Так что в первой группе, «группе законов и счета», я, в отличие от своих сверстников-семилеток, пребывал не год, а только полгода, после чего был переведен учителем к восьмилеткам, в «группу истории и чтения». Там я тоже проучился не более полугода, и, едва мне исполнилось восемь лет, был направлен в группу девятилеток, «группу письма и мифологии». И скоро у меня возникли трудности, которые я, кстати, давно уже предвидел и ожидал.

При обучении письму наш учитель сперва брал ученика за руку и водил ею по дощечке. Лишь через некоторое время учитель давал образцы-прорези, с помощью которых разрешал ученикам самостоятельно писать буквы. Так вот, еще в предшествующем году, когда в школе мы только читали, дома, на песке, я уже стал чертить буквы и так навострился, что когда мы официально начали писать, учитель лишь несколько раз провел моей рукой и тут же заявил, что я в его руководстве не нуждаюсь, потому что буквы у меня получаются правильные и красивые. Очень скоро он не только объявил меня лучшим учеником среди девятилеток, но часто направлял меня руководить обучением восьмилеток и семилеток, то есть в первую и во вторую группы, поскольку законы и изречения мудрецов я знал назубок и декламировал их ничуть не хуже учителя, так же протяжно, четко, торжественно, заунывно.

Если ты не заметил, то я теперь признаюсь тебе: помимо замечательной памяти, я уже в школе открыл в себе еще одну способность: я умел подражать людям, перенимая их движения, копируя их голоса и манеру произносить слова; теперь это принято называть актерскими способностями.

Вот тут-то и возникло затруднение. Дело в том, что в моей группе был уже «лучший ученик», который, как потом выяснилось, с первого года обучения был выделен и приближен учителем: первым распевал закон или декламировал изречение, первым считал на пальцах или на счетах, а со второго года был поставлен репетитором и помощником учителя среди начинающих семилеток. А тут вдруг я свалился на его голову и потеснил на второе место.

Звали этого мальчика Спурий, и был он на год меня старше и на полголовы выше ростом. И как-то раз, когда я вышел из школы, этот Спурий предложил мне искупаться в реке. И хотя, ввиду поздней осени и холодной погоды, я от купания решительно отказался, Спурий не менее решительно столкнул меня в воду и, вооружившись палкой, не давал мне выйти на берег, пока я не продекламировал десять законов и десять изречений мудрецов, причем особенно ему понравилось знаменитое изречение спартанца Хилона «Старшего уважай», и Спурий несколько раз просил меня на разные лады пропеть ему из реки эту древнюю мудрость, искренне восхищаясь моей памятью и моим звонким голосом.

Другой на моем месте, наверно бы, оскорбился и пожаловался учителю. Но мне сама ситуация показалась занятной и достойной анализа. На следующий день, когда учитель велел мне написать какое-нибудь изречение, чтобы другие ученики копировали и упражнялись, я написал «Старшего уважай». Учитель одобрил мой выбор, но велел стереть и еще раз написать, потому что это важное изречение я начертал неровно и коряво. Я второй раз написал, но еще хуже и небрежнее первого. «Наш Луций сегодня не в духе, – сказал учитель. – Попросим тогда Спурия».

В тот вечер, когда мы вышли из школы, я спросил Спурия: «Опять будем купаться?»

«Сегодня не будем», – усмехнулся тот и пошел домой.

Каждый следующий день я все хуже писал, стал запинаться в цитировании законов и несколько самых известных изречений напрочь запамятовал. Учитель сначала удивлялся, а потом стал досадовать на меня. И каждый раз после школы я спрашивал Спурия: «Купаться не будем?» А тот довольно усмехался и отнекивался. Однажды он даже дружески похлопал меня по плечу и наставительно изрек: «Молодец! Хорошо освоил изречение».

Учитель тем временем снова приблизил к себе Спурия, а меня отсадил в дальний угол.

И вот однажды, когда учитель велел Спурию начертать на таблице изречение родосца Клеобула «Силой не делай ничего», я высунулся из своего угла и предложил: «Можно я тоже попробую, а ты, учитель, решишь, кто из нас лучше пишет». Учитель обрадовался и тут же разрешил. А когда сравнили наши надписи, то все воскликнули: «У Луция Пилата лучше вышло». Учитель же, видимо, что-то заподозрил, но ничего не сказал и лишь погрозил мне линейкой.

В тот день после уроков Спурий сам подошел ко мне и объявил: «Сегодня будем долго купаться».

Но тут за моей спиной возник наш одногруппник, Аппий Нумерий, которому было уже одиннадцать лет и который на полторы головы был выше меня и на целую голову – Спурия.

«Ты что, хочешь искупаться?» – спросил меня этот Аппий.

«Нет. Холодно, – ответил я. – Но Спурий настаивает».

«Ну, пусть сам и плещется», – сказал Аппий и с такой силой пихнул Спурия, что тот слетел с обрыва и рухнул в воду.

А мы с Аппием Нумерием вернулись в школу, потому что накануне я обещал ему каждый вечер после уроков тренировать его в чтении и чистописании; родители обещали подарить ему три динария, если он будет лучше учиться и с предпоследнего места в классе переберется хотя бы на среднее.

XIII. Нет, Луций, свой медленно и постепенно нарождающийся Метод я еще не превратил в оборонительное, а тем более – в наступательное оружие. Я лишь приглядывался к окружающему меня миру людей и делал выводы; вернее, эти выводы-правила словно сами собой приходили ко мне откуда-то сверху, а я лишь брал их и укладывал в сундук памяти, в котором, чтобы они не перепутались, мне раз за разом приходилось сооружать некоторые как бы перегородки и организовывать систематические отделения.

И прежде всего я понял, что мне нужен Учитель, но наш школьный учитель ничему, кроме грамоты и счета, меня не в состоянии научить, стало быть, на роль Учителя никак не подходит. Однако удобно и выгодно быть у него в любимчиках и, значит, надо учиться тому непонятному и ненужному, чему он тебя учит.

Потом мне сверху (или сбоку, снизу) подсказали, что одной поддержки учителя, этого «школьного царя», недостаточно, потому что помимо «царя» есть еще и «народ», и среди этого «народа» у тебя могут быть не только друзья, но и враги, и, если ты проявляешь свои способности, врагов, по правилам жизни, будет, пожалуй, больше, чем друзей. И этим врагам, если они сильнее тебя, проще, конечно, подчиняться и уступать, однако лишь до той черты, за которой ты можешь лишиться милостей царя и учителя.

Еще я понял, что не только взрослым людям, но и маленькому человеку необходим «патрон», радетель и покровитель среди «народа», который от врагов тебя защитит и перед «царем» не станет позорить. И вот, словно само собой, «патрон» был найден, враг устранен и милости «царя» возвращены.

Повторю: словно само собой. Потому что вся эта комбинация, которую я только что вспомнил и описал, не вычислялась и не рассчитывалась заранее, а сложилась, так сказать, в ходе эксперимента: я лишь наблюдал, анализировал, попробовал сначала так, потом эдак, и вот импровизационно получился как бы спланированный маневр.

XIV. Более трех лет я учился в этой школе: с семи и почти до одиннадцати. А потом меня перевели к вам. Дело было так:

Однажды весной отец усадил меня напротив себя и принялся спрашивать, чему я в школе научился. Я радостно стал декламировать ему нравственные изречения. А он, избегая смотреть мне в глаза, досадливо морщился, а потом грустно вздохнул: «Ну, и кому это надо?» Я тотчас прекратил декламацию изречений и перешел к цитированию законов Двенадцати таблиц. Отец же слушал меня уже с неприязнью и вдруг с раздражением воскликнул: «Какой чушью забивают вам головы!» И даже ладонью по столу хлопнул.

И тут, словно из-под земли, возникла Лусена и, с восхищением на меня глядя, торжественно объявила: «Наш сын, между прочим, лучший ученик в классе. И три года, как лучший».

А отец сперва с болью посмотрел на жену, потом – гневно на меня, словно я в его боли был виноват и в свой вине упорствовал, и, ничего не сказав, встал из-за стола и ушел.

Но вечером я слышал, как отец разговаривал с Лусеной. Вернее, я слышал только голос отца, а что возражала ему Лусена, не слышал. И сначала отец объяснял моей мачехе, что, в сущности, все школы одинаковы. Затем стал говорить, что в «ту школу» далеко ходить и понадобится сопровождение, а в «эту школу» я сам прекрасно бегаю туда и обратно. Потом вдруг сердито объявил: «Хочешь к сынкам его отдать? Хочешь, чтобы они дразнили его и попрекали мной, тобой?!» Но после довольно продолжительной паузы спросил уже грустно и виновато: «А где мы такие деньги возьмем? Ты знаешь, сколько они дерут за год обучения?..» Больше мне не удалось услышать, потому что дверь в спальню прикрыли и заперли изнутри на засов.

А на следующий день, когда отец вернулся со службы и проходил мимо меня в атриуме, мне сердито и на ходу было объявлено: «В другую школу будешь ходить. Говорят, она лучшая в городе. Может, там тебя чему-нибудь дельному научат».

Я понял, что Лусена улучила момент и добилась того, о чем, судя по всему, давно думала и мечтала.

Спасибо моей матери-мачехе и – как бы ты к ней теперь ни относился – слава Великой Фортуне!

Потому что в новой школе я встретил своего первого Учителя – тебя, Луций Анней Сенека.

Глава 3

Беседы с Сенекой

I. Ты помнишь, как мы встретились?

Я несколько раз спрашивал тебя об этом. Но ты всегда уводил разговор в сторону. И лишь во время последней нашей встречи, в Египте, когда я снова попытался задать тебе тот же вопрос, ты глянул на меня с грустью и укоризной и сказал: «Пилат, это так давно случилось. Мы тогда были совершенно другими людьми. Так стоит ли предаваться воспоминаниям об ушедшем и изменившемся?»

Стоит, Луций. Потому что там, в нашем испанском детстве, многие (если не все) семена были посеяны, из которых потом произросли наши стремления, наши характеры, наши судьбы – частные логосы нашей жизни, как выражаются любимые тобой стоики. Не знаю, как ты, но я в последнее время все чаще в это далекое свое прошлое заглядываю, и не для того, чтобы вспомнить и умилиться, а дабы попытаться уяснить себе, откуда я проистек, вернее, кто и как меня там «задумал» и стал «произносить» на разных стадиях и поворотах жизни. И что я потерял, а что приобрел. И насколько я, теперешний, соответствую этим замыслам и своей первоначальной природе. И что мне теперь нужно делать, чтобы не сбиться с пути, следовать своему логосу и не перечить Фортуне…

Да, Луций, мы сильно переменились. Ты – в особенности. Но перед лицом Судьбы разве не те же мы, какими были когда-то? Разве что напялили на себя слишком много одежд, как древние актеры, лица свои прикрыли масками, и постоянно меняем их, в расчете на то, что люди обманутся и нас не узнают. Но если разоблачить нас, снять с нас политические одежды, отобрать у нас философские личины, то в голом естестве своем…

Прости, я, кажется, зафилософствовался. А я, в отличие от тебя, никогда этого не любил и не умел.

Но памятью, как ты понял, я не страдал и не страдаю. И с легкостью могу припомнить, как мы с тобой встретились.

II. Новая школа, в которую меня перевели, во всех отношениях отличалась от той, в которую я ходил до этого.

В каждом классе был свой собственный учитель, и у каждой группы было отдельное помещение.

Зала, в которой занимались одиннадцатилетки, была похожа на дворец. Помнишь? Два ряда колонн. На свежевыбеленных стенах – две большие таблицы: одна – из мрамора, на которой были изображены важнейшие сцены из римской мифологии, а другая – из гипса, с картинками из «Илиады» Гомера. Карта Испании, нарисованная на боковой стене. Широкие и светлые оконные проемы, выходящие на галерею; они были задернуты плотными занавесями, но когда в школу являлись знатные посетители, занавеси раздергивались, и зрители могли следить за уроком из мраморного портика.

Учитель восседал на помосте на настоящей кафедре — массивном стуле с высокой закругленной спинкой. Справа и слева от него (но не на помосте, а на полу) на стульях без спинок размещались двое его помощников – «первые ученики». Ноги их опирались на маленькие скамеечки. Остальные ученики сидели на скамьях, в несколько рядов расположенных вокруг учительского помоста. Учитель говорил всегда сидя и лишь изредка вставал с кафедры, когда его охватывало вдохновение. Ученики же, отвечая урок или читая свою работу, всегда поднимались со скамеек. Хотя учитель рекомендовал писать стилем и на табличках, многие писали Каламусом на пергаменте и даже на папирусе, который, как ты помнишь, тогда дорого стоил, особенно у нас, в Испании.

В старой моей школе ученики отличались друг от друга лишь по своей успеваемости. А тут меня сразу ознакомили, так сказать, с цензовым различием. Едва я достал из своего холщового мешочка таблички, как меня окружили двое мальчишек, и один из них принялся выдвигать предположения, а другой либо принимал их, либо отвергал. «Он, наверное, сын мельника», – глядя на мой мешок, объявил первый. А второй задумчиво возразил: «Нет, у мельника никогда не хватит денег на нашу школу». «Значит, он сын какого-нибудь захудалого писца, – предположил первый мальчишка. – Видишь, он притащил с собой восковые таблички. Писец наскребет деньги?» «Захудалый тоже не наскребет», – возразил его собеседник. «Тогда кто же он?» – «Пес его знает. По виду, вроде бы, римлянин. Но какая-то деревенщина»… И эдак они меня довольно долго продолжали обсуждать. А когда я, дабы развеять их сомнения, сообщил им, что мой отец военный и из всадников, они словно не расслышали моего объяснения, и первый мальчишка сказал: «Похоже, его отец как-то связан с торговлей рыбой. Понюхай, он и сам рыбой пахнет». А второй мальчишка на него будто обиделся: «Сам нюхай, если тебе нечего делать».

III. Стараясь быть незаметным, я дождался, когда все ученики рассядутся, и сел на маленькую, не занятую никем скамеечку, которая стояла далеко от учительского помоста, особняком, возле стены, перед рисованной картой. И сразу ощутил на себе настороженное внимание всего класса. А скоро ко мне подошел один из «первых учеников» (тот, который сидел от учителя по правую руку) и сердитым шепотом произнес: «Не туда сел. Пересядь! Быстро!»

Я тут же подчинился и пересел в задний ряд на скамьи. И целый день на эту загадочную одинокую скамеечку поглядывал. Но никто так и не сел на нее. И больше ничего примечательного со мной в этот день не случилось.

На следующий день, прибыв в школу, я сначала выслушал замечания моих вчерашних критиков. Они сперва удивлялись тому, что всех в школу приводят слуги-мужчины или специальные школьные рабы, а этого новенького привела какая-то «мамина туалетница» или «папина подстилка» (так они выразились). Затем принялись обсуждать ту писчую бумагу, которую я накануне упросил приобрести мне для школы, и один утверждал, что в этой бумаге, на которой я собрался писать, еще вчера была в лавке завернута соль, а другой возражал, что – рыба и рыба протухшая. Молча и невозмутимо выслушав эти замечания, я первым вошел в классную комнату и стал изучать загадочную скамеечку-табуретку. На ее сиденье я теперь обнаружил полустертую надпись «Луций» и решил, что опять попробую на ней примоститься.

Но перед началом урока ко мне подошли теперь уже два первых ученика, правый и левый. И правый удивленно спросил: «Я, что, вчера тебе непонятно объяснил?» А левый ничего не сказал, но, повернувшись ко мне спиной, так сильно толкнул меня задом, что я чуть не упал с табуретки. «А почему здесь нельзя сидеть? – вежливо полюбопытствовал я. – Сюда никто не садится. И тут написано мое имя». В ответ на мое замечание оба первых ученика вздохнули и устало покачали головами. И левый сказал: «Дурак! Это не твое имя. Здесь другой Луций сидит!» А правый посоветовал: «Пересядь побыстрее. Пока не поздно».

Разумеется, я снова пересел, ибо не хотел, чтобы на глазах у всего класса меня силой сбрасывали на пол.

И снова ни в первой, ни во второй половине дня никто не сел на таинственную маленькую скамейку.

IV. На третий день я еще дома пообещал себе, во что бы то ни стало довести исследование до конца, и заранее ко всему приготовился. Войдя в класс, я решительно направился к запретной скамейке возле стены и радостно на ней расположился, стараясь не обращать внимания на любопытные, насмешливые, гневные и испуганные взгляды, направленные на меня с разных концов помещения.

Когда двое первых учеников перед входом учителя, как по команде, встали со своих мест и направились в мою сторону, я на всякий случай вцепился обеими руками в край сиденья. Пусть объяснят мне, почему я не могу здесь сидеть. А пока они этого не сделают, ни за что больше не пересяду, – ободрял я себя. Но не успели двое стражей порядка приблизиться ко мне, как по классу побежало: «Сенека!», «Сенека!» Я обернулся ко входу и увидел, как ты входишь в класс.

Описывать тебе твою же собственную внешность?.. Боже упаси! Но я не могу не вспомнить и не описать то первое впечатление, которое ты произвел на меня. Ты только не обижайся, но мне показалось, что вошел какой-то во всех смыслах оттопыренный человек. Уши у тебя, как ты знаешь, до сих пор немного торчат, а в детстве торчали очень заметно. Губы большие и словно вывороченные. Нос крупный и тоже какой-то растопыренный. Щеки сильно обвисшие, как у некоторых альпийских собак, с которыми мне потом пришлось встретиться в Гельвеции. Тяжелые надбровные дуги, а под глазами – мешки. Плечи у тебя всегда были широкие, но в детстве ты был невысокого роста, и потому они казались неестественно мощными, словно под плащ ты зачем-то напялил греческий панцирь, который раздвинул тебе плечи и вспучил грудь. И ноги коротковатые, но со ступнями взрослого человека (потом это выровнялось)… Одним словом, никак не красавчик.

Стоило тебе, однако, войти в класс и двинуться в мою сторону, как меня тут же охватило всеобщее радостное возбуждение и коллективное преклонение перед тобой… Не знаю, как это возможно описать, но восхищенные взгляды, со всех сторон на тебя направленные, словно преображали тебя, как Минерва любила преображать своего любимого Улисса. И когда ты, наконец, подошел ко мне, я сказал себе: я хочу быть с ним рядом!

Я вообще с трудом могу описать, что тогда происходило во мне, хотя, казалось бы, помню все свои душевные движения. С одной стороны, едва ты вошел, я сразу же почувствовал, что вместе с тобой вошли Власть и Сила (как в Прологе «Прикованного Прометея» Эсхила, которого я тогда, конечно же, не читал), и эти Сила и Власть все вокруг подчинили себе и чем-то были похожи на ту власть и силу, которые в нашем доме излучал мой отец; и я, разумеется, испугался. Но с другой стороны, представь себе, обрадовался и как бы потянулся навстречу душой.

С одной стороны, ты мне в первый момент показался почти уродом. А с другой – я тут же подумал: «Какой интересный и красивый человек!» Мне сразу захотелось подчиниться и уступить тебе. Но в то же самое время я будто скомандовал себе: ни в коем случае нельзя уступать, потому что, если сейчас уступлю, я его потеряю… Да, вот так, необъяснимо, противоречиво, но очень твердо и уверенно.

Ты подошел ко мне и, не глядя на меня, спросил, ни к кому, вроде бы, не обращаясь и вместе с тем всех спрашивая, и от всех требуя ответа – даже от учителя, который как раз вошел в класс и на которого никто не обратил внимания.

«Кто это?» – спросил ты.

И один из первых учеников суетливо и испуганно стал объяснять: «Это новенький. Мы его дважды прогоняли. Но он опять пришел и уселся. Мы ему несколько раз…»

Второй первый ученик угрожающе шагнул ко мне. Но ты слегка наморщил лоб и дернул левой щекой, и этого оказалось достаточно, чтобы первый перестал оправдываться, а второй замер на месте. Тогда ты повернулся ко мне и, грустно на меня глядя, спросил: «Зачем ты сел на мое место?»

«Я не знал, что это твое место. И потом…» – тихо ответил я.

«Врет он! – закричал первый ученик. – Я ему в первый же день объяснил!..»

Тут ты опять дернул щекой, и кричащий запнулся. А ты улыбнулся и мне приказал: «Ну, говори дальше».

«Я увидел, что здесь никто не сидит и что здесь написано Луций. А Луций – мое имя», – сказал я.

Ты перестал улыбаться и строго заметил: «Здесь сижу я – Луций Анней Сенека. Теперь понятно?»

Наступила кромешная тишина.

А я предложил, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и радостно: «Ну так давай сидеть вместе. Раз оба мы – Луции».

И тут же зажмурился, не сомневаясь, что меня сначала несколько раз ударят, а потом выкинут вон из класса. Но вместо удара услышал твой голос: «Подвинься тогда».

Я подвинулся. Ты сел рядом, тесно прижавшись ко мне, потому что сидеть вдвоем на этой узкой табуретке-скамеечке было почти невозможно.

Урок начался. Учитель, как сейчас помню, рассказывал нам о пятом подвиге Геркулеса, о том, как он очищал Авгиевы конюшни. Но никто учителя не слушал – все, затаив дыхание, на нас смотрели.

Когда урок закончился, ты спросил меня: «У тебя нога не затекла?» «Нет», – соврал я и едва встал на левую одеревенелую ногу. «А у меня, представь себе, затекла. Тесно сидеть вместе», – ответил ты. «В тесноте – не в обиде», – сказал я, вспомнив древнее изречение. «Глупости! Жить в тесноте – всегда обидно и унизительно», – возразил ты.

Вернувшись в класс после обеденного перерыва, я увидел, что «наша» скамеечка исчезла, а на ее месте стоит двухместная лавка со спинкой, и ты сидишь на правой ее стороне, а вся левая часть занята твоими школьными принадлежностями: капсой, восковыми табличками, папирусами и пергаментами.

Я подошел и встал рядом. Но ты ни малейшего внимания на меня не обратил.

Вошел учитель и начал урок, тоже ни малейшего внимания на меня не обращая. А я стоял рядом с тобой и даже пытался стоя записывать, хотя ничего записывать не требовалось.

Примерно к середине урока ты вдруг обратил на меня внимание и встревоженно воскликнул: «А ты что стоишь, Луциллий?» «Меня зовут Луций, а не Луциллий», – как можно более вежливо и учтиво ответил я. «Ну так тем более – садись!» – велел ты, но даже не подумал убрать свои разложенные вещи. И я продолжал стоять.

И лишь к концу урока ты вдруг опять на меня глянул и удивленно спросил: «Тебе мои вещи мешают? Так ты убери их». И взмахнув рукой, сбросил на пол все, что рядом с тобой лежало. Я сел на освобожденное место. И почти тут же урок закончился.

Учитель еще не успел выйти из класса, как двое первых учеников бросились к нам и стали подбирать с пола твои вещи. А ты, не глядя на них, задумчиво и грустно меня разглядывал. А потом усмехнулся и укоризненно произнес: «Раз договорились сидеть вместе, надо вместе сидеть».

Больше ты не занимал мое место своими вещами, но совершенно перестал замечать меня, словно рядом с тобой было пустое место. Раза два я пытался заговорить с тобой, но понял, что ты меня теперь уже и не слышишь.

V. Ты помнишь все это, Луций? Насколько я знаю, нет, не помнишь. Ты вообще мало что помнишь из своего детства. Во всяком случае, однажды в Риме ты заявил мне, что уже на следующий день после нашего знакомства ты якобы подошел ко мне и предложил дружбу.

Какое там! Примерно с неделю, а то и больше, ты меня не слышал и не видел. А я все это время радостно наблюдал за тобой и жадно тебя изучал. Потому что лучшего объекта для анализа я никогда не встречал до этого. Ты одновременно был и «шкафом без дверок», и «с дверцами без запоров», и «шкафом с замком», и «сундуком со многими запорами», и даже пятый и шестой тип сложности в тебе заключались. И я, повторяю, радостно и жадно приступил к исследованию, начав с поверхности и раз за разом, как мне казалось, открывая в тебе все новые и новые замочки и запоры.

VI. Что было на поверхности? Прежде всего врожденный талант и удивительные для одиннадцатилетнего мальчика знания. Причем свой талант ты мог проявить в любой области, а знания приобретал лишь там, где тебе хотелось. Первым учеником в классе ты не был и не мог быть, потому что часто отказывался отвечать на вопросы учителя и иногда свой отказ объяснял, например, так: «Мне это неинтересно. Можно, я не буду отвечать?» Помощником учителя ты не мог быть хотя бы потому, что в области красноречия, в знании мифологии и поэзии, безусловно, превосходил его, нашего взрослого наставника. Но когда на тебя находило вдохновение и ты начинал отвечать, класс замирал в восторженном внимании, и если случались в ту пору взрослые зрители в галерее, то они раздвигали занавески, просовывали головы к нам в класс, а после твоего ответа рукоплескали твоим способностям и знаниям. И многие известные в городе люди посещали нашу школу лишь для того, чтобы послушать «младшего Сенеку», как тебя называли, и иногда долго поджидали в галерее, пока у тебя появится желание, и ты начнешь декламировать древних поэтов или пересказывать кого-нибудь из римских историков… Лишь памятью и умением вглядываться в людей я превосходил тебя, а во всем остальном я, как у нас тогда говорилось, сандалий твоих не стоил.

Пренебрежение к людям – другое, что было выставлено у тебя на поверхности и бросалось в глаза. Ты ни с кем не общался, ни с кем не играл в перерывах между занятиями, замкнутый, колючий и мрачный сидел на уроках и часто не слышал учителя, когда он к тебе обращался с вопросом или с пожеланием. Умный холод и усталое пренебрежение на внешних полках. Но в глубине виднелись два довольно нехитрых запора. И когда я отпер первый замок, то увидел… Как бы это лучше описать?.. Люди тебя не интересуют потому, что ты у них вызываешь громадный интерес, и если этот интерес вдруг пропадет, тебе это не понравится, и не исключено, что ты растеряешь свое подчеркнутое безразличие и болезненно заинтересуешься, почему это на тебя перестали смотреть, за тобой не следуют, не ловят твоих взглядов… Одним словом, тебе нужна была свита, хотя бы для того, чтобы пренебрегать ею и проявлять к ней свое безразличие, и когда ты устало распускал ее, ты знал, что стоит лишь поискать взглядом, щелкнуть пальцем, и тут же кинутся, обступят и последуют за тобой на том расстоянии, которое ты им разрешишь и предпишешь.

И жажда свободы – за вторым замком твоего безразличия. Прежде всего, по отношению к взрослым, потому что от сверстников ты, похоже, никогда не зависел. Никакого утеснения, никаких внешних оков и внутреннего принуждения, которые так тяжко давят в детстве на свободолюбивые натуры. Ты их постоянно должен был сбрасывать, даже если на самом деле их не существовало. Как мне стало известно, тебе еще четырех лет не исполнилось, когда ты впервые убежал из дому; целый день тебя искали по всему городу, пока не обнаружили, наконец, в какой-то лавке между бочонками с оливковым маслом, где ты спрятался и сосал сотовый мед. А с семилетнего возраста ты чуть ли не каждый месяц брал в руки палку и отправлялся в путешествия по окрестностям. И чем строже тебя за это наказывали, тем продолжительнее становились в следующий раз твои самовольные отлучки из дому. «Нельзя», «надо», «общепринято» – таких слов для тебя не существовало. Поэтому ты, например, часто прогуливал школьные занятия, но в праздничные дни мог прийти на дом к учителю и потребовать, чтобы он с тобой занимался. Если взрослые тебя о чем-то просили, ты, как правило, отклонял их просьбы, иногда вежливо и учтиво, но порой – насмешливо и ехидно. Помню, как однажды к нам в школу пожаловала целая депутация из Гиспала. Предводимые твоим отцом, эти люди хотели осмотреть лучшую школу в городе и заодно насладиться твоим чтением Вергилия. А ты, вместо того чтобы порадовать их декламацией, взял восковую дощечку, небрежно начертал на ней несколько строчек, а когда тебе спросили, что сие означает, ты им ответил: «Тут адрес одного архимима и большого затейника. Он вам не только стишки почитает. Он вам еще споет и станцует. Большая достопримечательность Кордубы. И тоже отцу моему принадлежит»… Отец тебя очень любил. И, как я понимаю, от его любви и заботы ты в первую очередь не желал зависеть и рвался освободиться.

На поверхности – вроде бы безразличие к своей персоне. То есть другой на твоем месте наверняка смущался бы своей «оттопыренности»: своих ушей, губ, плеч и ног. Ты же, наоборот, словно специально себя еще больше оттопыривал: надувал и без того толстые губы, имел привычку трогать руками и еще сильнее отодвигать в сторону торчащие уши.

Не стыдясь своего тела, ты совершенно его не жалел и так изнурял тренировками, что превратил себя в заправского атлета. Бегал ты медленно и некрасиво, но мог часами бежать в гору и не выбивался из сил. Никто тебя не видел в школьной палестре. Но однажды, когда мы с тобой забрели в какое-то селение, и нам преградили дорогу четверо наглых мальчишек, ты их так быстро и легко раскидал по сторонам, что я даже опомниться не успел. Ты мне потом по секрету признался, что с пятилетнего возраста занимался борьбой с домашним учителем, а с семи лет стал посещать уроки фехтования.

Одет ты всегда был вроде бы скромно и как бы небрежно. Но мне сообщили, что никто в классе не носит такого мягкого и дорогого хитона, а выглядит он так простовато и небрежно, потому что ты о нем совершенно не заботишься – словно специально мнешь и пачкаешь.

Папирусы, которые ты приносил в школу, были настоящими египетскими, а пергаменты – чуть ли не из самого Пергама. Но ты предпочитал писать на дешевых восковых дощечках, а драгоценные пергаменты и папирусы, которым любой образованный взрослый позавидовал бы, мялись и комкались у тебя в капсе, а иногда, как я уже вспоминал, даже валялись на полу. Кстати, и капса у тебя, как мне удалось разузнать, была куплена в Риме, в Аргилете, между Субурой и Большим форумом, то есть у нас, в Испании, стоила громадных денег, и, полагаю, ни один из школьников Дальней Провинции такой капсой не мог похвастаться: ни в Кордубе, ни в Гиспале, ни в Гадесе, ни даже в Новом Карфагене.

На поверхности – мечтатель, с грустным к себе безразличием. Но за первым замочком – еще большая мечтательность и радостные надежды, беспокойные ожидания, предчувствия прекрасного и блестящего. А еще дальше и глубже – уже вовсе яркие и героические мечты, чувство собственного достоинства и уверенность в грядущем величии, и потому под покровом внешних мечтательности, спокойствия и безразличия – Везувий вспыльчивости и Этна того, что греки называют «вдохновением», и когда все это взрывалось и извергалось, не было более сокрушительного и огненного человека, чем ты, Луций Анней.

А все твои запорчики и замочки из единого материалы были изготовлены – театрального. Ибо ты не только прекрасно декламировал Гомера и Вергилия, Гесиода и Ливия Андроника, Эзопа и Невия, – всегда, когда рядом с тобой оказывались чужие люди, ты тотчас, что называется, выходил на орхестру, иногда как трагик, чаще – как мим, переодетый в трагика; почувствовав на себе посторонние взгляды, ты, подобно великому Росцию, начинал играть себя (росциево, говорят, выражение) и играл себя таким, каким тебе в данный момент хотелось выглядеть, каким ты себя увидел и представил в мгновенно сочиненной тобою пьесе.

И лишь в полном одиночестве, наедине с собой или в приступе вдохновения ты переставал быть актером, сбрасывал запоры и отпирал дверцы навстречу своей природе и своему двуликому логосу – «гений и герой».

VII. О том, из какой ты семьи и кто твой отец, мне, как ты понимаешь, даже расспрашивать не приходилось, – весь город об этом гудел. И через неделю я уже имел полную картину.

Три римских клана тогда властвовали в Кордубе: Домиции, Порции и Аннеи. А все прочие кланы и семейства либо состояли у них в клиентах, либо так или иначе зависели от них в гражданском и хозяйственном отношении.

Домиции управляли земледельческой жизнью Кордубы. Именно управляли, потому что земледелием у нас занимались преимущественно местные иберийцы, не имевшие римского гражданства и не входившие в Кордубскую общину. Домиции выращивали главным образом виноград и оливки, завезенные еще греками. Выращивали они также персики, ранние розы и шиповник, но эти продукты уступали персикам из Леванта, розам из Нового Карфагена и шиповнику из Лайетании и потому годились лишь для местного употребления. Зато кордубские артишоки не знали себе равных ни в самой Бетике, ни в обеих провинциях, ни во всей империи. А посему артишоками занимались исключительно люди из клана Домициев. И этот же римский клан контролировал производство вина и оливкового масла, так что иберийские земледельцы находились в полной зависимости. Стало быть, Домиции были земледельческими магнатами. Они же и овцами владели, а иберийцы лишь пасли их в Оретанских и Серебряных горах по распоряжению Домициев.

Порции — второй римский клан – занимались у нас главным образом коммерцией, и вся местная торговля в их руках сосредоточилась еще со времен божественного Юлия. Только Порции имели большие корабли, которые спускались по реке до Гиспала и дальше – во Внешнее море, а некоторые, самые большие и крепкие корабли Порциев, входили во Внутреннее море и плыли либо на север – к Нарбону и Массалии, либо на северо-восток – к Сардинии и через Сардинию – в Остию и в Рим. Земледельцы Домиции снабжали торговый клан Порциев прославленными нашими артишоками, которые развозились по всей империи, а также маслом и вином, которые охотно покупали за пределами Бетики – в Вален-ции, Сагунте, в Тарраконе и даже в Новом Карфагене (во всех этих общинах местные вина и масло заметно уступали нашим в качестве). Но главным поставщиком и основным партнером Порциев был третий кордубский клан – Аннеи.

Рассказывали, что чуть ли не со времен Гракхов (и наверняка со времен Мария и Суллы) Аннеи владели несколькими рудниками в Серебряных горах, и именно теми месторождениями, в которых золото превышало по содержанию серебро. Эти рудники Аннеи весьма успешно разрабатывали, постоянно совершенствовали плавильные печи, содержали сотни ослов, которые доставляли металлы от рудников к Кастулону, целую флотилию выдолбленных из стволов деревьев лодок, которые везли слитки от Кастулона в Кордубу, и едва ли не когорту различных надсмотрщиков, охранников и легковооруженных солдат, которые охраняли движение драгоценностей от рудников до города, ибо не только во времена Ганнибала, но и в наше время в горах и на реке промышляло много разбойников.

Весь металл у Аннеев скупали Порции. Но именно Аннеи, как мне объяснили, считались самым могущественным и влиятельным кланом у нас в Кордубе. Во-первых, они были богаче остальных кланов. Про них говорили, что весла на их лодках сделаны из чистого серебра, и что над головой каждого Аннея можно разглядеть золотое сияние, даже в пасмурную зимнюю погоду. Во-вторых, в разработке золотых и серебряных руд Аннеи весьма успешно соперничали с промышленниками из Нового Карфагена и, стало быть, как считалось у нас в городе, преумножали славу, укрепляли честь и достоинство Кордубы и всей Бетики перед лицом главного города Южного Леванта. В-третьих, свою когорту солдат и охранников Аннеи при случае могли использовать для подтверждения своего могущества, и даже не используя, одним существованием этих трех манипул вооруженных людей как бы подкрепляли и словно подчеркивали свою влиятельность.

VIII. Так вот, мало того, что твой отец был Аннеем Сенекой, он еще женился на Гельвии Домиции и находился в самых дружественных связях с Марком Порцием Латроном – между прочим, наставником Публия Овидия Назона, уже тогда прославленного, но еще не опального. То есть семейными и дружественными узами как бы сопряг и сочетал в себе все три великих клана: Аннеев, Домициев и Порциев.

Ни золотодобычей, ни тем более торговлей и земледелием отец твой не занимался. Но от Галлиона Аннея Сенеки, своего отца и твоего деда, ему досталось обширное наследство, которое он неуклонно преумножал, доверив свой рудник и часть лодочной флотилии двум умелым родичам из ветви Сенек. А сам занимался красноречием и другими науками в Риме. Затем вернулся в Испанию, на свой счет основал здесь три школы – в Кордубе (ту самую, в которой мы с тобой учились), в Гиспале и в соседней Италике. Некоторое время в кордубской школе сам подвизался, ведя риторский класс. А после оставил преподавание и посвятил себя судебной и ораторской деятельности. В ученом мире не только Кордубы, но и всей Бетики твой отец уже давно был непререкаемым авторитетом.

В сенате кордубской гражданской общины Луций Анней Сенека Старший был, пожалуй, самой яркой и ключевой фигурой. Его предложения неизменно принимались, к советам его чутко прислушивались, его выступлений нетерпеливо ожидали, судебные дела им всегда выигрывались. Десятки клиентов приветствовали его по утрам, провожали на форум и в баню. Городской префект почитал за честь пригласить его к себе на обед или принять от него пиршественное приглашение. Ибо, повторюсь: богат, успешен, образован, влиятелен. К тому же – давние, прочные и разносторонние связи с Римом.

И хотя у тебя были братья – старший Галлион Новат и младший Меласс (его все звали Мелой), – именно ты, Луций, как мне сразу же доложили, был у отца любимчиком. Рассказывали, что еще в младенчестве тебе вместо колыбельных песен пели и декламировали Гомера по-гречески и Вергилия по-латыни; иногда это делал якобы сам отец, но обычно к твоей колыбельке приглашали профессиональных певцов и аэдов (или правильнее сказать «рапсодов»?). Шутили, что первой твоей погремушкой были восковые дощечки из сандалового дерева, а первой игрушкой – стиль из слоновой кости, и, дескать, поэтому, произнеся первое в жизни слово, ты тут же записал его на табличке и тут же прочел на радость своим домашним. Утверждали, что всякий раз, когда у вас дома собирались в застолье местные знаменитости – грамматики, ораторы, историки и поэты, тебя, еще совсем маленького, усаживали рядом с отцом, и ты наблюдал за их изысканными манерами, слушал их просвещенные речи, и в три года мог отличить Вергилия от Горация, в четыре года – коринфскую бронзу от бронзы аттической, в пять лет стал сопоставлять законы Августа с древними законами Двенадцати таблиц, а в шесть – сравнивать киников со стоиками и академиков с эпикурейцами.

Шутки шутками. Но довольно было хотя бы раз услышать твой ответ на школьном уроке, нескольких внимательных взглядов на тебя было достаточно, чтобы заключить, что этот мальчик еще в раннем детстве получил великолепную образовательную основу, на которую всякое последующее образование должно ложиться легко и плодотворно.

Рассказывали, что когда отец твой бывал в отъездах, тебя опекали и тоже старались воспитывать и образовывать твоя мать – Гельвия Домиция и ее младшая сестра, тетка твоя – Гулия, которые в тебе души не чаяли.

Братья твои, Галлион и Мела, в школу не ходили – у них были домашние учителя и наставники, как положено детям из богатых и влиятельных семейств. Спрашивается: ты-то что делал среди нас, простых смертных? Я задал и этот вопрос. И мне по секрету ответили: «На то была воля самого Луция Сенеки Младшего. А его воля – закон». Других разъяснений по этому поводу мне не удалось добиться.

Все это мне довольно быстро удалось разузнать и выведать про тебя.

IX. Разумеется, тогда, в одиннадцать лет, я не мог нарисовать тот психологический портрет, который у меня сейчас вспомнился и нарисовался, вернее, едва ли я смог бы придать ему данную словесную форму. Но клянусь Белой Ланью Луция Гиртулея, что я уже тогда тебя, Луций, очень точно и тонко почувствовал и к встрече с тобой приготовился, пока наблюдал за тобой и собирал про тебя сведения.

X. Ты тоже, как я заметил, как бы приглядывался ко мне. То есть, сидя рядом со мной на уроках, ни разу не посмотрел в мою сторону. В другие стороны смотрел, на других мальчишек изредка обращал внимание, а на меня – ни разу за целых десять дней, – что уже свидетельствовало о том, что я тебе не совсем безразличен, если ты так настойчиво и последовательно выделяешь меня своим безразличием.

К концу недели, когда в перерывах между уроками, школьники играли в перистиле – кто-то перебрасывался мячиком, кто-то вертел на земле кубарь, кто-то играл в чет-нечет, громко выкрикивая «голова» или «корабль», а потом – «короста на всякого другого!», когда проигравшего били по подставленному бедру (помнишь эти детские наши игры?), – когда вся школа играла и развлекалась, а я тихо стоял у колонны, я вдруг увидел, что на другом конце перистиля стоишь ты, Луций, такой же одинокий и неучаствующий во всеобщем веселье, и ты на меня смотришь, да, словно на пустое место, но в мою сторону, грустно и мечтательно.

В середине следующей недели, когда учитель рассказывал нам про плавание аргонавтов, ты вдруг повернулся ко мне и спросил: «Ты пишешь на дощечках, потому что у тебя нет денег, чтобы купить пергамент?» Ты думал, я от неожиданности упаду со скамейки или, по меньшей мере, лишусь дара речи, – я сразу же почувствовал, что ты на это рассчитывал. И поэтому ответил как можно спокойнее и безразличнее: «На дощечках удобнее писать, потому что легко тут же стереть написанное»… На самом деле, я писал на табличках, потому что ты на них писал…

Больше ни словом, ни взглядом ты меня не удостоил. А я понял, что в следующий раз инициатива должна исходить от меня.

XI. Дня два или три я свой шаг обдумывал. И вот, в середине урока, когда учитель объяснял нам очередное грамматическое правило, я вдруг вскочил, как ужаленный, и громко спросил: «А что надо делать, чтобы стать героем?»

Класс сначала опешил. Потом побежали смешки. И так как учитель молчал, правый первый ученик подал голос: «А ты кем хочешь стать, пугало, Ромулом или Ремом? А может быть, Геркулесом?» Тут все захохотали. А второй первый ученик встал со своего места и протянул учителю линейку, которой он изредка наказывал провинившихся школьников. Но учитель линейку отстранил и, насмешливо на меня глядя, сказал: «Запомни, мальчик: никогда не прерывай учителя. Дождись конца урока. Подойди и спроси. И я тебе объясню».

По окончании урока учитель, видимо, ожидал, что я подойду к нему. Но я вышел на улицу и отправился домой. Все это было у меня заранее спланировано – теперь могу тебе в том признаться.

А на следующий день ты, Луций, еще до начала занятий подошел ко мне в галерее и спросил: «Ну как, разговаривал с учителем?»

«Конечно, нет», – грустно ответил я.

«Почему конечно?.» — спросил ты.

«Потому что я сразу увидел, что учитель не знает, – сказал я. – И все они меня неправильно поняли: я не спрашивал, как мне стать героем, – я спрашивал, как вообще становятся героями. Чувствуешь разницу?»

«Чувствую», – задумчиво ответил ты. И разговор наш на этом закончился.

Но после уроков ты подошел ко мне и не то чтобы предложил, а скорее, велел: «Пойдем со мной. Я помогу тебе в твоем вопросе».

С этого момента началась наша дружба, вернее, наше общение с тобой, милый Сенека.

XII. И вот я сейчас себя спрашиваю: что тогда привлекло тебя, такого благополучного, такого царственного и талантливого, ко мне, жалкому и пришлому? (Я не лукавлю и не жеманюсь, Луций, – на иерархической лестнице нас тогда разделяло слишком много ступеней, почти что пропасть!) И вот что мне приходит на ум:

Полагаю, что, прежде всего, ты увидел во мне своего ученика. Тебе вот-вот должно было исполниться двенадцать лет (ты старше меня на полгода), и ты, похоже, сказал себе: «Надоело, что все меня учат. Я уже достаточно взрослый и образованный, чтобы самому стать учителем. Мне нужен ученик, которому я мог бы изложить свою теорию, Теорию Героев». И такого ученика ты, наверное, уже начал приискивать себе. А тут я подвернулся и вполне тебе подошел.

Во-первых, я был умнее и способнее других твоих одноклассников, и ты это сразу заметил. Во-вторых, я умел слушать и не любил высказывать собственную точку зрения, а тем более – возражать своему собеседнику; и это весьма устраивало тебя, соответствовало твоему способу общения с людьми. В-третьих, я тебе казался мелким человечком, незначительным и безобидным, которому запросто можно поведать то, что равному себе не откроешь и не расскажешь.

Но самое, пожалуй, главное: мы оба были одинокими людьми, и оба любили свое одиночество, и, сойдясь вместе – призванно одиноким людям тоже иногда хочется с кем-то сблизиться, – сблизившись и сойдясь, мы, однако, продолжали ценить и оберегать и наши индивидуальные одиночества, и наше общее, так сказать, одиночество вдвоем… Я сложно, наверное, сейчас выразил свою мысль. Но я ведь о тебе думаю и как бы к тебе обращаюсь, которому даже самые сложные мысли всегда были понятны и доступны… Ты сам мне потом признался, что обратил на меня внимание, потому что «увидел во мне свободу и одиночество».

Итак, я стал твоим учеником не столько потому, что мне был нужен Учитель, сколько потому что тебе в ту пору понадобился Ученик.

А через много лет, когда мы снова встретились, уже в Риме, надобность в ученике у тебя отпала, и ты, хотя и позволял мне иногда беседовать с тобой… Но не будем забегать вперед.

XIII. Повторяю, ты, Луций, был моим первым Учителем. Хотя на обычных учителей ты был очень мало похож. Я бы даже сказал: ты все делал для того, чтобы не быть похожим на обычного учителя. Ну вот, смотри:

К учителю приходишь в определенное время, которое он тебе назначает. – Ты такого времени не назначал, и я никогда не знал, когда ты вдруг поманишь меня… Однажды я сидел в классе и слушал урок, как вдруг нашему учителю подали дощечку, и он, прочтя ее, сообщил мне: «Тебя возле моста ждет Луций Сенека Младший. Немедленно беги к нему»…

Обычный учитель занимается с тобой в классе или на дому. – Ты всякий раз вызывал меня в какое-нибудь новое место: на берег Бетиса, в оливковую или дубовую рощу, к Трем источникам или на озеро. Причем, как я теперь понимаю, местности эти находились в определенном соответствии с той темой, которую ты хотел со мной обсудить.

Обычный учитель не только рассказывает, но и спрашивает урок. – В ходе нашего общения говорил только ты. И даже когда задавал мне вопросы, ответы мои не дослушивал, прерывал меня и продолжал говорить.

Школьный учитель старается разъяснить и сделать понятным то, что излагает. – Ты же как будто специально норовил усложнить изложение, к провозглашенному тезису скоро присовокуплял противоречащий ему антитезис, дабы запутать меня и сбить с толку, – как ты говорил, «для того чтобы стало яснее ясного». Ну вот, например, в первой нашей беседе, когда ты трактовал о происхождении героев…

Ты-то сам помнишь, как ты, двенадцатилетний мудрец, учил меня героической жизни?.. Я помню каждое слово, каждый жест твой и каждую местность.

XIV. Сперва ты привел меня на берег Бетиса, в то место, где на дне были ямы, в которых прятались угри. Ты заставил меня раздеться и вместе с тобой нырять в эти ямы, подолгу задерживая дыхание. Я, разумеется, никого не поймал. Ты вытащил двух угрей и тут же отпустил их обратно в реку. А после, повалившись на горячий песок и подложив под голову кусок дерна, стал мне рассказывать о рождении Геркулеса, Персея, Ахилла и Энея: дескать, у первого и второго сам Зевс-Юпитер был родным отцом, Ахилла морская богиня Фетида родила на свет, а Энея – Венера. Долго и в деталях об этих чудесных рождениях рассказывая, ты вдруг рассердился, вскочил на ноги и объявил: «Историки сочиняют, и наш Эзоп (так ты презрительно называл нашего школьного учителя, хотя он был римлянин, и звали его Децим Апроний), наш Эзоп, – говорил ты, – врет, что настоящим героем можно стать. Можно стать, если отец у тебя – бог, а мать – богиня!»

Но в следующий раз, приведя меня на берег реки – туда, где возле правого берега шумят и дымятся пороги, а у левого – вода течет гладко, матово и жирно, словно коровье молоко, – приведя туда, ты заставил меня забраться на один из дымящихся камней, сам оседлал соседнюю скалу и с нее, перекрикивая шум реки, стал убеждать в том, что во времена Персея и Геркулеса боги обитали в непосредственной близости от человека, но уже во времена Одиссея они от людей отдалились, и потому великий Улисс, хотя и вел свой род от Меркурия, но мать и отца имел смертных. «Теперь от богов никто не может произойти! – кричал ты. – Так что, спрашивается, совсем не может быть героев?!»

В третий раз, вызвав меня запиской со школьного урока, ты повел меня на мост и над самой серединой реки спросил, известны ли мне подробности моего появления на свет. И только я начал рассказывать, что моя родная мама умерла при родах, как ты с досадой махнул рукой и принялся объяснять мне, что твое собственное рождение «действительно окутано тайной», потому что, с одной стороны, ты вроде бы происходишь от смертных отца и матери, а с другой:

За десять лунных месяцев до твоего рождения случилось землетрясение в Серебряных горах, от которого многие рудники пострадали, но ни один из отцовских не был затронут. За три месяца до твоего появления на свет на алтарях сам собой вспыхнул огонь, причем не только в доме отца твоего, Сенеки Старшего, но и в доме деда твоего по матери, Гельвия Домиция. За месяц до твоего рождения у отца твоего три раза подряд кости легли самым счастливым образом (трижды выпала «венера»), чего никогда не случалось не только в его жизни, но и во всей Кордубе. За три дня до родов, находясь по каким-то делам в Гиспале, Сенека Старший вдруг услышал таинственный шепот, который трижды велел ему: «В Кордубу! В Кордубу! В Кордубу!», и только отец вернулся, как мать сразу же родила. А через семь дней после рождения один из ослов в Кастулоне, несший золотую руду, вдруг заговорил человеческим голосом и велел: «Назовите Луцием», после чего сбросил поклажу и убежал в горы; и поэтому тебя на девятый день нарекли Луцием, а не Гельвием, как хотели назвать в честь деда по материнской линии.

Рассказав мне все это, ты вдруг в ярости воскликнул: «Полюбуйся на моих братьев, Галлиона и Мелу! Они ведь совсем на меня не похожи! Ну ни капельки!» И, бросив меня на середине моста, ты удалился на правый берег.

И почти месяц потом не только не вызывал меня на беседы, но, придя в школу, как и в первые дни, смотрел на меня, словно на пустое место.

На этом наши речные уроки, как я их назвал, закончились.

XV. И скоро мы перешли к лекциям в роще.

Помнишь? Стадиях в десяти от города, на левом берегу Бетиса, росли старые оливы, настолько старые, что многие из них перестали плодоносить, и их уже не возделывали, но срубать не решались. Рассказывали, что некогда в этой роще стоял очень древний храм. Но в наше время от него и камня не осталось. Зато стволы деревьев так мощно и широко поднимались к небу, так густо нависали друг над дружкой могучие ветви, что в роще, словно под сводами, царила густая и торжественная тень.

Ты несколько раз приводил меня в этом место. И в первый раз внимание мое велел сосредоточить на созерцании стволов и ветвей, таинственной тени и солнечных бликов. «Смотри, слушай и чувствуй! – наставлял ты. – В солнечных бликах можно увидеть проблески нашей судьбы. В шепоте листьев можно услышать нечто бесконечно древнее. В голосе одиночества (ты именно так выразился) нужно почувствовать присутствие божества». Помню, что когда мы выходили из рощи, ты мне радостно сообщил: «Здесь даже цикады говорят по-древнегречески!»

В следующий раз, когда мы пришли под оливы, ты заговорил о героях. И долго перечислял учителей и наставников Геркулеса – Кастора, Автолика, Эврита, Тевтара и Алкона, а также Эвмолпа и Лина, каждому из них давая характеристику и объясняя, чему они обучали своего воспитанника. Затем стал перечислять учителей Персея… «Видишь? Даже рожденные от Юпитера нуждались в воспитании и в учителях!» – так ты закончил свою лекцию.

Третья лекция в роще была намного длиннее второй, и в ней ты доказывал скорее обратное. Да, говорил ты, Кастор давал юному Геркулесу уроки фехтования, но оружейным приемам, тактике боя в пешем и конном строю, основам стратегии Геркулес научился на собственном героическом опыте, ценою великого напряжения воли и посредством самоотверженных и ежедневных упражнений. Да, основы кулачного боя ему преподал Автолик, но он, Геркулес, бесконечно развил это искусство и достиг в нем почти божественного совершенства не с помощью какого-то Автолика, а благодаря неуклонному самовоспитанию и самосовершенствованию. Да, дескать, эвбеец Эврит или скиф Тевтар учили его стрелять из лука, но очень скоро Геркулес их всех превзошел, потому что, как ты тогда выразился, «следовал своей врожденной природе, а не чужим мнениям и приемам, и эту свою природу обнаружил, взрастил и развил до героического превосходства, в том числе – в стрельбе из лука».

Последняя «оливковая лекция» как бы подводила итог всему тому, что было описано и рассказано, и из этого итога делался весьма практический вывод: мы с тобой намного больше, чем Персей и Геркулес, нуждаемся в самовоспитании и самообразовании. Во-первых, мы не имеем «прямого божественного происхождения». Во-вторых, ни сейчас, ни позже мы не встретим столь великих учителей и наставников, как Кастор и Автолик, Лин или Эвмолп. В-третьих, даже если бы мы были сыновьями Юпитера или Марса, и у нас были великие учителя, все равно нам надлежало бы, подобно Геркулесу, Персею и Ромулу, заниматься героическим самовоспитанием, причем непременно в двух областях: физической и мусической.

Я помню, ты говорил «мы» и «нам», но я прекрасно понимал, что ты имел в виду только себя, Луция Аннея Сенеку Младшего… Ну ладно, вспомню и выражусь более деликатно: прежде всего ты о себе размышлял, себя вдохновлял и приуготовлял, а я, твой временный спутник и ученик, ну что же, при желании и в меру способностей я тоже мог если не присоединиться, то хотя бы послушать о том, как должно протекать героическое самовоспитание.

XVI. Физическое самовоспитание. Тут не было какой-то определенной местности. Но всякий раз, когда ты принимался повествовать мне о физическом самовоспитании и самосовершенствовании Геркулеса (или Ахилла, или Одиссея, или Энея), ты пускался в путь и шел так быстро, что я едва поспевал за тобой. А ты шел все быстрее и быстрее, говорил, не оборачиваясь ко мне, так, чтобы я непременно не отставал и шел рядом, и, как правило, выбирал такие улицы или такие тропинки, которые вели в гору. И вот я задыхался от быстрой ходьбы или от бега вприпрыжку, а ты сохранял ровное дыхание, речь твоя была четкой и размеренной, словно ты пребывал в неподвижности. А когда однажды я попросил тебя: «Научи меня каким-нибудь приемам борьбы», ты насмешливо посмотрел на меня и ответил: «Рано. Научись сперва быстро ходить и не сбивать дыхания».

Недели две я тренировался по два – по три часа в день и на ровной дороге уже не отставал от тебя, но когда мы карабкались в гору, по-прежнему спотыкался и на твои вопросы отвечал одышливо.

Тогда ты рекомендовал мне не просто ходить или бегать, а прыгать в длину или в высоту, сначала налегке, а потом взяв в руки какой-нибудь груз. «Но лучше всего, – сказал ты, – подпрыгивать на месте на манер салиев или, говоря грубее, сукновалов». Кто такие салии, ты мне, конечно, не объяснил. А когда я попросил тебя показать мне, как нужно прыгать, ты досадливо махнул рукой и ответил: «Прыгай, как хочешь. Привычка любое упражнение сделает легким».

Я так напрыгался, что с трудом передвигал ноги. И ты, заметив мои страдания, сказал: «Одними упражнениями делу не поможешь. Нужна героическая диета».

Что такое? Ты мне охотно объяснил. Прежде всего, нужно, как Персей, спать «не под крышей, а под звездами», то есть не в доме, а во дворе или лучше – в саду среди деревьев. Далее, как Геркулес, завтракать надо оливками и козьим сыром, в полдень есть кашу, а вечером – жареное мясо с дорийскими ячменными лепешками. Все это я мог выполнить, уговорив Лусену. Но третье и четвертое диетическое предписание были решительно невыполнимыми. Ты поведал мне, что для того, чтобы быть смелым, надо раз в неделю питаться потрохами львов, диких вепрей и костным мозгом медведей, а для того, чтобы быстро бегать, надо есть мед и мозги диких оленей. Дескать, именно такими кушаньями кормил юного Ахилла мудрый кентавр Хирон, когда они жили на горе Пелион. «Да где же я все это достану?!» – в ужасе воскликнул я. А ты ласково посмотрел на меня и запросто предложил: «А ты приходи ко мне. Я тебя угощу и первым, и вторым блюдом». «Когда можно прийти?» – тут же спросил я. «Да хоть завтра», – ответил ты.

XVII. Назавтра, однако, ты забыл о своем приглашении и повел меня к одинокому платану, который – помнишь? – рос на холме на левом берегу Бетиса; под этим платаном было небольшое углубление в земле, а в углублении – родниковая лужица, из которой вытекали три маленьких ручейка, постепенно отдалявшиеся друг от друга и в реку впадавшие в разных местах. Под этим платаном над источником ты поведал мне, что задолго до того, как Хирон стал потчевать Ахилла «героическими кушаньями», он пел ему песни Орфея; что перед тем как пойти в обучение к Кастору и Автолику, Геркулес учился пению и игре на кифаре у Эвмолпа, а Лин, сын бога реки Исмений, приобщал его к литературе, к скульптуре и живописи. «Тело и душу надо упражнять одновременно, – объяснял ты. – И видишь, великие герои начинали скорее с души, а не с тела. Потому что душа – главное в человеке, и ее упражнять, ее воспитывать и совершенствовать несравненно труднее, чем тренировать тело. Поэтому с завтрашнего дня мы с тобой займемся мусическим самовоспитанием».

Тут у тебя было множество упражнений, и эти упражнения представляли собой, как я понял, целый комплекс. Сначала мы любовались природой. Ты приводил меня в какое-нибудь красивое место – на берег реки, или в рощу, или на холм над долиной – усаживал так, чтобы передо мной открывалась живописная картина, и заставлял всматриваться в нее, подолгу, без движения, без единого слова. Ты называл это насыщением красотой и объяснял: «Мы трижды в день насыщаем тело едой. Но также и душу надо напитывать. Созерцая красоту, надо утолять жажду духа. Поглощая и как бы втягивая в себя прекрасное, надо, словно едой, напитывать им душу, отращивать и укреплять ее крылья, чтобы в любой момент она могла подняться над грязным и уродливым, воспарить над суетным и изменчивым – к небу, к свету, к свободе и прекрасному одиночеству». (Когда много лет спустя я напомнил тебе о наших детских «мусических упражнениях», ты усмехнулся и возразил, что в двенадцать лет от роду ты не мог так высокопарно и заумно выражаться. Но я точно помню, что ты говорил как истинный философ, и даже еще возвышеннее и художественнее, чем я сейчас пытаюсь передать. Сам ты сочинял эти речи или заимствовал у кого-нибудь – вот этого я не знаю и не берусь утверждать.)

От любования природой мы через некоторое время перешли к созерцанию предметов. Это называлось прекрасным утончением души. Ты заставлял меня созерцать коринфскую статую, или древний серебряный кратер с украшениями из литого золота, или хрустальную вазу такой тонкой работы, что, казалось, она рассыплется на кусочки, если дотронешься до нее хотя бы кончиками пальцев. Ты говорил: «Мало насыщаться красотой. Надо стать как бы скульптором, или чеканщиком, или ювелиром, и ежедневно, ежечасно совершенствовать и облагораживать душу, придавать ей прекрасную форму, отыскивать и обрабатывать в ней все новые и новые грани… И чем сильнее, суровее и закаленнее становится наше тело, тем нежнее, утонченнее и прозрачнее должна становиться героическая душа». (И это ты тоже говорил, двенадцатилетний Сенека! Клянусь Платоном и его диалогами!)

От созерцания предметов по твоему педагогическому плану мы должны были перейти к наблюдению прекрасных поступков, к восхищению духа по твоей терминологии – самой важной и самой трудной стадии мусического воспитания. Но так и не перешли. Потому что с предыдущими стадиями у меня возникли определенные затруднения.

Как ты заметил, мне не вполне удалось «насыщение красотой». В отличие от тебя, который через несколько минут после сосредоточения на прекрасном пейзаже, почти полностью погружался в него, растворялся и начинал впитывать (твои выражения), мне это погружение не удавалось, и, сидя рядом с тобой, я предпочитал либо разглядывать отдельные детали пейзажа, либо украдкой и, что называется, краем глаза, наблюдать за тем, как ты созерцаешь, растворяешься и напитываешься.

Еще меньше удавалось мне созерцание предметов, то есть прекрасное утончение души. Дело в том, что этим упражнениям мы могли предаваться только у тебя дома. А я никогда не видел таких больших и роскошных домов: такой громадной передней, такого просторного атриума, библиотеки, таблинума, великолепного греческого перистиля. Когда ты хотел, чтобы мы сосредоточились на коринфской статуе, которая стояла в малом таблинуме, я мыслями никак не мог расстаться с прихожей, стены которой были расписаны фресками, а возле входа стояла большая мраморная собака с оскаленной пастью; а выкинув прихожую из головы, я тут же начинал разглядывать атриум, восхищаясь его высокими сводчатыми потолками, украшенными лепниной, любуясь бассейном из розового мрамора и напольной мозаикой, изображавшей юного Вакха, сидящего верхом на пантере. Ты, должно быть, заметил, что я не сосредоточен на коринфской бронзе, а глазею по сторонам. И потому в следующий раз, когда нам предстояло чеканить душу посредством серебряного кратера, ты этот кратер велел перенести из большой столовой, где он помещался, в библиотеку, которая имела дверь и из которой не было видно атриума. Но тут еще хуже вышло. Сначала я не мог выкинуть из памяти раба, который кратер перетаскивал. Это был нумидиец, или мазик, или гетул (я тогда не разбирался в этих африканских национальностях), то есть матово-черный человек с неестественно вытянутым лицом, словно специально заостренной головой, с пугающе костлявыми руками, одетый в пестрый балахон из белой и красной шерсти и с серебряной дощечкой на груди, на которой я прочел: «Принадлежу Луцию Аннею Сенеке». Когда же мне наконец удалось освободиться от африканского образа, я не мог удержаться и стал разглядывать библиотеку: ее пюпитры, ее многочисленные пронумерованные ящики, в которых хранились папирусы и пергаменты, бюсты Муз, Аполлона, Минервы, поэтов и философов. А ты, приняв мое распыляющееся любопытство за рассеянность, сказал: «Сейчас позову флейтиста. Он поможет тебе сосредоточиться на кратере». И лучше бы ты этого не делал. Потому что когда пришел и заиграл старый флейтист, я только на него смотрел, вернее, созерцая кратер, я видел перед собой лишь флейтиста: его длинные пальцы, тонкие потрескавшиеся губы, седые волосы, грустные и усталые глаза. Музыка его не помогала мне сосредоточиться. Напротив, она отвлекала мое внимание от предмета нашего созерцания, пробуждала самые разные мысли. И главной мыслью, которая пронизывала и скрепляла все остальные, была такая: «Ему ведь тоже не нужен этот кратер. И сосредоточиваться на нем он не хочет. Зачем ему все это нужно? Зачем он, богатый и изысканный, связался со мной, бедным и грубым? Что может быть между нами общего? Неужто среди этой роскоши, среди этого почета, этой культуры он так же одинок, как я, изначально лишенный родной матери и от отца заслуживший пренебрежение и презрение?»

И ты, Луций, похоже, услышал или прочел эту главную мою мысль. Ибо через несколько дней, после созерцания хрустальной вазы в маленькой столовой между атрием и перистилем, ты вдруг сурово объявил мне: «Хватит! Ты еще не дорос до этих сложных упражнений. Или совсем для них непригоден. Иди домой. Довольно!»

И снова, встречаясь со мной в школе, ты перестал замечать меня. Прошла неделя. За ней – другая. Потом еще несколько.

XVIII. И ровно через месяц – ты специально высчитывал ровные промежутки времени? – через месяц в середине школьного урока ты вдруг собрал свои вещи и скомандовал: «Иди за мной».

Мы вышли на улицу, достигли северной городской стены, покинули город и удалились от него стадий на десять, сперва идя по дороге, а затем – по тропинке. Ты не сказал мне ни слова, а я не задавал тебе вопросов.

Тропинка пошла в гору, и где-то на середине подъема слева от нее росло странное дерево; тополь, осина? – мне не удалось установить. Листья у него с одной стороны были белые, а с другой – почти черные. Ты обогнул это дерево и вдруг исчез. Я несколько раз обошел вокруг дерева, но ничего не заметил. И тут из травы, густо покрывавшей склон, вдруг высунулась твоя рука, потянула меня за край одежды, втащила в узкий и почти невидимый со стороны проход, и я оказался в пещере – не в яме какой-нибудь, выкопанной руками человека, а в просторном скалистом гроте, возникшем от естественных причин. Пещера эта освещалась сверху и сбоку двумя снопами света, и между снопами было сооружено ложе из травы, смешанной с тимьяном и лавандой.

Ты указал мне на ложе и сказал: «Здесь проведешь ночь. А утром приходи к Трем источникам». Скомандовал и вышел вон. А я…

Сейчас могу тебе признаться, что я не выполнил твоего распоряжения. Я знал, что Лусена, моя мачеха и мать, с ума сойдет, если я к вечеру не вернусь домой. Примерно с час я пробыл в гроте, на всякий случай изучив каждый его уголок. Потом вышел на волю и вернулся в город.

У платана с источником ты даже не поинтересовался о том, как я провел ночь, а принялся читать мне очередную лекцию. Ты волновался и говорил сбивчиво. Но я эту взволнованную сбивчивость легко привел в порядок и, что называется, разложил по полочкам. Ты говорил, что настоящий герой всегда одинок, даже если у него есть друг, вернее, тот человек, которого он хотел бы считать своим другом. Потому что, говорил ты, этого человека либо убивают (как убили Патрокла и Ахилла), либо ты его должен убить (как Ромул убил своего брата Рема), либо он тебя погубит (как Пирифой погубил афинского Тесея). Потому что истинным другом героя может быть только он сам. И, стало быть, уже с детства нужно, во-первых, «отдалятся от толпы», этой толпой полагая сначала посторонних людей, затем – разного рода знакомых, с которыми часто приходится встречаться, и, наконец, родственников, начиная от дальних и заканчивая самыми близкими, братьями и сестрами, отцом и матерью. «Они ведь только считаются родными героя. Но родина его в другом месте. И все эти амфитрионы, преты, лаэрты и пелеи – какие они родственники и отцы?!» С матерями сложнее, потому что от них труднее всего отдалиться. Но если бы Персей следовал советам Данаи, а Геркулес – просьбам Алкмены, ни тот, ни другой никогда не совершили бы своих великих подвигов. Богиня Фетида изо всех сил старалась не отпустить Ахилла на Троянскую войну. Ромула вскормила волчица.

Во-вторых, продолжал ты, надо постепенно вживаться в свое одиночество: сначала терпеть его, потом – не замечать, а затем – радоваться и стремиться к нему.

В-третьих, наставлял ты, уйдя от толпы, полюбив одиночество, надо познакомиться с самим собой. «Познай себя» – было написано на стене Дельфийского храма. Правильно! Но мало познать – надо с собой подружиться, полюбить себя, стать себе искренним другом, преданным помощником, мудрым учителем, постоянным собеседником.

Ты подытожил: «Никакие упражнения – ни физические, ни мусические – тебе не помогут, пока ты не научишься дружбе с самим собой и одиночеству в толпе… Старайся хотя бы раз в неделю ночевать в пещере, знакомясь с самим собой и с радостным одиночеством. Потом, если ты будешь делать успехи, я научу тебя носить пещеру с собой — так я это называю. То есть в любой момент в толпе, в школе и даже дома, среди родителей и братьев, ты сможешь мгновенно уйти в пещеру. И никто тебя оттуда не выдернет, не ранит и не сокрушит!»

Было еще много лекций. Но я теперь вспомню о той, которую я потом особенно использовал при построении своего Метода.

XIX. Однажды ты привел меня на берег озера – помнишь, его образовывал один из ручейков, который вытекал из-под платана? – ты привел меня на берег этого илистого и заросшего камышом озерца и сначала в мельчайших подробностях стал рассказывать о поединке Геркулеса с Лернейской гидрой, а потом начертил на песке собачье туловище и девять змеиных голов. У всякого человека, объяснил ты, есть такие головы, то есть они в нем живут и высовываются. И каждая голова являет собой какой-нибудь порок: трусость, зависть, жадность, обжорство, гневливость, гордыню, похоть и так далее и тому подобное. И тот порок, который над другими пороками господствует и их себе подчиняет, можно считать «бессмертной головой Гидры» – той самой, которую Геракл срубил золотым клинком и которую закопал в землю у дороги, сверху навалив огромную скалу. У одних людей, сказал ты, только три головки шевелятся и жалят. У других девять голов выглядывают из ила и тины. А у некоторых – до двенадцати и даже до двадцати одной грозных пастей.

«А у меня сколько?» – не выдержал и спросил я, хотя, честно говоря, меня больше интересовали не мои, а твои головы. Но ты по своему обыкновению на мой вопрос не ответил и продолжал: «Эти головы, которые живут внутри человека, намного страшнее тех, которые угрожают ему снаружи. И потому, прежде чем совершать внешние подвиги, надо внутри себя разобраться и проявить героизм».

«А что значит проявить героизм?.» — спрашивал я.

Ты замолчал и замолчал надолго.

Но потом все же ответил: «Надо, задержав дыхание, бесстрашно заглянуть внутрь себя и каждую голову назвать ее истинным именем… Сначала только вытащить за шею и назвать, не стесняясь и не обманывая себя».

Обсуждение рисунка на этом закончилось.

Спасибо тебе за этот рисунок и за эти головы, дорогой Луций!

На следующий день ты снова привел на меня на берег озерца, велел натаскать хворост, поджег его одним ловким ударом кресала и, глядя на разгоравшиеся сучья, радостно воскликнул: «Ну, чего стоишь? Прижигай!»

«Что прижигать?» – я сделал вид, что не понял.

«Прижигай свои змеиные головы. Как делал Иолай, помогая Геркулесу. Прижигай, чтобы они снова не выросли! Надо остановить приток крови к твоим человеческим слабостям. Не мешкай, а то рак вцепится тебе, Луций, в ногу!»

«А с какой головы начать?» – спросил я. Но ты не ответил и стал рассказывать о том, как богиня Фетида, окунув своего сына Ахилла в костер, выжигала в нем все бренное и смертное.

«Только пятку оставила человеческой, потому что держала его за пятку», – между прочим пояснил ты.

Спасибо тебе за эту пятку, Луций Сенека! Я уже много раз о ней слышал. Но именно тогда, у костра, на берегу озера меня вдруг осенило: пятка! конечно же, пятка! пятку надо искать! за пятку вытягивать! в пятку целить!

Из этой несчастной, человеческой, такой уязвимой пятки, если можно так выразиться, постепенно выросло и сформировалось все тело моего Метода.

XX. Теперь могу тебе честно признаться, Луций. Наше детское знакомство длилось немногим более года. И первые полгода я слушал тебя, затаив дыхание, жадно впитывая каждое твое слово, и каждое упражнение, которое ты мне предписывал, стараясь выполнять сотни раз. А потом… Как бы это лучше сказать?.. Потом я уже слушал тебя не как учителя, а как оратора или актера. Понимаешь? Я не столько следовал твоим разъяснениям и указаниям, сколько восхищался твоим красноречием, любовался приемами и движениями, изучал тебя и при этом нередко думал о своем и о себе.

Ну, например, чем больше я общался с тобой и слушал твои лекции, тем больше понимал, что я – не герой и никогда мне не стать героем. Нет у меня для этого природных задатков; особенно если сравнивать мои скромные способности с твоими талантами. Я совершенно не приспособлен к героическому самовоспитанию. И главное – мне совершенно не интересно делать из себя героя.

Далее, ты учил меня одиночеству и дружбе с самим собой. Но, видишь ли, мне не было надобности устанавливать с собой дружественные отношения: прежде всего, потому что я никогда не был с собой во внутреннем разладе, не гнушался собой и не брезговал, а потом, с самим собой мне было бы скучно и грустно. Меня с детства интересовало то, что было вокруг, а не внутри меня. Куда ведет тропинка, откуда течет река, как растет растение, о чем поет птица; куда идет прохожий, что он ел утром на завтрак и что будет есть вечером на обед; о чем думают люди, что их заботит, на что они надеются; – я этим широким и загадочным миром был привлечен и захвачен, а не тем маленьким и узким, который был внутри и который назывался «я», «мои желания», «мои радости», «мои горести». С такими интересами, Луций, с таким строем пневмы, как говорят твои стоики, я никогда не был и не мог быть одиноким. Такие люди, как я, к одиночеству еще менее пригодны, чем к героическому самовоспитанию.

Ты с детства был мечтателем и философом. А я – исследователем и аналитиком. Ты лишь предчувствовал свой великий талант и не знал, как им воспользоваться и на что направить. А я с ранних лет, что называется, измерил и взвесил свои незаурядные, но ограниченные способности, и теперь мне недоставало лишь средств и приемов для изучения людей, того, что я позже стал называть греческим словом метод.

И однажды я сказал себе: действительно, пора заниматься самовоспитанием и самообразованием, но делать это надо для меня, Пилата, а не для него, Сенеки, для ученика, а не для учителя. То есть с этого момента во время твоих лекций я все чаще и чаще стал прерывать тебя и задавать свои вопросы, меняя направление твоих рассуждений и как бы подталкивая их к тому, что меня интересовало. И сначала тебя это раздражало, и ты по обыкновению оставлял мои вопросы без ответа. Но я разработал такую невинную манеру перебивок и такую увлекательную для тебя форму расспрашивания, что постепенно твои лекции превратились в беседы, и этими беседами мне иногда удавалось ловко управлять.

XXI. Видишь ли, я уже давно обратил внимание на одного героя – Париса, или Александра, того самого, который похитил Елену Спартанскую и убил великого Ахилла. Но ты о Парисе почти ничего не рассказывал, потому что осуждал его и не считал героем. И мне пришлось уговорить тебя рассказывать не только о великих героях, но и, так сказать, об антигероях, ну, чтобы всегда иметь перед глазами не только положительные, но и отрицательные примеры.

И чем больше ты порицал Париса, тем сильнее я убеждался в том, что этот Парис, пожалуй, самая продуктивная для меня фигура. Перечислю лишь наиболее привлекательные для меня его особенности.

Он был рожден от смертных людей, Приама и Гекубы, и никто из богов в его рождение не вмешивался.

У него было несчастное детство: отец его выгнал из дома, его хотели убить.

Его воспитывал пастух, Агелай, и сам Парис был пастухом.

По сравнению с Геркулесом, Персеем, Ахиллом и даже Менелаем Парис был в общем-то слабосильным юношей.

Парису все время помогали боги: нимфа Энона, Великая Матерь богов, Венера, Аполлон.

Именно ему, Парису, удалось убить великого Ахилла.

Родственником, другом и помощником Париса был великий Эней – наш древний и прославленный прародитель.

Наконец, Парис умер своей смертью, а не погиб, как Ахилл или Геркулес.

То есть все то, что ты, Луций, считал недостатками и умалением славы, для меня, напротив, было достоинствами и предзнаменованиями.

XXII. Помимо Париса меня привлекли также Персей и Одиссей. Персей заинтересовал меня своим своеобразным вооружением. Одиссей же привлек своей разносторонностью, своим хитроумием и своим лицедейством.

XXIII. Расспрашивая тебя о жизни героев и анализируя приобретаемые и накапливаемые сведения, я обратил внимание, что у многих героев учителями были пастухи и охотники. Я только что вспоминал, что воспитателем Париса стал Агелай – главный пастух троянского царя Приама. Геркулеса его отчим Амфитрион отправил на обучение к пастухам, у которых будущий великий герой оставался до восемнадцатилетнего возраста.

Чаще других людей на помощь героям приходили именно пастухи. Пастух Агелай спас Париса от гибели. У пастуха Малорка расположился на ночлег Геркулес, когда отправился совершать свой первый подвиг – сражаться с Немейским львом. Самыми верными, самыми преданными, самыми самоотверженными соратниками Одиссея были свинопас Эвмей и коровник Филойтий – недаром Эвмея, слугу и раба, Гомер называет «божественным».

Сами герои были пастухами. Пастухом был Парис. Пастухом был Геркулес, и только великий пастух и охотник мог выследить Киренейскую лань, обездвижить ее выстрелом из лука и целой и невредимой доставить к царю Эврисфею. Наш древний прародитель, Эней, тоже пас стада на горе Иде.

Пастухами были даже боги. И, например, Аполлон служил когда-то пастухом у троянского царя Лаомедонта. Афина на Итаке явилась Одиссею, приняв образ пастуха.

«А как будет „пастух“ по-гречески?» – однажды спросил я тебя. Ты мне не ответил; как я догадываюсь, потому что сам не знал этого слова. Но на следующий день, вроде бы ни к селу ни к городу, ты вдруг объявил: «По-гречески „пастух“ будет „поймен“. И он же „пастырь, вождь“». «А как будет „пастушество“?» – спросил я. «Такого слова нет в греческом языке, – решительно заявил ты (ты все свои заявления делал решительным тоном). Но через некоторое время добавил: – Пойменика — наверное, так можно перевести».

Одно ключевое слово было найдено. И мне предстояло найти второе.

«А как по-гречески будет „пятка“, или „пята“?» – примерно через неделю спросил я. Ты снова не ответил и вновь на следующий день принес ответ: «птерна».

«Что это ты вдруг увлекся греческими словами?» – спросил ты.

Я не мог тебе тогда вразумительно ответить.

XXIV. Метод, который рождался во мне, был еще слишком туманным. Ну вот, смотри. Я уже понял, что, как у Ахилла на теле было место, попав в которое, его можно было убить, так и у каждого человека есть своего рода «пятка», или «пята», то есть самое уязвимое и болезненное место. Причем «пятки» эти – наверняка не пятки, и не другие части тела, а некие части или точки души, или духа. И у каждого человека – разные и в разных местах. И не одна, а несколько. И, может быть, только одна ведет к смерти, а другие лишь причиняют боль, третьи вызывают раздражение, четвертые – удовольствие, пятые – восторг и восхищение. И некоторые из этих «пяток» человек тщательно скрывает, потому что они болезненные или сокровенные, а другие выставляет напоказ, чтобы или напугать, или привлечь к себе, или этими «пятками» заслонить и закрыть те «пятки», которые хочется спрятать и утаить.

И «пятки» эти похожи на головы Гидры, о которых ты мне рассказывал и которые для меня рисовал. И одна из этих голов – «бессмертная», то есть, напротив, смертельная для человека, если ее срезать золотым серпом и прижечь головней.

И, разумеется, «пятками» и «головами» их можно называть только в мифе или сказке. А в реальной жизни их надо как-то иначе именовать. И если я назову их птернами — явится термин и устранится двусмысленность.

Смотри: несколько птерн есть у человека и одна Великая Птерна, «пята Ахилла», которую если вычислишь, нащупаешь и поразишь, то тайна его раскроется, полностью его себе подчинишь и даже убьешь, если того пожелаешь.

И тот человек, который посвящен в таинство птерн, который умеет вычислять и нащупывать, который обладает достаточными средствами, чтобы попасть издалека, пронзить со среднего расстояния, проткнуть в ближнем бою – этот человек должен быть пастухом, и охотником, и воином, и полководцем. А потому слово «пастух» для него не годится. И вместе с тем он должен быть Великим Пастухом – как Парис, победивший неуязвимого Ахилла; как Персей, убивший страшную Медузу Горгону; как Геркулес, сразивший Немейского льва и Лернейскую гидру.

И слово такое я тоже нашел с твоей помощью – поймен. И этим искусством – пойменикой – я когда-нибудь овладею и стану… нет, не героем, которым не могу и не хочу быть, а Великим Пойменом, вычисляющим, настигающим и сокрушающим самых разных героев!

XXV. Я не мог тогда рассказать тебе о своем зарождающемся Методе. Хотя бы потому, что, когда я спросил тебя: «Послушай, Луций, а у тебя есть „пята“, то есть некое уязвимое место, которое было у Ахилла?», ты словно обиделся и сердито ответил: «С какой стати?! Ахиллесова пята была только у Ахилла, потому что его отец, Пелей, как я тебе рассказывал, встрял не в свое дело и помешал своей жене, богине Фетиде, довести закалку их сына до победного конца… Ни у кого из других великих героев не было такого уязвимого места: ни у Геркулеса, ни у Персея, ни даже у твоего Париса, о котором ты меня все время расспрашиваешь».

Ты не понял, что я тебя не о пятке спрашиваю, а о «пяте» и о птерне.

И вот, ничего тебе не объясняя и с тобой не советуясь, я продолжал расспрашивать тебя о героях и по крупицам собирал то, что мне требовалось для моего пока только лишь теоретического вооружения.

XXVI. Я установил, что все поймены – то есть «пастухи» – начинали с предварительного исследования, или с разведки. Потому что птерну у человека сперва надо вычислить и точно определить. Надо знать, к примеру, что птерна Ахилла – не просто пятка, а правая пятка. И чем сокровеннее птерна, чем она болезненней и смертельнее, тем тщательнее, тем старательнее она запрятана в «шкаф» или в «сундук» человеческой души, тем больше поверх нее насыпано всякого отвлекающего твое внимание барахла, а на саму птерну надеты маски, искажающие ее истинный облик… Одним словом, все уважающие себя поймены начинали с разведки.

Персея, например, Минерва сначала отвела в город Диэктрион на Самосе, где стояли изваяния трех горгон, дабы Персей мог отличить Медузу от ее бессмертных сестер Сфено и Эвриалы. Чтобы вооружиться против Медузы, надо было попасть к стигийским нимфам, а дорогу к ним знали только лебедеподобные граи. Поэтому Гермес сперва отвел Персея к граям, Персей похитил у них глаз и зуб и в обмен на похищенное выведал дорогу… («Изваяния горгон», «граев глаз и зуб» – все это в моем Методе со временем стало терминами и разведывательными приемами.)

Великим разведчиком был Одиссей. Перед тем как похитить священный Палладий, он велел отстегать себя кнутом и окровавленный, грязный, одетый в лохмотья под видом беглого раба отправился в Трою на разведку. Во время своего плавания он каждую местность сперва тщательно и осторожно исследовал: к лотофагам отправил дозор; трех разведчиков отослал исследовать остров лестригонов, а свой корабль на всякий случай оставил перед входом в бухту. Он даже пение сирен, привязав себя к мачте, решил послушать, чтобы на всякий случай собрать про них разведывательную информацию.

Сначала – непременно разведка. Иначе в свиней превратят и будут кормить желудями. Помнишь, что произошло со спутниками Одиссея, беспечно зашедшими позавтракать к коварной волшебнице Цирцее?

II. Pater meus

Глава 4

Отца завоевал

I. В мае, за десять дней до моего двенадцатилетия, командование сообщило отцу, что его турму переводят на службу в Германию.

Я помню, как отец под вечер пришел домой и объявил матери. Таким я его никогда не видел. С одной стороны, он весь светился от радости и эту радость с великим трудом сдерживал; с другой – с какой-то виноватой тоской смотрел на Лусену, точно собирался нанести ей удар, и уже ударил ее, когда принял решение. И прямо в атриуме, не войдя к себе в комнату и не переодевшись, не обращая внимания на служанку и на меня, взял Лусену за обе руки, усадил ее на край имплувия и заговорил тоскливым голосом, но радостно и нетерпеливо сверкая глазами: «Придется тебе пожить без меня. Недолго. С полгода. Может быть, год. Пока не устроюсь на новом месте. А потом вызову тебя к себе. Проживешь как-нибудь? Ты ведь у меня умница». (Кстати, обрати внимание, дорогой Луций, на эти «тебе», «вызову тебя», «проживешь» – похоже, что я в его планах и размышлениях никоим образом не фигурировал.)

Лусена неподвижно на него смотрела и, как мне показалось, перестала дышать. А отец все менее тоскливо продолжал: «В Иллирике еще не подавлено восстание. И со всей империи туда собраны войска. А в Германии готовятся какие-то крупные дела. Срочно набраны два легиона: Восемнадцатый и Девятнадцатый. У них нет конницы. И вот, мне предложили. Нет, приказали! Я ведь военный человек!»

Лусена молчала. И уже совсем радостно отец воскликнул: «Представляешь, мне обещали дать целую алу! И турму мою разрешили взять с собой! Я могу стать префектом конницы! И буду участвовать в настоящих сражениях!» И добавил, зло и торжественно: «В Леоне я был первым турмарионом. А здесь я кто?! Конный полицейский? Вербовщик и воспитатель солдат?.. Будто сама не знаешь!»

«Значит, в Германию?» – наконец спросила Лусена.

«В Германию!» – сверкнув глазами, сокрушенно покачал головой отец.

А Лусена опустила взгляд и задумчиво, как бы сама с собой разговаривая, произнесла: «Мы поедем с тобой». (А теперь обрати внимание на это мы.)

«Обещаю, я сразу же тебя вызову, как только устроюсь на новом месте», – радостно заявил отец.

«Я поеду с тобой сейчас», – тихо и твердо сказала Лусена и подняла глаза на мужа.

«Это невозможно».

«Мы поедем вместе», – еще тише и тверже повторила Лусена. А потом взяла отца за руку и увела его в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

О чем они там разговаривали, я не слышал. Но когда отец снова появился в атриуме, уже никакой тоски не было у него во взгляде, а лишь благодарность и любовь ко всему миру. Он и на меня посмотрел почти с любовью и объявил: «Решено. Послезавтра отправляемся в путь. Ты поедешь с нами до Тарракона. Там я тебя сдам твоему деду. Не откажет, я думаю, приютить у себя родного внука? Внук-то чем перед ним виноват?»

А после вышла Лусена. Тоже сперва радостная. Но, увидев меня, погрустнела, задумалась, обняла меня, прижала к себе и тихо спросила: «А где эта самая Германия, ты не знаешь, сыночек?»

Я тут же стал объяснять: сначала надо с юга на север пересечь всю Иберию; затем за Пиренеями будет Нарбонская Галлия; потом начнется так называемая Косматая Галлия, точнее – Кельтика; вдоль восточной границы этой Кельтики течет река Рен или Рейн; за Рейном – Германия.

«Хорошо тебя учили в школе, – грустно вздохнула Лусена, еще крепче и нежнее прижала меня к себе и прибавила: – Будем надеяться, что в Тарраконе тоже есть хорошие школы. Год там поучишься. А потом приедешь к нам в Косматую Германию».

«Косматой называют Галлию, а не Германию», – поправил я.

«Какая разница», – едва слышно прошептала Лусена и вдруг, оттолкнув меня, стремительно вышла во двор.

Я понял: она не хотела, чтобы я видел ее слезы.

Поразительная женщина: в сущее мгновение приняла решение, отреклась от дома, от хозяйства, которое почти в одиночку, в течение пяти лет заботливо взращивала на пустом месте – да, да, именно взращивала, – я правильное слово подобрал – и последовала за мужем на край света!.. «Где ты будешь, Гай, там я буду, Гая» – так, повинуясь обряду, все женщины на свадьбе говорят и клянутся. Но многие ли из них, выйдя замуж, вспоминают об обещании и соблюдают эту прекрасную и страшную клятву?.. Полагаю, даже киник Диоген, которого столь часто цитируют любимые тобой стоики, встретив Лусену и осветив ее своим философским фонарем, просто обязан был воскликнуть: «Вот это – действительно человек, хотя и женщина!»

К стыду своему, я лишь недавно понял, какую замечательную мать послала мне Фортуна, отобрав у меня кровную и несчастную, которая произвела меня на свет… А тогда, в Кордубе, я лишь запомнил сцену и с величайшим интересом стал наблюдать за сборами в дорогу.

Я так был захвачен новыми событиями, что даже не успел попрощаться с тобой, Луций. Впрочем, в оправдание свое могу вспомнить, что на следующий день после отцовского объявления я прибежал в школу. Но тебя там не было. А разыскивать тебя в городе или в его окрестностях мне было недосуг.

Но ты, как мне потом удалось узнать, ничуть на меня не обиделся. Помнишь, когда год спустя, уже из Новиодуна, я прислал тебе первое письмо, ты мне нескоро ответил и написал буквально следующее: «Луций Анней Сенека шлет привет тезке Луцию. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Я о тебе вспоминаю. Но напиши мне, пожалуйста, какие наши встречи тебе особенно запомнились, и что ты из них почерпнул для себя полезного? Береги здоровье»… Ты явно забыл о моем существовании и не мог понять, какой такой Луций из варварской Гельвеции домогается твоего драгоценного внимания. Клянусь собакой! (В детские годы это было любимой твоей клятвой. Потом ты стал клясться Волчицей. Потом «гением Посидония»)… Но не будем забегать вперед.

II. Как я уже вспоминал, на сборы в дорогу отец отвел лишь один день и две ночи. Взяли с собой самое необходимое, погрузили на телегу пять сундуков, четыре плетеные корзины и пустились в путь.

Ехали по имперской Августовой дороге: сперва вверх по долине Бетиса, затем вниз по долине Хукара; выехав на побережье Внутреннего моря, не стали терять времени и заезжать в Новый Карфаген, а повернули налево и отправились на север, в сторону Тарракона, минуя Илику, Сетаб, Валенцию, Сагунт и Дертозу.

Я, который никогда до этого по имперским дорогам не путешествовал (из Леона в Кордубу мы перебирались по дорогам, которые в Италии называются муниципальными, в Галлии – «патовыми», а в Испании – не знаю, как они называются), – разумеется, я был восхищен этим новым для меня проявлением римской мощи и красоты, во все глаза смотрел и жадно впитывал и запоминал и всю картину в целом, и мелкие детали, окружавшие меня.

Но с твоего позволения, Луций, не стану припоминать и описывать местные красоты и достопримечательности. Ты не раз, наверное, следовал Августовой дорогой, когда из Иберии передвигался в Рим или из Рима в Иберию (хотя, скорее всего, вы с отцом добирались до Нового Карфагена, а оттуда более коротким морским путем достигали Рима). К тому же иберийских городов я, собственно говоря, и не видел, ибо ни в одном из них мы не ночевали: либо огибали стороной, либо быстро проезжали насквозь. Мне сейчас о другом хочется вспомнить и поведать тебе.

III. Турма моего отца, как и положено турме, состояла из трех декурий. То есть – тридцать всадников, не считая командира. Но помимо этих конников было еще тридцать легковооруженных воинов, которые наполовину были пехотинцами, а наполовину – тоже неплохими наездниками (о них я чуть позже специально расскажу тебе). К ним в придачу было двадцать калонов, которых обычно называют конюхами, но которые у моего отца были не только конюхами. Итого, семьдесят семь человек солдат, три декуриона и турмарион, Марк Пилат.

Как правило, ранним утром турма выдвигалась вперед, и мы с Лусеной снова встречались с ней лишь под вечер, когда наступало время обеда и последующего ночлега. То есть все конники и все легковооруженные нас покидали – обычно каждый легковооруженный (отец называл их молодчиками) садился на уксамского коня за спину «своего» конника. Половина калонов-конюхов тоже ускакивала вслед за турмой, на мавританских конях, и каждый калон отвечал за трех мавританских коней, поочередно скача то на одном, то на другом, то на третьем, чтобы лошади ни в коем случае не уставали, но и не отвыкали от седоков. А десять оставшихся конюхов-калонов окружали нашу телегу и служили нам охраной. Лишь один раз в Иберии – на перевале между двумя долинами, Бетиса и Хукара, где, по слухам, всегда было много разбойников, – лишь однажды отец к десяти конюхам прибавил еще целую декурию, с конниками и молодчиками, которую возглавлял декурион Туй – ибериец по происхождению и, как ты видишь, по имени.

Мы с Лусеной, с сундуками и корзинами ехали на телеге – простой, крестьянской, но довольно широкой и просторной, частично закрытой тростниковым верхом, который защищал нас от солнца, ветра и дождя. Два мула везли эту телегу-кибитку. Но не такие, которых мы обычно видим на дорогах, которые еле передвигают ноги и, кажется, вот-вот улягутся на землю и заснут. Нет, отец подобрал нам трудолюбивых, выносливых и довольно-таки резвых мулов. Ими правил Вокат – как ты помнишь, отцовский армейский раб. (Нашу единственную служанку, Олиспу, отец перед отъездом продал соседу, почти за бесценок, потому что за несколько часов невозможно выручить за рабыню приличную сумму.) И еще одна повозка следовала за нами, в которую была сложена амуниция наших конников и легковооруженных. Эту подводу тоже влекли мулы, тоже резвые, и погонщик ее, как сейчас помню, все время шел или бежал сбоку, часто – босиком, и, пожалуй, был самым сердитым и властным из конюхов-калонов.

Завтракали рано утром: перед восходом солнца и вместе с кавалеристами. В полдень перекусывали: иногда прямо на телеге, не прекращая движения, а иногда останавливаясь, расстилая ковер и плащи на пригорках и любуясь окрестными пейзажами, – если было чем любоваться. Обедали уже на вечернем привале: снова все вместе; среди конюхов было два повара, и Лусена им часто приходила на помощь – обед приготовлялся не более чем за час.

Отец и солдаты спали, что называется, под открытым небом. А нам с матерью отвели переносную палатку, скромную, но уютную. Лусена спала на походной кровати, а я – на гадесском ковре, который клали прямо на землю, поверх него настилали солдатский плащ, а другим плащом я укрывался.

Посуду взяли с собой самую простую. Но Лусена заставляла меня пить из маленького серебряного кубка, говоря, что кубок этот волшебный: он, дескать, не только очищает воду, но и отгоняет злых духов и сопутствующие им болезни. Из чего пила Лусена я, представь себе, не помню. А вот отец пил из большого серебряного кубка, на внешних стенках которого были вырезаны названия всех промежуточных станций на дороге Гадес – Рим и указаны расстояния между ними… Как я выяснил, отец купил этот кубок задолго до нашего путешествия: видимо, рассчитывал или надеялся, что скоро ему удастся выбраться из Иберии.

IV. В первый день нашего путешествия, когда мы только покинули Кордубу, выехали на Августову магистраль, и турма отца, что называется, по первопутку, не покинула нас и ехала рядом, проверяя обстановку, мне уже к полудню надоело сидеть на телеге. Я спрыгнул и принялся бегать: сперва убегая вперед и возвращаясь к повозкам, потом взбегая на холмы, следуя по ним параллельно нашему движению, а затем кубарем скатываясь вниз наперерез кавалькаде. Благодаря тренировкам, которые ты, Луций, мне предписал, я уже очень прилично бегал: в гору бежал, словно по ровному месту, дыхания не сбивал, не утомлялся, потому что умел рассчитывать силы и соразмерять движения. Мне хотелось продемонстрировать своим спутникам – если не отцу, то по крайней мере его подчиненным, – мне хотелось им доказать, что я весьма приспособлен к путешествию и ничуть не буду им в тягость, потому что в каком-то смысле я тоже – маленький солдат; во всяком случае, бегать и прыгать умею превосходно.

Но отец на меня ни малейшего внимания не обратил. А некоторые конники сначала за мной приветливо наблюдали, но, заметив, что их командир даже не смотрит в мою сторону, нахмурились и наблюдать перестали. Когда же я стал взбегать на холмы, двигаясь над дорогой, то позади себя я скоро заметил всадника из декурии Туя, который, на лошади продираясь через кусты, глядел на меня настороженно и, как мне показалось, вовсе не приветливо.

Я сбежал с холма и выбежал на дорогу, перед носом у кавалькады. Отец, который ехал рядом с телегой, укоризненно и виновато посмотрел на Лусену, и та крикнула: «Сыночек! Хватит шалить! Возвращайся на место!» А когда я запрыгнул на телегу, отец, не взглянув на меня, произнес негромко, но так, что многие конники, и молодчики, и конюхи слышали: «Ну, вот загнали собачонку на место. Слава Меркурию! Теперь никто не крутится под ногами».

И почти все рассмеялись. Злорадно – никто, но многие – с облегчением.

Таков был итог моей демонстрации. И больше я уже не бегал вокруг телеги: ни до перевала, ни после него. И не то чтобы я устыдился или обиделся на отца. Я вдруг в полной мере ощутил, что и для отца, и для всех этих людей я лишь маленькая собачонка, которая путается под ногами, за которой надо присматривать, которую надо кормить и которой иногда хочется побегать и попрыгать. И эту собачонку придется терпеть до Тарракона. А там можно будет отделаться от нее – сдать на руки деду, Публию Понтию Пилату.

V. И когда я ощутил и осознал это, то почти тут же подумал и как бы ответил отцу: «Не „собачонка“ я, а поймен, у которого есть недавно разработанная им пойменика. И в Тарраконе тебе не удастся отделаться от меня. Я вместе с Лусеной поеду за тобой в Германию. И там стану воином. Как ты, мой любимый и прекрасный отец! Я докажу тебе, что я твой сын, и сын этот уже кое-что может и умеет. Сам ты меня к этому принудил, когда сравнил с собачонкой и велел сидеть на телеге. Потому что путь наш долгий. И можно впервые применить на практике то замечательное оружие и те хитроумные приемы, которые подарили мне великие герои».

Повторяю, без всякой обиды, а с радостью и чуть ли не с благодарностью подумал и решил. И почти тут же сказал себе: «Начать надо с разведки».

VI. И прежде всего защитить самого разведчика.

Из многоразличных средств я выбрал для себя только два: «шапку Аида» и «щит Персея». Сейчас попытаюсь пояснить.

Шапка Аида должна была сделать меня как бы невидимым. То есть ни отец не должен был заметить, что я за ним наблюдаю, ни другие люди, которых я собирался использовать, не должны были догадываться, что я их целенаправленно расспрашиваю об отце. И даже если у них зарождалось подозрение, что я исподволь собираю сведения, они должны были приходить к выводу, что, поскольку меня во всеуслышание назвали собачонкой, ну так эта самая собачонка ходит теперь и принюхивается к чему ни попадя, без какой бы то ни было определенной цели, как это часто бывает с собачонками… Одним словом, «шапка Аида». И даже Лусена не должна была догадываться, что маленький поймен приступил к разведывательной стадии своей Маркомахии.

Щит Персея. Может быть, я не совсем точно обозначил защитный прием. Но суть его была в следующем. Надо было напрочь забыть, что изучаемый мной человек – мой родной и любимый отец. Марк Пилат отныне должен был стать для меня, как у нас говорят в Службе, «наблюдаемым объектом». Все родственные чувства, все обиды, упреки и щемящие ожидания следовало сжечь и истребить в себе, как Фетида сожгла и истребила человеческую немощь и смертную природу в теле Ахилла. Только тогда можно было надеяться провести всестороннее и непредвзятое исследование наблюдаемого объекта и попытаться нащупать головы и птерны, которые заключал и прятал в себе этот человек. Иными словами, надо было постоянно защищаться от отца зеркальным щитом, чтобы от его взгляда не окаменело мое исследование.

VII. Ежедневно я вел наблюдения за Объектом, то есть следил за отцом в новой и чрезвычайно благоприятной для наблюдения обстановке. Ведь дома, в Кордубе, и раньше в Леоне отец уходил на службу, и я его больше не видел. А тут он все время был на виду. Я видел, как он скачет на лошади, как владеет оружием, как командует турмой, как тренирует и воспитывает своих конников и легковооруженных. Я имел возможность изучать Марка Пилата в его родной стихии: Марка-воина, Марка-командира, Марка-всадника, то есть ту оборотную сторону Объекта, которая до этого пряталась от меня. Я скоро понял, что совершенно не знал своего отца, и только теперь он стал приоткрываться, как бы выступая из сумрака на свет, с каждым днем все более и более яркий.

Разумеется, к полевым наблюдениям я с первого же дня стал добавлять граев глаз, изваяния горгон, восхищение Телемаха и тоску Пенелопы, то есть приступил к работе с «источниками», которых теперь вокруг меня было в изобилии – целая турма с молодчиками и конюхами. И с этими источниками, до этого для меня совершенно закрытыми, я теперь вместе путешествовал, завтракал и обедал, сидел у вечернего костра, прятался в шалашах от дождя, мог встать среди ночи и, сославшись на бессонницу, подолгу беседовать в ночном карауле.

Основную информацию я получил, понятное дело, от тех конюхов, которые охраняли наш маленький обоз и все время были рядом. Но некоторые очень ценные для меня сведения мне удалось получить от двух молодчиков – галлекийца Вига и гиспальского римлянина Гнея Виттия, а также от конника Сервия Колафа.

Виттий был до беспамятства влюблен в моего отца, восхищался своим командиром, поклонялся ему, словно богу, и стоило мне лишь «тронуть струну», как юный и пылкий молодчик Гней Виттий, подобно какому-нибудь Фемию или Демодоку, начинал петь хвалебную оду Марку Пилату, – тут только слушать и отбирать нужные детали.

Виг-галлекиец, напротив, был несколько обижен на отца – за то, что тот не переводит его из легковооруженных молодчиков в конники. А потому иногда позволял себе критические замечания в адрес Марка Пилата – как ты понимаешь, ценные сведения для того, кто занят поиском голов и птерн.

Что же касается Сервия Колафа, то этот первый конник Первой декурии, ветеран и главный помощник отца в воспитании конников и молодчиков, чуть ли не с самого начала нашего путешествия вбил себе в голову, что он и меня, сына своего начальника, должен наставлять и воспитывать, и делал это главным образом на рассказах о доблести, достоинствах и профессиональном мастерстве Марка Пилата. Несмотря на свое прозвище Колаф («удар кулаком»), это был добрый и отзывчивый человек, хотя со своих воспитанников, что называется, драл три шкуры.

С твоего позволения, Луций, не стану дольше описывать, где и как я по крупицам собирал нужную мне информацию, а сразу перейду к тому портрету Марка Пилата, который нарисовался у меня к Новому Карфагену, вернее, к тому моменту, когда мы выехали на берег Внутреннего моря и по прибрежной магистрали направились в сторону Тарракона.

VIII. Марк Пилат, мой отец, был по всем признакам и по всеобщей оценке образцовым воином. Храбрый, но осторожный, опытный и вместе с тем вдохновенный и изобретательный. Несмотря на средний рост и стройное телосложение, он был крайне опасен для своих противников, крепок, вынослив и неутомим. Быстро бегал, высоко и далеко прыгал, поднимал тяжести, как заправский атлет. Поразительно сильными были у него кисти рук, и если он этого хотел, никто не выдерживал его поистине стального рукопожатия. К тому же, как это было принято в Иберии, Марк Пилат великолепно умел драться – не только кулаками, но локтями, ногами и особенно опасно и неожиданно – головой.

Подобно легендарному Серторию, Марк любил Иберию, с уважением относился к коренному ее населению, многих своих молодчиков и даже конников вербовал из кельтских и иберийских племен. И вообще, как я сейчас понимаю, по духу своему, по манерам и по повадкам он был столько же испанцем, сколько римлянином. Он ведь родился в Иберии. И дед мой, Публий Пилат, в Испании родился и не покидал ее. И прадед мой, Квинт Понтий Первопилат, на свет появился в Иберии и духом ее был изначально проникнут.

Дома, одеваясь как римлянин, на службе и в походе Марк преображался почти в испанца. Вместо римского шлема носил на голове темную повязку. Поверх римских доспехов надевал не кавалерийский плащ, а шерстяную накидку – и не пурпурную турдетанскую, а типа тех, которые изготавливают в районе Месеты: с застегивающимся воротом и лацканами, у которых тяжелый запах. Когда садился на лошадь, натягивал облегающие штаны, которые поддерживались широкими подтяжками. Ноги обувал в просторные кожаные сапоги с широкими голенищами; и лишь под вечер, на ночевках, переобувался в сандалии – опять-таки не римские, а осунские: остроносые, завязанные на икрах много раз перекрещенными тесемками.

Оружие сплошь было испанским. Вместо римского кавалерийского меча – фальчион: короткая, широкая и кривая иберийская сабля, пригодная не только для нанесения ударов, но и для бросков с расстояния. Этой саблей можно было с одного взмаха отсечь голову, отрубить руку у самого плеча, вспороть живот и нанести другие тяжелые раны. Страшное оружие! Рукоятка сабли заканчивалась головой лошади, а ножны были кожаными.

Дротики были тоже не такие, как в римской кавалерии. Наконечник был длинным, чтобы пробить броню и как можно глубже проникнуть в тело. Древко было сделано из пихты. А на конце древка помещался квадратный кусок железа, обвязанный бечевой и густо обмазанный смолой. Эту смолу перед броском нередко поджигали – чтобы, если дротик вонзится не в тело, а в щит, горящее древко пугало противника, и он отбрасывал в сторону щит, становясь беззащитным.

Помимо этого типа дротиков у Марка было много других моделей, и всеми он великолепно умел пользоваться. Намного точнее и лучше, чем любой из его всадников. «Но не так божественно, как это делал Квинт Пилат, дед командира и твой прадед», – однажды в сердцах объявил мне Виг-галлекиец.

Лошадником Марк Пилат был превосходным. Лучше самого опытного и умелого конюха знал, видел и чувствовал каждую лошадь. Даже предчувствовал ее, ибо, глядя на жеребенка, почти с безошибочной точностью мог предсказать, какой конь из него вырастет, чему его удастся обучить, и как он будет скакать и сражаться. И каждое животное, прежде чем попасть в турму, сперва проходило его тщательный осмотр, а большинство лошадей он сам ездил покупать, иногда в весьма отдаленные уголки Бетики и даже за ее пределы.

Наездник – великолепный. По рассказам восторженного Гнея Виттия, он совершал на коне чудеса акробатики: мог, например, управлять лошадью, находясь у нее под брюхом, и из этого положения метать свои дротики. Виттий утверждал, что однажды, якобы на его глазах, отец поспорил с каким-то центурионом, что перепрыгнет на коне через телегу, доверху нагруженную шанцевым инструментом. А когда отец перепрыгнул, и центурион, не желавший отдавать проигранный заклад, стал возражать, что они, дескать, спорили на прыжок через две телеги, потому как через одну телегу любой опытный кавалерист перепрыгнет, отец, ни слова не сказав в ответ, велел поставить другую телегу и, с не меньшей легкостью перелетев через два препятствия, спросил: «Ну, сколько еще телег ты выстроишь передо мной? Не волнуйся, приятель. Мы с моей клячей все их перемахнем, чтобы устыдить тебя и вылечить от жадности».

А Виг-галлекиец однажды обиженно поведал мне: «В Кордубе твой отец, пожалуй, лучший из наездников. Но у нас, в Галлекии, в Бракаре и даже в Бригантии, многие могут с ним поспорить и некоторые даже выиграют. И прадед твой, Квинт Понтий, был намного более искусным кавалеристом, чем твой отец. Это все говорят».

IX. Удивительным и замечательным командиром был мой отец.

Все турмальные солдаты – и конники, и легковооруженные, и даже конюхи – были лично им подобраны, так как Марк Пилат был не только турмарионом, то есть командиром конной турмы, но по призванию турмарием, то есть вербовщиком солдат для своего подразделения. Каждого солдата отбирал, и никто без его одобрения не мог служить у него.

Я уже вспоминал, что в турме у него были не только римляне, но также иберийцы, и этих иберийцев он никогда не отделял от римлян, не создавал отдельных иберийских декурий, как это практиковали другие командиры.

Всех своих подопечных он неустанно и беспрерывно тренировал и воспитывал. И прежде всего велел держаться в стороне от других солдат. Ибо, во-первых, объяснял Марк Пилат, настоящие конники представляют собой элиту римского войска и ни в коем случае не должны даже за пределами службы смешиваться «с какой-то пехотой». А во-вторых, утверждал отец, «это ведь не воины, а полицейские: они за свою жизнь не видели ни одного настоящего сражения; и нечего вам с ними разговаривать, даже здороваться с ними надо с осторожностью, потому что ничему хорошему они вас не научат».

Сам был аккуратным и от каждого солдата требовал образцовой аккуратности в уходе за лошадьми, в содержании амуниции, в поддержании внешнего вида. Встав рано поутру, его солдаты сперва долго чистили зубы, затем тщательно расчесывали волосы, потом чистили лошадей, до блеска надраивали оружие, металлические части обмундирования и упряжи и лишь после этого принимались за завтрак. Сам видел и свидетельствую, что в других конных подразделениях никогда не встречал такой ежедневности и такого внимания к мелочам.

И ни в одной из турм – ни в римских, ни в галльских, ни даже в германских конных отрядах – я не видел таких преданных всаднику лошадей. Их с юного возраста приучали повсюду следовать за наездником, так что во время тренировки или в ходе сражения всадник мог спрыгнуть с лошади, отойти или отбежать от нее в сторону, а конь, словно собака, повсюду следовал за ним, чтобы в любой момент оказаться под рукой. Виг утверждал, что такое воспитание лошадей Марк не сам придумал, а «содрал у нумидийцев», то есть у прославленных всадников великого Ганнибала.

У тех же нумидийцев, как мне объяснили, отец позаимствовал и «тактику двух лошадей». То есть рядом со всадником, взнузданная и покрытая чепраком (седел у нас не использовали), всегда скакала вторая лошадь. И когда в ходе тренировки или в пылу сражения лошадь под воином уставала, конник в полном вооружении перепрыгивал на вторую и свежую и продолжал на ней работать или сражаться. К тому же, как я уже вспоминал, один конь у всадника был мавританский, а другой – из Уксамы. И на уксамских, на редкость выносливых конях, отрабатывали приемы ближнего конного боя, а на мавританских, менее выносливых, но намного более стремительных и быстрых, пускались в погоню и отрабатывали преследование. А уксамские лошади без седоков скакали следом, так что, если вновь случались рубка и ближний бой, всадник мог снова перепрыгнуть с быстро устающего мавританца на неутомимого уксамца.

Обычно в кавалерии подразделения имеют, как некоторые выражаются, «специализацию». То есть существуют турмы лучников, декурии пращников, отряды копьеметателей и так далее. Марк же обучал своих воинов одинаково хорошо владеть всеми видами оружия: мечами различных форм, всеми разновидностями дротиков, разными пращевыми снарядами (от простого камня до зажигательного ядра). Помню, как возле двухвратной арки божественного Августа (той, что отделяет Бетику от Ближней Провинции) отец устроил военные игры, во время которых его воины демонстрировали свое умение. А по окончании принялся распекать одного своего конника, Марцелла, которого, кстати, весьма ценил за его кавалерийские и воинские способности. И так наставлял: «Пращой безобразно работаешь… Что значит: всадник, а не пращник?! Ставишь себя выше Геркулеса?! Тот был замечательным пращником… Сколько раз повторять вам: настоящий конник – бог войны и, стало быть, универсальный воин! Нет для него «второстепенного» и «недостойного». Недостойно для него только одно – уступить противнику на поле боя. И если ты владеешь пращой хуже балеарского пращника – стыд и позор для тебя и для всей нашей турмы… Не может быть у тебя любимого оружия – ты всеми видами оружия должен одинаково хорошо владеть! Отныне, до самой Галлии, отбираю у тебя меч и дротики. Только со щитом и с пращой будешь работать, пока не научишься, как германец. Потому что конные германцы, я вам объяснял, любят метать камни. И как мы будем выглядеть перед ними, если заранее не подготовимся?!»

Все без исключения всадники Марка умели скакать, отпустив поводья и сражаясь обеими руками. Это Пилат тоже «содрал у нумидийцев». И в ходе тренировок они вообще не взнуздывали лошадей, управляя только ногами. «Ваш враг однорукий! А у вас – целых две руки!» – радостно кричал отец и, потрясая двумя дротиками, пускал своего коня в такой неистовый галоп, на котором и взнузданной лошадью трудно командовать, а Марк ухитрялся резко поворачивать, прыгать через канавы и поваленные деревья, на полном скаку останавливать своего стремительного мавританца.

Стремительность и непредсказуемость в движении – этому он особенно настойчиво и трудолюбиво обучал своих подопечных. Вся турма могла в мгновение ока рассыпаться по сторонам, как это делают мелкие рыбешки при нападении крупного хищника, и также мгновенно и непредсказуемо собраться в стальной кулак, или в острый клин, способный проткнуть и пронзить не только кавалерийский отряд, но и легионные порядки…

Ясное дело, «содрал у нумидийцев» и «слямзил у историков», как уточнял Сервий Колаф.

И, надо полагать, позаимствовал у историков, убедил начальство и ввел в свою турму тех, кого сам называл молодчиками. То были, как правило, юноши. Они считались легковооруженными, хотя получали изрядную конную подготовку. Они садились позади собственно всадников, умели по сигналу ловко и бесстрашно соскакивать на землю и внезапно превращаться в пехотинцев, а потом так же внезапно и по сигналу вскакивать на лошадь позади своего всадника. Находясь на земле, они должны были нападать на вражескую конницу и осыпать ее градом мелких дротиков, почти не целясь, но нанося ей множественные и болезненные раны; кинжалами они должны были подкалывать лошадей и теми же кинжалами добивать упавших на землю всадников. Сидя верхом, они на полном скаку стреляли из луков и метали камни. Когда конники пересаживались на быстрых мавританцев, молодчики, как правило, следовали за ними на уксамцах, чтобы в любой момент прийти на помощь своим старшим товарищам: с наскоку прикрыть их градом стрел или шквалом камней либо, спешившись, мгновенно преобразиться из лихих наездников в самоотверженных легковооруженных, снующих между всадниками с кинжалами и дротиками.

Как мне объяснил Колаф, данный прием отец позаимствовал не у нумидийцев, а у Сципиона Африканца, который подобными юными копьеметателями наводил страх на тяжелую карфагенскую кавалерию. Однако в это, так сказать, историческое заимствование Марк Пилат внес собственные добавления и усовершенствования. У каждого легковооруженного, или молодчика, был свой конник, и именно его лошадей он обязан был защищать в конном бою. Далее, к приемам борьбы, позаимствованным у нумидийцев и мавританцев, Марк Пилат прибавил некоторые уловки, вычитанные им из описаний галльских и германских кавалеристов. Наконец, молодчикам было обещано, что со временем самые трудолюбивые и успешные из них будут повышены рангом и станут конниками, и им будут подобраны собственные легковооруженные защитники и подчиненные.

Несмотря на жесткую дисциплину и строгую иерархию, царившие в турме отца, Марк Пилат чистил коней вместе с конюхами, во время учений бегал и прыгал вместе с молодчиками, тренировался и состязался наравне с конниками. И радовался, если кто-то превосходил его, обгонял или побеждал в учебном бою; хотя подобное, на памяти Гнея Виттия, никогда не случалось, но Виг-галлекиец утверждал, что изредка кое-кому из солдат удавалось взять верх над своим командиром. То есть четкая субординация в выполнении приказов, а в остальном – совместная еда, общий кров, похожие оружие и обмундирование, мужская дружба и воинское братство на всех ступенях иерархии: турмарион – декурионы – конники – легковооруженные – конюхи.

Такие отношения, как мне сообщили, почти не встречались ни в римских, ни во вспомогательных войсках, где каждый офицер норовил подчеркнуть свое командирство, в быту и на учениях, и запросто мог ударить кулаком подчиненного конника, сломать палку о легковооруженного или велеть высечь плетьми провинившегося конюха. От отца же никто даже грубого слова не слышал – ну, разве что едкое и насмешливое замечание, после которого, по словам Гнея Виттия, хотелось сначала со стыда провалиться под землю, а потом тут же исправить свою оплошность.

X. Я быстро установил, что все подчиненные отца души в нем не чаяли. Причем не только декурионы и конники, но и низшие конюхи и погонщики. Наверное, потому, что в турме Марка Пилата они себя никогда низшими не чувствовали. Один пожилой конюх, я слышал, как-то сурово отчитал одного из декурионов за то, что тот не заметил легкого недомогания своего коня, и декурион тут же признал свою ошибку, перед конюхом извинился и поблагодарил за замечание. Даже Виг-галлекиец, который, как я вспоминал, обижался на отца и позволял иногда колкие замечания в его адрес, с такой радостной ревностью смотрел иногда на своего командира, что я подумал: «Вели ему Марк Пилат забраться на высокую скалу и прыгнуть с нее, и Виг не задумываясь выполнит смертельный приказ, а восторженный Гней Виттий – нет, пожалуй, не прыгнет».

Стало быть, прекрасный солдат, замечательный командир и воспитатель.

А каков подчиненный?

XI. На Севере, как я уже вспоминал, начальство ценило и уважало отца. Он был первым турмарионом, правой рукой префекта конницы, его заместителем, и часто в отсутствии префекта командовал не только своей Первой турмой, но и всей легионной кавалерией, состоящей обычно из десяти, а у нас, в Леоне, из семи турм (потому что конница Четвертого, бывшего Македонского, легиона, как мне удалось узнать, была не полностью укомплектована)…

В Кордубе же положение изменилось, и многие достоинства Марка Пилата в глазах начальства и других командиров стали выглядеть чуть ли не недостатками.

Об этом мне постепенно рассказали конник Сервий Колаф, декурион Туй и некоторые из молодчиков и конюхов.

Сервий – после того, как мне удалось с помощью некоторых приемов спровоцировать его на откровенный разговор, – однажды признался и показал: «Такие замечательные солдаты, как твой отец, ценятся во время боевых действий. А у нас, в Бетике, нет ни войны, ни легионов. Командиры у нас ленивые. Солдат не тренируют. И сами мало что умеют. Естественно, отец твой и наша доблестная турма – для них словно кость в горле или бельмо на глазу. Тут прежде всего досада: с какой стати этот Пилат так старается и выставляет себя? Потом, понятное дело, зависть, потому что в глубине души все они хотели бы быть похожими на Марка. Но нет у них для этого ни способностей, ни смелости, ни трудолюбия. А когда всего этого нет, одна зависть остается. Вдобавок, отец твой держится особняком. Кому же понравится, когда его во всем превосходят и даже взгляда не удостаивают?»

Туй мне так объяснял: «Марк любит Иберию. Марк многих иберийцев взял в свою турму. Меня, ибера, сделал декурионом. Я стал командовать римскими гражданами. Начальники были против. Начальники велели Марку убрать варвара с декурионов. Но Марк меня не только оставил. Марк после их приказа стал являться к начальникам в иберийской одежде и с иберийским оружием. Начальники рассердились. Начальники не любят, когда их не слушаются. Начальники считают, что римляне должны командовать иберами, а не иберы – римлянами».

А вот что сообщил мне один из конюхов, и я его, если можно так выразиться, взъерошенный и долгий рассказ попытаюсь причесать и суммировать: (1) Марк требует для себя хороших лошадей. Но хорошие лошади дорого стоят. (2) Марк разбирается в лошадях, ему невозможно подсунуть плохую и дешевую лошадь, начальству же доложить, что приобрел хорошую и дорогую, и разницу в цене положить себе в карман, что испокон веков делали конные командиры, особенно в провинциях. (3) С Пилатом никак нельзя договориться, и главного турмария по всей Бетике, имевшего неосторожность предложить ему выгодную сделку на подборе и покупке лошадей, Марк тут же обвинил перед кордубским претором: дескать, мошенник и вор; пришлось обращаться за помощью к влиятельным магистратам, чтобы защитить злосчастного турмария от следствия и суда. (4) Хотели общими усилиями укротить Пилата. Но у того неожиданно явился могущественный покровитель – Луций Анней Сенека Ритор. Этот, можно сказать «отец города», однажды побывал на военных учениях и пришел в полный восторг от Пилатовой турмы. А когда кто-то из магистратов укоризненно заметил, что Пилат со своими всадниками дорого обходятся городской казне, Сенека Ритор громогласно вопросил: «Какой город в Испании считаете наипрекраснейшим?!» «Кордубу», – естественно ответили ему. «А этот наипрекраснейший город может иметь прекрасных лошадей и прекрасно обученных кавалеристов? Хотя бы одну турму?!» – продолжал вопрошать Сенека. «Может и должен», – пришлось ответить. «Ну так стоит ли жадничать и жалеть деньги на нашу красоту, доблесть и славу перед лицом Обеих Провинций?!» – Короче, похвалил и заступился.

(Видишь, как поворачивается колесо Фортуны: Сенека Младший взял под свою опеку Луция Пилата, а Сенека Старший защитил от возможных нападок его отца – Марка Понтия Пилата! Ты знал об этом? Не думаю. Знала об этом одна Фортуна и крутила нас на своем колесе…)

Не только на покупке лошадей зарабатывали. Конные отряды, например, занимались выбиванием денег из должников, за что командиры получали приличные вознаграждения. За взятки посылали солдат на полевые и строительные работы. Когда какая-нибудь знатная матрона отправлялась в путешествие, вместе с ней снаряжалась иногда целая турма, разумеется, не бесплатно, и эти римские «матери провинции» даже соревновались друг с дружкой, у кого военная свита будет пышнее и многочисленнее… Разумеется, отец в этих, с позволения сказать, операциях никогда не участвовал, и в страшном сне не могло присниться никому из его начальников поручить Марку Пилату подобное дело.

Полагаю, однако, что более всего раздражало в моем отце то, что он никого и ничего не боялся. А такие бесстрашные люди, готовые идти напролом и даже в отсутствие защитников отстаивать свою правоту – такие люди всегда вызывают страх. И страх превращается в ненависть.

К тому же отец был непредсказуемым, то есть его поступки и реакции было трудно рассчитать заранее.

Короче, когда из Рима вдруг пришло распоряжение отправить в Германию конное подразделение, как было сказано «лучшее и готовое к боевым действиям»… Представляю, какой праздник случился в среде местного военного начальства!

XII. Всю эту информацию об отце я собрал, пока мы двигались по Августовой дороге от Кордубы до побережья Внутреннего моря. И уже во время сбора начал прикидывать, какие тут могут быть птерны или головы Гидры, положительные и отрицательные, или, как я их тогда стал именовать, болезненные и радостные, так как прикосновение к первым вызывало боль, страх или гнев, а ко вторым – радость и ответное притяжение.

Я скоро понял, что у этого человека – ты помнишь, что я заставил себя относиться к отцу как к Объекту, с которым меня связывал лишь мой интерес аналитика? – у этого Марка Пилата, на первый взгляд, почти не было болезненных птерн. Его не любило командование – он не обращал внимания. Ему завидовали равные по рангу – он этой завистью гордился. Его выслали из Испании – он с радостью воспринял эту высылку как долгожданную командировку и ответственное поручение, потому что был воином, а не полицейским, солдатом, а не служебным карьеристом.

Ежедневно тренироваться самому, воспитывать преданных кавалеристов и любить жену свою Лусену – вот все, в чем он нуждался. И, знаешь, Луций, то, что твои стоики достигают путем длительного самоограничения, строгих диет, изощренных психологических упражнений, у моего отца было от природы. Он был неуязвим для злорадства людей и для происков Фортуны. Помнишь нашу последнюю беседу в Александрии? Ты говорил: «Над нравами философа Фортуна не властна»; «Философ должен поставить Фортуну на одну ступень с собой, и если она это поймет, то окажется над ним бессильной»; «Даже если она метнет в такого человека свое зловредное копье, то не ранит, а лишь оцарапает, да и то редко»… Мне и тогда, в Египте, казалось и теперь кажется, что все это ты говорил о моем отце. И честно тебе признаюсь: за всю жизнь я не встретил, пожалуй, более самодостаточного, более защищенного и счастливого – да, представь себе, поистине счастливого человека!

Казалось бы, страшный удар – гибель любимой дочери, которую собственными руками угробил… Помнишь, ты говорил: «Фортуна не сбивает с пути – она опрокидывает и кидает на скалы»?.. Да, опрокинула так больно, что чуть рассудка не лишился. Да, швырнула на скалы, так что самый вид Леона и Севера стал нестерпимым, и, бросив любимых солдат и товарищей по службе, бежал через всю Иберию, в Кордубу, где у него ни кола ни двора, ни знакомых, ни турмы. Но сбить с пути – нет, не сбила. Потому что Лусена и лошади остались. И месяца не прошло, как он снова был счастлив, утром уходя на любимую службу и вечером возвращаясь к любимой жене… «Над нравами человека Фортуна не властна». Ты прав, Сенека.

Стало быть – неуязвим. И следовало разрабатывать не болезненные, а радостные птерны. Вернее, те головы, которые вызывали ко мне неприязнь, надо было нейтрализовать или вовсе отсечь, а на их месте выявить, вырастить и подкормить (как подкармливают собак, иногда весьма недружелюбных) головы приязни, головы благорасположения, то есть положительные птерны отцовства, которые маленькая Примула, едва явившись на свет, тотчас пробудила в своем отце, а мне никогда не удавалось, несмотря на старания.

XIII. При подъезде к Илике я уже в общих чертах разработал программу своей первой махэ, как я по-гречески стал именовать ту часть пойменики, в которой поймен от сбора информации переходит к завоеванию объекта и из разведчика превращается в охотника. С твоего позволения, однако, не стану перечислять тебе пункты этой программы, ибо, во-первых, они постоянно уточнялись и корректировались на всем протяжении махэ, от Илики до Тарракона, а во-вторых, мне будет неинтересно вспоминать, а тебе – слушать, если я сразу сообщу о тайных замыслах и предполагаемых средствах.

Лишь основные принципы перечислю.

С таким сложным и трудноуязвимым противником, как Марк Пилат, нельзя было рассчитывать на мгновенную победу. Невозможно было одномоментно поразить цель, как это удалось Парису. Надо было с самого начала приготовиться к длительной махэ, с последовательным использованием оружия дальнего, среднего и ближнего боя, то есть сначала стрел, затем дротиков и только потом меча. При этом надо было ожидать, что отдельное оружие и единичное попадание в цель не принесет мне даже намека на успех, но общий обстрел, многочисленные и разнообразные уколы и поражения, взятые вместе, как бы переполнят чашу и выплеснут из нее долгожданную победу. Военным языком выражаясь, это была осада, а не генеральное сражение.

По-прежнему следовало соблюдать строжайшую конспирацию. И шапку Аида надо было еще сильнее натянуть на голову, дабы Объект ни в коем случае не заметил, что на него ведется затяжная и планомерная охота. И в щит Персея мне теперь еще чаще приходилось прятать свой взгляд, чтобы, увидев в противнике собственного отца, не окаменеть от любви и страха.

Надо было не только подавлять враждебные мне головы, но провоцирующими уколами, игривой щекоткой и ласковыми поглаживаниями будить, возбуждать и располагать к себе радостные птерны.

Времени на охотничью операцию у меня было, вроде бы, достаточно, но чтобы не заиграться и не перерасходовать его, я на всякий случай заранее поставил на своем пути как бы милевые столбы, то есть решил, что от Илики до Сагунта я буду пользоваться стрелами, от Сагунта до Дерто-зы – пущу в ход дротики, а на участке Августовой магистрали от Дерто-зы до Тарракона мне придется уже обнажить меч или вместо него применить спецоружие, если мне удастся отыскать его. Потому что если я и тогда не нанесу решающего удара и чаша не переполнится, то в Тарраконе меня отдадут деду, и никакая пойменика не поможет мне продолжить путь в Германию.

Так я решил. И начал, как сказано…

XIV. …со стрел. Прежде всего я попросил Агафона – так звали конюха, который, как ты помнишь, рассказывал мне об отце, – я попросил его научить меня ездить на лошади. А когда тот ответил, что без разрешения командира турмы, моего отца, никак не может этого сделать, мне пришлось его слегка уколоть дротиком.

«Ты, что, не любишь своего начальника?» – спросил я.

«Очень уважаю и люблю», – ответил пожилой конюх.

«Так почему не желаешь мне помочь? – спросил я. – Я хочу сделать отцу сюрприз. Доставить ему удовольствие».

Конюх задумался, почесал в бороде, а потом покачал головой и сказал: «Нет, парень. У нас так не принято. У нас принято обо всем докладывать турмариону».

Тогда мне опять пришлось уколоть его, на этот раз немного сильнее.

«Ты ведь грек?» – спросил я у Агафона.

«Я пользуюсь латинским гражданством. Но родители мои были греками. Оба. Отец и мать», – ответил конюх.

«А знаешь ли ты, что по-гречески означает твое имя?» – спросил я.

«Знаю, – ответил Агафон. – Оно означает «хороший».

«Не только „хороший“, – уточнил я. – Оно также означает „добрый“, „благородный“ и главное – „храбрый“».

Конюх еще глубже задумался, а я грустно вздохнул и сказал: «Ошиблись твои родители. Не то дали тебе имя».

Разговор состоялся сразу после завтрака, когда конники покинули нас и выдвинулись вперед на очередное учение. А примерно через час Агафон взял одного из коней, велел мне немного отстать от обоза и принялся обучать меня верховой езде.

Агафон оказался хорошим учителем. Приведу лишь несколько примеров. В первый же день он отучил меня бояться высоты, заставив лечь навзничь на широкий круп коня (он специально подобрал спокойного и широкого тяглового коня); и так я ездил сначала шагом, а потом тихой рысью. Через день он научил меня облегчаться на рыси. Через три – поднимать лошадь в галоп и прочно держаться на этом аллюре. Через неделю он принялся натурально издеваться надо мной: между моими коленями и крупом лошади клал монеты, чтобы я крепко прижимал ноги, и всякий раз заставлял спрыгивать с лошади и подбирать монеты, когда они падали, и снова садиться верхом и класть под колени проклятые медяки. Или просовывал мне за спину и между локтями палку, вырабатывая прямую посадку и правильное положение рук. И всякий раз, когда я чересчур натягивал или резко дергал повод, подбегал ко мне и острой палкой слегка колол мне в ногу, объясняя: «Ты делаешь больно лошади. И я тебе буду делать больно. Пока не научишься. Пока повод в твоих руках не станет паутинкой».

Так каждый день по нескольку часов до полудня я осваивал езду на лошади. Дней через десять мне стало казаться, что я уже готов продемонстрировать отцу свое мастерство наездника. Разумеется, как бы случайно попавшись ему на глаза.

Я не сомневался, что Объекту уже давно доложили о моих упражнениях с Агафоном. Но он ни слова не сказал ни мне, ни Лусене, ни конюху. Когда же я, наконец, решился «вручить подарок» и на вечернюю стоянку, где нас ожидала кавалерия, подъехал не на телеге, а верхом на лошади, отец даже не глянул в мою сторону. Хотя я очень старался, и Гней Виттий, увидев меня, восторженно воскликнул: «Смотрите, как уверенно держится! Сразу видно, что отец у него – всадник и родился на лошади!» А Сервий Колаф, придирчиво меня оглядев, заметил критически, но словно обращаясь к продвинутому коннику: «Когда движешься по кругу, надо, чтобы голова лошади смотрела внутрь, а не в сторону, как у тебя. За этим обязательно надо следить». Даже Виггаллекиец пробормотал нечто невнятное, но одобрительное. И лишь Марк Пилат не удостоил меня ни словом, ни взглядом.

То же случилось на следующий день.

Лишь на третий день Объект обратил на меня внимание. Он подошел к моему коню, нагнулся и что-то там сделал, отчего конь неожиданно взвился на дыбы, а я плашмя рухнул на землю, больно ударившись спиной и головой. Конь отбежал в сторону. Лусена, вскрикнув, соскочила с телеги и стала поднимать меня, потому что некоторое время я лежал на земле, оглушенный ударом. А Марк Пилат, по-прежнему на меня не глядя, грустно сказал стоявшему рядом Марцеллу: «Не выйдет из него конника. Вперед не подался. Повод выпустил. Упал враскоряку».

«Всему этому можно научить. Твой сын. Тебе и кости в руки», – улыбнулся и заметил кавалерист.

Марка же как будто передернуло от этого «твой сын». И с обидой глянув на Марцелла, Пилат заключил: «Когда человек не чувствует лошади и боится ее, ничему путному его не научишь. Как будто не знаешь?!»

И отошел в сторону, не интересуясь, что происходит с его сыном.

А я, когда пришел в себя, подошел к сбросившему меня коню, взял его обеими руками и, глядя в глаза, некоторое время жаловался ему и упрекал за резкое движение, затем сел на него, сделал несколько кругов на спокойной рыси, а потом долго выгуливал, разнуздал и повел к морю купаться.

Начиная со следующего дня, мы с Агафоном стали отрабатывать сначала «столбик», потом «горку» (это когда конь становится на задние или на передние ноги, и так это называется у кавалеристов). А затем стали учиться падать: вперед кувырком, назад с оборотом и вбок с перекатом, и так, чтобы по возможности не терять повода и всякий раз оказываться ногами на земле.

Страха во мне было по самое горло. И лошадь я, действительно, пока чувствовал плохо. Но я знал, что делаю. Стрелы этого образца с первого раза никогда не попадают в цель. Ими надо каждый день пристреливаться. И вовсе не обязательно, чтобы они попадали в Объект. Если они метят кого-то из его окружения, то этот меченый скоро начинает работать на тебя и говорить: «Больно ударился, но тут же заставил себя сесть на лошадь», «Его разве учили держаться на столбике? вот то-то и оно!», «Старается, парень, неужели не видно?» и даже: «Зачем было подкалывать? можно было иначе проэкзаменовать».

XV. Продолжая ежедневно пускать «лошадиные» стрелы, я присоединил к ним другие стрелы и стрелки. Например, я стал на привалах оказывать содействие конюхам: собирал хворост, помогал разжигать костер, приносил воду.

С конюхов я перешел на легковооруженных молодчиков. Когда они приводили в порядок оружие, я крутился рядом и норовил пригодиться: принести чистого морского песка, подать оселок, сбегать за чем-нибудь нужным.

Этим я не только демонстрировал заинтересованность и прилежание на глазах у Объекта, не только приобретал, что называется, залповую поддержку со стороны солдат, но получил доступ к новым источникам информации, постепенно расположив к себе даже декурионов Первой и Второй декурии: Гая Калена и Квинта Галлония.

XVI. За три дня до Сагунта, едва мы проехали Валенцию, я принялся «обстреливать» Лусену: помогал ей садиться в повозку и спускаться с нее; стоило подуть ветерку, набрасывал ей на плечи шерстяную накидку или укутывал в солдатский плащ; бегал к источникам и родникам, мимо которых мы проезжали, и приносил ей прозрачную и вкусную воду, которую она с благодарностью пила, а я влюбленно смотрел на нее и ласково называл мамой и мамочкой – никогда до этого я ее мамой не звал, а только Лусеной.

С особым усердием и с утроенной нежностью я ухаживал за ней на вечерних привалах, когда все собирались у костра, и можно было не сомневаться, что Объект видит, как я о ней забочусь, и слышит, как называю ее мамой.

И тут, разумеется, надо было постоянно держать перед собой щит Персея и ни на мгновение не снимать шапки Аида. То есть ни в коем случае не смотреть в сторону отца и, на полную мощь используя данные мне богами актерские способности, создавать впечатление, что все, что я делаю, льется из меня, так сказать, от чистого сердца, только Лусене предназначено, и я даже на замечаю, что вокруг нас сидят люди, и сам Марк Пилат смотрит на меня с прищуренным удивлением.

Не видеть Объект и не замечать его поведения – это тоже были стрелки, маленькие, но острые.

XVII. Вместе с другими снарядами дальнего боя, возле Сагунта, как я и рассчитывал, они, похоже, сработали. Сужу об этом по следующему эпизоду.

Утром, отпуская солдат погулять по городу, Марк подозвал к себе конюха Агафона и сказал ему: «Ты у него теперь вроде учителя. Возьми с собой парня. Покажи ему Сагунт. Он, кроме Кордубы, ни одного города не видел»… (Такая, как у нас в Службе говорят «подвижка»…)

Я, ясное дело, уставился в щит Персея и решительно отказался от прогулки, сославшись на то, что давно уже обещал дежурным конюхам и молодчикам купать и выгуливать лошадей.

И вечером, когда конники вернулись в лагерь, еще одну подвижку пронаблюдал.

Я подкараулил и слышал, как отец тихо спросил Лусену: «Он, что, обиделся на меня? Представляешь, не захотел пойти в город».

«Он не мог обидеться. Потому что любит тебя», – ответила мудрая женщина.

Отец недоверчиво хмыкнул. Разговор происходил в темноте, и я не имел возможности видеть их лица.

«А разве в последнее время он не тебя любит?» – через некоторое время ехидно спросил отец.

«Тебя он любит намного сильнее. И я не раз тебе об этом говорила», – ответила Лусена.

Снова помолчали. Потом отец сердито сказал: «Любит, не любит – я уже отправил Воката в Тарракон. Через неделю сдадим его деду. Или дяде, если дед откажется».

Оставалась неделя! И, стало быть, по правилам пойменики, самое время было переходить к дротикам, то есть к оружию среднего радиуса действия.

XVIII. Дротики эти были уже мной вычислены, но еще предстояло добыть их, ими вооружиться и рассчитать момент для броска.

Дротики я позаимствовал из разных источников, но главным образом у Сервия Колафа – большого любителя истории и неплохого рассказчика. С ним я беседовал в первый день пути на участке Сагунт – Тарракон. (Благодаря тебе, Луций, я уже знал, как построить беседу и как задавать вопросы, чтобы твой собеседник рассказывал тебе именно то, что тебя интересует.)

И вот, на второй день пути, когда мы стали лагерем, и отец – виноват, Объект – находился поблизости, я подошел к Вигу-галлекийцу и громким голосом, как будто с обидой, но в то же время в радостном возбуждении, стал говорить: «Ты не прав, Виг. Да будет тебе известно, что своими блестящими победами Ганнибал был обязан в первую очередь своей коннице! Она составляла почти треть его армии, а у римлян – только десятую часть от их легионов. И в ближнем бою африканские и испанские всадники Ганнибала, естественно, превосходили италийских всадников.

А после того, как последние были убраны с дороги, легионы не могли сохранить привычный для них строй и отбивать многочисленную конницу на флангах… Не надо, не говори ничего в свое оправдание. Просто ты не знаешь истории!» Эту речь я предварительно несколько раз прорепетировал, чтобы не сбиться на сложных «военных» словах и звучать как можно взрослее и, так сказать, историчнее. И произнеся ее в присутствии Объекта, я тут же отошел в сторону, чтобы бедный Виг не успел опомниться и не стал во всеуслышание доказывать, что никогда он не говорил со мной ни о Ганнибале, ни, тем более, о превосходстве пехоты над конницей.

На третий день, опять-таки под вечер и в присутствии Марка Пилата, разговаривая с моим новым доброжелателем, вторым декурионом Квинтом Галлонием, я так выстраивал и поддерживал беседу, что, почувствовав на себе внимание Объекта, ловко повернул нить разговора и тихо и доверительно, а не громко и вызывающе, как накануне, заметил: «Ну ясное дело. Сципион именно тогда стал побеждать африканцев, когда переманил на свою сторону Масиниссу – великого конника и командира непобедимых нумидийских всадников». И тут уже не надо было никуда уходить. Но взглянуть на отца и на его реакцию было бы преступно по отношению к правилам пойменики.

На четвертый день – на правом берегу Ибера, напротив Дертозы – я оставил в покое Сципиона с Ганнибалом и стал рассуждать с Марцеллом о коннице Юлия Цезаря, особенно напирая на то, что кавалерия его лишь тогда стала успешной, когда он сформировал ее из испанских и галльских конников. И вдруг услышал: «Испанцев у Цезаря почти не было. Это ты, брат, сочиняешь».

Это отец мне возразил. А я как бы смутился и улизнул в темноту.

Представляешь? Объект не только уже давно прислушивался к моим рассуждениям, но не удержался и вступил в разговор. Клянусь Парисом, три дротика достигли цели!

XIX. На следующее утро мы переправились через Ибер и, не заезжая в Дертозу, направились к Тарракону. До него оставалось всего лишь два дня пути. Теперь мне было уже не до дротиков. Предстояло пустить в ход пику, наподобие тех, целиком железных, с перекрестьем в основании острия, с утолщением в середине стержня, с зазубринами и длинным жалом, которые иногда брали с собой иберийские охотники, когда шли охотиться на вепря или на медведя.

Страшно было, конечно. Но надо было переступить через страх, надо было уязвить самую жестокую гидрину голову в душе Объекта и освободить дорогу очень сложным чувствам, положительным и отрицательным, сильно перемешанным и как бы переплетенным между собой, которые я, разумеется, могу описать, но сейчас у меня нет ни времени, ни желания подыскивать слова и копаться во всей этой психологии…

Я лучше кратко расскажу тебе, Луций, как было дело. А ты сам поймешь и оценишь.

На вечерней стоянке я подошел к отцовскому мавританцу, которого держал под уздцы конюх по имени Талиппа. «Можно выгулять его?» – попросил я. «Нельзя, – ответил Талиппа. – Злой конь. Никого не подпускает. Только командира». «Но ты ведь им занимаешься», – возразил я. «Меня можно. Меня мавританец», – ухмыльнулся конюх. «Меня тоже можно. Меня – сын командира», – передразнил я, решительно отобрал повод и стал гладить коня. Тот сначала с удивлением на меня поглядывал, потом закрыл глаза, опустил голову и попытался укусить меня за ногу. Но я уже давно к этому коню присматривался. Я отпрянул в сторону, подпрыгнул и оказался у него на спине, не выпуская, разумеется, поводьев. Конюх закричал что-то по-мавритански и пытался ухватить повод. Но я как бы в испуге дернул повод, так что конь развернулся и сшиб конюха с ног.

Тут разом закричали несколько голосов: «С ума сошел!», «Слезай немедленно!», «Прыгай!», «Убьешься!» У меня не было времени рассмотреть, кто кричит, потому что в следующее мгновение конь сделал сначала «столбик», потом «горку». Однако я удержался – недаром учил меня Агафон.

И тогда мавританец пустился в безудержный галоп.

Другие лошади тоже были взнузданы – я учел это обстоятельство. Я видел, что несколько конников тут же прыгнули на своих мавританцев и пустились за мной в погоню. Но даже несмотря на то, что отцовский конь то и дело брыкал задними ногами и дергал головой, натягивая меня к себе на шею, – несмотря на эти попытки освободиться от меня, которые, естественно, несколько замедляли движение, догнать мавританца Марка Пилата было практически невозможно, потому что стремительнее и неистовее коня не было не только в турме, но и, пожалуй, во всей Иберии. Мне об этом было тоже известно.

Преследователи от меня все больше и больше отставали. Почва тем временем стала каменистой и крайне опасной для бешеного галопа, которым мы шли. Несколько раз мавританец споткнулся, и если бы мы тогда упали, клянусь Эпоной, я бы теперь не вспоминал о своем детстве!

Когда он первый раз споткнулся, сзади меня раздалось несколько испуганных вскриков.

Когда конь во второй раз зацепился ногой, позади себя я услышал рев и хрип. Оглянуться я не мог. Но понял, что хрипит лошадь, а ревет по-звериному человек, обходящий меня сзади и с левой стороны.

Этим человеком, как потом оказалось, был турмарион, Марк Пилат, мой отец.

Потом мне рассказывали, что он вскочил на разнузданную уксамскую лошадь, умудрился на этом тихоходе догнать преследовавших меня мавританцев, столкнул с одного из них конника (или солдат сам спрыгнул на полном ходу) и, рыча на ухо коню, поскакал не прямо за мной, а несколько левее.

Услышав его грозный голос, мой мавританец начал постепенно сбавлять ход и тоже стал забирать влево, чтоб скакать рядом с хозяином. И скоро мы неслись вместе.

Но недолго – не более стадии. Потому что отец перепрыгнул с одного коня на другого, я оказался у него в объятиях, он вырвал у меня повод, и мы снова пустились в бешеный галоп, но уже в сторону лагеря.

Прискакав в лагерь, отец в обнимку со мной спрыгнул с коня, бережно поставил меня на землю и, о чем-то словно задумавшись, принялся ходить между конников, со всех сторон окружавших нас.

У одного взял плетку, повертел ее в руках, но отбросил в сторону.

Затем поднял с земли длинную палку, но тоже отбросил.

А потом подошел к стойке с оружием и вынул из нее – представь себе! – ту самую иберийскую железную пику, о которой я недавно вспоминал, с зазубринами и длинным жалом! Пику эту он сотряс в руке, как всегда делают перед броском, развернулся и медленно двинулся в мою сторону с перекошенным от ярости лицом.

«Убью! Все – в сторону! Убью гада!» – страшно хрипел он, надвигаясь на меня.

Клянусь Парисом и всеми моими героями, я не испугался! Вернее, я так был оглушен скачкой и погоней, удивлен своей дерзостью и тем, как крепко и бережно отец прижимал меня к себе, когда мы скакали обратно, что еще не успел испугаться. Я лишь подумал: «Ну, кажется, перестарался». И зачем-то закрыл глаза.

Помню, что я ожидал не удара, а какого-то громкого крика или многих воплей.

Но не было ни крика, ни воплей. И отец вдруг перестал хрипеть и ругаться.

Когда я снова открыл глаза, он уже выронил пику, стоял надо мной и бормотал, тихо и бессвязно: «Мог ведь запросто… Насмерть… В одно мгновение… Тебе же сказали… Это кони… Боевые… Мой конь!.. Дикий и лютый!..»

Я стоял неподвижно и смотрел на отца, стараясь, чтобы и лицо мое было таким же неподвижным и как бы окаменевшим.

Отец вдруг махнул рукой, отошел к своему мавританцу, схватил его за морду, нагнул к себе и сначала прижался лицом, а потом принялся целовать коня в щеки, в губы, в глаза.

Он долго ласкал коня. А я, представь себе, словно видел, как у Объекта из спины торчит воткнутая мной пика. И другие, толпившиеся поодаль, мне показалось, тоже видели, как она у него торчит – железная, между лопаток…

Мне подумалось, что этой пикой я до срока и окончательно поразил Объект. И не надо больше пойменики…

Но я ошибался.

XX. Утром следующего дня я поймал обрывки разговора между Марком и Лусеной. Голоса Лусены я вовсе не слышал, но некоторые слова отца звучали достаточно отчетливо: «После вчерашней выходки?.. Нет, не проси… Именно ради тебя не сделаю!..»

Мне все стало ясно. Пика, конечно, сработала, но, что называется, «на ожесточение». И к этому ожесточенному противнику придется теперь применить меч…

Воката помнишь? Его еще от Сагунта послали в Тарракон, и он долго отсутствовал. А вернулся после Дертозы – в тот день, когда я устроил спектакль на мавританце.

Такого смурного Воката я никогда не видел. Он старался ни с кем не встречаться взглядом. Кутался в плащ, словно его знобило. Слегка прихрамывал. Шел позади повозок, а не рядом с нашей телегой, как обычно.

Я присоседился к нему и стал, как у нас говорят, «раскручивать». И вот что мне удалось выведать.

Дед мой, Публий Понтий Пилат, который, как ты помнишь, в год моего – и нашего с тобой! – рождения жил в Цезаравгусте, через три года был избран одним из верховных преторов Ближней Провинции и вынужден был перебраться в столицу, где сначала жил у среднего сына, Гая Понтия Пилата, а затем приобрел себе дом и в нем поселился, рассчитывая, что его не раз еще будут выбирать на провинциальные должности. И точно: через несколько лет он был избран эдилом, а потом – снова претором и главным судьей Ближней Иберии по финансовым и арбитражным вопросам.

Уцепившись за то, что, дескать, дважды претор и судья, я принялся восхвалять справедливость моего деда. Вокат мрачно кивал и соглашался: «Да, справедливый человек».

«И, насколько мне известно, он с каждым человеком умеет найти общий язык!» – продолжал восхищаться я.

«Да, с каждым», – тряс головой и прихрамывал Вокат.

«И главное в нем то, говорят, что, будучи строгим и справедливым судьей, он в глубине души – мягкий и милосердный человек. Даже к преступникам».

«Со мной он тоже милостиво поступил, – согласился Вокат. – Только сутки держал меня у порога, не пуская в дом. А потом велел запереть в сарай, а не бросил в яму с провинившимися рабами. И снова только на сутки, а не на неделю. А когда меня повели на пытку, не стал калечить мне тело, а только слегка помял ноги тисками. И жгли они меня осторожно, чтобы волдыри потом не превратились в раны». – Так мне спокойно и грустно признался Вокат.

А я возразил: «Наверное, так у них принято, у судей. Ты ведь раб. Раба надо в первую очередь испытать на пытке». Вокат глянул на меня так, словно впервые увидел, но тут же согласился: «Конечно, раб… Да, наверное, принято…»

А я принялся развивать тему: дед мой, дескать, очень нас ждет и волнуется о том, как протекает наше путешествие. И вот, пришел какой-то странный человек, к тому же раб, которого он никогда в жизни не видел…

Вокат, наконец, не выдержал и, как у нас в Службе говорят, «потек». Он остановился и гневно объявил: «Он меня не раз видел и знает. И тебя он, может быть, ждет! Но отцу твоему запретил приближаться к своему дому. И велел совсем не въезжать в город, чтобы никто в Тарраконе не видел его жены. Кроткую и добродетельную Лусену, мою госпожу, он обозвал таким грязным и пошлым словом!..»

Вокат поперхнулся и замолчал. На лице его отобразился ужас. Он лишь сейчас понял, что рассказал то, что ни в коем случае не следовало мне рассказывать.

Я схватил Воката за руки, заглядывал ему в глаза и шептал: «Я обожаю тебя, Вокат! Ты даже не представляешь, какой ты мне сделал подарок! Камнем Юпитера клянусь, что ни одна душа не узнает о нашем разговоре! Ты самый прекрасный человек на свете!»

Вокат был так напуган и изумлен моими словами, что ничего мне не отвечал. И только вскрикнул, когда я пытался обнять его, – как потом выяснилось, ему жгли главным образом спину.

XXI. Ты, мудрый Сенека, наверное догадался, как я использовал только что обретенный мной меч? Но все равно вспомню и расскажу по порядку.

Ближе к полудню Лусена начала вглядываться в меня, вроде бы исподволь, но так пронзительно, что я стал ощущать ее взгляды кожей и частями тела: правым ухом, левой щекой, затылком, спиной и плечами. Но стоило мне к ней повернуться, она от меня отворачивалась. А потом снова ввинчивала в меня взгляд и рылась во мне, шарила и искала, пытаясь нащупать.

Мне это надоело, и я уныло спросил: «Ну что? Ну что, мама?!»

Лусена тут же отвернулась от меня и долго молчала. Мы проехали на телеге не менее стадии, прежде чем она снова заговорила: «Отец, наверное, сам тебе все объяснит. Но… Он раздражен. Он сильно переживает… Понимаешь меня?»

И опять замолчала. А я решил не прерывать тягостное молчание.

Мы еще проехали стадию или две. И вдруг Лусена дернула головой, словно кто-то сзади уколол ее в шею острием брошки, и ранено воскликнула: «Но это не надолго! Я обещаю тебе! Как только мы устроимся на новом месте, отец тут же пришлет за тобой! Обещаю!»

Я посмотрел ей в глаза, а когда она виновато отвела взгляд, улыбнулся и сказал: «Конечно. Ты только не переживай, мама. Все будет хорошо».

Тогда она обняла меня, прижала к себе и долго держала в объятиях, еще сильнее стискивая, когда я пытался освободиться.

Так мы доехали до южных предместий Тарракона и остановились возле кладбища, у которого нам была назначена встреча.

Отец с тремя декуриями всадников прибыл туда с опозданием. Вопреки обыкновению, он был одет как римский офицер: кавалерийский кассис на голове, панцирь и плащ – на теле, а на ногах – калиги. И только оружие было иберийским: галлекийские дротики и фальчион – изогнутая испанская сабля. И восседал он на леопардовой шкуре, которой редко покрывают своих лошадей римские всадники.

На меня с Лусеной он даже не глянул.

Как только турма подъехала, от одного из надгробий отделился пожилой человек в рабской одежде и подошел к отцу. Отец, не слезая с лошади, коротко переговорил с ним. Потом подъехал к нашей кибитке и, глядя на меня, словно на милевой столб, скомандовал: «Вылезай, Луций. Пойдешь с этим человеком. Он тебя проводит к твоему деду. Будешь теперь жить у него».

Я почувствовал, как вздрогнула и сжалась сидевшая рядом со мной Лусена. И сказал: «Я не буду у него жить».

«Будешь жить у деда, – усталым и безразличным голосом повторил отец и продолжал отдавать распоряжения: – У него ты продолжишь свое образование. Здесь школы не хуже, чем в Кордубе. В Германии школ нет… Решено: остаешься пока в Тарраконе. А дальше посмотрим… Посмотрим, как потечет жизнь и куда она повернется».

«Я не буду жить у Публия Пилата». – Я тоже решил повторить слова, тихо, но уверенно.

А отец словно вдруг разглядел на мне, милевом столбе, до этого не замеченную им надпись, вышел из оцепенения, сверкнул глазами и рыкнул: «Кончай разговоры! Делай, что сказано! Прощайся со всеми и ступай в город! Мы с тобой, будем считать, уже попрощались».

И отъехал в сторону, чтобы не слышать возражений.

Я ни с кем не стал прощаться. Даже с Лусеной. Взял дорожный мешок, спрыгнул на землю, подошел к посланному за мной рабу и сказал: «Прошу тебя. Уйдем отсюда побыстрее».

Раб выполнил мою просьбу, и скоро, миновав кладбище, мы уже входили в южные ворота.

Пожилой раб, мой провожатый, оказался чутким и разговорчивым человеком. То есть, сострадая мне и желая отвлечь от печальных мыслей, принялся подробно описывать достопримечательности города: его форум, его базилику, в которой дед исполнял свою должность, храмы, стены и ворота Тарракона. Я, со своей стороны, задавал ему вопросы. Так что вскорости вся планировка столицы стала мне ясна и понятна.

На городском рынке мне не составило особого труда отстать от моего разговорчивого спутника и затеряться в толпе.

Найти северные ворота и выйти из города оказалось еще проще.

И часа не прошло, как на Августовой дороге я увидел наш обоз, который медленно двигался по направлению к Баркине. Я пошел следом, но так, чтобы меня не заметили преждевременно.

И лишь когда с запада, с окрестных холмов, высыпала и спустилась к обозу конная турма, когда возле какого-то небольшого селения и кладбища, белевшего при входе в него, остановились и стали разбивать лагерь, тогда я внезапно обнаружил себя, в розовых испанских сумерках представ перед Марком Пилатом и женой его, моей мамой и мачехой.

Как только Лусена увидела и узнала меня, слезы прямо-таки брызнули у нее из глаз и побежали по щекам, по подбородку. При этом она не издала ни звука и ни малейшей попытки не предприняла, чтобы смахнуть или отереть слезы, как это обычно делают женщины.

Марк же выпучил на меня глаза. Вид у него был… Как бы точнее вспомнить и описать?.. Помнишь, как он выразился про своего коня-мавританца: «дикий и лютый»? Вот точно таким было у него в этот момент лицо: лютым и диким!

Все молчали. И в гулкой и душной тишине я заговорил: «Ты, может быть, не расслышал меня, отец? Так я тебе в третий и последний раз повторяю. С человеком, который долго и унизительно издевался над посланцем моего отца, с таким человеком я не могу и не буду жить под одной крышей. Жестокий человек, который во всеуслышание проклял моего родного отца, этот человек тем самым и меня проклял и прогнал от себя. Низкий человек, который мою любимую и любящую мать прилюдно обозвал грязным и бранным словом, этот подлый старик не может и не смеет после этого быть моим родственником и дедом!»

Казалось, не только люди, но сама природа замерла и слушала мою речь. И я завершил, бесстрашно глядя в выпученные глаза Объекта: «Ты тоже можешь проклясть меня и прогнать с дороги. По древнему римскому закону ты, как отец и верховный судья в нашем семействе, можешь даже предать меня смерти. Но заставить меня жить с мерзким старикашкой, с тем, кого я отныне даже за человека не считаю, – права не имеешь, ни перед людьми, ни перед богами. Потому что я не безгласное животное, не собачонка и даже не лошадь. Я человек. Я Луций Понтий Пилат, сын всадника Марка Пилата из прославленного клана Гиртулеев! Клянусь вот этими покойниками, их манами и гениями!» – И я, протянув руку, указал на видневшееся поблизости кладбище…

Спасибо тебе, Луций! Хотя ты специально не обучал меня красноречию, но, слушая твои лекции и беседы, я многое от тебя перенял и некоторым фигурам обучился…

Речь свою я старательно составил, прорепетировал и затвердил, пока шел за обозом. Я ее легко и без запинки произнес, не испытывая ни страха, ни обиды, ни гнева, а радуясь в душе и как бы наслаждаясь своими гладкими словами, своим смелым и торжественным голосом, той благодарной тишиной, которая меня окутывала. Представь себе, чем дольше я говорил, тем больше в глазах у моего отца гнев и оторопь сменялись яростью и торжеством, такими же лютыми и дикими.

И когда я, поклявшись покойниками, наконец, замолчал, отец вдруг с силой ударил себя кулаками в медный нагрудник, затем развел руки в стороны, сначала насмешливо оглядел стоявших радом конников и солдат, затем радостно посмотрел на Лусену и объявил: «Действительно, похоже, маленький Пилат вдруг взял и вылупился! Если упремся, ничем нас не сломишь. Моя порода!»

И отошел к костру, который уже разожгли молодчики. И несколько раз оттуда донесся его шумный хохот.

Глава 5

От Тарракона до Ализона

I. Признав во мне, наконец, своего сына, отец не то чтобы сразу ко мне потеплел и переменился. На следующий день, например, он по-прежнему как бы не замечал меня, ни утром, ни вечером. И то же самое повторилось на второй день и во второй вечер, когда мы подъехали к Баркине.

На третье же утро отец поручил турму первому декуриону Гаю Калену, а сам остался при обозе. Сел в кибитку рядом с Лусеной, и долго они о чем-то нежно и сокровенно молчали, глядя друг другу в глаза и иногда берясь за руки. А я шел по пешеходной тропинке, чуть в стороне, и то наблюдал за родителями, то разглядывал гору, под которой расположилась Баркина. (В этот день кавалькада словно нарочно двигалась шагом и медленно.)

Я вздрогнул от неожиданности, когда рядом со мной вдруг раздался голос отца: «На этой горе когда-то стоял Гамилькар, отец великого Ганнибала. Он велел основать этот город».

Я не заметил, как отец оставил Лусену, покинул повозку и подошел ко мне.

«И Квинт Серторий, великий римский воин и полководец, любил смотреть с этой горы на город и на море, – продолжал Марк Пилат. – А рядом с ним стоял его лучший квестор и любимый легат – Луций Понтий Гиртулей. Слыхал о таком?»

Я солгал, что никогда не слышал. И тогда отец свирепо воскликнул: «Отдали тебя в лучшую школу! Кучу денег истратили! А чему ты там научился?! Ты даже о Луции Понтии Гиртулее ничего не знаешь! А ведь он твой прадед. Вернее, прапрадед. И в честь него я назвал тебя Луцием!»

Обдав меня яростным презрением, отец отошел в сторону и стал делать замечания конюхам, которые со всех сторон окружали нашу процессию. Потом снова прыгнул в повозку и сел молчать рядом с Лусеной.

Прошло не менее получаса.

Потом отец спрыгнул на землю, подошел ко мне и, насмешливо глядя, сказал: «Стыдно не знать о своих предках. Тем более о таких, как Луций Гиртулей! Ведь от него произошли не только испанские Понтии, но все галльские и африканские Гиртулеи… И раз уж ты объявил себя Луцием Понтием Пилатом, – тут отец не просто насмешливо, а зло и ехидно на меня покосился, – раз ты на это осмелился, придется мне кое-что тебе рассказать. Чтобы ты не позорил свой род. И меня не позорил своим невежеством!»

И стал рассказывать. О четырех кланах Понтиев: Телесинах, Гиртулеях, Венусилах и Неполах. О самнитском восстании. О битве при Коллинских воротах. Об испанской войне Квинта Сертория. О доблестных деяниях Луция Понтия Гиртулея. О его гибели. О чудесном спасении его младшего сына, Квинта Понтия Гиртулея.

Обо всем об этом я уже вспоминал (см. 1.II и Приложение 1) и не стану повторяться.

Рассказывал отец просто и ясно. Он хорошо знал историю; по крайней мере, ту ее часть, которая непосредственно касалась его рода и его клана – клана Гиртулеев. И хотя он не то чтобы мне рассказывал, а скорее говорил сам с собой, я слушал его, что называется, затаив дыхание (насколько можно было его затаить, ведь приходилось довольно быстро идти следом за обозом). И не только потому, что все в этом рассказе было для меня интересно. Я хорошо понимал, что, благодаря своему искусству разведчика и охотника, отца я, конечно, завоевал и привлек на свою сторону. Но если я на полдороге брошу пойменику, если не превращусь теперь в пастуха, то свою добычу могу быстро утратить – сбежит она от меня к своему прежнему состоянию, к холодному безразличию ко мне. То есть в данном случае следовало, затаив дыхание, жадно ловить каждое слово, вздрагивая от напряжения и время от времени издавая восхищенные восклицания, быстрые и короткие, чтобы не мешать рассказчику.

Я знал, что, хотя он не глядит на меня, однако, он не безразличен к моей реакции, он как бы ко мне прислушивается и приглядывается, вроде бы не слушая и не глядя, он чувствует мой интерес и мое восхищение, и они доставляют ему удовольствие, намного более сильное, чем сам его рассказ, и поэтому чем дальше, тем с большей радостью и с большим подъемом рассказывает и рассуждает.

Похоже, я тогда удачно сыграл свою роль пастуха. Окончив рассказ, вернее, прервав его чуть ли не на полуслове, отец, так и не глянув на меня, вскочил на лошадь и ускакал догонять турму. И потом несколько дней опять словно не замечал меня и не разговаривал со мной.

Пока мы не добрались до Пиренеев.

II. Пиренеи мы преодолевали по самой восточной, приморской дороге, через перевал Баниул. И когда мы только начали на него подниматься, нас со всех сторон обступил и окутал мокрый и плотный туман.

Хотя можно было осторожно продолжать движение, потому что подъем к Баниулу, как ты знаешь, не слишком крутой, дорога достаточно широка и покрыта ровными плитами, по которым колеса экипажей катятся почти без толчков и не скользя, – хотя можно было двигаться дальше, отец, тем не менее, две декурии послал к перевалу, а обозу с оставшейся декурией велел остановиться и ждать, пока туман не рассеется. Конюхи занялись лошадьми, молодчики стали разводить костры. Я стал помогать повару и Лусене в приготовлении полуденной трапезы. Но вдруг ко мне подошел отец и сердито скомандовал: «Нечего мешаться под ногами. Без тебя обойдутся. Пойдем, прогуляемся».

Мы отошли в сторону. Но никакой прогулки не произошло. Скоро отец уселся на поваленное дерево и без всяких предисловий принялся рассказывать о своем деде и моем прадеде – Квинте Понтии Гиртулее.

Он говорил долго, приводил много эпизодов, некоторые из которых мне уже тогда показались, мягко говоря, неправдоподобными. Но, видимо, придется мне теперь вспомнить этот рассказ, разумеется, в самых общих чертах, и по возможности сохраняя отцовский стиль повествования. Потому что очень яркая личность – Квинт Гиртулей. К тому же Первопилат и, стало быть, основатель целой клановой ветви. Вдобавок соратник божественного Юлия, чем далеко не каждая большая римская семья похвастаться может. Наконец – помнишь? – мой давешний сон, в котором этот самый Квинт явился мне после Луция Гиртулея, тряхнул своим дротиком и воскликнул: «Будь достоин» (см. 1.1).

Нет, не стану сейчас вспоминать. Потому что эту замечательную историю я тебе тоже уже рассказывал. Тоже в Риме. Когда однажды речь у нас зашла об испанских приключениях Юлия Цезаря… Запамятовал? Ну так при случае могу напомнить, если пожелаешь (см. Приложение 2).

III. Когда туман рассеялся, мы спустились с перевала, миновали Русцинон и через несколько дней достигли Нарбона.

Тебе, Луций, приходилось бывать в Нарбоне? Я много слышал об этой столице Трансальпийской Провинции и, естественно, мечтал осмотреть ее достопримечательности. Тем более, что Августова – виноват, теперь уже Домициева – дорога шла прямо через город, как рассказывали, отделяя форум от священного участка с храмами. Однако за несколько стадий до Нарбона отец велел свернуть на проселочную дорогу и с запада обогнуть город. Он объяснил, что Нарбон для него – город враждебный.

Помнишь, Луций? В Нарбонской Галлии обитали мои родственники по матери, Вибии Сервии, так называемые Нарбонские Понтии Гиртулеи (см. 1.IV). Они, когда отец мой женился на Лусене, объявили о разрыве родственных связей с Марком Пилатом (см. 1.VIII). И хотя, насколько известно, жили они главным образом в Массалии, видимо, кто-то из них и в Нарбоне проживал, или отец опасался их там встретить. А потому – побоку и мимо Нарбона с его форумом, храмами, театрами и амфитеатром, цирком и прославленным портом! Лишь издали мне удалось его увидеть – в солнечной утренней дымке, сквозь пыль, поднятую лошадьми и повозками.

IV. Так же в обход и словно обиженно миновали мы великолепный Немавз, не увидав ни его амфитеатра, ни крупнейшего в Провинции рынка, ни прославленных на всем римском Западе терм, ни храма Галльских Матерей, в котором, как я знаю, до последнего момента надеялась побывать и принести жертву Лусена.

V. В Арелате мы по военному понтонному мосту переправились через Родан и по правому берегу реки направились в сторону от моря, на север и в глубь Галлии.

VI. Лишь для одного города на нашем пути было сделано исключение – для Вьенны. Я должен о нем упомянуть, потому что в дальнейшем он сыграет известную роль в моей судьбе. Но сперва напомню тебе, Луций, о кланах Понтиев.

Помнишь? Понтиев было четыре клана: Телесины, Гиртулеи, Неполы и Венусилы (см. Приложение 1.II и далее). Так вот последние, Венусилы, хотя и не принимали активного участия в марсийской войне и самнитском восстании, однако сильно пострадали от сулланских репрессий и в результате рассеялись по белу свету. И кто-то из Венусилов осел в Нарбонской Галлии, на самой ее окраине, во Вьенне, с течением времени образовав там целую ветвь. Ветвь эта получила прозвание Капелла; одни говорят – в честь звезды в созвездии Возничего, с восходом которой весною начинается дождливая пора; другие утверждают, что вьеннские Венусилы на первых порах промышляли главным образом козьими стадами, и отсюда – «капелла – козочка», – дескать, и прозвище. Как бы там ни было, они довольно прочно обосновались во Вьенне и так сошлись и сдружились с местными аллоброгами, что когда после убийства божественного Юлия Цезаря аллоброги подняли восстание и выгнали из Вьенны всех проживавших там римских граждан, Капелл Венусилов они то ли не тронули, то ли насильно удержали в городе, не желая с ними расставаться.

Ты знаешь наверняка, что изгнанные из Вьенны римляне двинулись на север и при слиянии Родана с Араром основали новую колонию – Лугдун. Место было выбрано на редкость удачно как в военном, так и в торговом отношении. В Лугдун со всех сторон Империи устремились купцы и торговцы, ремесленники и промышленники, земледельцы и финансисты. Так что лет через двадцать после основания новой колонии Лугдун в хозяйственном плане ничуть не уступал Вьенне, а еще через десять лет, пожалуй, стал превосходить ее во многих отношениях.

Естественно, между городами возникло соперничество. Оно лишь усилилось после того, как в Лугдун переселились уже знакомые нам Галльские Понтии Гиртулеи. То есть ветвь Гая Гиртулея по-прежнему проживала и хозяйствовала в Массалии, в Немавзе и частично в Нарбоне, а ветвь Тита Гиртулея, до этого обитавшая в Арелате и в Аквах Секстиевых, поменяла местожительство с менее выгодного на более прибыльное. При этом они сохранили тесные связи со своими нарбонскими родственниками. И вот что получилось в итоге:

Лугдунские Понтии Гиртулеи, обосновавшись выше и раньше на главном галльском торговом пути, постепенно отобрали у вьеннских Понтиев Венусилов торговлю основными товарами: галльскими рубашками (основным одеянием рабов в Италии), кадуркским полотном, секванской соленой свининой, неметакской военной одеждой и красным сукном. Венусилы, которые к тому времени, как ты догадываешься, не только козами промышляли, пытались было составить конкуренцию и оказать сопротивление. Но нарбонский и марсельский порты контролировались Нарбонскими Гиртулеями. Так что пришлось, что называется, менять ориентацию: с южной на северную. То есть Капеллы Венусилы занялись теперь поставками товаров с морского побережья в глубь Галлии: свежей и консервированной рыбы (главным образом лососевых, барабули и зубатки), устриц, морских гребешков и мидий, а также италийских и масиллийских вин. Галлов и галльских римлян снабжали теперь Венусилы. Они по-прежнему разводили коз, скупали у аллоброгов мясо (главным образом свинину) и в последнее время завели у себя довольно приличное гончарное производство.

Лугдунские Гиртулеи и тут пытались вмешаться, перехватить и урвать в свою пользу. Так что соперничество между двумя кланами Понтиев с течением времени не только не ослабло, а, напротив, усилилось. Неприязнь возросла. Появилась даже ненависть.

Разумеется, обо всех подробностях этих межклановых отношений я выведал позже. Но тебе описал, чтобы ты сразу же мог оценить картину.

VII. Представь себе, Луций:

Главному вьеннскому Венусилу утром докладывают: «Какой-то Понтий Гиртулей желает тебя видеть. Он вооружен и на коне. А на берегу расквартирована целая конная ала, которой, этот офицер, судя по всему, командует».

Хозяин сперва удивляется, потом пугается, затем на всякий случай надевает на себя тогу и выходит к воротам. Перед ним стоит римский кавалерист в полном вооружении (мой отец), а рядом с ним женщина и подросток (мы с Лусеной). Придав своему лицу спокойное и немного надменное выражение, хозяин говорит: «Я Гелий Понтий Венусил Капелла, римский гражданин, кваттуовир и магистрат города. А ты кто таков?»

«Я Марк, сын Публия, из клана Гиртулеев и из рода Понтиев», – отвечает отец.

«Зачем пожаловал ко мне?» – спрашивает Гелий.

«Я тут проездом, – отвечает отец. – Двигаюсь со своей турмой к рейнской армии, в распоряжение Публия Квинтилия Вара. А к тебе завернул, чтобы приветствовать тебя этим солнечным и радостным утром и пожелать здоровья и благополучия».

Лицо Гелия тут же теряет спокойствие и надменность. Гелий удивлен. Гелий растерянно восклицает: «Я же Венусил! А ты Гиртулей. Разве тебе неизвестно, что между нашими кланами давно существует… Как бы тебя не обидеть… Клянусь Меркурием, не припомню, чтобы кто-нибудь из Гиртулеев желал мне здоровья и благополучия. Ведь все вы готовы…»

Отец не дает Гелию договорить: «Ты не понял, почтенный Гелий Капелла. Я из ветви Пилатов. Мой отец, Публий Понтий Пилат, никогда не враждовал с Венусилами. А мой дед, Квинт Понтий Первопилат, начальник личной охраны божественного Юлия Цезаря…»

Теперь уже Гелий Понтий Капелла не дает отцу договорить. Он раскрывает ему свои объятия. Приглашает войти в дом. Кличет слуг. Велит приготовить баню, накрыть триклиний возле бассейна под деревьями. Он и конников отца приглашает пожаловать в свое имение. Всю турму велит немедленно вести в усадьбу. И лишь настойчивое сопротивление отца ограничивает число приглашенных тремя декурионами. За ними тотчас посылают на берег реки. А пока суть да дело, радостно-возбужденный хозяин рассказывает нам, что его дед, Луций Понтий Капелла, однажды сподобился принимать у себя божественного Юлия Цезаря, когда на седьмой год Галльской войны Цезарь избрал Вьенну в качестве пограничной базы и перегруппировывал здесь свою кавалерию. Цезарь несколько дней прожил у Луция Капеллы, а при Цезаре неотлучно находился – кто бы вы думали? – Квинт Понтий Пилат, то есть дед моего отца и мой прадед.

«Пилаты – не Гиртулеи!» – восклицал Гелий Капелла. И тут же поправлялся: «Нет, я хочу сказать, что среди Гиртулеев Пилаты – прекрасные люди, близкие нам родственники и гости дорогие!» И тут же снова восклицал: «Какие вы Гиртулеи! Вы – Пилаты! Прекрасные, знаменитые люди! Истинные Понтии!»

Похоже, Марк Пилат уже не рад был, что решил нанести визит этому шумному, словоохотливому и чересчур гостеприимному человеку. Отец ведь, как я понимаю, действительно только поприветствовать его хотел и тем самым продемонстрировать презрение к нарбонским и лугдунским своим родственникам. В результате пришлось целый день провести в доме совершенно чужого ему человека: греться и прохлаждаться с ним в бане, три часа завтракать, два часа осматривать владения Гелия Капеллы и потом еще пять часов обедать-ужинать, возлежа в триклинии в обществе собственных декурионов и множества разных Венусилов, со всего города сбежавшихся поглазеть на «Гиртулея, который не Гиртулей», «прекрасного Пилата», «истинного Понтия».

Нас с Лусеной боги, однако, миловали. Поняв, в какую западню он сам угодил и нас увлек, отец упросил Гелия, чтобы нам показали город. Нам выделили носилки и многочисленную свиту.

VIII. С западного берега Родана, где среди прочих богатых вилл разместилась и вилла Гелия Капеллы, нас по понтонному мосту перенесли на восточный берег. Там, на левом холме, между двух речных потоков, расположился собственно город: форум, храм Ромы и Цезарей, бани и рынок. А на правом холме, за городской стеной, которую тогда только начали строить, – священная роща и несколько каменных и деревянных святилищ аллоброгов.

Сперва нас доставили в городской дом Гелия Капеллы и заставили его тщательно осмотреть. А после наша экскурсия разделилась на две группы. Лусена пожелала побывать в священной роще и посетить храм галльской богини Тутелы, о которой была наслышана. Ее туда понесли на носилках. Я же с тремя сопровождавшими меня рабами принялся пешим порядком осматривать базилику, курию, римский храм, рынок и бани.

Честно признаюсь тебе: город не произвел на меня впечатления. По сравнению с нашей Кордубой и другими городами, которые мне удалось видеть хотя бы издали, Вьенна показалась мне маленьким и каким-то чуть ли не захолустным поселением. К тому же ее непросто было осматривать, так как чуть ли не все общественные здания – и многие из частных домов – были облеплены строительными лесами и либо сооружались заново, либо достраивались, перестраивались и декорировались; как тут получишь общее впечатление, когда от стука молотков и скрежета пил гудит в ушах, а в глазах рябит от досок и подъемных машин?

Часа через два после полудня мы встретились на берегу реки, возле моста. Я воссоединился с Лусеной, поднялся в носилки, нас перенесли через Родан и вернули в загородную усадьбу Гелия Венусила, где выделили комнату, в которой уже был накрыт не то поздний завтрак – прандиум, не то меренда – ранний обед. Мы утолили голод и жажду. А после часа два или три отдыхали на мягких ложах, некоторое время обмениваясь впечатлениями, но вскоре забывшись сладким, истомным послеполуденным сном.

Вечером меня и Лусену позвали на шумный и многолюдный пир. Но я, с твоего позволения, не стану его вспоминать и описывать. Скажу лишь, что на стол подали павлина, которого я еще никогда не пробовал до этого.

IX. Но вот что вспомню и непременно отмечу: в этой Вьенне Фортуна будто дважды посмотрела в мою сторону и две встречи мне уготовила.

Она познакомила меня и Лусену с Гелием Понтием Капеллой, который вследствие этого короткого знакомства скоро сыграет важную роль в моей судьбе. Да, вроде бы, по мстительной прихоти отца мы забрели во двор к потомственным соперникам клана Гиртулеев. Но кто сказал, что Фортуне не подвластны человеческие прихоти, и не ее рук дело внезапные людские поступки и решения, которые порой изменяют не только отдельные судьбы, но и самый ход истории?

Вторая же не менее знаменательная встреча произошла во время моей прогулки по городу. На форуме возле курии я увидел человека в длинном пестром балахоне и с белым тюрбаном на голове. Его сопровождали два рослых и иссиня-черных африканца, вооруженных палками. А сам этот господин, низкорослый, но плотно сбитый, шествовал по площади, чуть подняв голову и взгляд свой вперив в небо, уставив его в одну точку, всем видом своим показывая, что под ноги он не желает смотреть и уж ни за что на свете не позволит себе заметить кого-нибудь из окружающих.

Представь себе, на некотором расстоянии от меня человек этот вдруг содрогнулся, остановился, опустил голову и принялся торопливо и раздраженно протирать пальцами глаза, точно в них попала пыль. А после мотнул головой, как бы вытряхивая из глаз слезы, и с удивлением принялся оглядываться по сторонам, пока взгляд его на меня не наткнулся и на мне не застрял. Он долго и словно с болью меня разглядывал. Затем обернулся к своим африканцам и заговорил с ними на совершенно незнакомом мне языке, несколько раз сердито и властно ткнув пальцем в мою сторону.

Тогда один из африканцев двинулся в нашу сторону и, подойдя к нам, спросил на ломаной латыни: «Кто эта мальчик?»

Я не успел ответить. Не только потому что растерялся, а потому что один из сопровождавших меня рабов выступил вперед и строго объявил: «Этот мальчик – гость и родственник почтенного Гелия Понтия Капеллы. А тебе какое дело, раб?!»

«Мне – никакое. Моя хозяин хотела знать», – ответил негр.

«Ну, так я объяснил тебе. И ступай лучше своей дорогой».

Грозный африканец тут же отошел. И мы пошли дальше. А странный господин в тюрбане и балахоне остался стоять посреди площади, провожая нас пристальным и тревожным взглядом.

Мы обогнули курию, и тогда я спросил: «А кто это?»

«Это наша местная достопримечательность – царь Архелай, – охотно и усмешливо ответил мой экскурсовод. – Три года назад великий Август отнял у него царство и поселил в нашем городе. Но он, вишь, до сих пор строит из себя царя. Никак не может отвыкнуть».

«А где у него было царство?» – спросил я.

«Говорят, в какой-то Иудее».

«А эта Иудея где? В Галлии?» – Я тогда даже не слышал такого названия – Иудея.

«Нет, на Востоке. Рядом с Африкой», – ответил сопровождавший меня.

«А почему он на меня обратил внимание?» – спросил я.

«Не знаю. Он никогда ни на кого не смотрит. А тут вдруг… Понятия не имею. Видно, совсем спятил с ума. К детям стал приставать!» – Раб рассмеялся.

«А страшные черные люди с палками…» – начал я. Но мой экскурсовод, еще больше развеселившись, пояснил: «Они только с виду страшные. На самом деле мухи не обидят. Тут им не Африка. Даже если на нашу галльскую собаку попробуют палкой замахнуться – вмиг палки переломаем, а этих черных истуканов запрячем на недельку-другую в эргастерий. У нас с этим строго».

Тогда я не понял и не мог понять. Но ты представляешь себе, Луций?! Фортуна уже тогда, в двенадцать лет, показала мне мою будущую Иудею! И сына Ирода Великого, Архелая, заставила увидеть меня! Кольнула невидимым копьем и велела спросить мое имя. Архелай был последним царем Иудеи. А я – ее пятый префект. Во дворце его теперь живу, в саду его отдыхаю, в банях моюсь и греюсь.

X. Дальше мы двигались так:

В Лугдуне мы, понятное дело, не останавливались. Ведь там жили мои родственники по матери!

Мы пересекли Родан в южном предместье, обогнули строившийся амфитеатр и ускоренным маршем двинулись сперва строго на восток, а затем, снова наткнувшись на Родан (река в этом месте сильно петляет), по ее левому берегу отправились на север.

В Генаве мы распрощались с Нарбонской провинцией и въехали на территорию Кельтики, в ту восточную ее часть, которую называют Гельвецией.

Двигаясь вдоль северного берега Леманского озера, мы миновали город, который римляне называют Юлиевой колонией всадников, а гельветы – Новиодуном, то есть Новым Городом. Хотя в Новиодуне мы остановились на ночлег, Фортуна хранила молчание и ни малейшим знаком, ни крошечным намеком, ни смутным даже предчувствием не дала мне знать, что в этом городке мне суждено и предстоит прожить целых пять лет, возмужать и надеть тогу мужчины.

Из Юлиевой колонии мы проследовали сначала до Лусонны, затем до Вивиско, а у Вивиско повернули на север и направились через Виромаг и Минодум к Авентику – городу, который теперь называют столицей гельветов.

Из Авентика мы двинулись в землю раураков. В Августовой Колонии Ветеранов Под Покровительством Аполлона Среди Раураков – так официально называлось это поселение, основанное Мунацием Планком то ли сразу после убийства божественного Юлия, то ли спустя тридцать лет Луцием Октавием, – в Августе Раурике мы не только заночевали, но отец, до сих пор предоставленный самому себе, здесь впервые встретился с местным военным начальством, а именно – с префектами Испанской и Счастливой Мезийской кавалерийских ал, расквартированных в этом месте. От них он узнал, что ни в одну из ал не готовы принять его турму, потому как обе алы приписаны к легионам, расквартированным в Могонтиаке, и их собираются держать в резерве; отцу же предписано следовать в Нижнюю Германию, в Кастра Ветеру, или Старый лагерь, а там ему будет сообщено и приказано, куда двигаться дальше и к каким войскам присоединиться.

Посему на следующее утро мы выступили из Августы и продолжили путь на север, в землю трибоков. Великая германская река Рейн, которая теперь все время была от нас по правую руку, то надвигалась на нас, и тогда мы ехали по ее песчаному берегу, то отступала в сторону, заслоняясь от нас тростниковыми зарослями и болотистыми топями, а мы вместе с дорогой, в поисках твердого грунта, прижимались к холмам и взгорьям на западной стороне долины.

Через пять дней мы достигли Аргентората, а еще через семь дней прибыли в Могонтиак.

В Могонтиаке отец целый день ожидал, пока его примет Луций Ноний Аспрена, которому были вверены Второй и Четырнадцатый легионы. Но Луций Аспрена, несмотря на то, что сам изъявил желание переговорить с только что прибывшим из Испании турмарионом, так и не нашел времени принять Марка Пилата.

Мы двинулись дальше.

Через четыре дня мы уже были в земле убиев, на шестидесятом миллиарии, у жертвенника Августа и Ромы.

А еще через три дня достигли, наконец, Кастра Ветеры – штаб-квартиры Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов и зимней резиденции главнокомандующего Публия Квинтилия Вара. Но уже наступило лето, и Вар с тремя легионами, как выяснилось, находился под Ализоном.

Посему, дав нам сутки на отдых, гарнизонное начальство предписало нам двигаться в Ализон.

На рассвете следующего дня по прочному мосту, построенному Друзом, мы перебрались на правый берег Рейна и вступили на землю Германии. Уже к вечеру мы достигли реки Лупии и переправились на ее правый берег. А на следующий день по военной Друзовой магистрали двинулись на восток через земли тубантов и бруктеров. (В те времена была только одна дорога – по правому берегу, но на ней уже были постоянные укрепленные пункты, расположенные друг от друга на расстоянии дневного перехода легионов.)

Однако позволь мне, Луций, в своих воспоминаниях некоторое время еще не покидать Галлию и вот о чем тебе рассказать:

XI. После пиренейского тумана и рассказа о Квинте Первопилате отец снова не обращал на меня внимания и на привалах разговаривал только с Лусеной.

Но уже возле Нарбона вдруг подъехал ко мне и заявил: «Конника из тебя, боюсь, не получится. Но будущему мужчине, конечно, надо учиться правильно ездить на лошади. Я объясню Агафону, как с тобой надо заниматься».

Что именно он велел Агафону, моему учителю, я так и не понял. Однако возле Немавса отец велел мне сесть на уксамского коня, вдвоем со мной ускакал вперед на берег моря и два часа кряду занимался со мной как учитель с учеником, настойчиво, терпеливо и на удивление бережно, почти ласково. Не стану тебе описывать приемы, которым он меня обучал. Но эти уроки я на всю жизнь запомнил, и они не раз выручали меня: по меньшей мере, дважды спасли от тяжелых травм и, может статься, даже от смерти.

Окончив тогда тренировку, отец сказал: «По-прежнему не чувствуешь лошади. И, судя по всему, не дали тебе боги того дара, который есть у меня и который был у твоего прадеда. Но ты, оказывается, совсем не такой пустой и никчемный, как я о тебе думал». И дружески хлопнул меня по плечу.

А когда вдоль Родана мы двигались от Арелата к Вьенне, немного не доезжая до поворота на Коттийскую дорогу, где с левой стороны, между рекой и дорогой, есть изумительное по гладкости и ровности поле, никем не вспаханное и не засеянное, – так вот, как только наша телега подъехала к этому полю, отец, утром ускакавший вперед, неожиданно вернулся к обозу на мавританском коне, ведя в поводу другого мавританца. Он велел мне сесть на этого второго коня и, пока телеги двигались вдоль поля, учил меня управлять мавританцем, разгоняя его до бешеной прыти, а затем осторожными, плавными, широкими дугами гася скорость… В заключение отец сказал: «Конечно, у тебя еще нос не дорос до мавританца. И, скорее всего, никогда не дорастет. Но сын Марка Понтия Пилата должен хотя бы иметь представление об этих замечательных конях».

Обрати внимание на эти слова, Луций: «…сын Марка Понтия Пилата»! Отец мой, кажется, впервые их произнес.

Когда мы покинули Провинцию и въехали в Гельвецию, отец снова вернулся к рассказам о своем деде – Квинте Понтии Пилате. В Генаве, на берегу Леманского озера, он вроде бы ни с того ни с сего принялся рассказывать о том, как Гай Юлий Цезарь вызвал моего прадеда из Испании в первый год Галльской войны. В Авентике стал вспоминать о переселении гельветов. Возле Аргентората – о переговорах и сражении Цезаря с Ариовистом. У Жертвенника убиев – о походе против белгов на втором году Галльской войны. В Ветере – о том, как Квинт Понтий дважды плавал с Цезарем в Британию, на четвертый и на пятый год Войны.

Эти рассказы я до сих пор помню в мельчайших подробностях. Но я сейчас не о них хочу вспомнить.

Я вспомню и скажу тебе вот о чем: рассказывая мне о Первопилате, отец в Генаве дважды назвал меня «сыном» (не «сыном Марка Пилата», а просто «сыном», ко мне обращаясь), в Авентике – три раза «сыном» и один раз «мальчиком моим», а возле Жертвенника убиев – два раза «мальчиком моим» и один раз «дорогим моим мальчиком».

И странное дело, Луций, чем чаще он со мной разговаривал и беседовал, чем дружелюбнее смотрел на меня и ласковее называл, тем меньше во мне… Как бы мне удачнее выразиться, чтобы точнее передать ощущения?.. Нет, я по-прежнему любил своего отца. Я всегда его любил. Но когда он не обращал на меня внимания или, взглянув, всем видом своим выражал досаду или презрение, – мне кажется, тогда я любил его сильнее. Все меня в нем восхищало. Даже его досада и презрение ко мне казались мне мужественными, доблестными, возвышенными в этом человеке, моем отце, недоступном, непроницаемом, далеком и желанном…

Нет, не то говорю. И сам чувствую, что не то… Но ты, Луций, умнейший из людей в том, что касается человеческой психологии и сложнейших человеческих чувств, ты, Анней Сенека, не сомневаюсь, поймешь меня и договоришь за меня то, что мне самому не удается сказать…

Короче, чем дальше мы ехали, тем меньше меня интересовал мой отец, и тем сильнее мое внимание привлекала дорога. Галлы – в особенности.

XII. Позволю себе лишь краткие и самые поверхностные наброски. Склонный, как ты знаешь, систематизировать – твоя школа! – я и здесь предложу тебе своего рода классификацию.

Ты знаешь, конечно, что от нашего брата галлы отличаются, прежде всего, ростом и светлой кожей. Так вот, когда мы ехали по Нарбонской провинции, они мне казались просто рослыми, в Гельвеции – очень высокими, а на Рейне – прямо-таки гигантами.

У большинства галлов в Провинции глаза были не карими, как у многих римлян, а светло-карими, почти рыжими. В Гельвеции – зелеными и голубыми. А на Рейне – синими, как летнее небо, иногда нестерпимо синими.

В Провинции у галлов круглые или овальные головы и волнистые или кудрявые белокурые волосы, которые они носят широкими копнами. В Гельвеции они отращивают еще более буйные шевелюры и зачесывают их назад, словно конские гривы. На Рейне же, как мне удалось узнать, они смачивают свои волосы известняковым раствором, так что они топорщатся в разные стороны и у некоторых галлов с течением времени становятся такими жесткими, что на них, говорят, можно накалывать яблоки.

В Провинции галлы, как правило, носят короткие бороды, а усы тщательно сбривают. В Гельвеции отпускают усы, но нормальных размеров и форм.

А вот на Рейне они так отращивают свои усища, что те отвисают вниз, достигают подбородка и иногда свешиваются даже на шею.

В Провинции почти не встретишь местного жителя без цепочки на шее – серебряной или золотой, в зависимости от достатка; даже рабы носят медные или железные цепочки. В Гельвеции на женских и мужских шеях появляются торки, или гривны, то есть шейные обручи. На Рейне к шейным торкам добавляются различные обручи и браслеты, которые носят на лбу, на запястьях правой и левой руки, и непременно – серьги, чаще – в одном ухе, левом.

В Провинции галлы живут в каменных прямоугольных домах, обычно состоящих из одной комнаты, иногда с небольшими перегородками. Дома эти, как правило, крыты черепицей.

В Гельвеции крыши становятся, как правило, соломенными, а дома – бревенчатыми или глинобитными. Деревни их и усадьбы обычно не огорожены. Но на отдалении в сорок пять римских миль – или в тридцать левгов, которыми предпочитают измерять расстояние в Кельтике вообще, и в Гельвеции в частности, – на этом удалении друг от друга расположены укрепленные места или городища, в которых в обычное время никто не живет, но в которых можно укрыться в случае опасности. Стены этих укреплений сделаны почти так же, как их описывает божественный Юлий. То есть на землю кладутся прямые и цельные бревна…

Нет, хватит!.. Боюсь утомить тебя своей описательной классификацией.

XIII. Между Могонтиаком и Жертвенником убиев есть местечко Ригомаг. Мы остановились в нем для второго завтрака. Отец и все конники были с нами, потому как на рейнской дороге они почти не покидали обоза.

Солдаты стали закусывать хлебом и свежими овощами. Отец же, заметив поблизости придорожный трактир, предложил нам с Лусеной ознакомиться с галльской кухней. Мы радостно согласились.

В трактире было человек пять из местных. Один из них сразу привлек мое внимание. Он был громадного роста и такой широкий в плечах, что напоминал галльского деревянного истукана, которому они поклоняются, и в Гельвеции ставят в укрепленных городищах, а на Рейне – на перекрестках трех и более дорог. Волосы у этого галла торчали в разные стороны и выглядели как ножи и кинжалы; у корней они были темными, в середине светлыми, а на концах рыжими. Галл этот, сидя за столом, правой рукой подносил ко рту деревянную миску с похлебкой, зубами выхватывал из нее мясо, а левой рукой придерживал и, словно вилами, поднимал на глаза и на лоб огромные рыжие усища; а если бы он этого не делал, то не смог бы есть, потому что в обычном положении усы целиком закрывали ему и рот, и подбородок.

Даже если бы я сразу не заметил его, он все равно заставил бы обратить на себя внимание. Ибо едва мы успели устроиться на свободном месте, этот великан отшвырнул в сторону миску с похлебкой, потянулся через стол, схватил за шиворот сидевшего напротив него другого галла и, что-то грозно и пьяно выкрикивая, принялся бить его головой о дубовые доски.

На лице моего отца появилась виноватая улыбка и, глядя на Лусену, он тихо сказал: «Прости, дорогая. Боюсь, галльская похлебка тебе не понравится».

Пьяный верзила тем временем выпустил из рук первую жертву, встал во весь исполинский рост и, схватив другого галла, который сидел на торце стола, сперва мощным рывком оторвал его от скамьи, подбросил в воздух, а затем ударил его кулаком в лоб и отбросил к стене.

Улыбка на лице моего отца из виноватой стала задумчивой. И прежним тихим голосом он сказал: «Вам лучше уйти отсюда. И побыстрее».

Едва он это произнес, галльский буян повернулся в нашу сторону и, судя по всему, впервые нас заметил. Некоторое время он в радостной ярости пожирал глазами отца. Затем взгляд его скользнул на Лусену…

Повинуясь приказу отца, мы быстро встали из-за стола и еще быстрее вышли из трактира.

Оказавшись на улице, я поспешил в сторону наших солдат, чтобы призвать их на помощь.

Но не успел я сделать и нескольких шагов, как из трактира выбежал отец, а следом за ним, ревя и рыча, гнался двуглазый циклоп.

К ужасу моему, отец побежал не в сторону солдат, а повернул за угол и скрылся за стеной харчевни. Когда же он появился с другой стороны здания, я увидел, что галльское страшилище – кельт чуть ли не в два раза был выше ростом Марка Пилата! – ревущее чудовище его догоняет и вот-вот настигнет.

Тут отец мой споткнулся и упал прямо в ноги набегавшему на него галлу. Тот не успел остановиться и, зацепившись ногой за жертву, перелетел через нее и рухнул на землю.

В следующее мгновение отец вскочил и нанес своему преследователю два быстрых, коротких и сильных удара: первый – снизу вверх, носком правой ноги в шею и в подбородок, а второй – сверху вниз, пяткой левой ноги между лопаток.

От первого удара великан еще сильнее взревел, а от второго дернулся, обмяк и затих.

Когда подбежали солдаты, отец приказал: «Оттащите его в трактир, и пусть его крепко свяжут. А то очухается, и снова придется возиться».

И строго добавил: «Но никого не трогать! Слышали?! Ни этого, ни других наших союзников!»

И усмехнувшись, объяснил: «Они неплохие ребята. Храбрые. Крепкие… Пить только не умеют».

«Союзниками» назвал их отец. Но к какому племени они принадлежали – убиям, треверам, вангионам? – я так и не выяснил.

Глава 6

В лагере под Ализоном

I. О страшном этом годе – семьсот шестьдесят втором от основания Города, или «годе Леса», – до сих пор много рассказывают и рассуждают, и почти сразу же после гибели Вара и трех его легионов историки попытались описать злосчастный поход и объяснить причины постигшей нас катастрофы.

Со всеми этими сочинениями я, естественно, в свое время ознакомился. Но – честно тебе признаюсь, дорогой Луций, – ни одно из них не могу назвать не только исчерпывающим, но и достоверным. (Представляешь? Они даже имена легатов называют разные! И некоторые из историков, полагаю, намеренно идут на подлог.)

Посему постараюсь восстановить для тебя и для себя самого точную и нелицеприятную историческую картину. Мне кажется, у меня есть для этого два основания.

Primum. Никто из наших ученых мужей-историков не был непосредственным участником событий. Мне же, по жестокому умыслу Фортуны, выпало на долю и прихлопнуло, покалечило… И хотя мне тогда только исполнилось двенадцать лет, как ты мог заметить, отсутствием памяти и наблюдательности я никогда не страдал.

Secundum. Свои личные воспоминания я потом неустанно и рачительно пополнял рассказами и наблюдениями других свидетелей событий: офицеров и солдат, которые участвовали в походе, но, по милости Прихотливой Богини, выжили и спаслись, может статься, именно для того, чтобы вспоминать и рассказывать. Этих-то свидетелей, в отличие от историков, я имел возможность расспросить сразу же после Леса, и потом в Гельвеции и в Германии. И все их показания уже тогда стал записывать, чтобы, разложив перед собой восковые дощечки с описаниями, я мог отобрать и занести, так сказать, в пергамент исторической памяти лишь те свидетельства, которые совпадали у разных источников, а противоречащие друг другу воспоминания подвергнуть дальнейшей проверке или отложить в сторону как не заслуживающие доверия.

Дозволяешь мне, Луций, выступить перед тобой в роли взрослого и почти профессионального историка? Ну, тогда слушай.

II. Начать следует с самого Вара Публия Квинтилия, сына Секста.

Одни историки называют его опытным, но невезучим полководцем. Другие утверждают: полководцем Вар был, действительно, неплохим, но претором и правителем слишком нерасчетливым и доверчивым, вследствие чего его так жестоко и коварно удалось обмануть. И лишь один историк – с твоего позволения не стану называть его имени, потому что имя это отныне стало опальным, а сам историк покончил с собой, – этот историк считал, что Публий Квинтилий Вар был полководцем, мягко говоря, очень посредственным.

А я тебе так скажу, дорогой мой философ:

Вар был женат на одной из племянниц божественного Августа Цезаря, и это обстоятельство, как я догадываюсь, сыграло решающую роль в назначении его на должность главнокомандующего в Германии. До этого назначения Вар, как ты помнишь, преторствовал и проконсульствовал в Азии и в Сирии и там нечестными путями нажил и сколотил себе огромное состояние. Вот и все его «доблести», о которых кричат пьедесталы многочисленных статуй, установленных в азиатских и сирийских городах (разумеется, за счет самих этих городов и «в благодарность за благодеяния»). Две из таких статуй я сам видел – в Пергаме и в Антиохии.

На статуях своих Публий Квинтилий Вар выглядит рослым и молодцеватым человеком. На самом же деле в шестьдесят втором году это был маленький, старый и усталый человек, с дряблым телом, ленивыми движениями и красными и мокрыми глазками, – словно он был постоянно с похмелья, хотя доподлинно известно, что уже давно Публий Квинтилий по состоянию здоровья не брал в рот вина, а на пирах ему подавали воду из целебных источников, которую подкрашивали соком шиповника.

(1) В Ализоне я лишь один раз наблюдал его с близкого расстояния. Но этого одного раза мне оказалось достаточно, чтобы составить представление о физическом состоянии главнокомандующего рейнскими армиями. Тяжело ковыляя на коротких и тощих ногах, Вар вышел из палатки. Ему подвели пышно убранного и серебряно взнузданного коня лет эдак под двадцать (то есть смирного, опытного и совершенно безопасного для наездника). Один из телохранителей опустился на колени, затем лег ничком на землю, и, встав ему на спину, словно на живую ступеньку, Вар с помощью двух телохранителей, с величайшим трудом взобрался на лошадь. Коня повели под уздцы. Конные охранники с двух боков окружили Публия Квинтилия, чтобы в любой момент поддержать наездника и успокоить коня, если тому случится вдруг всполошиться иль напугаться.

(2) Как вскорости выяснилось, Вар был начисто лишен военного дарования и полководческого опыта. И мало того, что сам был бездарен – квестором и легатом Семнадцатого легиона у него был его собственный сын, Секст Квинтилий Вар. Предводительствовать Восемнадцатым легионом Вар поставил своего зятя. А Девятнадцатый легион доверил мужу одной из своих любовниц – Тогонию Юнию Галлу. И этот Тогоний, пожалуй, единственный кое-что понимал в руководстве войсками, в то время как зять и сынок только и умели, что передавать распоряжения Вара войсковым трибунам, неточно и запоздало.

Центурионов Вар никогда не приглашал на военный совет. Так что совершенно неоткуда было получить дельный совет.

(3) В дополнение к своей полководческой несостоятельности этот маленький и усталый старичок, Публий Квинтилий Вар, страдал еще самоуверенностью и манией величия. От своих подчиненных он требовал не просто безоговорочного повиновения. Каждое слово его, каждый жест, каждый взгляд должны были вызывать в них восхищение и восторг. И, разумеется, они непрестанно восхищались его якобы мудрыми суждениями, дальновидными, дескать, решениями и царственными повелениями: не только сын и зять, не только трибуны и префекты, но и рогоносец Тогоний, и военный комендант Ализона Луций Цедиций. В рот смотрели и вздрагивали от восторга, когда рот этот с толстыми капризными губами произносил очередное ленивое словцо или глубокомысленное усталое изречение.

Еще рьянее и ревностнее славословили и боготворили Вара его бесчисленные клиенты – римские, греческие и галльские банкиры и торговцы, юристы и адвокаты, гадатели и прорицатели, поэты и писцы – люди, ни малейшего отношения к военному делу не имевшие, но постоянно окружавшие полководца и с его помощью творившие свои дела и делишки, малые и большие, чистые и грязные, прибыльные для себя и разорительные для Германии и римской армии.

Что касается солдат и центурионов, то эта собственно армия относилась к Публию Вару презрительно и недоброжелательно. И прежде чем мне удалось увидеть самого полководца, я десятки раз услышал самые оскорбительные и грязные прозвища, высказанные в его адрес.

(4) Спрашивается: как мог божественный Август назначить в Германию столь бездарного и ничтожного человека? На этот вопрос лично у меня имеется лишь один вразумительный ответ: в те годы, как ты знаешь, в Паннонии и в Иллирике свирепствовало крайне опасное для Рима восстание, и все выдающиеся и испытанные в боях полководцы – опытный победоносный Тиберий и юный отважный Германик, Авл Цецина и Луций Стертиний, Луций Апроний и Гай Силий, – все они были туда направлены и там подвизались. Вар же, преданный и родственный, был назначен в Германию не для ведения боевых действий, а для спокойного управления недавно завоеванными землями и терпеливого сдерживания воинственных, но дружественных Риму германских племен, в первую очередь херусков и хаттов.

III. Но руководить Германией Вар был способен еще меньше, чем воевать с германскими племенами.

Вар не любил Германию и презирал германцев. Этот изнеженный римский вельможа считал Германию скучной и грязной страной, а германцев – тупым, подлым и неблагодарным народом.

Германию Вар хотел просветить. Однажды он задумчиво и словно растерянно изрек и, с восторгом поддержанный своими прихлебателями, все более уверенно и властно стал повторять изреченное чуть ли не каждый день. Изречение было таким: «На склоне лет нас назначили в эту варварскую провинцию. И мы должны ее дисциплинировать и организовать. Хотя бы для того, чтобы нам с вами здесь было возможно существовать».

Дисциплинировал он Германию, устраивая над ее жителями бесконечные суды и расправы. Зимой в Старый лагерь на Рейне Вару доставляли сугамбров и узипетов, тубантов и ампсивариев. Летом Вар перебирался на верхнюю Лупию, в римский лагерь под Ализоном, и там судил и рядил меж бруктеров и марсов, херусков и хаттов, казуариев и ангривариев.

В прежние времена суд и расправу творили местные царьки, князья и племенные старейшины. Теперь же каждый ослушник или преступник, богатый или бедный, из знати или из черни должен был предстать перед Варом, и только он, главнокомандующий Нижней и Верхней Германии, чрезвычайный и полномочный правитель зарейнских земель, мог рассмотреть дело, вынести приговор и решить судьбу человека.

В прежние времена князьки и старейшины вели дело коротко и ясно, то есть на родном языке и без долгих словопрений. Отныне же на территории Германии, между Визургисом и Рейном, в долинах Амизии, Лупии, Адраны и Могона введено было римское право: то есть судопроизводство стало вестись на непонятном германцам латинском языке, с долгими обвинительными и защитными речами, с непременным участием многочисленных римских, латинских и греческих юристов и адвокатов, ибо даже самые просвещенные германцы были недостаточно просвещены для того, чтобы участвовать в священных обрядах Римского Права и в сложных культах Великой Римской Справедливости. (Клянусь гением Посидония, милый Луций, я не над римским правом иронизирую, которое ревностно чту и искренне почитаю, а над тем, что во имя римского величия бездарный и продажный римский наместник творил в не им покоренной и подчиненной Германии!)

Ибо организовывал Вар Германию, нещадно грабя ее население. Он и раньше грабительствовал, когда правил сначала в Азии, а потом – в Сирии. Но там жили цивилизованные люди, там были богатые города и властные местные элиты. Они могли, объединив капиталы, сделать богатое подношение, способное на некоторое время удовлетворить голод и жажду наместника, или множеством отдельных взяток насыщать его утробу, согревать душу и ласкать сердце. Если же аппетиты его становились непомерными и начинали вредить здоровью, местные иерархи, люди умелые и образованные, могли обратиться к римскому сенату, жалуясь и ходатайствуя, чтобы Великий Рим пришел им на помощь и предписал заболевшему наместнику принудительное лечение, пока тот своей чрезмерной жадностью не перезаразил всю провинцию.

Здесь же, в Германии, не было ни образованных жалобщиков, ни каких-то особых богатств. А посему злосчастному Квинтилию Вару приходилось, как выразился один из его прихлебателей-клиентов, «стричь и доить свиней». То есть по ворсинке, по капельке, где только представится случай, сколачивать состояние себе, своим командующим родственникам, своим многочисленным клиентам – юристам и адвокатам, торговцам и финансистам, и прочая, прочая.

(1) Ты спросишь: А что германцы?

Отвечу: В Старом лагере и в Ализоне германцы безропотно принимали приговоры и судебные решения, платили штрафы (если приговоренный и осужденный не мог за себя рассчитаться, то платил за него род или племя платило). Так было в лагерях и среди легионов. Но за пределами «святилищ правопорядка», вдали от «центров просвещения» изо дня в день и от месяца к месяцу нарастал возмущенный ропот – глухой среди стариков и звонкий среди молодежи.

Похоже, не хотела Германия просвещаться, дисциплинироваться и организовываться. Но жаловаться – не жаловались. Ибо кто же в Риме прислушается «к визгу свиней», как выразился все тот же клиент-прихлебатель Публия Квинтилия. Тем более в разгар Иллирийского восстания!

(2) Ни у одного из историков ты таких объяснений и рассуждений, конечно, не встретишь. И пиши я тебе действительное письмо…

IV. Позволь теперь кратко описать ту армию, которой располагал Публий Вар.

Историки пишут – и в данном случае справедливо свидетельствуют, – что в шестьдесят втором году в подчинении у Публия Квинтилия Вара формально находились пять легионов. Два из них, Второй Августов и Четырнадцатый Победоносный, как я уже, кажется, вспоминал, стояли в Могонтиаке, в Верхней Германии. Их Вар поручил Луцию Аспрене, и трогать их для каких-либо германских кампаний не предполагалось, ибо в любой момент они могли понадобиться для Иллирика или для Паннонии. Эти два легиона считались, таким образом, резервными.

(1) Реально же рассчитывать Вар мог лишь на три нижнерейнских легиона: Семнадцатый, Восемнадцатый и Девятнадцатый. При этом полностью укомплектованным, обученным и составленным из опытных солдат и центурионов был лишь Семнадцатый Друзов Великолепный, а два оставшихся – Восемнадцатый и Девятнадцатый – были совсем недавно набраны вместо двух легионов, отправленных в Паннонию. И хотя, по личному распоряжению Августа, в эти легионы направили с два десятка опытных центурионов, когорту ветеранов и две или три манипулы храбрых и умелых вексиллариев, ясное дело, что подавляющее большинство солдат лишь носило почетное звание римских легионеров, потому как не только не имело никакого опыта боевых действий, но даже обучить их как следует не успели и не могли успеть. Ибо недаром гласит армейская поговорка: «Семь потов и семь розог до первой крови». То есть, прежде чем начинать сражение, надо семь розог обломать о спины новобранцев и семь потов выжать из них маршами и построениями – тогда только станут они настоящими солдатами. А в нашем случае – ну, три розги, наверное, обломали об этих детей, но никак не более. Да и кому было обламывать, когда из ста двадцати центурионов лишь двадцать были опытными и знающими?! Их едва хватило, чтобы распределить по одному на когорту.

V. О вспомогательных галльских и германских войсках историки вообще не упоминают. Так что придется заполнить этот пробел.

Ближе всего к самому Вару расположились батавы. Если тебе ничего не известно об этом германском, а ныне, пожалуй, уже галло-германском племени, то, изволь, поведаю.

Германские батавы были присоединены к империи Друзом. Живут они в дельте Рейна, точнее, на левом его берегу и на островах, образованных его рукавами. Батавы – послушные и полезные подданные и потому занимают в римском имперском союзе, и тем более в римской военной организации, особое положение. Они совершенно освобождены от податей, но зато должны поставлять большее количество рекрутов, чем какой-нибудь другой округ: тысячу всадников, девять тысяч пехотинцев, а кроме того – телохранителей для принцепса. И раньше, и по сей день батавы считаются лучшими в армии наездниками и образцовыми по своей верности солдатами, за что получают высокое жалованье, а их знать пользуется в империи различными привилегиями.

Из этих батавов Вар набрал себе телохранителей – сотню пеших и четыре сотни конных.

(1) Три сотни конных канненефатов были приданы Восемнадцатому легиону, которым руководил Публий Кальвизий, зять Квинтилия Вара. Канненефаты тоже обитают в устьях Рейна, напротив батавов. Они были покорены Тиберием и в римской армии стоят чуть ниже батавов, но выше других галльских и германских племен.

(2) Две кавалерийские алы, то есть приблизительно шестьсот человек, составили конницу Семнадцатого Друзова Великолепного легиона, которым командовал сын Публия Вара, Секст Квинтилий. Алы эти целиком состояли из галльских треверов.

(3) Конные убии охраняли обозы трех легионов, так что на каждый легионный обоз приходилось по турме.

(4) Фризы – лучшие среди вспомогательных лучники и пращники, преданные и верные Риму со времен Друза, – фризы, как ты догадываешься, сопровождали самый привилегированный Семнадцатый легион.

(5) Намного менее надежные узипеты, жившие на правом берегу Рейна в районе Старого лагеря, в качестве легковооруженных пехотинцев были приданы Восемнадцатому легиону.

(6) И вовсе ненадежные тубанты – северные соседи узипетов – достались Девятнадцатому легиону, которым, как я уже говорил, командовал Тогоний Галл – муж Варовой тогдашней любовницы.

(7) Помимо этих вспомогательных войск в подчинении у Вара находилась херускская конница – три тысячи отборных германских всадников, перемешенных с легковооруженными пехотинцами.

Отряд этот предводил, понятное дело, Арминий.

VI. О херуске Арминии так много всего написано у наших историков, что мне их пустопорожние и часто противоречивые разглагольствования придется выжать, как губку, систематизировать и доложить тебе следующее:

Арминий был сыном владетельного херускского князя Зигмера. За пять лет до описываемых мной событий, в год смерти Гая Цезаря и четвертой чистки сената – или, как ты любишь, в семьсот пятьдесят седьмом году от основания Города, – Тиберий перешел Рейн и подчинил Риму несколько германских племен, в том числе херусков – родное племя Арминия. Отец его, Зигмер, стал «другом римлян», то есть обязался платить налоги, поставлять войска и выполнять приказы. А два сына его, Флав и Арминий, были отданы римлянам в заложники, вернее, в «свидетели дружбы».

На следующий год, когда Тиберий двинулся на Альбис-Эльбу, Флав и Арминий служили у него во вспомогательных отрядах. Оба так усердствовали и отличились в походе и в сражениях, что в следующем, пятьдесят девятом, году – и в третьем походе Тиберия, теперь уже против маркоманского князя и царя Маробода – Флав и Арминий уже не были заложниками, а командовали двумя крупными конными отрядами, тогда как в предыдущем году всей херускской конницей командовал отец их, Зигмер.

Еще в пятьдесят восьмом году за преданность, усердие и отвагу Флав и Арминий получили римское гражданство. А в пятьдесят девятом году божественный Август произвел обоих братьев во всадническое сословие.

Короче, действительно с Римом подружились и в следующем, шестидесятом году служили уже в Италии, приобщаясь к великой нашей культуре, изучая наш могучий и властный язык и заодно устанавливая дружественные связи в окружении принцепса, в сенате и среди римских легатов.

(1) Скоро пути братьев, которые до этого всегда держались вместе, разошлись. Флав остался в Италии продолжать свое образование. Арминий же стал уговаривать Тиберия (тогда второго трибуна) отправить его, Арминия, в Германию и заменить им Зигмера, его отца, который, дескать, состарился и не способен должным образом управлять херусками.

По имеющимся у меня сведениям, Тиберий весьма прохладно отнесся к этому предложению. Но вынужден был доложить о нем принцепсу – Августу. Божественный Август призвал к себе Арминия. И тот, говоря о своем желании возглавить херусков, предложил еще взять под контроль три воинственных германских племени: хаттов, марсов и бруктеров; дескать, херуски – отныне преданные и истинные друзья Августа и богини Ромы, чего нельзя сказать об означенных племенах, злопамятных и строптивых. «А справишься?» – спросил Август, задумчиво глядя на Арминия, которому было тогда лишь двадцать четыре года. «При твоем доверии, под руководством сына твоего Тиберия, при помощи опытного твоего наместника, думаю, справлюсь. А нет, так ты в любой момент меня отзовешь и справедливо накажешь», – ответил Арминий. «Ну что же, давай попробуем», – пожав плечами, сказал Август и отдал соответствующие распоряжения.

Так, к концу шестидесятого года, Арминий вновь оказался в Германии.

А в следующем, шестьдесят первом, сначала прибрал к рукам хаттов, марсов и бруктеров, послав к ним влиятельных херускских князей. А далее приступил к реализации своих далеко идущих планов, о которых в то время никто не догадывался: ни сами херуски, ни соседние с ними племена, ни тем более римляне.

VII. В нашем, шестьдесят втором году Арминию исполнилось двадцать шесть лет. Он был хорош собой. Высокий, статный, широкоплечий, мужественный воин с белокурыми, чуть волнистыми волосами, светлой и нежной кожей и редкостными для германца карими, почти черными глазами, которые всегда были умными, но по обстоятельствам бывали то покорными и учтивыми, то внимательными и ласковыми, то дерзкими и злыми.

Носил он только римскую одежду: в зависимости от обстановки, либо плащ конного префекта, либо всадническую тогу. И лишь шейное украшение – золотая торка, или гривна – выдавало в нем германца. Ни у кого из других германцев я такой торки не видел. Застежкой ее служили две звериные головы, медведя и волчицы, при этом в застегнутом состоянии голова волчицы наполовину исчезала в разинутой пасти медведя, так что лишь уши торчали наружу, прижатые и жалобные. (На всякий случай отмечу, что медведь – пожалуй, самый распространенный символ херускского племени. А какой народ символизирует волчица, полагаю, не надо объяснять!)

Изъяснялся Арминий на свободной и богатой выражениями латыни, редко допуская ошибки и почти без акцента, который непременно бывает у природных германцев, даже тех, что десятилетиями живут в Риме. В присутствии римлян Арминий всегда говорил на нашем языке, даже когда обращался к своим соотечественникам, в том числе к тем, которые с трудом его понимали.

Искуснейший был притвора. Гневливый и вспыльчивый от природы, с Публием Варом был безукоризненно сдержан, и не подобострастен, как прочие его подчиненные, а эдак с достоинством почтителен и по-сыновьему чуток.

Напротив, со своими соотечественниками был дерзок и насмешлив, величественен и упрям.

И точно, подлец, рассчитал! Вар в нем души не чаял и доверял Арминию больше, чем собственным сыну и зятю. Херуски же и прочие германцы подчинялись его приказам, терпели высокомерие и против его резкости и самоуверенности ничуть не протестовали. Ибо, как справедливо отмечает один историк, «у варваров – в ком больше дерзости, тот и пользуется большим доверием».

Знатная молодежь Арминия прямо-таки боготворила. Причем не только у херусков, но также у хаттов, марсов и бруктеров и даже, говорят, у более отдаленных племен, таких как ангриварии, лангобарды и мелибоки.

VIII. Фортуна и здесь подшутила надо мной. В первый же день нашего пребывания в Ализоне, когда отца отправили к префекту лагеря Семнадцатого легиона, а я сопровождал его до лагерных ворот, и там был остановлен караульными, которые отца пропустили, а меня оставили подле себя и принялись расспрашивать о совершенно не известной им Испании, о долгом пути, нами проделанном, – тут у меня за спиной раздался вдруг властный и молодой голос: «А что это за мальчуган?»

Караульные торопливо схватились за копья и в испуганном приветствии выкинули руки вперед.

Я обернулся и увидел перед собой Арминия, в окружении многочисленной свиты, в которой были не только германцы, но и несколько римлян – судя по их одеяниям, один войсковой трибун и два римских торговца.

«Кто ты, малыш?» – повторил вопрос Арминий, теперь уже ко мне обращаясь, нагнувшись ко мне с высоты своего варварского роста, рукой взяв за подбородок и почти умильно заглядывая мне в глаза.

Караульный солдат наконец нашелся с ответом и отрапортовал: «Это сын римского турмариона. Только что прибыли из Испании. Имени его я не знаю».

Арминий вдруг так сильно стиснул мне челюсть своей мощной рукой, что я не удержался и вскрикнул от боли. И тут же Арминий брезгливо отдернул руку, будто случайно дотронулся до птичьего помета.

«Фу, какой изнеженный», – укоризненно произнес великолепный германец и пошел своей дорогой.

А я долго потом не мог отделаться от двух ощущений: от отпечатка боли в нижней челюсти, хотя сама челюсть довольно быстро перестала болеть, и от впечатления, которое произвели на меня волшебные глаза Арминия: только что они были тихими и нежными – и в сущее мгновение стали огненными и злыми. Причем я настаиваю: мгновенно изменился не взгляд Арминия, как это бывает у многих людей, а сами глаза прекрасного германца преобразились, словно поменяли свое естество.

Ну, это, так сказать, личное воспоминание.

И позволь мне продолжить мой краткий исторический обзор.

IX. Как я уже докладывал, отец Арминия, Зигмер, по повелению Августа, уступил руководство херусками своему младшему сыну (Флав был старшим), удалился в родовую усадьбу, где предался охоте и пирам и, как бы выразились твои возлюбленные греки, совершенно оставил политику.

(1) Но брат его, Ингвиомер, дядя Арминия, в политике остался. Он издавна пользовался большим уважением у римлян, германцы его почитали и побаивались. А посему Арминий поставил Ингвиомера, дядю своего, надзирать над хаттами – воинственным и многочисленным племенем. Некогда хатты контролировали долину Лана, жили на берегах Рейна, откуда не раз вторгались в Галлию. Но Друз оттеснил их от Рейна и велел им переселиться в ту область, которую до этого занимали сугамбры. Там они теперь обитали, к югу от херусков, и главным их городом был Маттий, расположенный неподалеку от реки Адраны.

(2) Другой херускский князь, Сегимер, был поставлен Арминием следить за марсами. Марсы – малочисленнее хаттов и херусков, но строптивости и драчливости им не занимать. В наши времена они обитали к юго-западу от херусков и контролировали левый берег реки Лупии. Как раз в их землях и находился город Ализон, возле которого расположились летние лагеря римских легионов.

(3) У Сегимера был брат, которого звали Сегест. Этот германец, после Арминия, пользовался, пожалуй, наибольшим доверием римлян. Из рук самого божественного Августа он еще в пятьдесят девятом году, перед третьим германским походом Тиберия, получил римское гражданство. Сегест был верным и преданным другом римского народа, мудрым и справедливым предводителем, выделялся ростом и осанкой даже среди рослых и осанистых германцев.

В шестьдесят первом году Арминий доверил Сегесту надзор за бруктерами. Бруктеры жили на правом берегу Лупии и контролировали долину реки Амизии, которая берет свое начало неподалеку от Ализона, течет на северо-запад, а потом строго на север – к Океану.

Как рассказывают знающие люди, в отношении к Сегесту Арминий был особенно и как бы подчеркнуто уважителен. Но в нашем, шестьдесят втором, году между этими руководящими херусками случилась размолвка. И вот по какой причине.

X. У Сегеста была дочь – Туснельда. Она была влюблена в Арминия, и в самом начале шестьдесят второго года – еще до того, как три легиона Вара прибыли в летние лагеря под Ализоном – Арминий сделал Туснельду своей женой.

Но как! – Тайно, без ведома отца ее, Сегеста, под покровом ночи во главе конного отряда Арминий похитил девицу, доставил к себе в усадьбу и в тот же день сочетался с ней браком по германским обычаям.

Рассказывают, что невозмутимый Сегест на целый день лишился дара речи, на следующий день, обычно величавый и торжественный, метался по дому и в ярости бил своих слуг и в саду ломал ветки деревьев. На третий день велел седлать коня и отправился в усадьбу Арминия.

Там между тестем и зятем состоялся оживленный разговор. Причем, как подчеркивают историки, Сегест говорил оскорбленно и грозно, Арминий же – тихо и почтительно, с обожанием глядя на Сегеста.

«Как ты посмел похитить мою дочь?» – спрашивал Сегест.

«Я следовал древнему германскому обычаю, которого придерживаются и который почитают все благочестивые херуски», – отвечал Арминий.

«Ты что, негодник, не знал, что дочь моя обещана другому человеку?» – спрашивал Сегест.

«Солнцем клянусь, не знал, – ответствовал Арминий. – Но даже если б и знал… Прекрасная Туснельда давно уже любит меня. И ты, мудрейший и справедливейший из херускских вождей, добрейший человек и нежнейший отец, неужто ты, Сегест, не желаешь счастья своей дочери и не можешь доставить сладкой радости человеку, который с детства любит и почитает тебя не менее божественного Августа?!»

«А меня, отца Туснельды, ты не мог спросить, прежде чем отважиться на низкий свой шаг?!» – восклицал Сегест.

Арминий же отвечал ему: «Милый и желанный мой тесть, мы с дочерью твоей, возлюбленной моей и женой, хотели неожиданно обрадовать тебя, и скоро подарим тебе прекрасного внука, матерью которого будет прелестная и добродетельная Туснельда, отцом же – владетельный Арминий, сын Зигмера, милостью великого Августа предводитель германских племен от Рейна до Альбиса! Что может тут быть негодного и низкого?!»

«Цветасто говорить тебя научили римляне, – возразил Сегест. – А кто, Арминий, научил тебя подлости?»

«С радостью принимаю от тебя любые упреки! – тихо и восторженно ответил ему Арминий. – Ибо, волей всемогущих богов, отныне – ты мой тесть. Ты мне теперь – роднее отца. И каждое слово твое – радость и урок для меня, твоего любящего зятя».

Так повествуют некоторые историки. И прибавляют, что зять отныне стал ненавистен тестю, и «то, что у живущих в согласии скрепляет узы любви, у них, исполненных неприязни друг к другу, возбуждало взаимное озлобление».

Подчеркну: неприязнь и озлобление проявлял лишь Сегест по отношению к Арминию. Последний же безропотно сносил все гневные и оскорбительные слова в свой адрес, чем вызывал громкое одобрение среди гермайской молодежи и молчаливое сочувствие владетельных князей и угрюмых старейшин.

(1) Когда в начале лета в Ализон прибыл со своими легионами Публий Квинтилий Вар, Сегест не удержался и, представ перед наместником обеих Германий, заявил о своем желании возбудить против Арминия судебный процесс. Но Вар ему так ответил: «Два преданных друга Рима и знаменитых князя Германии не могут поделить между собой дочь и жену? Ты ищешь позора на свою почтенную голову? Ты хочешь обрадовать своих завистников и бросить лакомую кость низкой черни, чтобы она на каждом перекрестке зубоскалила против тебя, против Арминия, против римского руководства? Послушай, Сегест, ты, может быть, желаешь вызвать в Германии беспорядки, подтолкнуть знатные роды к распре друг с другом? Скажи честно, чего ты добиваешься этой глупой и, я бы сказал, провокационной своей затеей?»

Иск был решительно отклонен Варом. Сегесту было велено больше нигде и ни при каких обстоятельствах не бранить своего нового зятя и не подвергать сомнению бракосочетание «верного друга Рима». Арминия же Вар призвал к себе и так построил с ним разговор, что скоро в палатке Публия Квинтилия появился тяжелый сундук, в котором одних золотых гривн, как говорят, было не менее полусотни.

(2) Сообщив об этих подробностях, историки, на которых я опираюсь, принимаются пространно рассуждать о человеческих страстях, о любви, о стрелах Амура, которыми, дескать, изменяются не только людские жизни, но судьбы целых народов движутся и вершатся.

А штука в том, дорогой Луций, что на самом деле Арминий вовсе не любил Туснельду и долгое время совершенно не обращал на нее внимания, хотя она чуть ли не с детства вздыхала о нем и при встрече призывно смотрела на него. Но так глядели на этого красавца чуть ли не все германские девушки, и стоило ему только пальцем поманить… Ну, ты понимаешь.

Так что зря витийствуют историки, пустыми разглагольствованиями о любви скрывая от нас истинную суть события.

XI. Дело было вот в чем:

Добившись главенства над херусками и довольно скоро подчинив себе три соседних племени – хаттов, марсов и бруктеров, Арминий тайно приступил к реализации второй части своего далеко идущего плана. А именно: возмутить германские племена против римской власти, поднять мощное и широкое восстание, вытеснить римлян из Германии и между Рейном и Альбисом создать собственное германское царство, наподобие того, которое за несколько лет до этого учредил Маробод к юго-востоку от земли херусков, объединив под началом маркоманов могущественных лугиев, свирепых лангобардов и воинственных семнонов.

Роль царя в этом новом германском царстве честолюбивый Арминий, разумеется, отводил себе.

Разъезжая по землям херусков, хаттов, бруктеров и марсов, якобы для того, чтобы следить за подвластными ему округами и наводить там порядок, Арминий произносил речи, пламенные и гневные, тайные и подлые по отношению к римлянам, которые во всем ему доверяли. Вот краткая суть его речей: «Мы потеряли свободу, ибо вот уже несколько лет между Альбисом и Рейном мы видим розги, секиры и тоги – эти мерзкие символы римского военного и гражданского господства над нами.

Другие народы, не знакомые с римским владычеством, не испытывают того унижения, которому мы добровольно подвергаем себя, в виде так называемых налогов отдавая чужеземным захватчикам часть нашего имущества и безропотно подставляя головы наших товарищей под мечи римских судей и палачей.

Мы потеряли наших бессмертных богов, трусливо согласившись вместо них поклоняться смертному человеку, владыке римлян, Цезарю Августу, и в городе убиев на Рейне, перед его мерзким истуканом приносит кощунственные жертвы сын великого Сегеста, блистательный Сегимунд, брат прекрасной Туснельды.

Мы честь и совесть свою утратили, забыв об унаследованной от предков свободе, об исконных германских богах – Отане, Сеге, Танфане.

Посему, если осталась в вас хотя бы капля древней свевской крови, если вы любите родину, уважаете предков, почитаете старину, если люди вы, а не покорные скоты, если вы германские мужчины, а не трусливые галльские женщины, если вы доблестные воины, а не грязные землекопатели и вонючие козопасы…» Ну, и так далее и тому подобное. С непременным конечным выводом: «Следуйте за мной, честным Арминием, который поведет вас к свободе и славе, прочь от зловонного рабства и мерзостного унижения».

И обращаясь к хаттам, марсам и бруктерам, Арминий всякий раз напоминал им о том, что они утратили свои исконные земли, в то время как херуски остались в своих прежних владениях, и, стало быть, херуски – самые бескорыстные борцы против римского господства, за свободу Германии.

Конечно же, Арминий говорил и о том, что время для восстания сейчас крайне удачное, так как в Паннонии и Иллирике свирепствует обширный мятеж, на подавление которого брошены все лучшие римские легионы, а здесь, в Нижней Германии, лишь Семнадцатый Друзов состоит из храбрых и опытных солдат.

Известно мне, что к четырем подвластным ему племенам Арминий хотел присоединить как можно больше соседей и посылал гонцов даже к семнонам и лангобардам. Но те ответили его эмиссарам, что подчиняются маркоманскому царю Марободу, а тот сохраняет нейтралитет в отношении Рима.

XII. Как я уже вспоминал, давно восхищалась Арминием и, стало быть, теперь поддерживала все его устремления и призывы знатная херускская молодежь, среди которой особенно следует выделить сына Сегимера Сезитака и сына Сегеста и брата Туснельды Сегимунда – того самого, которого римляне поставили верховным жрецом у жертвенника божественному Августу в городе убиев.

А, так сказать, зрелые и владетельные германские князья, как часто бывает в подобных ситуациях, разделились на две партии. Верность Риму сохраняли из упомянутых мной Зигмер, отец Арминия, Сегест, отец Туснельды, и Флав, старший брат Арминия. К противоположной же партии – «партии патриотов», как называли ее сами германцы, или «партии заговорщиков», как называют ее римские историки, – к этой партии принадлежали сам Арминий, его дядя Ингвиомер, Сегимер, брат Сегеста, а также Сегимунд и Сезитак.

Уже этот перечень дает представление, что партия заговорщиков была намного сильнее партии верноподданных. Тем более, что Зигмер, как я говорил, почти не принимал участия в государственных делах, а Флав, брат Арминия, вовсе жил в Италии.

По сути, римскую власть среди херусков поддерживал один Сегест. Но этот Сегест, напомню, был крайне влиятельной фигурой, пользовался большим доверием у римлян вообще и у Публия Квинтилия Вара – в частности; к тому же Арминий поставил его управлять бруктерами, а именно в земле бруктеров планировалось устроить западню и разгромить римские легионы.

Короче, Сегест, как никто другой, мешал планам Арминия…

Ты понял, мудрый Луций Сенека, куда я клоню?

(1) Совершенно верно! Арминий, который до этого даже не замечал Туснельды – а, по свидетельству некоторых, насмехался над ее воздыханиями и подшучивал над ее внешностью (она, якобы, была косоглаза, и на лице у нее было несколько больших бородавок, которые германские женщины никогда не выводят), – Арминий вдруг похищает эту красавицу и делает ее свой женой!

Тем самым, как говорится, убивает сразу двух кабанов. Во-первых, разъяренный Сегест сам отказывается от руководства бруктерами.

Во-вторых, когда через некоторое время Сегест, проведав о готовящемся заговоре, является к Публию Вару и начинает обвинять Арминия, Ингвиомера и Сегимера в том, что они тайно подговаривают германцев и, судя по всему, готовят возмущение против Рима, ты, конечно, догадываешься, что отвечает ему Вар?

Правильно! Вар усмехается и говорит: «Ненавистный тебе Арминий и мой лучший друг, может быть, и заговорщик. Его дядя, давнишний гостеприимец второго трибуна Тиберия и личный знакомец принцепса Августа, – ладно, он все-таки близкий родственник Арминию, и пусть тоже станет злоумышленником. Но собственного брата своего, честного и верного Сегимера, с какой стати ты обличаешь передо мной? Ведь он не крал у тебя твоей дочери и своей племянницы? За что же ты на него злобствуешь и наводишь напраслину?»

(2) А следом за этим Сегимунд, возлюбленный сын несчастного Сегеста, повинуясь приказу Арминия, срывает с себе жреческие одежды, тайно покидает город убиев и бежит в землю бруктеров, чтобы, заняв место отца, готовить там восстание против Рима!

Но Вар об этом, разумеется, ничего не знает. Раньше он доверял Арминию и Сегесту. Теперь доверяет только Арминию.

А тот, чтобы снять с себя малейшие подозрения, советует Вару: «Пусть все владетельные князья прибудут к тебе в лагерь и будут неотлучно при нас находиться».

И вот прибывают в Ализон херускские «контролеры»: от хаттов – Ингвиомер, от марсов – Сегимер, а также местные владетельные князья: хатт Арп, марс Малловенд, бруктер Вальмар. Отныне они всюду будут следовать за Варом, пока не сбегут от него в определенный момент и в заранее намеченных пунктах тщательно продуманного и детально разработанного Арминием плана.

Но я, похоже, забегаю вперед…

«Стрелы Амура»? Запомните, господа историки: когда на сцену жизни выходит ее величество Политика, разные эротики или амурчики либо испуганно прячутся в боковые проходы, либо начинают плясать под ее дудку и строить только те рожицы, которые она им предпишет.

XIII. Стало быть, прибыли мы в Ализон.

По дороге я, конечно же, наслушался рассказов о Германии и германцах. Но я не стану их тебе передавать. Прежде всего потому, что они в большинстве своем почти не отличались от сведений, которые приводит божественный Юлий Цезарь в своих «Записках»: о таинственном Геркинском лесе, который тянется бесконечно, словно море-океан; об однорогом быке с видом оленя; о лосях, которые никогда не ложатся на землю, ибо потом не могут ни встать на ноги, ни даже приподняться; о зубрах – быках, которые не меньше слонов. Ни одного из описанных животных я ни разу не видел. Равно как не встречал людей с песьими головами, живущих якобы к северу от Альбиса, кровожадных рогатых кентавров, обитающих, дескать, к югу от царства Маробода, за квадами, карпами и бастарнами.

(1) Те взаправдашние германские жители, которых я встретил возле Ализона, во-первых, не имели в себе ничего сказочного, а во-вторых, по своему внешнему виду ничем почти не отличались от уже хорошо знакомых мне галлов. Разве что были еще выше ростом, еще более светлокожи и синеглазы. И волосы свои не красили. И усов специально не отращивали. И много, очень много было среди них пронзительно рыжих людей.

Знать их носила римские одеяния – по крайней мере, в присутствии Вара.

Князьки и старейшины спали в палатках римского образца. Простые же всадники срезали с деревьев ветки, стелили их на землю, ложились на них, сверху накрывшись попоной и над собой поставив коня, если шел дождь или дул сильный ветер.

Они почти не ели хлеба, брезговали овощами. Зато уважали лесные орехи. Воде предпочитали козье молоко, вину – пиво, нашим римским кашам и похлебкам – жаренное на вертеле или сваренное в огромных медных котлах мясо, чаще всего – свинину.

Быстро рассмотрев и изучив германцев, я скоро потерял к ним интерес – так однообразны и примитивны были эти варвары, и столь монотонной была их повседневная жизнь. Все мое внимание уже на второй день переключилось на римских солдат и офицеров. Ведь впервые я, что называется, окунулся в легионную жизнь.

XIV. Ближайшим к нашим квартирам было расположение Первой и Второй когорт Восемнадцатого легиона. Солдаты этого легиона, как я уже вспоминал, были новобранцами. И вот с утра до вечера, с коротким перерывом на полуденный завтрак, центурионы под руководством первого центуриона когорты обучали своих подопечных основам солдатского ремесла: лагерным и боевым построениям, маршевым и боевым движениям, владению дротиками и длинными копьями, щитами и мечами, рытью рвов, сооружению лагерного вала, учреждению оборонительного частокола и так далее и тому подобное.

Свой день я разделил на две части, и первую половину проводил в Первой когорте, а вторую – во Второй, наблюдая и сравнивая, как по-разному различные командиры воспитывают и обучают.

Первой легионной когортой руководил некто Лелий, человек лет пятидесяти, низкорослый, поджарый, лицом похожий на птицу: с крючковатым носом, круглыми, зоркими и хищными глазами, с плотно сжатыми бескровными губами и яростно пульсирующими желваками. Лелий этот был сущим извергом. Стоило какому-нибудь солдату, особенно молоденькому, совершить одно неточное движение, или промахнуться в метании дротика, или сделать неуклюжий выпад мечом, Лелий налетал на него – действительно, налетал, подобно орлу или ястребу, и сперва клевал злой, остро отточенной бранью, а затем бил витисом, изогнутой тростью центуриона, по ноге, по руке, по тому самому месту на теле солдата, которое совершило неловкое движение.

Если оплошность повторялась, Лелий уже не ругался, а, переложив трость в правую руку, левой рукой бил солдата по лицу (Лелий был левшой).

Один раз, я видел, он так сильно ударил солдата, что кровью его испачкал себе кулак. Тогда он прервал упражнения и велел избитому принести воды и в этой воде вымыть свой кулак, при этом лицо ученика было оставлено в свежей и запекшейся крови до конца учения.

Однажды какой-то великовозрастный новобранец после очередного удара, полученного им от Лелия, в сердцах воскликнул: «Что ты все время бьешь нас?! Лучше сам покажи, как надо делать!» «Сейчас покажу!» – огненно сверкнув глазами, прощелкал в ответ Лелий, вызвал центуриона той самой центурии, к которой принадлежал возразивший ему, и приказал после окончания тренировки, перед полуденной едой высечь говоруна и умника перед строем солдат. «Он второй раз мне возражает. Я подсчитал – двенадцать слов произнес. Отсчитай ему, братец, двадцать четыре удара. Двумя розгами», – велел Лелий.

Второй когортой, которую я наблюдал после полудня, управлял некто Курций – краснощекий гигант лет сорока, широколицый, плосконосый и большеротый, с маленькими, добрыми светло-карими глазками.

За весь период моего наблюдения я ни разу не видел, чтобы Курций поднял руку на своих подопечных, или велел наказать кого-нибудь из них, или обругал и накричал на солдата. Хотя он школил и упражнял своих легионеров ничуть не менее Лелия, он именно показывал, как надо, а не бил за то, как не надо. И, скажем, десятки раз мог показывать, как метать дротик или рубить мечом, а потом сотни раз заставлял солдата повторять одно и то же упражнение, пока не добивался нужного ему результата. И всякий раз одобрял его, говоря: «Уже не так плохо», «Неправильно, но лучше, чем в прошлый раз», «Совсем неплохо, но ты можешь лучше», «Умница! А теперь давай повторим и закрепим!» И так почти с каждым легионером, не только в своей, Первой, центурии, но и в других подразделениях.

После недельных наблюдений я пришел к выводу, что между Лелием и Курцием идет напряженное соревнование. То есть они не просто обучают своих солдат, а каждый пытается продемонстрировать собственную школу воинского воспитания, принципиально отличную от методики своего соперника, и доказать легионному начальству, что именно он – лучший из руководителей и учителей.

XV. Ты, Луций, помнится, никогда не служил в армии. И хотя все на свете тебе, мудрейшему человеку, похоже, известно, на всякий случай кратко напомню тебе о воинской иерархии в легионе, потому как иначе может быть непонятно, за что именно состязались друг с другом наши Лелий и Курций.

Германские легионы тогда состояли из десяти когорт. И та когорта, которая стояла справа в первом ряду, называлась Первой когортой легиона, а слева от нее располагалась Вторая когорта и так далее – до Десятой и самой последней в построении.

В каждой когорте тогда насчитывалось шесть центурий: три центурии гастатов, две центурии принципов и одна центурия триариев – самых опытных воинов, которые вводились в бой лишь в ключевые моменты сражения. В боевых условиях гастаты занимали первый ряд, принципы – второй, а триарии, как правило, держались в резерве. Но в лагерном построении в первом ряду стояли принципы и триарии, а гастаты – во втором ряду. И самая правая центурия в когорте считалась Первой центурией, за ней шла Вторая и так далее до Шестой центурии гастатов.

Центурионы первого ряда назывались центурионами первого ранга и командовали не только своими центуриями, но и всей манипулой, то есть своей и стоящей во втором ряду сотней, командир которой именовался центурионом второго ранга и подчинялся центуриону первого ряда в манипуле.

Центурион первой центурии в когорте был главным в когорте и на кратком воинском языке назывался примипилом. Таких примипилов у нас в Германии было десять человек в легионе.

Не уверен, что так происходит повсеместно, но в Германии во времена Августа служебная карьера центуриона начиналась с Шестой центурии Десятой когорты, а высшим достижением для центуриона считалось стать командиром Первой центурии Первой когорты, потому что такой центурион считался не только примипилом и руководителем когорты, но первым примипилом и самым главным центурионом во всем легионе. Случалось, во время боя ему доверяли весь легионный резерв, состоявший из десяти центурий триариев. А в редких случаях – когда ранили или убивали легата и когда никто из военных трибунов по той или иной причине не был в состоянии взять на себя руководство – в этом случае первый легионный примипил вставал во главе легиона и брал на себя ответственность за его действия.

Схема эта, как ты видишь, не очень простая. Но я, поклонник всяческих схем и структур, быстро освоил ее, оказавшись среди ализонских легионов.

XVI. Так вот, милый Сенека, Лелий был примипилом Первой когорты и, стало быть, первым примипилом Восемнадцатого легиона. А Курций был примипилом Второй когорты и, хотя формально никоим образом не был подчинен Лелию, однако в легионной иерархии центурионов занимал место на одну ступеньку ниже, чем его соперник.

Насколько я понял, Курций не был завистлив. Но, во-первых, как я понимаю, все в Лелии раздражало Курция: от внешнего вида первого примипила до его кровавых зверствований над солдатами.

Во-вторых, как только было принято решение о формировании Восемнадцатого легиона, Курций был отозван с прежнего места службы и, можно сказать, на первых ролях участвовал в наборе и формировании нового германского соединения. Он занимал место первого примипила, когда только что сформированный легион стоял на зимних квартирах в Галлии. Но тут по распоряжению Августа в армию Вара направляются десять опытных центурионов, и этих чужаков уже в Германии, в Старом лагере, ставят на самые почетные места. В нашем случае приказом главнокомандующего Курция переводят из Первой когорты во Вторую, а злобного Лелия ставят на его место… Справедливо? Несправедливо. Обидно? Конечно же, обидно.

В-третьих, еще на заре формирования Восемнадцатого, когда проводились самые первые наборы, Курций свел дружбу с одним из военных трибунов, Цецилием Лаконом. Этот Лакон впоследствии был поставлен надзирать над Первой и Второй когортами. Более того, Цецилий Лакон был близким другом Публия Кальвизия, легата Восемнадцатого легиона и зятя главнокомандующего.

Вот Курций и старался изо всех сил, показывая, что он, Курций, обучает и воспитывает солдат намного лучше и правильнее, чем это делает Лелий. Курций неоднократно докладывал трибуну Лакону о зверствах Лелия, рассчитывая, что Лакон сообщит об этом своему другу легату Кальвизию, а тот донесет тестю своему, главнокомандующему. И может быть, в один прекрасный момент Публий Квинтилий Вар исправит положение, восстановит справедливость и Курция вернет на место первого примипила, а злобного Лелия задвинет куда-нибудь подальше или вовсе выдворит из Восемнадцатого легиона.

Впрочем, старались они явно зря. В отличие от прославленных полководцев – божественного Юлия, Друза или Тиберия – Публий Вар на своих центурионов не обращал ни малейшего внимания и не только первых центурионов когорт, но и трибунов никогда не приглашал на военный совет.

Отмечу также, что, может быть, солдаты Первой когорты и ненавидели Лелия, но я не разу не слышал, чтобы кто-нибудь из них порицал или злословил своего командира. Напротив, бережного и обходительного Курция легионеры часто поругивали: дескать, достал своими нравоучениями и бабскими нежностями; вот, в Первой когорте примипил Лелий даст по морде, и сразу понятно, что делать; такое, представь себе, я подслушал однажды высказывание, и человек десять легионеров стояли и согласно кивали головами.

Но я, похоже, чересчур увлекся воспоминаниями о центурионах и легионерах, забыв об отце и его турме.

XVII. В Испании отцу обещали, что в Германии в худшем случае он получит конный отряд, а в лучшем – станет командиром легионной алы. Для этого, дескать, из других испанских районов командируются на Рейн другие турмы.

Как сразу же выяснилось, обманули беднягу, чтобы отделаться от него и выпроводить из Кордубы. Три кавалерийских испанских отряда, как потом стало известно, действительно были направлены на Рейн, но не в Германию, а в Августу Раурику, откуда вскорости были переброшены в Иллирик. У Вара же в Ализоне не только не было никаких конных испанцев, но вся его конница, как мы с тобой видели, сплошь состояла из галлов и германцев.

Так что когда главнокомандующему доложили о прибытии Марка Пилата и его турмы с тридцатью легковооруженными и двадцатью конюхами, Вар, говорят, обиженно надул губы и тихо изрек: «Мне они не нужны. В Германии на лошадях могут сражаться только германцы. Ну, разве что – некоторые галлы, которые сами недавно были германцами».

«Так что с ними делать?» – последовал вопрос.

«Не знаю. Пошлите обратно», – пожал покатыми плечами Публий Квинтилий.

Тут Галл Тогоний, легат Девятнадцатого, взял слово: «Зачем отсылать обратно? Дай мне. У меня, как ты знаешь, вовсе нет легионной конницы».

А Вар, который на все предложения мужа своей любовницы сначала всегда отвечал отказом и лишь затем этому отказу придумывал обоснование, Вар еще сильнее обиделся и сказал: «Ни в коем случае… Кто возьмет этого проклятого испанца?» – И Публий Квинтилий с надеждой посмотрел на двух других легатов.

Но оба, сын и зять, отрицательно покачали головами и заявили, что им он также не нужен.

«А мне – нужен», – настойчиво повторил Тогоний Галл.

«Пусть будет у тебя», – решил главнокомандующий, мокрыми глазами глядя на своего зятя, легата Восемнадцатого легиона Публия Кальвизия. И тут, наконец, придумал обоснование и, повернувшись к Тогонию Галлу, устало улыбнулся: «Тебя прикрывает Арминий. Не будем обижать германцев».

Так турма моего отца была отправлена в Восемнадцатый легион. Но, как я уже вспоминал, этому легиону была придана вспомогательная конница канненефатов. А посему Публий Кальвизий после недолгих размышлений поставил Марка Пилата на прикрытие легионного обоза, подчинив его военному трибуну Минуцию Магию.

Стоит ли вспоминать, как сперва разъярен, а затем подавлен был мой бедный отец, обнаружив себя не на посту префекта конницы, а возле обозных телег, под началом желторотого мальчишки, в окружении пеших сугамбров и в компании конных убиев, десяток которых, по мнению Марка Пилата, не стоил последнего конюха в его доблестной и тренированной турме.

XVIII. А тут еще херуски из конницы Арминия на своих коротконогих лошаденках стали наведываться в наше расположение, бесцеремонно глазеть на наших мавританских коней и отпускать в наш адрес разного рода обидные замечания.

Ну, например, один германец на ломаной латыни громко восклицал: «Смотрите, люди! Сами они маленькие, как пеньки, а кони у них длинные и высокие, как сосны. Как они на них залезают?»

«Как мыши! – тут же подхватывал второй германец. – Запрыгивают друг на дружку, и верхний карабкается на лошадь, зубами держась за гриву!»

«Эй вы, обозные! – кричал третий германец. – Давайте поменяемся! Вы нам дадите ваших высоких лошадей, а мы вам подыщем каких-нибудь коротышек, вам под стать!»

И тотчас четвертый германец в ужасе вопил: «С ума спятил?! Запутаешься в ветках на этом долговязом уроде!»

Тут все они принимались безудержно хохотать, хлопали себя руками по бокам, дыбили лошадей, а потом ускакивали восвояси. Но через некоторое время появлялась новая группа херусков, и все повторялось сначала, почти в тех же выражениях и в той же последовательности.

Отец слушал эти издевательства молча, с задумчивой улыбкой на лице. И я каждую минуту ожидал, что с этими германскими насмешниками вот-вот произойдет нечто похожее, что недавно случилось с пьяным галльским великаном в рейнской харчевне.

Но уже после второго наезда задумчивая улыбка вдруг исчезла с лица Марка Пилата, он выстроил свою турму и строго приказал: «Если кто-нибудь из вас поддастся на подстрекательство варваров! Если просто посмотрит в их сторону и даст почувствовать, что понимает их мерзкий язык!..»

Не докончив, отец лютым и диким взглядом стал ощупывать лица своих подчиненных.

После небольшой паузы Гай Кален, первый декурион, произнес: «Понятно, командир… А если кто-то из них от слов попытается перейти к действиям?»

«Без моей команды – ни шага, ни жеста», – глухо сказал отец.

«А если тебя в этот момент не будет поблизости?» – еще через некоторое время задал вопрос второй декурион Квинт Галлоний.

«Что непонятно?!» – прямо-таки рявкнул на него Марк Пилат. И оба декуриона тут же хором ответили: «Все понятно! Выполним! Будь уверен!»

И замерла турма, расправив плечи и вытянув вперед подбородки.

А Марк Пилат, отец мой, вдруг усмехнулся и, словно извиняясь за резкость, дружелюбно пообещал: «Подождите. Придет время. Мы вспомним. Мы им покажем».

XIX. Однако впереди нас ждало еще одно испытание. Примерно через неделю, вернувшись со своих наблюдений за центурионами и легионерами, я обнаружил, что куда-то исчезли наши мавританские кони. Спросил отца, и тот мне тихо сообщил: «Они, видишь ли, понадобились легионному начальству. Пришлось подчиниться. Мы ведь люди военные». И ничего не прибавил в ответ на мое изумление, лишь потрепал по голове, загадочно усмехнулся и ушел к костру.

Пять мавританских коней вернулись еще до захода солнца. Десять мавританцев прискакали среди ночи. Остальные – к первому завтраку. К полудню же в наше расположение прибыл высокий и длинноволосый молодой человек – один из тех батавов, которых я видел в конной охране Публия Вара, и, подойдя к отцу, сказал на приличной латыни: «Замечательные у тебя кони».

«Да, кони хорошие. Мавританские. Очень быстрые», – ответил отец, внимательно разглядывая длинноволосого.

«Не сердись, римлянин, – продолжал юный батав. – Их решили использовать в конной свите главнокомандующего».

«Ну так используйте. Я их отдал», – сказал отец и улыбнулся.

Батав ответил улыбкой на улыбку и сообщил: «Вчера вечером их использовали два военных трибуна. Один упал удачно. Другому не повезло – у него сломаны два ребра и проломлена голова… Ночью несколько коней сбросили путы…»

Отец сочувственно покачал головой.

«Прости, римлянин, – вновь улыбнулся батав. – Моя была идея. Подумал: „Зачем они в обозе?“»

«Я сам не понимаю, зачем они в обозе», – грустно усмехнулся отец.

Охранник же перестал улыбаться, некоторое время внимательно разглядывал моего отца, а потом протянул руку и строго объявил: «Я батав, сын вождя нашего племени. Меня зовут Хариовальда».

«А я Марк Понтий Пилат, сын римского всадника и сам всадник», – ответил отец и пожал протянутую руку.

Об этом батаве Хариовальде мне, Луций, еще не раз предстоит вспомнить.

А теперь, пожалуй, самое время перейти к злосчастному походу и к той катастрофе, которую уготовила нам Фортуна.

Глава 7

Катастрофа

I. Историки даже о времени похода не могут между собой договориться. Одни утверждают – в конце месяца секстилия (который уже тогда называли «августом»). Другие говорят – в середине сентября. Третьи – в начале октября.

Историки пишут, что Вар, ввиду приближения плохой погоды, собрался уже покинуть летние лагеря и двинуться на рейнские зимние квартиры, как вдруг пришла весть, что в одном из соседних округов вспыхнуло восстание. И тогда Вар решил не возвращаться с армией по этапной дороге, но уклониться от прямого пути, чтобы сначала подавить восстание. Но где произошло восстание и кто его поднял, ни один из историков даже не упоминает.

На самом же деле было так.

(1) В начале сентября стояла прекрасная, солнечная и сухая погода. О возврате на Рейн Вар даже не помышлял и тем более не готовил к этому свои легионы.

И вот в третий день до сентябрьских нон к Вару явился вдруг Арминий, который доложил, что, по имеющимся у него сведениям, ангриварии отказываются платить налоги и проявляют другие признаки беспокойства. «Я с ними разберусь, ты не волнуйся», – пообещал Арминий. «Хорошо. Разберись», – ответил ему Вар.

(2) На следующий день Арминий снова предстал перед Варом и поведал, что к ангривариям присоединились теперь казуарии. «Что, тоже не платят?» – полюбопытствовал Публий Квинтилий. «Да, отказываются и тоже безобразят», – ответил Арминий. И Вар ему больше ничего не сказал.

(3) На третий день, в самые ноны, когда в Риме проводятся Римские игры, Арминий объявил, что ангриварии объединились с казуариями, схватили римских торговцев и часть из них утопили в котлах, а других распяли на деревьях. «Это уже не просто неповиновение, а открытый и наглый бунт. И если прикажешь, я тотчас же вышлю против мятежников херусков и союзных нам бруктеров. Они им покажут!» «Приказываю. Высылай», – согласился Вар и устало махнул рукой.

Но только Арминий ушел от Вара, как к нему в палатку вошел Ингвиомер и стал объяснять главнокомандующему, что ангриварии из-за пограничных земель давно уже враждуют с херусками, но, по его, Ингвиомера, понятиям, они никогда не отважились бы на открытое возмущение, если б не заручились поддержкой лангобардов, живущих на левом берегу Эльбы-Альбиса.

И часа не прошло после ухода Ингвиомера, как к Публию Вару явился другой владетельный херуск, Сегимер, и принялся развивать мысль о том, что ангриварии почти наверняка договорились не только с лангобардами, но и с семнонами, живущими на правом берегу Альбиса.

А скоро в палатку прямо-таки влетел сын Сегимера Сезитак и, краснея от ярости и вздрагивая от возбуждения, стал докладывать, что, похоже, могущественный царь маркоманов Маробод дал команду семнонам и лангобардам поддержать ангривариев и другие подвластные Риму племена, если те начнут выражать недовольство. «Но ведь Маробод заключил мир с Римом», – обиженно возразил Квинтилий Вар. «Так то когда было! – возмущался Сезитак. – Когда на него шли двенадцать римских легионов! А теперь римские войска заняты в Паннонии и в Иллирике!» «Откуда тебе все это известно?» – еще обиженнее вопросил Публий Вар. «Разведка доносит!» – радостно вскричал Сезитак.

Выпроводив Сезитака, Вар некоторое время размышлял в одиночестве. А после вызвал к себе в палатку самых близких ему людей – то есть Арминия, легатов Семнадцатого и Восемнадцатого легионов, Ингвиомера и Сегимера (Тогония Галла, мужа своей любовницы, он редко приглашал на военные советы, предпочитая общаться с ним через военных трибунов; и в последнее время старался не встречаться с Сегестом, злосчастным тестем Арминия), – вызвал, стало быть, римлян, херусков и скучным и обиженным голосом стал говорить, что сам пойдет на мятежников, поведя за собой три легиона.

Арминий пытался его отговаривать. Но Вар, оставив обиду и преисполнившись величия, стал объяснять, глядя на своего любимца: «Ты верный друг Рима и отважный воин, Арминий. Но ты, как всякий германец, ничего не смыслишь в политике. Мятежников надо примерно наказать, чтобы другим отныне было неповадно».

«Я сам могу их наказать, поверь мне!» – пылко воскликнул Арминий.

Вар же перевел взгляд на Ингвиомера и назидательно продолжал: «Примерно покарав дерзких мятежников, надобно установить, сносились с ними семноны и лангобарды или пустое болтают».

«Я тоже могу это сделать!» – радостно пообещал Арминий.

А Вар смотрел теперь уже на Сегимера и царственно заключил: «Если эти сношения имели место, если в трудное для Рима время подданные Маробода дерзнули подло замыслить и ударить нам в спину, то в следующем году я призову из Империи многие легионы и двину их на другой берег Альбиса, дабы упразднить маркоманское царство и подчинить Риму оставшиеся германские племена».

Рассказывали, что эти слова Вар произнес с такой уверенностью и таким торжественным голосом провозгласил «я призову», как будто он был не второстепенным военачальником и усталым стариком, а самим божественным Юлием или великим Августом.

И глянув вновь на Арминия, Вар вдруг спросил: «Зачем возражаешь против моих планов?»

«Я опасаюсь», – признался херуск.

«Ты, Арминий, опасаешься?! Чего?» – Вар удивился.

«Боюсь причинить тебе лишние неудобства, – отвечал Арминий, влюбленно глядя на полководца. – Боюсь плохой погоды. Боюсь плохих дорог. Боюсь коварных засад. Мы, германцы, ко всему привыкли. И если в нашей стране мы сами можем управиться и навести порядок…»

Вар не дал ему договорить.

«Какую обещают погоду?» – спросил он у сына своего, Секста Квинтилия.

«Понятия не имею», – радостно ответил легат Семнадцатого легиона. Но на помощь ему пришел Публий Кальвизий, зять Вара, сказав: «Гадатели обещают ясность и сухость до самых октябрьских календ».

«А сколько лагерных стоянок до земли ангривариев?» – спросил главнокомандующий и вновь посмотрел на сына.

«Откуда мне знать? Я ни разу там не был», – ответил Секст Вар, уже не так радостно и беззаботно.

«Семь-восемь лагерей. Не более», – помог ему Арминий.

И Вар сказал: «Итак, решено. Через два дня выступаем. Тремя легионами и конницей моего друга Арминия».

(4) Стало быть, выступили в поход в шестой день до сентябрьских ид.

II. Некоторые историки пишут: шли медленно и с трудом, ибо двигались по бездорожью. Неправда. От Ализона на север к Визургису-Везеру между невысоких холмов, разделяющих долины Визургиса и Альбиса, вела прочная и широкая дорога, несколько лет назад сооруженная Тиберием, во время его второго германского похода. При самом входе в землю казуариев, через одну лагерную стоянку после того, как в Визургис впадает его левый приток, река Вергис, у нас был укрепленный пункт, называемый Миндоном, в котором, однако, не было гарнизона.

К этому Миндону и выступили три Варовых легиона.

Двигались достаточно быстро, потому что погода стояла прекрасная.

(1) Шли так: в авангарде выступал Семнадцатый легион, предшествуемый треверской конницей и легковооруженными фризами. За ним двигался Восемнадцатый со вспомогательными пешими узипетами и конными канненефатами. Замыкал же движение Девятнадцатый легион под командованием Тогония Галла, которому в качестве легковооруженных приданы были пешие тубанты. А в арьергарде, с тыла прикрывая походную колонну, шла херускская конница Арминия.

За каждым легионом следовал его собственный обоз.

(2) Историки пишут, что еще до начала похода в войске Вара произошло несколько крупных и мелких откомандирований, что, дескать, сократило численность легионов. – А я тебе скажу, Луций: не было никаких откомандирований, и на этом этапе движения армия Вара пребывала в полном своем составе.

(3) Сам полководец расположился следом за обозом авангардного Семнадцатого легиона. Вернее, между обозом и Варом всегда сохранялся промежуток в несколько стадий. В этом промежутке шли пешие охранники главнокомандующего, набранные из батавов, первые ряды которых подметали дорогу, а следующие за ними – поливали водой, чтобы сбить пыль. И уж затем, в окружении конных телохранителей, на носилках из красного дерева, которые мягким быстрым шагом несли восемь рослых рабов-либурийцев, переодетых солдатами, за шелковыми занавесками, опираясь рукой на мягкую пуховую подушку, – в этой царственной лектике в окаймленной пурпуром тоге, полулежа, двигался Публий Квинтилий Вар, пропретор и проконсул, нынешний наместник Германии, свойственник самого божественного Августа.

Словно в Риме у себя выехал на прогулку, или в театр собрался, или в сенат направляется!

Время от времени конные батавы слегка расступались, и тогда к роскошным носилкам волнами, всплесками, брызгами налетали, просачивались, протискивались, отталкивая друг дружку бесконечные Варовы клиенты и прихлебатели: законники и адвокаты, откупщики и ростовщики, торговцы и перевозчики. Их, по моим подсчетам, было не меньше, чем конных охранников-батавов; то есть не менее трехсот человек. Когда их отгоняли от главнокомандующего, они отступали назад и дожидались, когда им подведут их коней. Ибо все они ехали верхом, и для многих из них лошади были отобраны у центурионов и воинов-ветеранов.

(4) Позади Вара и его прихлебателей, перед конными канненефатами, предварявшими когорты Восемнадцатого легиона, без всякой охраны на мохнатых и коротконогих германских лошадках ехали владетельные князья: херуски Ингвиомер и Сегест, Сегимер и Сезитак, хатт Арп, марс Малловенд, бруктер Вальмар. Арминия с ними не было. Потому что он ехал либо в арьергарде, среди своей конницы, либо в непосредственной близости от Вара.

(5) Надо сказать, что лишь двух людей в любое время, беспрепятственно и верхом охранники-батавы пропускали к носилкам полководца: то был легат Семнадцатого легиона, сын Вара Секст, и, ясное дело, преданный и великолепный Арминий.

III. Турма наша, как я уже вспоминал, была приписана к обозу Восемнадцатого легиона. С ним мы и двигались целых шесть дней.

Обоз был немалым. Не таким, конечно, громадным, как обоз Семнадцатого легиона, в котором везли имущество Вара и собранные им «налоги» с несчастных германцев. Но в нашем обозе, помимо необходимого военного снаряжения, материалов и инструментов для устройства лагерных стоянок, следовавшие за Варом купцы везли свои товары. И, в частности, девять подвод были доверху нагружены цепями, в которые собирались заковать мятежников – казуариев и ангривариев, чтобы, пленив их, продать в рабство.

(Ты помнишь, Луций, битву при Каррах и как готовились к ней простодушные римляне?.. Видишь, ничему не научается человек. Или пренебрегает поучительной историей своего отечества?)

Помимо турмы отца, обоз охраняли пешие сугамбры и конные убии. Но с этими убиями Марк Пилат не поддерживал отношений, с самого начала движения объявив им, что его турма будет охранять лишь головную часть обоза с военным обмундированием и снаряжением, а прочую рухлядь – цепи и товары – он предоставляет их попечению.

Надо сказать, что отец и его всадники с самого начала отнеслись к уби-ям презрительно, полагая, что эти длинноусые и островолосые галлы неуклюже держатся на своих лошадях и доверия не заслуживают.

Командовать обозом был поставлен военный трибун Минуций Магий – совсем еще молодой римлянин, который в первый же день отобрал у отца десять уксамских лошадей (на мавританцев после того случая никто уже не покушался) и раздал их частью другим трибунам, частью – своим друзьям среди прихлебателей полководца. Через день еще десять уксамцев забрал и отдал их командирам продовольственных отрядов. Так что конники Пилата отныне ехали на мавританцах, а наши молодчики – либо по двое на оставшихся десяти уксамских лошадях, либо шли пешим порядком, наравне с конюхами-колонами.

Так что для меня уже не нашлось коня, и я ехал на телеге вместе с Лусеной.

По-прежнему я оказывал всемерную помощь нашим солдатам: на привалах собирал сухие сучья, помогал разжигать костры, приносил воду, а также чистил, поил и кормил тех лошадей, которых мне доверяли.

(1) Пшеница и сухари на двадцать дней марша, насколько я понимаю, были только в турме моего отца. Остальные отправились с крайне ограниченными припасами, рассчитывая на продовольственные отряды и на фуражиров.

И действительно, бруктеры, по землям которых мы двигались, были на редкость гостеприимны: не только безропотно и в изобилии отдавали легионным снабженцам зерно и муку, сено и желуди, но жители некоторых близлежащих деревень сами выходили на дорогу с провизией, чтобы нашим продовольственным отрядам не приходилось утруждать себя поисками.

Лишь один раз, за две лагерные стоянки до Миндона, один из фуражных отрядов, обслуживавший Семнадцатый легион, вернувшись, доложил, что ему на двух хуторах было оказано неповиновение, а применять насилие командир не решился, так как было приказано ничем не притеснять дружественные племена.

Тотчас на расследование происшествия был отправлен уже знакомый нам Вальмар – повелитель бруктеров. И хотя он так и не вернулся назад, никто не придал этому значения: считали, что князь задержался и вот-вот догонит войско.

IV. Первое нападение произошло в сентябрьские иды, после шести дней движения, под вечер, в одном переходе от Миндона.

Самого сражения я не видел. Но многие потом рассказывали, а я, как предупреждал тебя, старательно собирал и проверял описания.

Итак, шедший в авангарде Семнадцатый легион едва выбрал место для лагеря и еще не снял с себя амуниции, как на него налетел конный отряд – не более трехсот всадников. Думали, что это ангриварии, но на самом деле это были бруктеры.

Конные треверы, которых, напомню, было в два раза больше числом, тут же ринулись в бой. Германцы дрогнули и, развернув коней, обратились в бегство. Треверы же, словно забыв об излюбленной тактике германцев и не чувствуя никакого подвоха, гордясь своим численным превосходством, радостно устремились в погоню.

Едва они скрылись из виду, как на легионеров, не успевших ни стать лагерем, ни развернуться в боевые порядки, спереди, справа и слева из окрестных лесов с варварским воем и дикими криками высыпала многочисленная германская пехота.

Слава богам, фризские лучники и пращники не растерялись, выскочили вперед и, прикрыв собой не готовых к бою легионеров, обрушили на нападавших свои бьющие без промаха снаряды.

(1) А треверская конница между тем, как и следовало ожидать, попала в ловушку. Ведь малочисленные германские конники специально убегали, чтобы заманить треверов в засаду. С трех сторон окруженные теперь конными и пешими германцами, треверы, сбившись в кучу, некоторое время пытались оказывать сопротивление, но скоро потеряв командира, в свою очередь обратились в бегство и кинулись назад, под прикрытие Семнадцатого легиона, который сами должны были прикрывать.

В панике, их охватившей, они не заметили, что, вернувшись на место сражения, они смяли не только нападавших германцев, но врезавшись в ряды доблестных фризов, топтали собственную легковооруженную пехоту.

(2) Слава Фортуне и Марсу, опытные легионеры Семнадцатого Великолепного за это время успели кое-как построиться в боевые порядки. Но фланги были несколько расстроены: отчасти яростно нападавшим неприятелем, отчасти беспорядочным возвращением треверских всадников.

К тому же Публий Квинтилий Вар две когорты – Пятую и Шестую – вывел из боя и отправил на охрану драгоценного своего обоза. И в продолжение боя отборные воины бездействовали возле телег, в то время как другие легионеры мужественно бились с врагом.

V. Честно признаюсь тебе, милый Луций: и в этом, и в следующих сражениях Вар со своими легатами и трибунами, пожалуй, представлял не меньшую опасность для римского войска, чем наш германский противник.

Два легата его – сын и зять, Секст Вар и Публий Кальвизий, – проявили себя как совершенно бездарные командиры, беспомощные и трусливые офицеры. Мало того, что они слепо выполняли глупейшие приказания главнокомандующего; к Варовой глупости они добавляли собственную тупость, собственные высокомерие и самоуверенность, не прислушивались к советам центурионов и часто заставляли их делать то, что ни в коем случае делать не следовало.

(1) Трибуны лишь усиливали неразбериху и ухудшали общую картину руководства.

У божественного Юлия Цезаря, как тебе известно, на каждый легион было по шесть военных трибунов. У Вара же их подвизалось целых двенадцать. Пять трибунов распределялись по легиону, так что каждый трибун отвечал за действие двух когорт. Шестой трибун командовал обозом, седьмой – вспомогательными пехотинцами, восьмой – легионной конницей. Девятый и десятый передавали приказы от легата трибунам в когортах и среди вспомогательных. Одиннадцатый же и двенадцатый трибуны приносили распоряжения от Вара легату легиона и в обратном порядке докладывали главнокомандующему о боевой обстановке на местах и о просьбах легионного командира.

Вроде бы, логичная административная система. Но легион – не претория провинциального наместника. Сражение – не плавное и предсказуемое отправление административной службы. В боевых условиях иногда один бездарный начальник может поставить под угрозу или попросту погубить блестяще задуманный военный план.

У Вара же этих бездарей было, по меньшей мере, три десятка.

Часто выходило, что, скажем, войсковой трибун дал когортам одну команду; затем прискакал трибун от легата и, отменив данный приказ, велел делать прямо противоположное; а позже трибун от Вара поставил перед легионом задачу, которую с самого начала еще можно было бы выполнить, но после двух разноречивых приказов и после новой отмены начатых действий уже никак не представлялось возможным.

(2) Из трех легатов, как я вспоминал, один лишь Тогоний Галл, командир Девятнадцатого легиона, кое-что соображал в стратегии и тактике. Он единственный, следуя заветам божественного Юлия, советовался со своими центурионами, предоставлял им свободу действия и ограничивал самоуправство войсковых трибунов.

Но он не мог, разумеется, совершенно не подчиняться приказам главнокомандующего, Публия Квинтилия Вара.

VI. Вот, сам посуди. Как только на колонну случилось нападение с севера, и Тогонию стало об этом известно, он дал совершенно правильную команду: нескольким когортам велел срочно приступить к сооружению лагеря, а оставшихся легионеров стал выстраивать в три линии, готовясь к фланговой атаке и заодно прикрывая строителей.

Но тут от Вара прискакал посыльный трибун и велел срочно двигаться на север, чтобы, выйдя на позиции к западу от Семнадцатого Великолепного, сформировать левый фланг на общем фронте трех легионов.

Тогонию, стало быть, пришлось бросить сооружение лагеря, снова перестроить солдат в походные колонны и двигаться на север уже не по дороге, а слева от магистрали, по холмам, лесам и кустарникам.

(1) Мало того, что было потеряно драгоценное время. Едва колонны Девятнадцатого двинулись вперед, на них почти сразу же напали конные и пешие полчища германцев, с севера и с запада, давно уже изготовившиеся к бою на выгодных позициях, на господствующих над местностью холмах, с которых они ринулись вниз, словно заранее знали, что Галл Тогоний бросит укрепляться и двинется им навстречу.

Думали, что это казуарии, а на самом деле это были марсы.

Галл оказался в плачевной ситуации. Приданные ему легковооруженные тубанты побросали оружие и обратились в бегство. Как потом признались некоторые из них, пойманные у себя в деревнях на Рейне и доставленные к римскому военному начальству, тубанты, оказывается, всегда боялись рослых и храбрых германцев, не вынося даже выражения их лиц и острого взора.

Конница Арминия, которая должна была прикрывать Девятнадцатый легион, так и не появилась.

Колонны легионеров не успевали ни развернуться в боевые линии, ни образовать защитное каре. Германцы скоро расчленили их на несколько беспорядочных групп, окружили с четырех сторон.

Началось избиение.

VII. В лучшем положении находился Восемнадцатый легион. Несмотря на то, что командовавший им Публий Кальвизий растерялся и долгое время не отдавал никаких команд, что вспомогательные узипеты, завидев первые отряды противника, пустились наутек, – несмотря на это – или благодаря этому – с особой отвагой ринулись в бой конные канненефаты, а Лелий и Курций, примипилы Первой и Второй когорт, двинули свои подразделения вперед и на север, увлекая за собой весь Восемнадцатый легион.

И хотя со стороны легионные порядки выглядели несколько беспорядочно, легиону удалось сначала отбросить нападавших с востока германцев, затем выйти на одну линию с Семнадцатым легионом, образовав правый фланг в общем сражении, разгромить северные отряды противника, а после, во взаимодействии с Друзовым Великолепным, прийти на помощь Девятнадцатому легиону и, обратив в бегство «казуариев»-марсов, остановить избиение легионеров.

(1) Наш обоз – обоз Восемнадцатого легиона – в бою не участвовал. Хотя отец мой с самого начала рвался в бой, Минуций Магий, обозный трибун, строго запретил его турме и конным убиям двигаться с места. Так что о ходе сражения мне стало известно лишь по рассказам.

VIII. По окончании битвы все были так утомлены, что Вар не стал созывать военного совета.

Он был созван на следующее утро, в восемнадцатый день до октябрьских календ, и продолжался чуть ли не до вечера.

Как и всегда у Вара, на нем не присутствовали ни трибуны, ни центурионы первого ранга. Зато в палатку полководца были приглашены все владетельные германские князья.

Как рассказывают, прежде всего попытались разобраться, почему столь неожиданно произошло нападение. Арминий, который у Вара не только руководил арьергардной конницей, но также отвечал за разведку, объявил, что его разведчики, повинные в том, что не доложили о засаде, уже сурово наказаны.

«Как?» – обиженно спросил Публий Квинтилий Вар.

«По римскому древнему обычаю, – отвечал Арминий, – я каждого десятого из разведчиков приказал распять на деревьях».

«Римляне не распинают своих солдат, – уныло возразил Вар. – Мы распинаем только мятежных рабов и преступных варваров».

«Ну вот! – просиял Арминий. – Те, кто не предупредил доблестные римские войска о готовящемся нападении, – хуже рабов и самые преступные из варваров!»

Затем стали выяснять, кто все-таки напал и с кем так кровопролитно сражались. Арминий уверенно заявил: с запада нападали казуарии, а с севера и востока – ангриварии.

Но тут слово взял Сегест, который сказал: «Ночью я допросил нескольких пленных. Они либо бруктеры, либо марсы».

«Не может быть!» – воскликнул главнокомандующий и сначала недоверчиво покосился на Сегеста, а потом с надеждой – на Арминия.

«А мы их сейчас сами допросим, если ты милостиво позволишь мне», – предложил Арминий.

Ясное дело, Вар позволил Арминию.

Привели троих пленных, из которых двое оказались ангривариями, а один – казуарием.

«Это не те пленные», – сказал Сегест.

«Больше пленных не осталось, – возразил Арминий. – Было еще десять человек, тоже ангриварии и казуарии, но мои доблестные солдаты, возмущенные их предательством и вероломством, так сильно их избили, что они не дожили до утра».

Сегест промолчал, а Вар больше пленными не интересовался.

Тогда слово взял Тогоний Галл, легат Девятнадцатого, который спросил Арминия: «Почему твоя конница бросила в беде мои когорты?» Арминий, ничуть не смутившись, уверенно ответил ему: «Ты выдвинулся вперед. А я, не имея специального приказа от полководца, по правилам божественного Юлия, великого Друза и мудрого Тиберия, должен был прикрывать тыл не только твоего, но и двух других легионов. Мне донесли, что с юга тоже готовится нападение».

Тут все присутствовавшие в палатке главнокомандующего принялись одобрять действия Арминия. И только Сегест, злосчастный тесть красавца-князя, хранил угрюмое молчание.

(1) Стали подсчитывать потери и установили, что Восемнадцатый легион почти не пострадал от нападения, Семнадцатый Великолепный имеет приблизительно одну центурию убитых и две центурии тяжелораненых, Девятнадцатый же убитыми и ранеными потерял не менее двух когорт, то есть одну пятую от своего личного состава.

К тому же у Семнадцатого многие треверские конники убиты, многие изранены и все оставшиеся в живых до смерти перепуганы. От Восемнадцатого позорно бежали и скрылись в германских лесах легковооруженные узипеты, а от Девятнадцатого – вспомогательные тубанты.

Более того, обнаружилось, что вождь марсов, Малловенд, тоже отсутствует и на совете, и в войске.

«Что с ним?» – величественно вопросил Вар.

«Геройски погиб в бою. Не хотели тебя огорчать», – скорбно доложил Сегимер, который от херусков, как ты помнишь, надзирал за марсами.

(2) Вот я сейчас вспоминаю этот первый бой и его итоги, и мне, дорогой Луций, хочется возмущенно воскликнуть: как можно было не догадаться уже тогда, что Арминий лжет и обманывает, что напали на нас прежние наши союзники – бруктеры и марсы, что бруктеров предводитель Вальмар для того исчез по дороге, чтобы загодя подготовить засаду, а марсов князек Малловенд бежал от римлян, чтобы возглавить нападение своих соплеменников на легион Тогония Галла, – как можно было не разглядеть очевидного?!

Нет, не заметил и во всем продолжал доверять коварному Арминию злосчастный Публий Квинтилий.

(3) К вечеру было принято следующее решение: Сражение считать выигранным, так как противник покинул поле боя.

Арминию, по его предложению, было поручено разделить стоявшее к юго-востоку от Миндона войско херусков на две части, и одну из них отправить на дальнейшее подавление восстания казуариев и ангривариев, а другую двинуть к землям мелибоков, чтобы те не последовали заразительному примеру и не возмутились в свою очередь.

Ингвиомеру было приказано послать гонцов к хаттам, чтобы они, южные союзники римлян, привели себя в боевую готовность, так как основные силы херусков будут на некоторое время задействованы на севере и на востоке. Хаттский князь, Арп, рвался сам отправиться к соплеменникам. Но Вар удержал его, сказав: «Без тебя, германец, разберутся».

Наконец, было решено повернуть вспять и двигаться сначала к Ализону, а оттуда, вдоль Липпе-Лупии, на зимние квартиры.

(4) Солдатам так объявили: «Восстание успешно подавлено. Идем домой, так как скоро начнутся дожди и испортятся дороги».

Солдаты, как им положено, стучали мечами о щиты, славили Марса и доблестного полководца Публия Квинтилия Вара.

IX. На семнадцатый день до октябрьских календ выступили из лагеря и двинулись назад к Ализону.

В авангарде шел Девятнадцатый легион, за ним – Восемнадцатый, а в арьергарде – Семнадцатый Великолепный. В хвост Семнадцатого и по бокам колонны поставили конницу Арминия, а сильно помятых и перепуганных треверских всадников придали Девятнадцатому легиону. Таким образом, треверы вновь оказались в голове движения и от этого пришли в еще большее беспокойство.

(1) Три легионных обоза решили объединить в один и поместили между Восемнадцатым и Семнадцатым легионами. Возникло этакое неповоротливое чудовище длиной не менее левги (на всякий случай сообщу тебе, Луций, что галльская левга приблизительно составляет полторы римских мили или более десяти греческих стадий); в нем одновременно ехали сокровища Вара, пожитки и товары его многочисленных прихлебателей, багаж и обмундирование трех легионов, материалы и инструменты для строительства лагеря, осадные приспособления и так далее и тому подобное. И вовсе бесподобное, ибо, как мне говорили знающие люди, в истории римской армии не встречалось досель столь громоздкого и со всех точек зрения бессмысленного обоза.

Везли, например, пять телег богов, якобы римских, но, судя по их внешнему виду – рогатых, трехголовых, с молотом в руках, – явственно галльских; к тому же бронзовых и каменных, хотя всем известно, что германцы, как правило, поклоняются деревянным изображениям и истуканам. – При этом, в обозе почти не было продовольствия и запасов воды.

Везли также три тяжелые катапульты. – Какие такие укрепления на берегах Визургиса с их помощью собирались штурмовать?! А некоторые вещи, совершенно необходимые для строительства походных лагерей, либо напрочь отсутствовали, либо недоставали, как, скажем, лопаты.

Для цепей, в которых собирались заковать пленных варваров, нашлись подводы. А для раненых солдат, представь себе, не нашлись. – Ты думаешь, они сбросили цепи и уложили на телеги раненых? Как бы не так! Цепи продолжали торжественно ехать на подводах, а многие раненые ковыляли пешком, вскрикивая от боли и цепляясь друг за дружку. Ясное дело: для прихлебателей Вара дорогостоящее железо было намного ценнее человеческой жизни.

(2) На второй день движения Минуций Магий, наш обозный трибун, велел Марку Пилату выдвинуться вперед и приступить к охране той части обоза, где путешествовали сокровища главнокомандующего. Но отец оставил его распоряжение без внимания, успев уже заметить, что Магий любит отдавать различные приказы, но не проверяет их исполнение.

Отец считал своим долгом охранять не Варовы драгоценности, а снаряжение Восемнадцатого легиона, амуницию вверенной ему турмы и нас с Лусеной. И в первый день нашего возвратного движения у него были для этого основания.

На колонну то с севера, то с запада нападали небольшие конные отряды германцев. Арминий всегда успешно их отражал, и эти, по словам Арминия, якобы казуарии, никогда не оставляя убитых, бесследно исчезали, словно растворяясь в воздухе или сливаясь с деревьями и кустами, из которых они выскакивали.

X. Нам обещали, что начнет портиться погода. – Погода не только не собиралась портиться, но с каждым днем все солнечнее, ярче и торжественнее становилась ранняя германская осень. (Надо заметить, Луций, что ни в Италии, ни в Испании, ни вообще на юге не бывает таких красочных, таких чистых и свежих осенних дней.)

Испортилось другое.

(1) Через день после начала возвратного движения, а именно в шестнадцатый день до октябрьских календ, когда мы вышли из земли казуариев и вступили на территории бруктеров, – в тот день были отправлены продовольственные и фуражные отряды к уже знакомым им деревням и хуторам наших союзников.

Они вернулись под вечер налегке и сообщили, что деревни и хутора они легко отыскали, но в них не оказалось теперь ни единого жителя, а вместе с людьми исчезли стада домашних животных, скошен хлеб на полях, и опустели силосные ямы (германцы обычно хранят зерно в неглубоких ямах, которые они выкладывают изнутри плетенными из соломы циновками).

По предложению Арминия, Вар вызвал к себе Сегимера. И хотя тот надзирал, как мы помним, над марсами, полководец велел ему срочно отправиться к бруктерам и выяснить, что происходит, и куда – тащи его за ноги! – подевался Вальмар, князек бруктеров?

В сопровождении целой турмы херусков из конницы Арминия Сегимер ускакал навстречу багровому осеннему закату, и с тех пор его уже не видели в войске.

(2) На следующий, пятнадцатый день до октябрьских календ были снова отправлены отряды за водой и провиантом. Ни пешего, ни конного прикрытия им не дали, полагая, что на земле дружественных бруктеров они в нем не нуждаются.

Что произошло с этими продотрядами, никто так и не узнал, ибо ни один из отрядов назад не вернулся.

(3) В четырнадцатый день до октябрьских календ были высланы три продовольственных отряда. Помимо обозных сугамбров и убиев, им в прикрытие, по личному распоряжению Вара, выделили турму из конницы Арминия, четыре декурии конных канненефатов от Восемнадцатого легиона и пять декурий авангардных треверов.

В полдень вернулся первый отряд, который прикрывали херуски Арминия. Он привез с собой две подводы пшеничного зерна, три подводы ржаной муки, пригнал два стада свиней и стадо овец, не потеряв при этом ни бойца, ни обозного служителя.

К вечеру вернулся второй отряд, который сопровождали канненефаты. Эти ничего не добыли. По их рассказам, чуть ли не на каждом шагу на них нападали небольшие конные отряды, которые, держась на расстоянии, обстреливали их из пращой.

Третий отряд, охраняемый треверами, вовсе не вернулся.

(4) Тут Вара, наконец, стали одолевать сомнения. Он вызвал к себе Арминия и обиженно заговорил: «Неужели не видишь, что происходит? В снабжении нам отказывают. На нас нападают. Вальмар давно исчез. Сегимер не возвращается… Неужто и бруктеры возмутились и восстали против меня и Рима?»

«Вижу, великий полководец, – скорбно отвечал ему хитрый херуск. – Особенно сейчас вижу, когда ты прозорливо заметил и отечески указал».

«Так что будем делать?» – вопросил Вар.

«Будем надеяться на милость богов. Особенно – на бога верности, который не позволит благородным марсам и преданным хаттам бросить нас в трудном положении. Я же, со своей стороны, предлагаю отправить гонцов к восточным херускам и на всякий случай вызвать их на подмогу». – Таков был ответ Арминия.

Вар ласково посмотрел на любимца и капризно воскликнул: «Так действуй, во имя Судьбы! Чего медлишь?!»

В ту же ночь Арминий выслал своих всадников. – Ты думаешь, нескольких гонцов? Нет, целую тысячу конных херусков!

XI. Отец мой уже давно просил Минуция Магия, чтобы тот разрешил его турме сопровождать какой-нибудь из продотрядов. Но желторотый трибун всякий раз отказывал, ссылаясь на то, что охранять единый обоз легионов намного важнее и ответственнее, чем добывать провиант.

Однако в тринадцатый день до октябрьских календ вдруг сам подошел к отцу и сказал: «Пошли-ка своих испанцев с продовольственным отрядом, который сейчас выступит от нашего легиона. Но только одну декурию. И сам оставайся в моем распоряжении».

Отца, я видел, всего передернуло от этого «в моем распоряжении». Но он весьма охотно подчинился приказу высокомерного юнца.

С отрядом была отправлена первая декурия, с декурионом Гаем Каленом и самым опытным кавалеристом Сервием Колафом.

Вернулись только с водой и без всякого продовольствия. Гай Кален доложил отцу: «Как ты и предполагал, командир, четкая картина. Деревни покинуты и опустошены. Один хутор сожжен дотла – его жители не пожелали подчиниться приказу мятежников. Конные отряды бруктеров уже давно следуют за нами по пятам с правого фланга. Перед ними поставлена задача: не нападать на походную колонну, но всех снабженцев и фуражиров обстреливать и, по возможности, уничтожать. При этом, однако, ни в коем случае не нападать на те отряды, которые прикрывают конные херуски Арминия».

«Откуда такие уверенные выводы?» – строго спросил отец.

«А вон, спроси у Колафа», – усмехнулся Кален.

Тут Сервий Колаф соскочил с лошади и снял с нее здоровенный мешок, из которого вытряхнул рослого волосатого германца.

«Они налетают и рассыпаются, – стал объяснять первый декурион. – Но с нами опасно так шутить».

«Особенно опасно, когда под нами мавританцы», – радостно добавил Сервий Колаф. А Гай продолжал: «Одного такого „рассыпавшегося“ мы быстро перехватили, засунули в мешок и, объявив снабженцам, что поймали дикую свинью, поехали дальше, а по дороге „свинья“ нам кое-что рассказала… Я специально велел Колафу поймать того, кто до этого ругал нас на латыни».

«Бегло ругался. И бегло рассказывал о своих проделках, когда я слегка покалывал его кинжалом через мешок», – вставил Сервий Колаф.

Отец тотчас отправился к трибуну и вручил ему пленного бруктера. Минуций Магий повел его к Публию Кальвизию, легионному легату. Что было дальше с пленным, мне, Луций, неведомо.

(1) Но в тот же день, под вечер, по предложению Арминия Публий Квинтилий Вар отправил к хаттам их племенного предводителя – владетельного князя Арпа. Ему было приказано срочно двинуть нам на помощь хаттские войска. Сопровождать Арпа отправили три турмы херусков.

XII. В двенадцатый день до октябрьских календ действительно пришла помощь. Но, увы, не нам, а мятежникам.

В трех лагерных стоянках от Ализона произошло второе сражение.

Враг напал неожиданно, с разных сторон и, как оказалось, в громадном количестве.

Шедшему в авангарде Девятнадцатому легиону дорогу перегородили хатты.

Треверские всадники, сильно потрепанные под Миндоном, потерявшие около двух турм во время обратного движения, напуганные и падшие духом, увидев перед собой грозные германские фаланги, сначала попятили своих коней и стали топтать ими шедших за ними легионеров, а потом, словно охваченные неким безумием, устремились на хаттов, с дикими, душераздирающими криками врезавшись в их боевые порядки. Хатты отпрянули в стороны, освобождая дорогу, и в этом коридоре быстро исчезли треверские конники.

Едва они скрылись из виду, хатты вновь сомкнули ряды и со зверскими лицами, не с криками, а с визгом и хохотом кинулись на легионную пехоту.

Легат Девятнадцатого, Тогоний Галл, у которого, напомню, уже не хватало двух когорт, однако, не растерялся и, следуя урокам великих полководцев, в считанные минуты, что называется, собрал в кулак три лучшие свои когорты, построил их в восемь линий и двинул в центр вражеского войска. Хатты не выдержали натиска, строй их распался на две части.

Но тут с восточных холмов обрушилось еще более многочисленное хаттское войско на оставшиеся когорты Девятнадцатого.

Тогоний Галл и эти когорты попытался выстроить и направить, но безуспешно, ибо они состояли из совсем молодых новобранцев и неопытных центурионов, – ими управлял страх, а не приказы командира.

Ни легковооруженных, ни теперь кавалерии, ни резервов у Галла не было. И дабы спасти положение, Тогоний отправил к Вару двух трибунов с мольбой о помощи, а сам устремился на южный край, чтобы лично возглавить три успешные когорты и, вернув их назад, образовать с восточными единый фронт обороны.

Как гласит старая пословица: «Гладиатор принимает решение на арене». И надо отдать ему должное, Тогоний Галл умел это делать. Но здесь решение принимал не Галл, а зловредная Вару Фортуна.

Во-первых, три когорты на юге оказались окружены вновь сомкнувшимися хаттами. Во-вторых, пробиваясь к ним с небольшим конным эскортом, легат был сначала ранен, а через минуту убит. В-третьих, теперь и с севера злосчастный легион был атакован то ли хаттами, то ли бруктерами.

С трех сторон окруженные, разрезанные на части, лишенные командира, восточные когорты Девятнадцатого обратились в беспорядочное бегство – с дороги на запад.

Ты спросишь, Луций: а где же Восемнадцатый и Семнадцатый, с севера шедшие за легионом Тогония Галла?

Отвечу:

(1) Наш Восемнадцатый легион, едва началось сражение – как предусматривалось заранее, – выдвинулся вперед и на юго-запад, оказавшись почти на одной линии с Девятнадцатым.

У нашего легиона тоже не было легковооруженных (ведь узипеты бежали еще при Миндоне). Но были зато доблестные кавалеристы-канненефаты. Их предводитель, на новом рубеже увидев перед собой марсов – именно они надвигались на нас с юго-запада, – увидев их воинственную орду, префект канненефатов крикнул, обращаясь к Публию Кальвизию, Варову зятю и командиру Восемнадцатого легиона: «Мы сейчас им врежем во славу Есуса! А ты тем временем строй когорты! Только не мешкай! Долго мы не продержимся!»

И, широко развернув свою конницу, бросил ее на врага – как ты понимаешь, на верную смерть, ибо конников у этого отчаянно-мужественного человека было от силы три сотни.

Кальвизий же словно пребывал в оцепении.

И тогда стал строить свою Первую когорту первый примипил легиона Лелий.

«Без приказа легата не смей ничего делать!» – подбегая к нему, приказал трибун Цецилий Лакон.

Но Лелий, по одним свидетельствам, не обратил на него внимания, а по другим рассказам, ответил отборной бранью, которую только видавшие виды центурионы используют.

«Отстраняю тебя от должности примипила и на твое место назначаю центуриона Второй когорты Курция! Он будет командовать сразу двумя когортами!» – приказал разъяренный Лакон.

Но случившийся тут Курций – как мы знаем, друг и приятель Цецилия, – краснощекий великан Курций ласково посмотрел на Лакона своими маленькими светло-карими глазками и дружелюбно произнес: «Давай сначала разобьем врага, а потом будешь отстранять и назначать».

Опешив от неожиданности, Лакон отошел в сторону. А Лелий и Курций стали строить свои когорты, отодвинув назад центурии триариев.

Их примеру последовали примипилы еще трех когорт – если правильно рассказывали, Третьей, Шестой и Седьмой.

Так что, когда доблестные канненефаты, понеся страшные потери – из десяти человек семь полегли на поле боя, – когда конные канненефаты стали отступать под прикрытие легиона, против марсов стояла уже не походная колонна, а развернутый строй из тридцати боевых центурий.

Никто из начальников, слава богам, ими не командовал, и поэтому каждый из примипилов делал то, что было положено делать: сперва центурии гастатов обрушили на марсов свои копья и дротики, затем принципы, кое-как тренированные, но преисполненные желания блеснуть своей храбростью перед центурионами и товарищами по оружию, выдвинулись вперед и врубились в боевые порядки противника (правильнее было бы сказать: в варварские орущие и кричащие беспорядки!).

Причем – обрати внимание, Луций! – как только Первая когорта начинала испытывать затруднения, ей с левого фланга приходила на помощь Вторая когорта. И наоборот: когда приходилось туго когорте Курция, ее с правого фланга выручала когорта Лелия.

Противник дрогнул и попятился. Казалось, не хватает еще одного небольшого усилия, чтобы воинственные марсы обратились в бегство.

(2) Но тут – злосчастная судьба! – с востока на оставшиеся когорты Восемнадцатого легиона обрушились сначала бегущие легионеры Девятнадцатого, а затем – преследовавшие их хаттские конники и пехотинцы.

Легат Публий Кальвизий по-прежнему бездействовал. И командование взял на себя его друг, военный трибун Цецилий Лакон, который, приняв бегство Девятнадцатого за общее отступление, что есть мочи прокричал: «Приказ командующего! Отступаем в ущелье! Лицом к противнику! Сохраняем порядки!»

Но не было, Луций, никакого приказа! Равно как не было и не могло быть никакого порядка! Началось паническое бегство, тем более страшное, что бежали в тыл доблестно сражавшимся с марсами когортам.

Лелий, однако, то ли вовремя заметил, то ли предвидел эту опасность. Он подбежал к своему сопернику Курцию и злобно приказал: «Я забираю твою когорту, а ты скачешь к триариям, своим, моим, чужим, и, развернув их против бегущих, отражаешь это стадо. Если надо убивать – убивай!»

«Страшный приказ, – ласково ответил ему Курций. – Но я постараюсь его выполнить, командир».

И выполнил, выставив решительный заслон и отвернув бегство от сражающихся легионеров Восемнадцатого.

(3) Ты спросишь, а что делал и как вел себя Семнадцатый Друзов Великолепный?

В тот момент, когда хатты напали на Девятнадцатый, этот легион с севера и, стало быть, с тыла начали атаковать пешие и конные бруктеры.

Херускская конница развернулась и стала оттеснять нападавших. Но тут Арминий подскакал к Публию Квинтилию Вару, который в обратном движении к Ализону, в целях пущей безопасности помещался со своими батавами среди когорт Великолепного, – Арминий подъехал и сказал полководцу: «Их мало, как мне донесли. Твои великолепные легионеры с ними легко разберутся. Главное же нападение ожидается в районе обоза. Повели мне и моим конникам охранять войсковую казну».

Вар согласился и повелел, тем охотнее, что Арминий назвал его личные сокровища «войсковой казной».

Херуски ускакали, а легионеры Семнадцатого двинулись на бруктеров. И действительно: скоро стали теснить противника – сперва в центре сражения, затем – на правом фланге.

Но, доблестно отбрасывая беспорядочные германские отряды, римские легионеры почти не наносили им потерь (конницы ведь не было!) и постепенно все больше и больше отдалялись не только от обоза, но от других легионов, которые, как мы знаем, вели кровопролитные бои на юге, с хаттами и марсами.

Вараполководца общее положение ничуть не беспокоило. Ему хотелось примерно покарать якобы слабосильных бруктеров.

Трибуна, прибывшего от Тогония Галла с просьбой о помощи, Вар не только не выслушал, но велел батавам-охранникам гнать его обратно: у нас, дескать, и своих дел хватает.

(4) Наступление на бруктеров прекратилось лишь тогда, когда сначала остановились, а затем стройными порядками стали отступать Первая, Вторая и Третья когорты.

«Что вы делаете, олухи?! – кричал на их примипилов легат Семнадцатого, Варов сынок. Но центурионы молчали, потупив суровые взгляды и сжав упрямые рты. И вместе с ними, с орлоносцем и значконосцами продолжали отступать легионеры, не обращая внимания на приказы легата и трибунов.

(5) Наконец стало известно, что Девятнадцатый и Восемнадцатый легионы покинули поле боя и отступают в западном направлении, что они понесли тяжелые потери, что Тогоний Галл убит.

«На помощь! Во имя богов, немедленно на помощь нашим братьям и товарищам по оружию!» – любуясь собой и чуть ли не прослезившись, радостно воскликнул Публий Квинтилий Вар.

И Семнадцатый Великолепный, оставив для прикрытия Девятую и Десятую когорты, двинулся на воссоединение с другими легионами.

XIII. А вот что, Луций, происходило у обоза.

Напомню, что турма отца охраняла арьергардную часть обоза, и следом за нами шел Семнадцатый легион.

Мы видели, как он поворачивался и развертывался, как мимо нас в сторону головной части обоза пронеслись херускские конники.

Отец подошел к Минуцию Магию и сказал: «На нас сейчас нападут. Вели сугамбрам окружить обоз. Пусть эти самые… как их?., убии… пусть они защищают обоз с запада. А я буду прикрывать его с востока».

«А ты… это самое… как тебя, – передразнил его мальчишка-трибун, – послушай, Испанец, откуда ты знаешь, что на нас нападут?»

«Чувствую», – невозмутимо ответил отец.

«Здесь, в этой проклятой Германии, никто ничего чувствовать не может», – сострил Минуций и повернулся к Пилату спиной.

Отец призвал своих декурионов – Гая Калена, Квинта Галлония, Туя-галлекийца – и тихо стал совещаться.

(1) Когда Семнадцатый легион начал теснить бруктеров, обозные служители разом покинули обоз и, захватив веревки, устремились за наступавшими легионерами, в надежде на добычу.

Тогда к отцу подъехал на мохнатой и коротконогой лошаденке убиев предводитель (они почти не слезают со своих лошадей, эти убии, и некоторые даже спят на них).

«Что… делать… будем?» – спросил он, с трудом выговаривая римские слова.

«Сначала перестань дрожать», – усмехнулся отец.

И действительно, громоздкий галл выглядел, по меньшей мере, растерянным. Испуганно озираясь и указывая то на восток, то на запад, он что-то пытался объяснить Марку Пилату, говоря вроде бы на латыни, но лично я в этой латыни почти ни слова не мог разобрать.

«Я римлянин и не говорю по-галльски, – сурово прервал его отец. А затем произнес, словно к самому себе обращаясь: – Толку от тебя и твоих долговязых все равно никакого. Но лучше встань по ту сторону обоза, чтобы не мешаться у меня под ногами».

Убий благодарно кивнул, как будто бы понял, и отъехал.

А Марк Пилат направился к своему мавританцу.

Он едва успел сесть на коня, как на обоз с востока и с запада одновременно напали конные бруктеры.

XIV. Милый Луций! Это было мое первое сражение! Вернее, впервые в жизни я видел бой в непосредственной близости от себя и, хотя сидел на телеге, а не на коне, в любой момент мог быть ранен или убит выпущенным из пращи камнем, или дротиком; или кто-то из германцев, прорвавшись к обозу… Ты думаешь, я испугался? Клянусь приязнью Фортуны, я чуть не свернул себе шею, пытаясь ничего не пропустить в общей картине боя! Если я дрожал, то от восторга и возбуждения…

Но я не начну вспоминать свои детские ощущения… Нет, продолжая играть взятую на себя роль историка, кратко и сухо сообщу тебе.

Пешие сугамбры быстро построились в каре и двинулись на север – в ту сторону, куда убежали обозные и где не было германцев. Бруктеры их не трогали.

Главный удар пришелся по турме моего отца. С востока на него устремились, как потом подсчитали, приблизительно шестьдесят конных бруктеров и столько же легковооруженных пехотинцев. Причем у каждого всадника был свой пехотинец, который, в отличие от наших молодчиков, не сидел сзади верхом, а бежал рядом с лошадью, уцепившись за гриву.

Заметив надвигающегося врага, отец направил ему навстречу турму, встав от обоза на расстоянии не менее стадии; а конюхи наши мгновенно вооружились и стали охранять обоз и нас с Лусеной.

На правом фланге Пилат поставил декурию Туя, в центре – Гая Калена и слева от него – Квинта Галлония. Сам встал не в центре, а справа.

И вот, дико крича и потрясая оружием, шестьдесят бруктерских всадников и шестьдесят пехотинцев налетают на тридцать наших всадников и тридцать сидящих у них за спинами молодчиков.

От этого удара, будто от ураганного вихря на нее обрушившегося, центральная декурия поднимается в галоп и отлетает чуть ли не к самому обозу. Туда же, но чуть левее, отбрасывается декурия Квинта Галлония. А третья, Туева, декурия, в последний момент чуть выдвинувшаяся навстречу противнику, от шквала содрогается, но остается на занятой позиции.

И перед обозом оказываются, таким образом, шестьдесят конных бруктеров и двадцать наших конников.

Тут двадцать наших молодчиков спрыгивают с мавританцев, подкалывают германских коней и дротиками снизу вверх бьют в ноги и в живот бруктерских всадников. А кавалеристы Пилата кромсают их фальчионами, отсекая руки и отрубая головы.

И варвары сбиваются в кучу, сами себе причиняя урон, толкая друг друга и сковывая движения.

А их пехотинцы не могут прийти им на помощь, ибо когда конные бруктеры кинулись галопом преследовать декурии Гая и Квинта, бегуны от них приотстали. А Туева декурия тотчас воспользовалась этим обстоятельством, отрезав пеших от конных. И конники Туя рубят их теперь сверху, молодчики колют тяжелыми дротиками. А Марк Пилат, словно хоровой фламин, руководит этим жертвоприношением, как молния Юпитера сверкая доспехами среди сражающихся рядов.

Представь себе, Луций: прекрасная и поразительная слаженность движений, когда тридцать всадников и тридцать легковоооржуенных слились воедино и действуют словно греческий балет, словно саллии на празднике, точно под музыку! Представь себе: каждое движение преисполнено грации, лица освещены вдохновением, глаза горят долгожданной радостью!

Топот и звон оружия заглушают крики и стоны. Кровь льется рекой, но я ее не замечаю…

Ты можешь не верить мне, Луций, но я в этот момент не испытывал ни страха за себя, ни отвращения к смертоубийству.

(1) Лишь когда священнодействие завершилось и оборвался спектакль – то есть когда считанным варварам удалось вырваться из окружения и, бросив на произвол судьбы своих пехотинцев, ринуться наутек; когда три наши декурии вновь выстроились в линию; когда конюхи, нас охранявшие, побежали к поверженным бруктерам, с убитых снимали доспехи, а раненых вязали и тащили к обозу; когда я увидел отрубленные головы, отсеченные руки и ноги, окровавленные и обезображенные тела, – тогда у меня, наконец, помутилось в глаза, к горлу подступило…

Но не будем о печальном и естественном для двенадцатилетнего мальчика…

Лучше скажу о том, что из ста двадцати бруктеров лишь десяти всадникам и примерно пятнадцати бегунам удалось вырваться и спастись бегством. У наших же только три солдата были ранены, и ни один не погиб.

Пленных отец передал Минуцию Магию, а также велел отнести ему трофейное оружие и доспехи.

«Себе ничего не оставишь?» – удивился обозный трибун.

Но Мрак Пилат брезгливо поморщился и ничего не ответил. А на добычу и на пленных тут же радостно накинулись обозные служители.

XV. Справа от нас, как ты помнишь, были конные убии. Сражались они беспорядочно и уродливо, и, когда удавалось взглянуть на них, мне казалось, что они вот-вот попадают со своих коротконогих лошадок. Но они не только не падали, но, как потом оказалось, довольно успешно рубили нападавших германцев.

(1) Скоро, однако, с их стороны появились херуски Арминия. И бруктеры ринулись врассыпную. А конники Арминия преградили убиям дорогу, так что последние не могли преследовать бегущих.

(2) Потом одна за другой с севера стали подходить когорты Семнадцатого легиона, и вместе мы двинулись на юго-запад – туда, где, по сведениям Арминия, уже находились Восемнадцатый и Девятнадцатый легионы, вернее, их остатки.

(3) Общее положение было крайне печальным. Хотя Друзов Великолепный почти не понес потерь, от Восемнадцатого легиона осталось пять когорт, а от Девятнадцатого – от силы три боеспособных. Легат Девятнадцатого, Тогоний Галл, как я уже доложил, погиб в бою. Треверские всадники бежали. Не только нас, но и весь обоз покинули вспомогательные сугамбры.

Противник прекратил нападение, но, по данным разведчиков Арминия, расположил свои полчища таким образом, что отрезал нам выход на дорогу с юга, с востока и с севера.

Не было уже ни малейшего сомнения, что восстали и с нами сражаются не только бруктеры и марсы, но также намного более многочисленные и опытные хатты.

(4) Вар велел строить лагерь и объявил о созыве военного совета. И тут к нему явились три главных центуриона из Первой, Второй и Третьей когорт Семнадцатого легиона, которые потребовали, чтобы их тоже пригласили на совет.

Рассказывают, что Публий Квинтилий Вар в ответ на это требование устало кивнул головой и задумчиво проговорил: «Хорошо. Приходите… Сами захотели».

XVI. Об этом совете пишет каждый историк. И у каждого – свои собственные неточности и то ли пропуски, то ли нарочитые умолчания о том, как было на самом деле.

Пишут, например, что это был пир.

Нет, изначально Публий Квинтилий Вар пригласил именно на военный совет двух оставшихся в живых легатов, а также Арминия, Ингвиомера, Сегеста и Сезитака. Но когда они явились, палатка главнокомандующего еще не была должным образом приготовлена. И Арминий пригласил всех в свой шатер. А там, действительно, были устланы ложа и накрыты столы.

И Вар обиженно спросил: «Что? Предлагаешь отпраздновать еще одно поражение?»

«Нет, мужество доблестных воинов предлагаю прославить, – радостно откликнулся Арминий и добавил: – И великим и справедливым римским богам предлагаю совершить возлияние во имя непременных грядущих побед!»

Вар не стал возражать.

Взойдя на ложа, они цельным вином совершили возлияния Юпитеру, Роме и Марсу. При этом имена богов произносили только римляне; германцы же молча пригубили и выплеснули вино.

(1) О центурионах, напросившихся на совет, никто из историков не упоминает.

А ведь они стояли рядом с возлежавшими, потому что лож для них не оказалось в шатре Арминия.

Вар, обратившись к первому примипилу, грустно спросил: «С чем пожаловали?»

Главный центурион Семнадцатого Великолепного смело выступил вперед и произнес примерно следующее: «Главнокомандующий, да хранят тебя гений императора и бессмертные отеческие боги! Твои легаты не могут руководить войсками. Два легиона, как мы знаем, уже почти разгромлены. И если бы мы послушались твоего сына, Секста Вара, Семнадцатый легион тоже был бы сейчас в тяжелом положении. Поэтому просим и требуем: поставь во главе нашего легиона опытного командира. Или объясни, чего ты от нас ожидаешь, а мы, повинуясь тебе, опираясь на собственные знания и тридцатилетний опыт, сами будем руководить движением, построениями и боевыми действиями».

Вар выслушал, не глядя на центуриона, а грустно разглядывая лица возлежавших против него германцев. А после вызвал начальника охраны и почти шепотом не то чтобы отдал приказ, а словно попросил об одолжении: «Этому, который стоит впереди и который во время боя не подчинился приказу легата, отруби, пожалуйста, голову. Двух остальных высеки и возьми под стражу. Объяви в войсках, показав отрубленную голову, что за всякое неподчинение приказам и за малейшую дерзость в отношении к легатам и трибунам я буду теперь примерно наказывать».

Центурионов увели, а члены совета стали утолять голод и жажду.

Вар пил только воду. Арминий, Ингвиомер и Сезитак пили германское пиво. Легаты выпили немного вина.

Три чаши разбавленного вина выпил Сегест, тесть Арминия.

(2) Историки утверждают, что на пире-совете долго и убедительно говорил Арминий и коротко и сбивчиво – Сегест.

На самом деле, как мне удалось выяснить, было как раз наоборот.

Арминий заявил, что надо идти по ущелью на запад.

«А что, к дороге уже не пробьемся?» – капризно спросил полководец.

Не отвечая на его вопрос, Арминий повторил, что, по его мнению, надо идти на запад, к истокам Эмса-Амизии. А там, по обстановке, принять решение и либо свернуть к Ализону и к Лупии, либо по берегам Амизии возвращаться в Кельтику.

«По Амизии?!» – обиженно воскликнул Публий Квинтилий.

Но Арминий на его восклицание не ответил.

И тогда заговорил Сегест.

Историки, как правило, приводят лишь заключительные его слова. А он сперва нарисовал впечатляющую картину. И говорил приблизительно так: «Восстание давно готовилось, и я об этом не раз предупреждал тебя. Под Миндоном на тебя напали никакие не казуарии и не ангриварии, а твои прежние союзники – бруктеры и марсы. На обратном пути они же – бруктеры и марсы, – следуя за тобой по пятам, уничтожали твои продовольственные отряды. Сегодня к ним присоединились еще и хатты.

Вожди их покидали тебя один за другим. Первым исчез Вальмар, князь бруктеров. И мне теперь ясно, зачем он исчез – чтобы подготовить засаду возле Миндона. Предводитель марсов, Малловенд, вовсе не погиб в сражении, как тебе доложили, а переметнулся к восставшим, чтобы возглавить свое племя. Вчера вечером Арп был направлен к хаттам, и думаю, именно сегодня построил свои отряды и руководил избиением Девятнадцатого твоего легиона. Сегимер, брат мой, ускакал якобы для того, чтобы усмирить бруктеров. Но есть у меня подозрение, что он от лица херусков управляет восставшими племенами.

А теперь приглядись к любимцу твоему, зятю моему Арминию. Разведчики его доставляют тебе ложные сведения. Конница его бездействовала сегодня и при Миндоне. Когда она прикрывала фуражиров, никто из херусков не пострадал, хотя несколько других отрядов было перебито. С Сегимером Арминий отправил турму. Три турмы дал в сопровождение Арпу. И целую тысячу всадников зачем-то отправил к восточным херускам. Неужели неясно, что он, Арминий, бережет своих всадников для предстоящего сражения?

Тебе ведь уже отрезали путь к Ализону. У тебя разгромили десять когорт. Тебя толкают в леса и болота, где римским легионерам сражаться намного труднее, чем германцам. В лесах и болотах твой ненаглядный Арминий тебя уничтожит».

Так говорил Сегест, брат Сегимера, зять Арминия и отец Туснельды.

Публий Квинтилий Вар смотрел на него, будто пьяный – хотя, повторяю, он пил только воду, – и долго молчал, а потом закричал визгливо и хрипло: «Замолчи!.. Что позволяешь!.. Немедленно прекрати клевету!.. Сейчас, когда нам… когда нас… Как смеешь?! Злобный глупец!» – У Вара не хватало слов, и вместо слов он взмахивал руками.

Сегест не смутился. Сегест ответил именно теми словами, которые приводят почти все историки.

«Если не веришь мне, – скорбно и торжественно произнес Сегест, – если не веришь тому, что я говорю, то брось в оковы меня самого, Арминия и других германских вождей. Простой народ ни на что не осмелится, если будут изъяты его предводители. И вместе с тем будет время разобрать, на чьей стороне вина и кто ни в чем не повинен».

А дальше историки опять умалчивают. Дальше Вар посмотрел на Арминия и тихо спросил: «Что думаешь по этому поводу?»

Арминий, сохраняя невозмутимость, в то время как дядя его, Ингвиомер, побагровел от гнева, а Сезитак побледнел и дрожал от страха, – Арминий покачал головой и, усмехнувшись, ответил: «Ты знаешь, мы не позволяем ввозить к себе вино, так как, по нашему мнению, оно изнеживает человека и делает его неспособным выносить лишения».

«К чему эти слова?» – удивился Вар.

«Во всяком случае, германцы к вину не привыкли, – продолжал красавец Арминий. – Они от него дуреют. А пиво действует на нас благотворно».

«Говори яснее! Ничего не понимаю!» – Вар опять рассердился.

А его любимец прижал руки к сердцу и трепетно воскликнул: «Великий полководец! Прошу тебя, умоляю – не сердись на моего дорого тестя! Он не со зла сказал. Он пьян и сам не понимает, о чем болтает».

Вызвали батавов и увели Сегеста.

Пир продолжался.

Спать легли за полночь.

(3) А утром Вару сообщили, что Арминий, Ингвиомер, Сезитак и Сегест исчезли из лагеря. И вместе с ними растворились в окрестных лесах почти две тысячи херусских конников.

В войсках объявили, что Арминий с херусками отправились за подмогой. Публий Квинтилий Вар двинулся на запад, в глубь лесистого прохода – именно туда, куда ему советовал его любимец Арминий.

XVII. Представь себе: лесистые холмы с двух сторон, а между ними – проход не более мили шириной, который в некоторых местах сужается до нескольких стадий. Дорога, скажем, проселочная. А села и хутора покинуты обитателями и некоторые дотла сожжены.

По этой местности мы двигались в сторону Амизии три дня.

Уже в первый день, за одиннадцать дней до октябрьских календ, пошел дождь. Но дорога еще не успела испортиться. И германцы нас не тревожили.

Как мне потом удалось узнать, Арминий собирался напасть на нас с тыла и с флангов, но женщины сказали, что надо дождаться следующего дня. У них, у германцев, да будет тебе известно, существует давний обычай, по которому замужние женщины на основании предсказаний определяют, выгодно дать сражение или не выгодно.

Стало быть, в первый день нас оставили в покое.

(1) Однако начался голод.

Ни мы с Лусеной, ни конники моего отца от голода не страдали, потому что в нашей телеге оставалось еще много сухарей. И этими сухарями, представь себе, отец стал делиться с голодными убиями – теми галльскими конниками, которых сперва презирал, но после второго сражения отметил и стал привечать.

(2) Шли так:

Боясь нападения с тыла, в арьергарде Публий Квинтилий Вар поставил Семнадцатый Великолепный. В середине двигался объединенный обоз. А в голове походной колонны – остатки Девятнадцатого и Восемнадцатого, слитые теперь воедино и объявленные Сдвоенным Восемнадцатым. Причем когорты бывшего Девятнадцатого шли впереди, а когорты бывшего Восемнадцатого двигались позади них, и Первая и Вторая когорты, руководимые Лелием и Курцием, составляли как бы арьергард Сдвоенного Восемнадцатого.

Семнадцатым по-прежнему командовал Секст Вар, сын полководца. Сдвоенным Восемнадцатым – зять Публий Кальвизий.

Сам главнокомандующий со своими батавами поместился между обозом и шедшим в арьергарде Друзовым Великолепным.

XVIII. На следующий день – десятый до октябрьских календ – произошло третье сражение, а вернее, случилось еще одно избиение Варова войска.

Когда Сдвоенный Восемнадцатый вошел в одну из теснин между холмами, на него с обеих сторон стали падать огромные деревья, заранее подпиленные германцами.

«Немедленно вперед!» – скомандовал легат Публий Кальвизий, и восемь когорт легиона ринулись в ущелье. Но Лелий и Курций, то ли не расслышав приказа, то ли и на этот раз решив действовать по собственному усмотрению, свои когорты повернули назад и, пока проход еще не был окончательно завален деревьями, преодолели препятствие и отступили к обозу.

Таким образом, Сдвоенный Восемнадцатый был рассечен обвалом деревьев на две неравные части. И что произошло с восьмью устремившимися вперед когортами, мне лишь потом стало известно.

Немногие уцелевшие рассказывали, что бруктеры заманили их в близлежащее болото и, дав им вполне увязнуть в грязи, заставив сбиться в кучу, приведя в смятение, оглушив криками, так что уши уже не воспринимали приказания, великими толпами набросились с четырех сторон, подкалывая лошадей командиров, топя легионеров в их собственной крови и в болотной жиже… Ну, что тут описывать?! Сам можешь представить себе гибельную картину.

Когорты были разгромлены.

Публий Кальвизий, как пишут историки, геройски погиб и, якобы восхищенный его героической смертью, великий Тиберий уже тогда обратил внимание на его младшего брата, Гая Кальвизия, пригрел его и позже сделал консулом (в год своего отъезда на Капри, то есть в семьсот семьдесят девятом году от основания Города). – Но врут историки, милый Луций. Бросив своих солдат на произвол судьбы, растерянный и испуганный Кальвизий сдался в плен. А орел Восемнадцатого легиона уже тогда оказался у германцев и именно – у бруктеров.

Что стало с конными канненефатами, не берусь утверждать. Учитывая славу, которая закрепилась за этими воинами, мне хотелось бы верить, что они геройски погибли в болотной топи. Но злые языки потом говорили, что они «совершили прорыв», то есть бежали и скоро объявились на Рейне с рассказами о своем беспримерном геройстве.

XIX. Теперь о Семнадцатом Великолепном.

Он также был отсечен от обоза – еще одним обвалом деревьев. И хотя Публий Квинтилий Вар приказал разбирать завал и пробиваться к его сокровищам, старые и вновь назначенные первые центурионы (ты помнишь? один примипил накануне был казнен, а двое других взяты под стражу) – центурионы лишь делали вид, что пытаются устранить преграду, а на самом деле, опершись на нее, стали из всего, что попадалось им под руку, сооружать некоторое подобие лагеря. Над этим работали четыре когорты, в то время как пять оставшихся были выдвинуты на фланги и в тыл. – И это самовольное решение, можно сказать, спасло Семнадцатый от разгрома. Ибо почти тут же с востока и с холмов на него набросились многочисленные хатты.

В самом начале сражения был ранен главнокомандующий, Публий Квинтилий Вар. Как ни охраняли и ни заслоняли его батавы, какой-то шальной камень, пущенный из германской пращи, угодил ему в ногу и перебил голень. И сын его, Секст, тут же бросил командование и принялся ухаживать за отцом. – Вроде бы, печальное событие. Но центурионам теперь никто не мешал, и они могли грамотно и слаженно руководить битвой.

XX. А вот что творилось возле обоза:

Стало быть, с востока и с запада обоз был отрезан двумя завалами. С севера и с юга, с холмов на него накинулись конные и пешие марсы. Причем, как я потом разузнал, Арминий поставил перед нападавшими задачу не только разграбить Варовы сокровища, но главный удар нанести по той части обоза, в которой хранились материалы и инструменты для сооружения лагерных стоянок.

Фризы охраняли сокровища главнокомандующего.

Лагерное оборудование защищали когорты Лелия и Курция, а также конные убии и турма Марка Пилата.

(1) Едва произошло отсечение, и марсы еще не ринулись на нас сверху, Минуций Магий, наш обозный трибун, совершил, как мне кажется, величайшее из деяний в своей юной и, увы, короткой жизни. Он подошел к отцу и сказал: «Послушай, Испанец. В моей помощи ты явно не нуждаешься. Поэтому бери в свое подчинение убиев и защищай среднюю часть обоза. А я пойду командовать фризами».

И пошел. И скоро погиб в бою.

А Марк призвал к себе того самого убия, который подъезжал к нему во втором сражении, и принялся ему что-то объяснять, кинжалом чертя на земле круги и стрелки. Я слышал, как он говорил: «Главное не толпитесь, как обычно. Сохраняйте промежутки и сбивайте в кучу германцев. Пусть они толпятся и калечат друг друга».

Отец говорил на латыни, убий отвечал ему на своем языке, но, как мне показалось, оба они хорошо понимали друг друга.

Затем отец призвал своих конюхов, присоединил к ним с полсотни обозных служителей, раздал всем оружие и сказал: «Две вещи запомните. Первое. Германцы страшны, пока уверены в себе. Но если выдержать первый их натиск, они удивляются и теряют задор. А если еще продержаться – начинают думать о бегстве. Да и тела их, насколько они страшны с виду и могучи при непродолжительном напряжении, настолько же не выносят боли.

Второе. Старайтесь учащать удары, направляя оружие им в лицо. Ведь у германцев нет панцирей, нет шлемов, да и щиты у них не обиты ни железом, ни кожей – они, как я видел, сплетены из прутьев. Только сражающиеся в первом ряду кое-как снабжены у них копьями, а у всех остальных – обожженные на огне колья».

И только он это сказал, как на нас с северного холма посыпалась марсова конница.

(2) А далее произошло нечто совершенно для меня неожиданное. Вместо того чтобы встретить марсов развернутым строем, отец собрал свою турму в кулак, воткнулся в германцев, как нож в овечий сыр, прорвал и галопом полетел вверх по склону холма, в сущее мгновение скрывшись среди деревьев.

Марсы тотчас накинулись на конных убиев, конюхов и обозных, наших защитников, превосходя их не только числом, но и радостной яростью.

Лусена обхватила меня и мою голову, прижала к своей груди, на тартессийском языке то выкликая, то шепча какие-то призывы или молитвы.

Лишь через некоторое время, наслушавшись ее непонятных молитв, а также воинственных воплей, криков боли и звона оружия, мне с трудом удалось освободиться от цепких объятий моей матери-мачехи.

И только я это сделал, как увидел, что конница отца вновь появилась среди деревьев и несется с холма на германцев.

Удар был сокрушительным. Ибо, во-первых, нанесен был на полном скаку сверху вниз, во-вторых, сзади, в-третьих, совершенно неожиданно для германцев. В-четвертых, врезавшись в марсов, отец тут же поразил их предводителя дротиком в горло, а Марцелл, который сражался подле Пилата, отрубил ему голову, когда тело германца стало валиться с лошади, но еще не успело коснуться земли.

В-пятых, тремя острыми клиньями врезавшись в марсов и рассеча их на отдельные группы, декурии быстро отступили назад, развернули строй и замкнули кольцо вокруг противника, так что спереди их поражали конюхи и убии, а сзади – рубили конники и подкалывали молодчики. И из этого круга смерти ни одному марсу не позволяли ни выбежать, ни выйти, ни выползти.

Зрелище довершали пешие марсы, которые в это время появились на холме и усеяли его, словно зрители в театре.

Представляешь себе, Луций, что я хочу описать? Словно на греческой орхестре, словно корифей хора, отец внизу руководил избиением конных германцев, а пешие их соратники стояли на окрестных холмах и созерцали кровопролитие, не смея двинуться с места, то ли от страха, то ли от суеверного восхищения.

А когда избиение закончилось, когда отец развернул своих воинов лицом к холмам, мне показалось, что «зрители» огорчились и ждут продолжения.

Так друг против друга, словно зачарованные, стояли римляне и германцы.

(3) А справа от нас другие германцы, потеснив малочисленных фризов, радостно грабили сокровища главнокомандующего. И некоторые прихлебатели Вара, говорят, им в том безрассудно содействовали. То есть хватали добычу и убегали в леса. Как будто там, за деревьями, их поджидали друзья и сообщники, а не лютые марсы, вне всякого сомнения отбиравшие у них ноши и их самих превращавшие в рабов или в жертвенное мясо.

XXI. А слева от нас, в головной части, доблестно бились с германцами Первая и Вторая когорты бывшего Восемнадцатого легиона.

Хотя мне самому, увы, не удалось видеть, однако уже вечером по обозу потекли восторженные рассказы о соперничестве Лелия с Курцием.

(1) Вот их краткое содержание:

Вызов бросил Курций. Построив свою Вторую когорту, он, обращаясь к легионерам, сказал: «Мой соратник и соперник, первый примипил Лелий, во время учений издевался над солдатами, бил их, порол и увечил. Я же относился к вам как заботливый отец, как учитель, как старший ваш брат. Покажите же, друзья мои, что я воспитал вас лучше, чем этот изверг в облике центуриона. Докажите свое превосходство другим когортам и самим себе в первую очередь».

Когда речь его передали Лелию, тот тоже выстроил своих легионеров и крикнул им: «Если уступите Второй когорте, на клочки разорву, в пыль сотру».

И обе когорты устремились на германцев, Лелий – на левом фланге, а Курций – на правом. И обе бились достойно, так что, когда, оттеснив марсов на холмы, вернулись к обозу, никто не мог с уверенностью сказать, какая из когорт доказала свое превосходство.

(2) А далее произошло нечто подобное тому, что так прекрасно описано у божественного Юлия. Помнишь соперничество Пулиона и Ворена? С той лишь разницей… Но не буду забегать вперед.

Когда когорты снова сошлись возле обоза, а марсы сперва отступили на холмы, а затем, получив из леса подкрепление, снова двинулись на римлян, Курций подошел к Лелию и сказал: «Кто знает, примипил, сколько еще осталось нам жить на этом свете? Давай сегодня же решим наш с тобой спор. Но, во имя Гремящего Юпитера, пусть никто из легионеров не вмешивается!»

С этими слова он вышел из рядов и в одиночку бросился на германцев. Какой-то марс выбежал ему навстречу. И тотчас великан Курций пустил копье, пронзив и щит, и доспехи, и тело германца. Его товарищи прикрыли щитами поверженного собрата и стали стрелять в Курция, не давая ему двинуться с места. Два копья пробили Курцию щит, один дротик попал ему в правую руку, когда центурион пытался вытащить меч.

«Был дураком и умрет дураком!» – в ярости воскликнул Лелий и ринулся на помощь.

Толпа варваров тотчас же оставила великана Курция и накинулась на низкорослого Лелия. Но этот поджарый римский волчара, сверху прикрывшись щитом, а снизу ловко орудуя мечом, одному марсу отрубил ногу, другого поразил в живот, третьему проткнул горло, так что остальные германцы опешили и отпрянули в сторону, а Курцию и Лелию удалось вернуться к римским когортам.

«Три против одного, – сказал Курций. – Но доблесть не измеряется числом убитых врагов».

«Пойди, омой и перевяжи рану, – ответил Лелий. – А взвешивать доблесть будем потом».

«Ладно, перевяжу!» – воскликнул Курций и, отбросив щит, накинул плащ на раненую руку. – «Сейчас омою!» – крикнул центурион и, взяв меч левой рукой, снова ринулся на германцев.

Рубя их, Курций громко вел подсчет своим жертвам; «второй… третий… четвертый…» Но, не досчитав до «пятого», Курций упал на одно колено, так как острой рогатиной ему проткнули ногу, а раненая правая рука у него уже после «третьего» была отсечена германской секирой.

«На помощь великому воину!» – взревел Лелий и бросился к Курцию. И следом за ним устремились Первая и Вторая когорты.

Марсов с обеих сторон снова оттеснили и отбросили.

Но в битве погиб Лелий. Причем никто не видел, как это произошло. А когда вернулись из наступления, увидели, что возле обозной телеги, истекая кровью, сидит теперь однорукий и раненный в ногу Курций и держит у себя на коленях мертвого Лелия.

Как он умудрился дотащить его до обоза, так и не выяснили. Потому что сначала Курций плакал навзрыд и не отвечал на вопросы. Затем стал просить, чтобы солдаты продолжали громить варваров и не тратили на него, на Курция, драгоценного времени.

Когда же у Курция отняли бездыханного Лелия, принялись обрабатывать и перевязывать ему раны, второй легионный примипил уже потерял сознание.

Он умер к вечеру, перед заходом солнца.

XXII. На следующий день, разобрав завалы, мы двинулись дальше в западном направлении. Моросил мелкий холодный дождь. Есть было нечего. Раненых было нечем перевязывать. Воины и обозные горестно сетовали на надвигавшуюся тьму и на то, что, судя по всему, для всех нас наступает или уже наступил последний день.

Варвары не нападали на нас, но с двух сторон сопровождали нашу колонну, то и дело сгущаясь и рассеиваясь средь деревьев, как призраки, как тени умерших.

К вечеру мы прибыли и вступили в то, что отныне принято называть Тевтобургским лесом.

XXIII. Битва в Лесу, случившаяся в восьмой день до октябрьских календ, подробнее других описана нашими историками. Однако тут мне придется еще больше уточнять и дополнять. Сам посуди:

Пишут – «лес».

Но никто из нас не знал, что это место называется лесом. Ибо не было никакого леса. Было громадное поле, кое-где покрытое редким кустарником, и поле это являло собой как бы арену амфитеатра, с четырех сторон окруженную высокими холмами, густо покрытыми лесом. С востока в амфитеатр вел узкий проход, а на западе виднелся еще один проход, значительно шире восточного, и там, как потом выяснилось, было маленькое заболоченное озерцо, из которого берет начало река Гунта, впадающая в Амизию.

Рассказывали потом, что в Риме Арминию особенно приглянулись амфитеатры, в которых сражались галльские и германские гладиаторы. И нечто подобное он уже тогда решил приготовить для римлян. Тем более что на двух холмах были священные рощи германцев, а возле западного озерца – алтарь и жертвенник одного из главных херускских богов.

(1) Пишут – «тут погибли три римских легиона».

Но я уже вспоминал, и мы знаем, что у Вара остался только один легион: восемь полных когорт Семнадцатого и две когорты от бывшего Восемнадцатого, в которых, к тому же накануне погибли два примипила. Вспомогательных легковооруженных, считай, вовсе не было. Из конников оставались четыреста батавов, две турмы убиев и одна турма Марка Пилата, которая, правда, стоила целой алы варваров.

(2) Пишут – «в Тевтобургском лесу Вар потерял трех легионных орлов».

Тоже неправда. Потому что накануне Публий Кальвизий сдался бруктерам с орлом Восемнадцатого, а орла Девятнадцатого, хранившегося среди сокровищ главнокомандующего (самого легиона ведь больше не существовало), – этого орла похитили марсы, когда грабили обоз. Так что остался и шел с нами всего один орел – гордый римский орел Семнадцатого Друзова Великолепного легиона.

(3) Пишут – «войдя в лес, римляне стали сооружать лагерь, германцы же им мешали частыми нападениями с разных сторон».

А я тебе скажу, дорогой Луций: ни вечером, ни ночью, ни даже на рассвете никто нас не атаковал. Но лагерь был построен лишь наполовину. Потому что нечем было вырезать дерн, нечем копать и не на чем носить землю. И колья для лагерной стены в большинстве своем были утрачены. А в надвигавшейся темноте подниматься на холмы, чтобы нарубить новые и свежие, никто, понятное дело, не отважился.

Не было почти и палаток для командиров. И сам главнокомандующий, Публий Квинтилий Вар, раненный в ногу и страдавший от охватившей его лихорадки, ночевал в палатке командира батавов, а не в собственном роскошном шатре, накануне похищенном из обоза.

XXIV. О турме Марка Пилата никто из историков, конечно, не пишет. И потому, с твоего позволения, Луций, вспомню и кратко расскажу о своем отце и его доблестных воинах.

Перед тем как лечь спать, отец рассказал трем декурионам, Гаю Калену, Квинту Галлонию, Тую-галлекийцу, а также пригласил к командирскому костру Марцелла и Колафа, – этим самым отважным и доверенным конникам отец рассказал историю, которая описана у Тита Ливия: про то, как кто-то из иберийцев убил Гасдрубала, а затем дал себя схватить пунийцам.

«И после убийства, когда на него набросились, – говорил отец, – и когда на пытке стали разрывать на части его тело, этот ибериец радостно улыбался, как будто избежал величайшей опасности. Радость превозмогала в нем боль, и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется… Я вот что хочу сказать, друзья мои, – продолжал Марк Пилат, – завтра все мы должны улыбаться. И конникам, и молодчикам, и конюхам покажите свои радостные улыбки. Мы ведь не только испанцы, не только родились и выросли в прекрасной и радостной стране. Мы – римские воины! Лучшие из них, потому что мы конники! Бессмертны мы, пока на лицах у нас светится улыбка, которая сродни солнцу римского величия и римской непобедимости!»

Восторженно произнеся это, отец усмехнулся и заключил: «Командир должен что-то сказать перед боем. Вот я и сказал. И, по-моему, сказано неплохо. Коротко и вдохновенно… А сейчас спать. И спать крепко. Завтра тяжелая предстоит работа».

Ушел к телеге, обнял Лусену, потрепал меня по голове, лег на подстилке возле заднего колеса и тотчас заснул.

XXV. А утром с первыми лучами солнца все увидели, что мы с четырех сторон окружены германцами. На восточном холме густо чернели полчища хаттов, северный гребень был усыпан толпами бруктеров, южный – ордами марсов. А с запада, возле озерца, выстроилась херускская конница Арминия, намного более многочисленная и грозная, чем та, которая недавно следовала вместе с нами.

От этой конницы скоро отделились конные глашатаи, которые, подскакав к нашему недостроенному лагерю, принялись кричать на латыни, что милостивый Арминий обещает каждому, кто перейдет в войско германцев, красивых жен и плодородные поля, а тех безумцев, которые продолжат сопротивляться непобедимым германцам, грозные германские боги сокрушат и потребуют себе в жертву.

Историки пишут, что это оскорбление разбудило гнев легионеров. Но я, вглядываясь в лица стоявших поблизости солдат, что-то не заметил в них гнева. Усталыми, голодными и тоскливыми были те лица, которые лично я видел и запомнил.

И словно издевкой над ними были улыбающиеся лица воинов Пилата. Коротко остриженные конники сосредоточенно мыли лица и чистили зубы, длинноволосые кавалеристы старательно расчесывали и укладывали волосы. Молодчики пели и до блеска надраивали оружие. Конюхи скребли и собирали лошадей.

Затем от трибунала – если можно назвать трибуналом тот наспех насыпанный бугорок, возле которого кольцом расположились батавы и где стояли шалаши офицеров, – от этой убогой ставки сперва раздались выкрики, непохожие на команды. Потом несколько всадников во весь опор помчались на запад, к озерку и к херускам. А следом за этим по строившимся центуриям и манипулам побежал ропот, похожий на стон, крики, подобные шепоту, которые, по мере приближения к нам, вспенивались и вскипали отдельными словами – «Вар»… «лошадь»… «бежали»… «закололся»… «трибуны»…

Помню, конники наши только глянули в сторону своего командира, моего отца, и тотчас вернулись к прерванным занятиям, увидев, что Марк Пилат, прижавшись к морде своего мавританца, гладит и целует его.

Но скоро к отцу подскакал молодой длинноволосый батав – помнишь? – тот самый Хариовальда, который еще в Ализоне беседовал с отцом и хвалил его мавританских коней.

Он спешился и сказал на приличной латыни: «Главнокомандующий бросился на меч. Сын его, легат, захватил с собой нескольких трибунов и ускакал сдаваться германцам».

«Ну и что из этого?» – спросил отец, отрывая щеку от морды коня, но не глядя на Хариовальду.

«А то, что батавы присягали охранять полководца. А он теперь мертв. И больше меня тут ничто не удерживает… Я сам наполовину германец…»

Отец взял под уздцы мавританца, поднял ему голову, осмотрел шею, затем опустил голову коню, стал заглядывать ему в глаза и задумчиво спросил: «А то, что германцы погубили нашего полководца, тебя не смущает?»

«Он сам себя погубил», – грустно и, как мне показалось, чуть насмешливо ответил Хариовальда.

Отец стремительно обернулся к юному батаву, прямо-таки вцепился взглядом ему в лицо, а затем высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе и оказался верхом – так только он умел во всей турме: вскакивать на коня задним кувырком через голову.

«Ты прав, охранник!» – радостно воскликнул отец, ослепительно улыбаясь Хариовальде.

Тот сперва укоризненно покачал головой, затем восхищенно цокнул языком и сказал: «Мы идем на прорыв. Тебя, испанец, с твоими конниками приглашаем с собой. Нам рано кончать жизнь самоубийством».

«Спасибо, охранник, – усмехнулся отец. – Но у меня остался легионный орел. Буду защищать его до последнего».

«Кто мешает взять его с собой?» – спросил Хариовальда.

«Орел не цацка, – улыбнулся отец. – Он живет с солдатами. И солдаты живут, пока жив их орел».

Батав вновь цокнул языком и снова покачал головой. И сказал: «Ну что же, желаю тебе счастливо умереть».

«А я тебе желаю радостно выжить», – ответил ему Марк Пилат.

Батав тоже хотел прыгнуть на лошадь, но, похоже, сообразил, что прыжок его будет уступать прыжку моего отца. Взгляд батава скользнул в сторону и наткнулся на меня, который сидел на телеге рядом с Лусеной.

«Скажи, испанец, твои жена и сын тоже должны умереть во славу орла?» – вдруг спросил Хариовальда.

«Это моя жена. И это мой сын», – уже сурово и почти зло ответил отец.

Хариовальда отнюдь не смутился этим ответом. В третий раз покачав головой, юный батав сказал: «Поэтому и предлагаю взять их с собой, если ты остаешься».

Обычный человек при таком предложении, наверное, призадумался бы, нахмурился, или почесал в затылке, или посмотрел на небо, или как-то иначе откликнулся и отреагировал.

А мой отец совершенно не меняясь в лице и ни мгновения не раздумывая, ответил: «Подожди».

Отец спрыгнул с коня, направился к турме и скоро вернулся назад с Марцеллом и с Сервием Колафом. Оба вели за собой двух мавританских коней. А следом за ними на третьем мавританце ехали верхом Виг-галлекиец и Вокат, армейский раб моего отца.

К одному Хариовальде обращаясь, отец скомандовал: «Лусена поедет с Колафом. Мальчишка – с Марцеллом. Солдат и раб поскачут следом».

Мы с Лусеной и опомниться не успели, как отец закричал, по-прежнему глядя на Хариовальду: «Живо! Без разговоров! Делать, как я сказал!»

Марцелл сгреб меня в охапку и усадил на лошадь.

Колаф подхватил Лусену.

Последние слова, которые я слышал от своего отца, были следующими: «Запомните: я не погиб! И, где бы я ни был, я буду следить за вами обоими! И если, клянусь Геркулесом, ты, Луций, будешь не слушаться или обижать свою мать, Лусену, а ты, моя верная, моя любимая, моя единственная!..»

Окончания его слов я не расслышал. То ли потому, что Марцелл уже пустил коня в галоп. То ли оттого, что его попросту не было, этого окончания.

XXVI. Мы неслись так стремительно, что я с моей зоркой и цепкой памятью… – клянусь улыбкой Фортуны, я не заметил и не помню теперь, в какую сторону мы мчались. Догадываюсь лишь, что – на запад, навстречу херускской коннице.

Три наших мавританских коня летели в самой гуще батавской лавы.

Мы врезались в херусков, прошили их насквозь, но, наткнувшись на следовавшую за конницей фалангу, повернули на юго-запад и помчались к холмам и лесам, с которых спускались и выступали на равнину конные и пешие марсы.

Марсов смяли и раздвинули еще легче, чем херусков. И, ворвавшись в лес, стали растекаться на отряды, потому что сплоченной лавой между частых деревьев, снизу вверх скакать невозможно.

Но скоро нашему отряду Фортуна перестала улыбаться. Или улыбка ее стала похожа на предсмертный оскал. – Мы нарвались на одну из тех ловушек, которые любят устраивать германцы. Они надрезают снизу молодые деревья и пригибают их к земле, а между ветвями, густо распростершимися в ширину, сажают ежевику и кустарник, так что получатся словно стена. В эту колючую стену они еще спереди и поверху втыкают тонкие и острые осиновые колья. Представляешь себе?

Передние батавские конники, не оценив коварства препятствия, попытались прыжком преодолеть его, но пропороли животы своим лошадям.

Второй ряд с разбегу наткнулся на колья, торчащие в сторону.

Остальные ряды вздыбились, шарахнулись от ужаса и неожиданности, ибо со всех сторон в нас полетели камни, стрелы и дротики.

Я сидел позади Марцелла. И когда наша лошадь внезапно сделала горку, прильнул к нему и удержался. Но в следующее мгновение лошадь рухнула вперед, и я, вцепившись в Марцелла, полетел на землю.

Марцелл, один из лучших кавалеристов в турме отца, упал весьма неуклюже – не на ноги, не на руки, а ничком, воткнувшись лицом в землю. Своим телом он лишь частично смягчил для меня силу удара, так что на некоторое время я, похоже, потерял сознание.

Когда же пришел в себя, то увидел, что рядом со мной лежит мертвый Марцелл – голова у него пробита камнем, в горле торчит стрела.

А прямо передо мной, шагах в десяти, стоит германец – ну прямо-таки Геркулес собственной персоной: в лохматой шкуре, с шерстяной повязкой вокруг головы, без щита и с дубиной. Стоит и смотрит, добродушно мне улыбаясь.

Веришь ли, Луций, я тоже поспешил ему приветливо улыбнуться. И тогда великан медленно двинулся ко мне.

Но тут откуда-то сбоку выскочил Вокат, армейский раб. Он заслонил меня своим телом, поднял меч и кинулся на германца.

А тот – представляешь себе, – не сводя с меня добродушного взгляда, как-то неловко и словно невзначай взмахнул своей страшной дубиной, и бедный Вокат тотчас отлетел в сторону, на дерево, с проломленной головой, из которой потекли на глаза и на щеки кровь и мозги.

Геркулес же с еще более добродушным выражением на лице продолжал на меня наступать. Но мне уже не хотелось ему приветливо улыбаться.

Германец был от меня в двух шагах, когда у него за спиной раздался какой-то странный крик, пронзительный и долгий. Так не могут кричать люди. Так не рычат звери. Я не берусь описать этот жуткий и страшный крик.

Геркулес обернулся, вроде бы неуклюже, но весьма проворно, на всякий случай поднимая дубину.

И тогда я увидел Лусену. Она уже не кричала. Она стояла, раскрыв руки, будто приветствуя германца, словно собираясь заключить его в объятия.

Германец удивленно на нее посмотрел, затем задумчиво покосился на меня, потом снова стал разглядывать Лусену, медленно опуская палицу.

А Лусена уже затеяла свой танец. По-прежнему, точно крылья, раскинув руки, сначала медленно переступала с ноги на ногу, потом засеменила, выставляя вперед то правое, то левое бедро, стала слегка подпрыгивать и едва заметно приседать. Но руки ее оставались все время распластанными и глаза непрерывно смотрели на германца, даже когда она сильно поворачивала голову в сторону.

Геркулес, опустив дубину, двинулся в сторону Лусены, на меня уже не оглядываясь.

А Лусена все убыстряла и убыстряла движения. И когда между ней и марсом осталось всего несколько шагов, она вдруг рванулась с места и прыгнула на германца – можно сказать, в объятия к нему, потому что руками обхватила его за шею, ногами оплела его бедра; и сам геркулес вынужден был отбросить палицу и обнять безумную танцовщицу – за талию или за ягодицы, я не успел разглядеть.

Потому что в следующее мгновение германец сначала заревел, как раненый медведь, а потом захрипел, как свинья или баран, которым режут горло.

Я видел, что он пытается оторвать от себя Лусену, но у него не выходит, потому что женщина не вцепилась, а влипла в него, как кипящая смола.

А тут еще откуда-то справа на геркулеса налетел Сервий Колаф и ударил германца мечом – в спину и под лопатку. Но марс-великан от этого удара даже не покачнулся. И пришлось Сервию выдергивать свой меч и снова колоть геркулеса – на этот раз в шею возле ключицы.

Лишь тогда великан стал медленно оседать назад и рухнул, наконец, навзничь, так что Лусена оказалась поверх него, словно в любовном экстазе, в позе всадника, как говорят любимые тобой греки.

И Сервий Колаф быстро раздвинул руки обнимавшего ее геркулеса, но оторвать от убитого влипшую в него женщину Сервию так и не удалось – до тех пор, пока он не схватил ее за волосы и не рванул на себя.

И тут я увидел лицо танцовщицы. Потому что назвать ее Лусеной и матерью у меня и сейчас язык не поворачивается.

Медуза Горгона? Ламия, пожирающая людей?.. Нет, все не то! Потому что у этих женских чудовищ злобные, зверские лица. Ее же лицо, побелевшее от ярости и красное от крови, представь себе, дышало радостью, торжеством, упоением. И, выплюнув изо рта какой-то окровавленный кусок, это неистовое создание, безумно на меня глядя, проскрипела, прохрипела, прорычала каким-то утробным, словно загробным шепотом-криком: «Беги! Беги!! Беги!!!»

Я побежал…

XXVII. Историки подробно описывают, как происходило избиение оставшихся в лагере.

Но нам это, Луций, зачем? Я этого избиения не видел.

(1) Историки затем сообщают, что взятые в плен офицеры и солдаты были подвергнуты мучительным и унизительным казням.

Нет, Луций, то были не казни, а жертвоприношения. И произошли они не в день последнего сражения, а через два дня после разгрома. Ибо в восьмой день до октябрьских календ, сразу же после битвы, германские женщины бросили жребий и сказали: нет, день неблагоприятный. В седьмой день опять бросили – и снова отказали Арминию. И лишь на следующее утро радостно объявили: ныне можно славить и благодарить великих германских богов!

Тогда стали делить и сортировать пленных. Сначала на две группы: на тех, кого можно продать в рабство, и на тех, кого следует принести в жертву. Последних, в свою очередь, снова разделили – в соответствии с тем, каким богам собирались преподнести.

(2) С твоего позволения, несколько слов о германских богах. Ибо наши историки в них постоянно путаются. А ведь еще божественным Юлием замечено и записано: «Германцы веруют только в таких богов, которых они видят и которые им явно помогают, – а именно: в Солнце, Вулкана и Луну; об остальных богах они не знают и по слуху».

Три главных бога, таким образом, перечислены. Им до сих пор поклоняются германцы. Но называют их по-разному.

Солнце херуски называют Отаном, хатты – Вотаном, а марсы и бруктеры – Вальданом. Они представляют его себе одноглазым великаном, который единственным свои глазом все видит и обо всех знает.

Луне они все поклоняются. Но марсы, например, полагают Луну мужчиной и называют Тамфаном, а бруктеры – женщиной и богиней Танфаной.

Третий их бог, которого божественный Юлий назвал Вулканом, а нынешние историки предпочитают именовать Геркулесом, – с одной стороны, он вроде бы, действительно, Вулкан, потому что изображается с молотом, а с другой стороны – скорее Геркулес, потому что великий воин, а не кузнец. И херуски, у которых он главный, называют его Сегом (отсюда, кстати, происходят имена некоторых их князей: Сегест, Сегимер, Сегимунд). Хатты называют его Сигом, марсы – Зигом. А как именуют его бруктеры, мне не удалось разузнать.

(3) Так вот, этим трем германским богам и принесли в жертву несчастных римских пленников.

Солнцу-Отану посвятили прихлебателей Вара – торговцев и адвокатов, потому как Солнце у германцев ответственно прежде всего за благоденствие, процветание и приумножение. Видимо, решили, что эти богачи лучше всего подойдут именно Солнцу и, наконец-то, вместо того чтобы грабить Германию, послужат ее благосостоянию.

Как это принято у херусков, Арминий предложил заживо сжечь посвященных. Но хатты, марсы и бруктеры воспротивились, напомнив, что по их обычаям, жертвы Вотану или Вальдану предаются земле, ибо солнце восходит от земли и в землю уходит.

Арминий, приняв во внимание, что против его предложения высказались сразу три племени, согласился и приказал готовить обширные ямы, куда принялись зарывать многочисленных пленных. Разумеется, живыми.

В отношении других богов разногласий не возникло.

Для Луны-Танфаны было отобрано сто самых молодых легионеров, ибо Танфане нравятся юные и прекрасные. Все они были распяты на деревьях, в священной роще Танфаны, которую бруктеры учредили и содержат на южном склоне так называемого Тевтобургского леса, а точнее – в местности Фане.

Сегу же (или Вулкану-Геркулесу) были посвящены сплошь офицеры: то есть оставшиеся в живых трибуны и центурионы. Верили, что их мужество и опыт придутся по вкусу германскому богу-воителю, и он одарит в ответ храбростью и сноровкой своих подопечных – херусков и хаттов, бруктеров и марсов.

Сеговы жертвы умерщвлялись на алтаре возле западного озерца. Сперва жертвенным ножом им разрезали грудь, вырывали сердце, сцеживали кровь в священные сосуды, а затем ударом молота проламывали черепа, отрезали головы и насаживали их на сучья деревьев. И рядом с головами развешивали трофейное римское оружие и значки когорт и манипул.

(4) Там же, как свидетельствуют, были с особой торжественностью умерщвлены зять и сын Вара, Публий Кальвизий и Секст Квинтилий, два легата, сдавшихся в плен и надеявшихся спасти свои жизни.

(5) Тело покончившего с собой главнокомандующего, Публия Квинтилия Вара, подверглось вопиющему надругательству. Его привязали за ноги к коню и в течение трех дней с радостными криками волочили по полю, сквозь кустарники и через рытвины. Но голову мертвецу отрезали еще в самом начале. И когда Арминий перед началом жертвоприношения произносил с возвышения победную речь, Сезитак, сын Сегимера, на глазах у германцев, разжав кинжалом мертвой голове рот, набивал его золотыми монетами и мелкими золотыми украшениями, взятыми из сокровищницы Вара.

А после голова была отправлена маркоманскому царю Марободу.

(6) Рассказывают, что с отрубленных голов наиболее отважных римских центурионов германцы счистили мясо, отделали черепа в золото и, превратив их в чаши, совершали по праздникам возлияния.

Таких черепов, говорят, было три или четыре. И я не знаю, вошли или не вошли в их число головы Лелия и Курция, ибо мне так и не удалось выяснить, были ли доблестные примипилы похоронены в месте своей гибели, на болоте, или же их израненные тела захватили собой, дабы торжественно похоронить в Старом лагере…

(7) Жертвоприношения, повторяю, были совершены в шестой день до октябрьских календ. А потом еще два дня варвары пировали и бражничали.

И это спасло нас с Лусеной.

XXVIII. Ты помнишь? Лусена крикнула: «Беги!», и я убежал. И в первый день Фортуна еще несколько раз мне улыбнулась.

Во-первых, как Венера Париса, Великая Богиня словно окутала меня облаком, и хотя вокруг меня некоторое время кипело сражение, никто из воинов меня не заметил.

Во-вторых, будто кто-то меня надоумил, и я вскарабкался на высокое дерево, на котором обнаружить меня могли только птицы.

В-третьих, когда уже почти стемнело, под деревом я услышал странный звук, похожий на стон ночной птицы, которую в Гельвеции называют ламфадами (а как их называют у нас, я не знаю, потому что в Италии они не водятся).

Звук этот повторился снова и снова. Я посмотрел вниз, пригляделся и установил, что он исходит от небольшого куста неподалеку у основания дерева, на котором я нашел себе убежище. Куст этот через некоторое время пришел в движение, и тут я понял, что это не куст, а человек. Тем более что куст-человек прошипел-прошептал снизу: «Сыночек, не бойся, это я, Лусена. Ты сиди пока, а я осмотрюсь вокруг».

Куст чуть отодвинулся в сторону и сразу же затерялся среди других кустов. А я еще крепче прижался, прилип, примерз к стволу дерева.

Страха во мне не было. Я давно уже пребывал в каком-то странном состоянии, в котором не чувствуешь ни ужаса, ни боли, ни холода, ни жажды, – словно ты некое бесчувственное и безразличное существо, уже не человек, но еще не призрак, потому что куда-то бежишь, зачем-то карабкаешься на дерево, цепляешься за сучья и прилипаешь к стволу.

Примерно через час среди кустов вновь прозвучал голос: «Спускайся теперь. Пойдем дальше».

Я даже не пошевелился. И голос сказал: «Сыночек, не бойся, это я, Лусена».

Я не двигался.

Голос надолго замолчал. А потом сказал: «Сыночек, если ты не спустишься, мне придется подняться к тебе и спустить тебя силой».

Я тут же начал спускаться. И опять-таки не потому, что испугался угрозы. Как бы тебе объяснить?.. Представь себе, что за человеком пришел демон смерти и позвал в путь. Что тут делать? Разумеется, пойдешь. Куда денешься?..

Внизу я не встретил никакой Лусены. Мне протянуло руку какое-то странное существо, вымазанное в глине, облепленное мхом; и ветки торчали из головы, и каким-то фиолетово-зеленым светом (разве может быть такой цвет?) вспыхивали глаза, когда существо это обращалось ко мне.

А говорила она примерно одно и то же: «Сыночек, не бойся, это я, Лусена». Или: «Иди за мной, сыночек, и ничего не бойся». Или: «Я с тобой, сыночек. Не бойся ничего».

И так мы шли целую ночь между деревьев. А на рассвете вышли к реке и, зарывшись в листья, уснули.

Через несколько дней, когда я обрел дар речи – дней десять я не мог произнести ни звука, а потом с великим трудом стал выговаривать слова, потому что заикался чуть ли не на каждом слоге, – когда я снова заговорил, я первым делом спросил Лусену: «Как… ты… меня… нашла?»

И моя мама-мачеха мне ответила: «А как я могла тебя не найти – единственного, кого мне оставили?»

XXIX. С твоего позволения, Луций, не стану в деталях описывать наши блуждания.

Скажу лишь, что, благодаря Лусене, мы отнюдь не блуждали, а двигались быстро и точно: по реке, которая оказалась Гунтой, вышли на проселочную дорогу, ведущую к Амизии; затем по правому ее берегу поднялись до самых истоков, а там через лес по нахоженным тропам добрались до Ализона.

Скажу также, что Лусена воистину обладала, как говорят некоторые, даром Протея. И в первую ночь была кустом; затем стала диким германским зверем, безошибочно находящим дорогу; а после превратилась в немую чужестранку, ограбленную и изнасилованную римскими солдатами.

Она за несколько стадий чувствовала приближение людей, и мы всякий раз прятались в кустах или на деревьях.

Она запретила примыкать к другим беглецам, объяснив: «Чтобы выжить, сыночек, надо быть только вдвоем».

Представь себе, Луций! Когда на третий день мы подошли к одному из бруктерских селений, Лусена разделась донага, исцарапала себе лицо, острым суком разодрала себе ноги в паху, с меня тоже совлекла остатки одежды и, дважды сильно ударив, разбила мне нос и под глазом поставила синяк. Оставив меня голым, а срам свой прикрыв опоясанием из веток и листьев, Лусена ворвалась в одну из варварских хижин, припала к очагу и, мыча и рыдая, стала простирать руки к хозяевам.

Нас тут же омыли, потом накормили, затем одели в варварские лохмотья. Какая-то старуха принялась было лечить Лусену мазями и притираниями. Но мать моя вырвалась от нее, стала обнимать ноги хозяину, целовать руки хозяйке… Нас скоро отпустили, снабдив на дорогу сушеной свининой, ячменными пирогами и деревянной баклажкой с водой. Двух юношей отправили вместе с нами, чтобы они вывели нас на дорогу, ведшую к Амизии.

«А если бы они догадались, что мы римляне?» – многим позже спросил я Лусену.

«Ты не мог говорить. Я мычала. Как они могли догадаться? – ответила Лусена и добавила: – А если бы и догадались, по их обычаям каждого человека, вошедшего к ним в дом и припавшего к их очагу, они считают своим гостем, обязаны делиться с ним пищей, одеждой и ограждать от обид… Это варвары, сынок. У них странные нравы».

Скажу, наконец, что Арминий с сообщниками три дня готовились к жертвоприношению, два дня пировали и праздновали и еще три дня добирались до Ализона. Итого, семь дней. А мы уже на утро шестого дня вышли к Лупии и переправились в Ализон.

Бегство наше закончилось.

Но даже в Ализоне я не смог начать говорить, хотя несколько раз пытался.

XXX. Историки теперь пишут, что комендант Ализона Луций Цедиций, старый солдат и опытный офицер, оказал решительное сопротивление восставшим германцам, что стрелки его отогнали от городских валов марсов и бруктеров, не имевших дальнобойных метательных орудий. Когда же у осажденных вышли последние запасы, а подкрепление все не появлялось, Цедиций в одну темную ночь выступил из крепости, обремененный женщинами и детьми, неся тяжкие потери от нападения германцев.

Тут все неправда, дорогой Сенека. Когда мы прибыли в Ализон, никто не осаждал его. Луций Цедиций – на самом деле весьма молодой человек, не имевший военного опыта – откровенно признался своему гарнизону, что, учитывая создавшееся положение, нет никакого смысла дожидаться осады и блокады, а следует на следующий день двигаться к Рейну.

Никто ему не возразил. В городе решили остаться только местные германцы и некоторые из галлов. А весь гарнизон в сопровождении женщин и детей на следующее утро выступил из Ализона и по Друзовой дороге направился на запад, к Старому лагерю.

Никто на нас не нападал, потому что германские воины в это время шли от Фанской котловины к Ализону, а марсские пастухи и крестьяне, через земли которых мы проходили, никогда бы не решились напасть на колонну, в которой грозно вышагивали три когорты римских легионеров.

Во время этого перехода ко мне стала возвращаться способность говорить. И сначала я произносил отдельные слова. Затем стал складывать слова в предложения. И одна из первых фраз, которую я не побоялся произнести так, чтобы ее слышали ехавшие и шедшие рядом с нами, была следующей: «Отец… поклялся… Геркулесом… что он… не погибнет… Когда он… вернется… мама?»

«Когда боги ему позволят, тогда и вернется», – ответила Лусена и прижала мою голову к своей груди.

III. Piscator

Глава 8

Отверженные

I. «Когда боги ему позволят, тогда и вернется», – сказала Лусена про своего любимого мужа и моего злосчастного отца, Марка Понтия Пилата…

II. Когда с отрядом Луция Цедиция мы добрались до Старого лагеря, туда уже прибыл из Верхней Германии Луций Ноний Аспрена со Вторым и Четырнадцатым легионами, оставив в Могонтиаке лишь вспомогательные войска.

Историки согласно утверждают, что это стремительное перемещение вдоль Рейна двух боеспособных легионов и их своевременное появление в Старом лагере не позволили мятежным германцам развить успех на Левобережье и, может статься, подтолкнуть к восстанию некоторые галльские племена. Тут я не могу с историками не согласиться.

III. Второй и Четвертый легионы Аспрены разместились в зимних лагерях Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов, а те бараки, которые еще недавно принадлежали Семнадцатому Друзову Великолепному, теперь были отданы беженцам и тем немногим солдатам и низовым командирам, которым чудом удалось спастись из Фанской котловины.

Они, конечно же, рассказывали о страшном избиении. А некоторые даже присутствовали при казнях. Их оставили в живых, так как собирались превратить в рабов. Но позже им удалось бежать из-под стражи, пробраться к Лупии…

Жуткие они рисовали картины.

Меня же в их рассказах интересовало одно: что стало с моим отцом, Марком Пилатом? Погиб он и как принял смерть? Или, может быть, – слава великим богам! – ему удалось спастись?

Из почти сотни бежавших, которых мне удалось опросить – я уже обрел дар речи, но сильно заикался, медленно и с великим трудом перебирался, точнее, перескакивал с одного слова на другое, так что некоторые мои собеседники не выдерживали моих мучений, отмахивались от меня и не желали со мной разговаривать, – так вот, из сотни бежавших мне удалось отобрать лишь четырех, которые утверждали, что видели Испанца – так солдаты прозвали моего отца. Но все они по-разному рассказывали.

Первый утверждал, что собственными глазами наблюдал, как Испанца распинали на дереве в дар Луне-Танфане, и что на него просто невозможно было не обратить внимание, потому что, в отличие от других распинаемых, которые кричали и дергались от боли, он, когда его приколачивали к дереву, смеялся и издевался над своими мучителями; потом, уже распятый, принялся распевать похабные песенки, которые солдаты обычно поют во время триумфов; а перед самой смертью якобы воскликнул: «Ну, все! Вар, иду к тебе, чтобы ты, старый дурак, поцеловал меня в задницу!»

Другой рассказывал, что видел Испанца среди павших. И когда германцы после боя стали разбирать тела, его вытащили из-под мертвого херуска, которого он, обезумев от ярости, продолжал рвать зубами: отгрыз ему нос, зубами оторвал ухо и теперь дожевывал его на глазах у растерявшихся германцев. Что с ним сделали, рассказчик не видел, потому что стал отползать в сторону, чтобы самому не попасться.

Третий свидетельствовал, что в последний раз видел Испанца, когда тот, сброшенный с лошади, сражался в пешем строю бок о бок со своими головорезами; и когда ему боевым топором отрубили левую руку, Испанец, с досадой воскликнув: «Ну вот! Руку отрубили! Кто теперь пришьет ее мне обратно?!», с еще большей яростью набросился на врага, колол и рубил направо и налево, то и дело крича своим молодцам: «Осторожно, братцы! Руку мою не затопчите!»; и несколько раз ловко отбрасывал наседавших на него германцев ударом ноги, пока один из врагов не изловчился и не отрубил ему ногу. А что было дальше, третий свидетель не видел.

Четвертый, наконец, сообщил мне, что отец со своей турмой бежал с поля боя почти сразу же за батавами. «Повезло! У него были лошади. А нас со всех сторон стали резать, как баранов», – злобно произнес пожилой обозник и посмотрел на меня так, словно это я его бросил на заклание и чуть ли не сам резал.

Как видишь, весьма разноречивые показания.

Как мне удалось выяснить, германцы, во-первых, привязывали, а не приколачивали распинаемых. Во-вторых, приносили в жертву Танфане юных легионеров. Отца же моего никак нельзя было считать молодым человеком. И если бы он попал в плен, то, по логике вещей, ему должны были вырвать сердце и отрезать голову на алтаре, посвященном германскому богу Сегу. К тому же я ни разу не слышал, чтобы отец распевал скабрезные песенки и вообще ругался. А потому к свидетельству первого рассказчика я отнесся с недоверием.

Второй рассказ – о том, что отец перед смертью якобы рвал зубами лицо своего врага – вызывал еще большие сомнения. Хотя бы потому, что рассказчик, как я выяснил, был солдатом Девятнадцатого легиона, то есть, как мы помним, попал в окружение на болоте и не мог оказаться в Фанской котловине.

Третье и четвертое свидетельства – что героически погиб в сражении или бежал вслед за конными батавами – свидетельства эти были достоверны в том плане, что один рассказчик принадлежал к Первой когорте бывшего Восемнадцатого легиона, а второй был легионером Семнадцатого Великолепного, то есть оба могли оказаться в Тевтобургском лагере…

Как бы это лучше вспомнить и сказать?.. Видишь ли, Луций, я должен был принять свидетельство третьего рассказчика и поверить, что отец потерял сперва руку, потом ногу и погиб как истинный римлянин, всадник и герой. Но все во мне восставало против этого рассказа… А на четвертого свидетеля, который обвинял отца в трусости и предательстве, я смотрел будто на родного мне человека…

Все четыре свидетельства я пересказал Лусене (очень долго говорил, потому что в ее присутствии еще сильнее заикался). Лусена молчала и смотрела на меня остановившимся взглядом, как смотрят статуи в храме – те, у которых вставлены глаза из драгоценных камней. А когда я кончил мучительный свой рассказ, моя мама-мачеха вышла из оцепенения, виновато мне улыбнулась и сказала: «Никого не слушай и никому не верь, сыночек. Отец не мог бежать, потому что нет на земле храбрее его человека. И в плен не мог попасть. И погибнуть не мог, потому что обещал не погибнуть».

Я попытался что-то сказать в ответ. Но Лусена зажала мне рот рукой и жарким шепотом дохнула мне в ухо: «Молчи! А то боги услышат и рассердятся!»

Одно я знаю наверняка – отец мой, Марк Понтий Пилат, был истинным римлянином, доблестным солдатом, прекрасным командиром и умер как герой! Хотя еще года два я не верил в его гибель и ждал, что он вот-вот вернется и найдет нас…

IV. Весь октябрь месяц мы прожили в лагере для спасшихся. А вскоре после ноябрьских календ по приказу Луция Аспрены нас выстроили на лагерной площади возле трибунала и зачитали постановление сената, по которому всех уцелевших воинов Семнадцатого, Восемнадцатого и Девятнадцатого легионов объявляли трусами и предателями отечества, лишали воинских званий и принадлежности к высшим сословиям, а также запрещали проживать на территории Италии и «полномочных римских провинций» – так было сформулировано в постановлении.

Рассказывали, что божественный Август был тогда в ярости. Получив известие о разгроме в Тевтобургском лесу, он чуть ли не бился головой о стену и в гневе восклицал: «Вар! Верни мне! Немедленно верни! Публий Квинтилий Вар! Я требую, верни мне мои легионы!» Рассказывали также, что, придя в себя и успокоившись, великий Цезарь вспомнил, как после битвы при Каннах проштрафившиеся легионы были высланы в Сицилию и пробыли там много лет до тех пор, пока Ганнибала не изгнали из Италии. «Так же и с этими трусами и подлецами поступим», – решил принцепс и велел сенату подготовить и принять соответствующее постановление.

До этого постановления к нам бережно и сочувственно относились в Старом лагере, кормили и поили за счет военной казны. Теперь же предписали в течение суток освободить бараки и покинуть территорию зимовки.

«Когда разбит был Вар, фортуна унизила многих блестящих по рождению: одних она сделала пастухами, других – сторожами при хижинах». – Помнишь эти слова, Луций? Ты их произнес, мой мудрый Сенека, когда однажды в Риме мы беседовали с тобой об изменчивости Фортуны… Да, многие из уцелевших, из которых, как ты понимаешь, далеко не все были трусами и предателями, действительно стали в скором времени пастухами и сторожами.

Но куда было деться одинокой женщине с двенадцатилетним заикой мальчишкой? Какое стадо ей можно было доверить и какую хижину поручить охранять? И разве эта женщина, любящая и преданная жена, нежная и заботливая мачеха, чудом выжившая и спасшая от смерти или от рабства своего пасынка, будущего квестора, эдила, претора и римского префекта в Иудее, – разве заслужила она?!

Впрочем, оставим эти горестные восклицания начинающим ораторам…

Помню, что, выслушав сенатское постановление, Лусена словно окаменела или одеревенела – с ней это стало случаться после Фанской котловины. Ее оцепенение длилось не менее получаса, так что люди уже разошлись с лагерной площади, а она все стояла, глядя на трибунал, точно статуя с инкрустированными глазами. И когда к ней подошел какой-то центурион и, тронув за плечо, спросил: «Ты что, женщина? Кого ты ждешь? Сюда больше никто не выйдет», – Лусена его будто не заметила, ни бровью не повела, ни рукой не пошевелила. И, тяжко вздохнув, центурион отошел от нас, бормоча себе под нос неразборчивые проклятия то ли людям, то ли богам.

И лишь спустя некоторое время, без всякой внешней причины, Лусена снова вернулась к жизни, как бы стряхнула с себя оцепенение и, нежно и виновато на меня глянув, тихо, но решительно произнесла: «Так. Понятно. Пойдем искать твоих родственников. Сначала в Лугдун. Потому что Лугдун ближе».

V. Позволь мне не описывать наш путь из Старого лагеря в Лугдун. Скажу лишь, что мы целый месяц добирались под промозглыми ноябрьскими галльскими дождями и что Лусена, если не находили на нее состояния одеревенения (кажется, любимые тобой греки называют эти приступы каталепсией), – Лусена, как оказалось, умела быстро и легко договариваться с людьми, особенно с офицерами и со странствующими торговцами и возницами. При этом кольца, которые украшали ее руки, исчезали одно за другим.

VI. Лугдун я тоже не стану описывать, ибо он до сих пор вызывает во мне неприятные чувства.

В Лугдуне мы провели всего один день.

Ты помнишь, в Лугдуне жили мои дальние родственники из ветви Тита Гиртулея (см. 5.VI), а именно Публий Понтий Гетул и Юний Понтий Арак.

Так вот, начали мы с Публия Понтия Гетула и несколько часов провели возле дверей его дома. Люди входили и выходили, а нас привратник не впустил даже в прихожую, и мы стояли на улице. При этом Лусена не пребывала в оцепенении, несколько раз подходила и спрашивала привратника: «Ты сообщил о нас хозяину?», а тот отвечал: «Стойте, где стоите. Придет время – доложат о вас». Но по лицу привратника видно было, что он сообщил о нас, едва мы постучались в наружную дверь и едва Лусена объявила, кто мы такие, но ему, привратнику, было строго наказано не пускать нас на порог.

Два или три часа так стояли. Потом Лусена, в очередной раз постучавшись в запертую дверь и вызвав привратника, сказала ему: «Передай хозяину, что через десять лет он будет так же стоять у порога нашего дома и с ним так же поступят, как он с нами сейчас подло ведет себя».

(Забегая вперед, вспомню и скажу тебе, Луций, что в своем предсказании Лусена дважды ошиблась. Во-первых, Публий Понтий Гетул постучался в дверь моего римского дома не через десять, а… дай-ка сосчитать… через шестнадцать лет после этого случая. А во-вторых, когда он пришел ко мне, Лусены со мной не было. Но в том, что он явился ко мне просителем, что я заставил его ждать на улице, а потом велел рабам прогнать его от входной двери, – в этом Лусена не ошиблась.)

А тогда, в Лугдуне, бритый, высокий и широкоплечий привратник – то ли северный белг, то ли какой-то германец – чуть ли не с опаской покосился на маленькую и хрупкую Лусену и виновато ответил: «Хозяину я передам. Но ты, женщина, на меня не держи зла. Я ведь – раб и человек подневольный».

Мы прошли через форум в южную часть города и остановились у дома второго Гиртулея – Юния Понтия Арака.

Там нас, похоже, уже ожидали. Ибо, едва Лусена взяла молоток и собиралась ударить им по металлической обшивке, дверь распахнулась и из нее на улицу вышел не привратник, а номенклатор, усатый пожилой галл, – я помню, с глазами, глядевшими, как у коршуна, зорко и остро. Он даже не спросил нас о том, кто мы такие, а сразу объявил: «Послушай, как там тебя, не знаю и знать не хочу. Ступай со своим выродком прочь из римского города. Никто тебя здесь не примет. А станете докучать людям и безобразничать – позову стражников».

Лусена, я помню, тихо и грустно посмотрела ему в лицо и сказала задумчиво: «Мы сейчас уйдем. А ты, старик, следи за своими глазами. Скоро они у тебя помутнеют. Потом появится резь…»

«Погоди, – прервал ее номенклатор. – Сейчас спущу на тебя собаку».

«Спускай – не спускай, все равно скоро заболеешь и можешь ослепнуть», – по-прежнему задумчиво проговорила Лусена.

Номенклатор скрылся за дверью, там лязгнула цепь, и тотчас на улицу, лая и рыча, выскочил большой лохматый кобель. Вид у него был настолько свирепый, что я прижался к Лусене и зажмурился. Но собака сначала оттолкнула меня от матери, затем несколько раз сильно и больно ударила хвостом по ноге. Когда же я открыл глаза, то увидел, что лохматое чудовище прыгает вокруг Лусены, тычется ей в руки и пытается лизнуть в лицо.

«Умница. Молодец. Ты хорошее животное. С тобой все будет в порядке», – говорила Лусена. И дав собаке обхватить себя лапами, поцеловала ее в морду, потрепала по загривку, а потом оттолкнула и приказала: «Все! Хватит целоваться! Иди домой!»

Собака вернулась в дом. А мы с Лусеной пошли вниз по улице, не оборачиваясь.

Мы уже почти дошли до реки, когда Лусена призналась: «Я еще в Германии знала, что нечего нам делать в Лугдуне. Но дорога все равно ведет через Лугдун. И я решила попробовать, чтобы ни одной возможности не упустить. Все-таки ты Гиртулей и они Гиртулеи… Ну, значит, попробовали. И думаю, нам это пригодится».

К вечеру, сняв с шейного ожерелья одну из серебряных монет, Лусена договорилась с каким-то галльским возницей. Он накормил нас, дал переночевать у себя в доме. А рано утром вместе с двумя другими попутчиками мы сели в четырехколесный петорит и покинули Лугдун.

В тот же день мы были во Вьенне.

VII. И сразу направились к Гелию Понтию Капелле – помнишь? – тому гостеприимному Венусилу, кваттуовиру и городскому магистрату, у которого мы гостили, когда вместе с отцом и его турмой двигались из Испании в Германию (см. 5.VII).

Тут нас сразу пригласили в прихожую, а через некоторое время к нам вышел самолично хозяин, такой же с виду приветливый, как и прежде, но теперь не шумный и радостный, а тихий и задумчивый.

«Здравствуй, женщина… Если в твоем положении можно здравствовать и если я могу…» – грустно начал Гелий Венусил.

Но Лусена строго прервала его: «Если ты не забыл, меня зовут Лусена Пилата и я жена римского всадника, турмариона Марка Понтия Пилата».

Гелий чуть ли не вздрогнул от ее тона. А потом глаза у него виновато забегали, и он произнес: «Нет, не забыл, конечно… Конечно, Лусена… Я просто соображаю и прикидываю, что я теперь могу для вас сделать…»

«Для начала ты можешь не держать нас в прихожей, а пригласить войти в дом», – сурово ответила ему Лусена.

Глаза у Гелия перестали бегать. Он посмотрел на Лусену удивленно и, как мне показалось, теперь уже с раздражением.

«Послушай, Лусена, – сказал Гелий. – Я глубоко скорблю о постигшем вас несчастье. Мне, к сожалению, все известно. Но мне также известно…»

И снова Лусена властно перебила его: «Не все тебе известно. Тебе неизвестно, например, что вчера в Лугдуне Публий Гетул даже не пустил нас на порог, и мы три часа стояли на улице. А Юний Арак Гиртулей велел своему номенклатору спустить цепную собаку на вдову героически погибшего римского командира и на правнука Квинта Понтия Первопилата! Но ты ведь не Гиртулей, а Венусил. И если память мне не изменяет…»

Тут уже Гелий перебил Лусену и почти в ужасе воскликнул: «Что же мы стоим здесь при входе! Эй, слуги! Ко мне! Госпожу позовите! Принимайте гостей!»

Позволь мне и здесь опустить ненужные подробности.

Нас приняли, омыли и обогрели, накормили и обласкали. Гелий Капелла красноречиво ужасался превратностям изменчивой Фортуны и еще красноречивее в присутствии домочадцев и приглашенных на ужин близких родственников и ближайших друзей обличал жестокость и подлость людскую, проявленную «этими продажными, низкими, богомерзкими Гиртулеями». Супруга Гелия, заметив мое заикание, торжественно объявила, что никуда нас от себя не отпустит, что отныне Лусена станет ее родной сестрой, а я – самым близким из племянников. Гелий Капелла восторженно соглашался с решением жены, как он сказал, «вдохновленным свыше», и собирался даже произнести клятву. Но Лусена вовремя остановила его, заметив, что было бы неплохо прежде узнать, входит ли Нарбонская Галлия в число тех «полномочных римских провинций», о которых говорилось в постановлении сената.

На следующий день наш радушный и совестливый хозяин отправился на форум, и там ему объяснили, что «предателям отечества» и членам их семей проживание во Вьенне однозначно запрещено, так как Нарбонская Галлия безусловно входит в число полномочных провинций. И уж подавно в них входят обе Испании, где обитают мои прямые родственники и где у нас с Лусеной остались дом и прочее недвижимое и движимое имущество.

А посему, к полудню вернувшись домой, Гелий Капелла сначала в таблинуме, за перегородкой, долго и шумно спорил со своей женой, затем велел подать носилки и снова отправился через реку на форум. И лишь вечером, на ужине, на котором не было на сей раз ни родственников, ни знакомых, и сама хозяйка появилась лишь в самом конце, чтобы пожелать нам спокойной ночи, – на ужине нам объявили о нашей дальнейшей судьбе:

Еще одну ночь мы можем провести в доме нашего гостеприимного хозяина. А наутро должны покинуть Вьенну, ибо, по действующему закону, лишь два дня мы можем находиться в одном месте на запрещенной для нас территории, а на третий день нас надлежит арестовать и доставить к судье. «Не стану вас пугать и рассказывать о том, что вас ждет, если вас арестуют и доставят к претору, – говорил Гелий. – Тем более что арестовывать вас придется мне самому. Потому что в этом городе я надзираю за порядком и я командую стражниками».

Учитывая, что из близлежащих регионов для нас открыты лишь Три Галлии – Аквитания, Кельтика и Бельгика, наш благодетель, «пристально и тщательно изучив возможности» с друзьями и коллегами, посоветовавшись с супругой, остановил свой выбор на Бельгике, и в этой Бельгике присмотрел для нас город Новиодун, который, «по всеобщему мнению», обладает рядом несомненных преимуществ перед другими местами нашего возможного обитания.

Это римский город, то есть город, в котором действует римское право.

До Новиодуна от Вьенны, можно сказать, рукой подать: четыре или пять дней пути до Генавы и всего один день, каких-то десять или пятнадцать миль – от Генавы до Новиодуна. То есть жить мы будем фактически на самой границе с цивилизованным миром.

К тому же у нашего радетеля в Новиодуне есть близкий приятель и деловой партнер – Квинт Корнелий Марциан, который на будущий год избран дуумвиром колонии, то есть уже через месяц, в январские календы, вступит в должность. И к этому Корнелию Марциану, будущему дуумвиру, наш благотворитель уже отправил гонца с просьбой «оказать всемерное содействие и принять радушное участие в дальнейшей судьбе многострадальной вдовы римского всадника и несчастного правнука Квинта Понтия Первопилата, доблестного телохранителя божественного Юлия Цезаря». И подробное, обстоятельное письмо к Квинту Марциану будет вручено нам с Лусеной, чтобы мы по прибытии в Новиодун вручили его избранному дуумвиру. В этом письме наш заступник еще раз обратится с просьбой к Квинту Корнелию и красочно опишет, насколько мы с Лусеной дороги и близки его дому, и так далее и тому подобное.

Нам выделили экипаж и двух слуг, которым было приказано сопровождать нас до самого Новиодуна. Нам дали денег – достаточно, чтобы, по прибытии на место, обзавестись самым необходимым и питаться в течение месяца. Нам было сказано, что при любом затруднении, в том числе финансовом, мы можем и должны обращаться за помощью к нашему благодетелю, Гелию Понтию Капелле…

На всю жизнь я сохранил благодарность к этому, в общем-то, совершенно чужому нам человеку. И, забегая вперед, сообщу тебе, Луций, что через семнадцать лет щедро расплатился с ним за его доброту и милосердие…

На следующее утро мы выехали из Вьенны и через несколько дней достигли Новиодуна.

Поскольку в этом городе мне пришлось провести целых пять лет своей жизни, позволь, я тебе его кратко опишу, дабы ты имел представление.

VIII. Новиодун, а точнее – Юлиева Колония Всадников, как можно догадаться по второму названию, была основана божественным Юлием Цезарем. Считают, что это произошло либо в самом конце Галльской войны, либо незадолго до убийства Цезаря – в семьсот седьмом или в семьсот восьмом году от основания Рима.

Как опять-таки следует из названия, основателями были всадники Цезаря, то есть среди них было много галльских и даже германских командиров. Но эти варвары за годы Галльской войны научились говорить на латыни, освоили наши обычаи, приняли наших богов. А дети их стали носить римские имена, получали соответствующее образование и считали себя римлянами, а не галлами и не германцами. Тем более что среди основателей Юлиевой Колонии были также и настоящие римляне, с которыми эти недавние варвары сожительствовали и сотрудничали.

Как мне удалось узнать, в отличие от других колоний, которые сначала получали латинское право и лишь затем – иногда через много лет – награждались правом римским, Юлия Всадническая в стране гельветов, по личному распоряжению Цезаря, с первых дней своих стала римским цивитатом.

Цель основания была троякой. Во-первых, разместить и объединить ветеранов из армии Цезаря. Во-вторых, установить контроль за важнейшей дорогой, ведущей вдоль озера Леман и далее через Вивиско, Авентик и Августу Раурику к Рейну и германским легионам. А в-третьих, создать укрепленный форпост неподалеку от восточной границы Нарбонской Галлии и тем самым защитить Провинцию от возможного нападения различных галльских, германских и ретийских племен.

Земли для ветеранов были отобраны у гельветов. Но сами гельветы не были изгнаны с территории колонии: они лишь уступили колонистам свои лучшие земли и остались жить на хуторах и в деревнях в ближних и дальних окрестностях Новиодуна. А в южной части колонии, на правом и на левом берегах Родана, после Генавы, сохранялись аллоброгские поселения.

Итак, колония официально именовалась Юлиева Колония Всадников, а город, который стал ее центром, – Всаднической Юлией. Но местные жители – в том числе и исконные римляне – чаще называли его Новиодуном, что в переводе с кельтского языка означает «Новый город».

Почему «новый»? На этот счет было два мнения. Одни утверждали, что до основания колонии на месте будущей Всаднической Юлии находилось гельветское поселение и чуть ли не древний кельтский город, с так называемыми галльскими стенами, с башнями и с деревянным храмом племенному божеству и местной богине земли. Другие же разъясняли, что пуст и необитаем был холм, на котором Цезаревы ветераны учредили центр своей колонии, а «Новым городом» его стали называть потому, что «Старым городом» считали Генаву – древний пограничный городок, расположенный на территории Провинции в том месте, где из Лемана снова вытекает река Родан.

IX. Город расположился над озером на широком и высоком холме. С южной и северной сторон текли два ручья, и к этим ручьям склоны холма обрывались весьма круто. К озеру на востоке холм спускался более отлого, так что к порту можно было проложить дорогу. На западе холм сливался с окружающей возвышенной местностью, и там пришлось вырыть ров, возвести земляной вал и соорудить особенно высокую и толстую деревянную стену с укрепленными воротами. От этих ворот начиналась Большая Восточная улица, которая шла мимо бань, курии и форума к северному выступу базилики, а там поворачивала налево – прямо нельзя было, прямо была большая скала – и через квартал, повернув направо, проходила в ворота и превращалась в портовую улицу, или, как мы называли ее – Портовый спуск. Большая Северная улица, как и положено, никуда не поворачивала и соединяла северный и южный въезды в город, в центре Новиодуна отделяя форум от священного участка.

Когда мы с Лусеной прибыли в Новиодун, город имел следующий вид:

Самым восточным общественным зданием была базилика, вытянутая с юга на север. За базиликой с востока на запад протянулся городской форум – не такой внушительный, как у нас, в Кордубе, но и не маленький, с портиками и с лавками, как полагается. Далее город пересекала, как я уже говорил, Большая Северная улица. А за ней возвышался храм Цезарей и Ромы.

К югу от храма разместилась курия.

Пищевой рынок расположился за Большой Восточной улицей, к северу от базилики.

Бани только начали возводить и строили их между курией и Западными воротами.

Частные дома распределялись по городу, на мой взгляд, весьма любопытным образом. Сам посуди, Луций:

На северо-западе, между Большой Восточной и Большой Северной улицами, расположились главным образом городские дома Севериев, Марцианов и Марцеллов, то есть граждан, которые принадлежали к роду Корнелиев – тех самых римлян, которые не служили в коннице Цезаря, не имели галльских или германских корней, а при основании колонии переселились из Вьенны и частично из Лугдуна.

Южные кварталы заняли Антии и Монтаны из рода Теретинов, в прошлом – конники Цезаря, когда-то бывшие галлами и германцами, но уже давно считавшие себя римлянами и чуть ли не главными основателями колонии. Причем Антии в основном селились к востоку от Большой Северной улицы, а Монтаны – к западу, в непосредственной близости от храма. И тех и других – то есть Корнелиев и Теретинов – называли у нас «старыми», или «исконными» римлянами.

В это родовое расселение иногда вклинивались и замешивались граждане из других родов. Но таких «чужеродных» домов было крайне немного, их обладатели в свое время занимали руководящие посты в Новиодуне, и лишь по этой причине им, как мне объяснили, было разрешено построить свои дома в черте города.

Разного рода «косматые», как их у нас называли, то есть лица гельветского и прочего галльского происхождения, как правило, богатые и знатные, все как один получившие римское гражданство и, стало быть, занимавшие различные посты в городской администрации, – эти «косматые» первоначально селились на маленьком участке между пищевым рынком и северной стеной, а так как вскорости весь этот участок был сплошь застроен, то стали сооружать свои дома уже за чертой собственно города, между Портовым спуском и тем местом, где ныне, как мне донесли, новиодунцы решили возвести городской амфитеатр.

В мое время никакого амфитеатра, конечно же, не было.

Но город энергично строился. На свободных местах каждый год возводились новые дома – главным образом для новых магистратов и декурионов из рода Корнелиев и рода Теретинов. К западу от курии, неподалеку от Западных ворот стали строить общественные бани. К храму Цезарей и Ромы пристраивали новые портики.

К нашему приезду почти достроен был акведук протяженностью в четыре галльские левги, или в шесть наших миль, который призван был снабжать город чистой и, как считали, целебной водой. Но в Новиодуне еще не было водонапорной башни, и поэтому башню строили, а вода из акведука поступала пока в три большие цистерны, из которых ее развозили и разносили по городу муниципальные водовозы, частные слуги и рабыни.

Почти у каждого состоятельного новиодунца была пригородная вилла, а у некоторых – даже несколько усадеб и ферм. Большей частью они располагались к северу и к северо-западу от города. При этом в северной стороне селились главным образом Корнелии, в западной – Теретины, а в южной – по правому берегу ручья-речушки Кордана располагались земли «косматых» новиодунцев.

X. Колония наша, как я уже вспоминал, принадлежала Бельгике, столицей которой считали Августу Треверов. Но до нее было далеко. И потому город почти целиком был предоставлен самому себе, изредка получая начальственные указания не из Августы, и даже не из Лугдуна, а из Нарбонской Галлии, а иногда – прямиком из Рима.

Как и положено в колонии с римским правом, городом управляли два дуумвира, ежегодно избираемые на общем собрании горожан. Так повелось, что один дуумвир избирался непременно из «старых», или «исконных» римлян, то есть из Корнелиев или Теретинов, а другой – из «новых», или «косматых» граждан, бывших недавно гельветами.

В тот год, когда мы с Лусеной прибыли в Новиодун, «исконным» дуумвиром стал Квинт Марциан из рода Корнелиев.

Дуумвиры ведали финансами и правовыми делами.

А различные гражданские обязанности исполняли другие магистраты. Префект дуумвиров и его заместитель, которые почти всегда были из «старых», следили за порядком, но главной их заботой было строительство общественных зданий. Один городской эдил надзирал за пищевым рынком и лавками, а другой ведал вопросами снабжения города и всей колонии. Один из эдилов, как правило, был «новым» и «косматым».

Совет декурионов состоял из бывших дуумвиров.

При храме служили имперский фламин и жрица Ромы, которую у нас называли «жрицей Ливии», потому что она главным образом руководила культами и празднествами, посвященными «первой римлянке», «Весте чистых матрон», «той, что блюдет высочайшее ложе» – то есть великой супруге божественного Августа.

Отдельной должности претора у нас в Новиодуне не было, и суд вершили «исконный» дуумвир, если истец и ответчик были римскими гражданами, «косматый» – если судились жившие на территории колонии гельветы или аллоброги, и оба дуумвира, «старый» и «новый» – если судебное разбирательство затрагивало, с одной стороны, римлянина, а с другой – варвара и инородца.

«Косматые» магистраты – дуумвир и эдил, – конечно, пользовались некоторым влиянием (учитывая, что в совете декурионов их было поровну), но, как ты догадываешься, городом и колонией фактически управляли Корнелии и Теретины – два «исконных» рода (хотя, по логике вещей, их надо было бы считать пришлыми, потому что в истинном смысле исконными в этой местности были гельветы, которые жили здесь с незапамятных времен).

Эти Корнелии и Теретины, разумеется, соперничали друг с другом, особенно в преддверии выборов. Но всякий раз охотно объединялись и действовали сообща, когда их политическим и экономическим интересам начинал угрожать кто-либо из «косматых» граждан.

Ты спросишь, наверное: а чем занимались новиодунцы? Отвечу: торговлей – ведь мимо проходила одна из главных заальпийских магистралей, – а также сельским хозяйством. При этом «исконные» римляне ухаживали за виноградниками и сеяли пшеницу, а «косматые» граждане выращивали рожь, овес и разводили свиней, коз и овец: свиней – на мясо, коз – для молока и сыра и овец – для шерсти.

Мало кто из горожан занимался ремеслами, и ремесленниками в колонии были почти исключительно гельветы и другие кельты, не имевшие гражданства.

XI. Теперь несколько слов о гельветах.

Со времен божественного Юлия гельветы делились на четыре племени: ваудов, лусонов, авентов и салов. Юлиева Колония потеснила ваудов, а они, в свою очередь, отодвинули лусонов, отобрав у последних их главное поселение – Лусонну.

Живя в непосредственной близости от римлян и быстро перенимая наш образ жизни и обычаи, вауды не только отказались от царской власти, но стали на общем племенном собрании выбирать вергобретов – так они называют своих варварских магистратов.

У лусонов, земли которых отныне простирались на северо-восток до Родана и на север – в сторону Авентика, и центром которых теперь стал укрепленный городок Вивиско, племенной жизнью руководил князек или магнат (не помню, как он именовался на гельветском наречии). Он тоже избирался, но не на племенном собрании, а на совете старейшин, и только из трех династических кланов, которые издавна господствовали в племени лусонов. Этого магната окружали толпы, как мы бы сказали, «клиентов», и род его патронировал другие роды, а те находились от него в клиентской зависимости.

Об авентах, живших по правому берегу озера Эбуронов, пока умолчу, ибо как раз во времена моего детства по инициативе римлян здесь стали возводить город Авентик, который в ближайшей перспективе задумано было превратить в своеобразную столицу всех четырех гельветских патов. И эта, если угодно, романизация гельветов-авентов разрушила старую структуру племени, но еще не создала новой.

А вот самые дальние из гельветов – салы, земли которых на севере граничили с землями рауриков, – салы эти жили по старинке. То есть не было никаких вергобретов, никаких выборов, а правил ими один-единственный царек, передавая свою власть по наследству.

Так было за пределами Юлиевой Колонии Всадников. Но многие вауды и частично лусоны, как я уже вспоминал, были оставлены на нашей территории. Их свободный, но бедный люд ремесленничал, ловил рыбу в озере или нанимался на поля и на пастбища к знатным и богатым гельветам. А те жили у себя на фермах или в усадьбах и изо всех сил старались пробиться в магистраты, дабы по окончании срока службы получить гражданство и стать пусть «косматыми», но полноправными римлянами.

Стало быть, общую картину я тебе обрисовал. И можно теперь начать вспоминать о моем первом годе жизни в Гельвеции.

XII. Квинт Корнелий Марциан, избранный дуумвир Юлии Всаднической, к которому нас направил наш благодетель Гелий Капелла, принял нас незамедлительно, внимательно и сочувственно выслушал краткий рассказ Лусены и тотчас направил к человеку, у которого нам предстояло поселиться.

Человека этого звали Гай Коризий Кабалл. Уже по имени его ты можешь судить о его происхождении. «Коризий» говорило о том, что он был из галльского рода. Семейное прозвище Кабалл сообщало, что предки его были связаны с лошадьми. А личное имя Гай указывало на то, что этот человек считал себя римлянином. И действительно: дед Гая Коризия служил в кавалерии божественного Юлия и был среди первых колонистов Новиодуна; отец Гая, уже имевший римское гражданство, женился на исконной римлянке, так что Гай Коризий был наполовину галл и наполовину латинянин.

Дом Гая Кабалла находился за чертой города, возле объездной дороги, ведущей из Генавы в Лусонну, примерно в стадии от городского порта и в стадии от восточного склона холма.

Дом был небольшим: узкая, темная и длинная прихожая, продолговатый и поэтому какой-то неуклюжий атриум с маленьким имплувием, тесная кухня и две комнаты: одна – на первом, а другая – на втором этаже.

Слева от входа была лавка, в которой Коризий Кабалл торговал всякой всячиной: от рыболовных крючков до конской сбруи, выполненной на римский и на галльский манер.

За домом, на пустыре было бревенчатое строение, которое Гай Коризий называл конюшней. Там и вправду в кромешной темноте, отделенные друг от друга какими-то дырявыми циновками томились четыре лошаденки. Время от времени Коризию удавалось ссудить их кому-нибудь из путешествующих – до Лусонны или до Генавы, откуда их возвращал в поводу раб по имени Фер. Лошадки, как правило, двигались шагом, редко переводились в рысь, а поднять их в галоп наверное никому не приходило в голову; во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы кто-то на них галопировал. Но все четыре были кроткими, послушными и покладистыми, так что обычно на них либо сажали женщин и детей, либо навьючивали грузы.

Второго раба Коризия звали Диад, и он либо скучал в лавке, либо выходил на дорогу и приставал к прохожим с просьбой купить у него какой-нибудь товар. Приезжим он имел обыкновение показывать свою левую руку, на которой не было двух пальцев, и говорил: «Если ничего не купишь у меня, хозяин мне и третий палец отрубит топором. Он у меня – свирепый. А ты, я вижу, добрый господин. Пожалей несчастного раба, купи хоть самую малость». С приезжими иногда срабатывало. А жителям Новиодуна, которые, во-первых, давно уже ознакомились с уловками Диада, а во-вторых, знали его хозяина, Гая Коризия, как вполне безобидного человека, – жителям города шельма Диад, в случае покупки, обещал молиться об их здоровье, благополучии, процветании, плодородии жен и полей, скота и яблонь не только Леману и Вауде, но также Белену, Есусу, Кернуну, Магузану, Немавзу, Пенину, Лугу, Росмерте, Таранису и Тевтату, – всех кельтских богов перечислял, чтобы произвести впечатление. И на гельветов действительно производил, ибо, как тебе должно быть известно, все галлы – чрезвычайно набожные люди; об этом еще божественный Юлий писал в своих Записках.

Однако, несмотря на старания Диада и на его собственные усердия, и в лавке и с лошадками дела у Гая Коризия шли кое-как, особого дохода не приносили. А потому он вынужден был подрабатывать на городском строительстве: по протекции Квинта Марциана, избранного дуумвира колонии, ему подчинили ломовых извозчиков, которые на своих запряженных волами подводах доставляли из карьера каменные блоки.

Гай Коризий Кабалл был кряжистым и крепким человеком лет сорока. Случилось ему быть дважды женатым. Но первая жена родила ему мертвого ребенка и вскоре сама скончалась. А вторая супруга через год после заключения брака бросила бедного Гая и уплыла в неизвестном направлении с каким-то заезжим – вернее, заплывшим – римским купцом-корабельщиком, прихватив с собой не только свои одежды и украшения, но все хранившиеся в доме гривны, браслеты, кольца, броши и застежки, мужские и женские, серебряные и бронзовые. (Золота у Коризия никогда не водилось.) Приятели Кабалла советовали объявить беглянку в розыск, но Коризий, как рассказывали, испуганно махал руками и гневно кричал: «Ни за что на свете! Лучше первую жену объявлю в розыск и выкопаю из могилы! Слава Юпитеру Таранису, я теперь дважды вдовец! Оставьте меня в покое!..» Видимо, та еще была женушка. Или сам он еще тем был муженьком…

XIII. Нас с Лусеной Кабалл принял с распростертыми объятиями. То есть, увидев Лусену, буквально распростер руки и собирался заключить ее в объятия, но вовремя остановился, наткнувшись на строгий взгляд моей матери-мачехи, – она, маленькая и хрупкая женщина, умела так взглянуть на человека, что того иногда чуть ли не парализовало.

Гая, однако, ее взгляд лишь оттолкнул в сторону, и в свои объятия он поймал меня: оторвал от земли, подхватил на руки, понес на второй этаж, вбежал в комнату, радостно восклицая: «Вот здесь будете жить! Будем жить вместе! Я – внизу! А вы – наверху! Как боги! Будем жить весело!»

Такое впечатление, что он встретил не квартирантку с ребенком, а жену и сына, с которыми долгие годы был в разлуке.

Но если ты, Луций, подумал… То нет, дважды нет! Гай Коризий не был восторженным человеком. Гай Коризий, насколько я сумел его узнать, ни малейшего сочувствия к людям не испытывал.

А если ты поразмыслил и сообразил… То да, трижды да! Нас с Лусеной этому Гаю поручил дуумвир города, от которого Коризий жизненно зависел. Женщины в доме не было, и Лусене можно было поручить домашнее хозяйство. Наконец, хоть этот Кабалл и считал себя римлянином, по повадкам и по характеру он был похож скорее на галла: показной в радушии и гостеприимстве, шумный, крикливый в момент возбуждения и мрачно нелюдимый, когда потухнет; высокомерно презрительный к тем, с кем не надо казаться радушным и обходительным, с кем можно не церемониться.

Не берусь утверждать, что все галлы такие. Но Гай Коризий Кабалл был именно таким человеком. Впрочем, в первый год нашего сожительства он был обходителен с Лусеной и приветлив со мной, потому что хотел угодить дуумвиру Корнелию Марциану, который дал ему хорошо оплачиваемую работу и поручил его попечению вдову римского всадника.

К тому же эта вдова «предателя отечества» оказалась прекрасной хозяйкой, и скоро холостяцкое жилище Гая Коризия было приведено в надлежащий порядок.

Наладилась торговля в лавке. Потому как в определенные часы – за час до полудня – в лавке появлялась Лусена, сидела там вместе с Диадом; и многие горожане, мужчины и женщины, как бы случайно забредали тогда в лавку Кабалла, чтобы поглазеть на «несчастную вдову», поговорить с ней о жизни вообще, о восставших германцах и о разгроме трех легионов в Тевтобургском лесу; и почти каждый разговор заканчивался какой-нибудь покупкой, ибо что-то купив, можно было еще дольше глазеть на маленькую, хрупкую, таинственно невозмутимую и приветливо немногословную испанку и удобнее было пытаться с ней беседовать и стараться расспрашивать.

Даже лошадок стали чаще брать в наем у нашего хозяина, потому что отныне при их выдаче всегда присутствовала «маленькая испанка», одним своим видом, ласковой улыбкой, грациозными и плавными движениями внушавшая людям доверие и надежду на беззаботное путешествие. Такой была женщиной моя мачеха и мама.

И Гай Коризий быстро оценил ее способности, предоставив Лусене полное право распоряжаться хозяйством.

XIV. Так, тихо, мирно и однообразно мы прожили целый год – семьсот шестьдесят третий от основания Рима, – в котором мне исполнилось тринадцать лет.

Лусена хотела, чтобы я пошел в школу. Но в школу – единственную в Новиодуне бесплатную школу грамматика – меня не приняли. Учитель, услышав мое заикание, сказал Лусене: «Как я его буду учить, когда он не может отвечать на мои вопросы, повторять изречения, стихи и рассказы историков».

«Пусть сидит и слушает», – пыталась возразить Лусена.

А учитель в ответ: «Что толку, если будет просто сидеть и слушать? Кто же так учится?! А если попытается говорить – станет всеобщим посмешищем. Ты этого добиваешься, упрямая женщина? Пишет он легко и красиво – я проверил, сделав ему диктовку… Не хочешь, чтобы сын твой бездельничал – займи его по хозяйству или отдай в ученики какому-нибудь ремесленнику: туда, где надо работать руками, а не болтать языком. Мальчишка, судя по всему, смышленый. Получит профессию – без куска хлеба не останетесь».

Не взяли меня в школу. Но «упрямая женщина» все же частично добилась своего: отыскала среди старших учеников грамматика одного пятнадцатилетнего отрока, наполовину римлянина, наполовину гельвета, который за небольшое вознаграждение приходил к нам домой – прости, в жилище Гая Коризия – и, как умел, пересказывал мне все, о чем говорилось на школьных уроках, а я слушал, запоминал и записывал, если это писали в школе. Отрока, как и нас с тобой, звали Луцием. Принадлежал он к роду Теретинов, к семейству Антиев и был весьма тактичным человеком – не только никогда не подсмеивался надо мной, но когда мне приходилось говорить с ним, и я начинал заикаться, не смущался и не отводил глаза в сторону, как это делали другие люди, а смотрел мне прямо в глаза, совершенно не меняясь в лице, точно не видел моих судорожных стараний, будто не слышал моих сипов и хрипов и беседовал не с заикой, а с человеком, который тщательно обдумывает каждое слово и потому очень медленно говорит.

XV. Подозреваю, что ты уже давно хочешь меня спросить: а как я сам переживал свое заикание?

Искренне тебе, Луций, отвечу: спокойно переживал, то есть без болезненного ощущения своей неполноценности и без терзаний по этому поводу. Как я теперь понимаю, по трем причинам.

Во-первых, я уже говорил тебе, что с раннего детства никогда особенно не интересовал себя и не копался в собственных ощущениях.

Во-вторых, свое заикание я вовсе не расценивал как несчастье, а относился к нему как к естественному и закономерному последствию того действительного несчастья, которое мы пережили, потеряв отца и вместе с ним лишившись защиты, имущества, дома, отечества. Как после сильного удара надолго остается синяк, как после глубокой раны – на всю жизнь шрам или рубец. И слава богам, что выжили, а не погибли, бежали и добрались до своих, а не были захвачены германцами и навеки отданы в рабство! Спасибо Фортуне, что лишь на короткое время сделала меня немым, а после вернула мне речь, пусть трудную и прерывистую. – Так я чувствовал, говорил себе и, скорее, радовался, чем горевал.

Ибо, в-третьих, заикание, представь себе, давало мне несомненные преимущества. Мне не надо было ходить в школу – жалкую и убогую по сравнению с нашей кордубской школой, в которой я когда-то учился и где моим одноклассником, товарищем и истинным учителем был мудрый и блестящий Луций Анней Сенека.

Меня, заику, многие взрослые люди жалели, хотели поддержать и ободрить и, стало быть, мне их, таких расположенных ко мне и приветливых, было значительно проще исследовать.

Лусена же понимала меня с полуслова, угадывала мои желания, иногда еще до того, как они у меня появлялись.

К тому же в первый год своей жизни в Гельвеции я почти не сомневался в том, что отец мой, как он обещал нам с Лусеной, рано или поздно, так или иначе отыщется и вернется к нам. И когда я, наконец, увижу его, едва до него дотронусь, и только он коснется моей головы своей твердой и бережной рукой – мигом исчезнет мое заикание, и я заговорю, словно Цицерон или отец твой, Сенека Старший, или ты сам, мой милый и далекий Луций.

Клянусь твоим Посидонием, своей Фортуной клянусь, что никогда я так не любил своего отца и так не гордился им! И чем чаще я слышал «предатели отечества», чем пространнее в моем присутствии рассуждали о трусости и неопытности солдат и офицеров Публия Квинтилия Вара, чем громче и навязчивее в мысли мне врывалась проклятая фраза: «Он погиб. Если бы он был жив, он бы уже давно объявился», – тем увереннее и радостнее я гордился своим отцом, его отвагой, его доблестью, непобедимостью его!

Ты скажешь, из духа противоречия… Нет, Луций, по зову сердца, по приказу Логоса Судьбы, который, как ты позже учил меня, выше мнений толпы, выше постановлений сената, выше самой Справедливости! То есть ты еще не объяснил мне – а я уже чувствовал, гордился и радовался!

Но спустимся с небес и вернемся в Гельвецию.

XVI. Лусена, разумеется, не последовала совету грамматика и не отдала меня в обучение ремесленникам. Она и по хозяйству старалась меня не утруждать, считая, что физические нагрузки могут повредить моему здоровью.

«Ты больше гуляй, сыночек, – повторяла она. – Гуляй и дыши здешним прохладным воздухом. Он, говорят, целебный».

И я гулял, радуясь предоставленной мне свободе.

В первый месяц знакомился с Новиодуном (нередко заснеженным, ибо стоял декабрь); исследовал его жителей, «исконных» и «косматых» римлян.

Но скоро я ими пресытился. Все чаще стал выходить за городскую черту и все дальше от нее удалялся, добираясь до гельветских деревень и часами наблюдая за их жителями.

Гельветы мне были интереснее моих сограждан. Мне кажется, я их так хорошо изучил, что мог бы сейчас написать о них целое географическое сочинение.

Но не хмурься, Луций. Я не стану слишком докучать тебе своими познаниями. Лишь кратко опишу тебе этих варваров, чтобы ты имел хотя бы поверхностное представление о тех людях, среди которых мне пришлось провести мое отрочество.

И чтобы тебе было нагляднее, постараюсь сравнивать гельветов с коренными жителями нашей Дальней Провинции.

XVII. С внешнего вида позволь начать. Иберы одеваются скромно, римляне на их фоне выглядят почти что «птицами Юноны». В Гельвеции – наоборот. Именно местные жители здесь выглядят и выступают павлинами. Ибо почти все они странным и безвкусным образом разряжены и всячески себя выпячивают.

Носят они, как ты знаешь, браки, лейны и браты или саги — то есть штаны, туники и плащи.

Штаны у них надевают, представь себе, не кавалеристы, а люди, никакого отношения к лошадям не имеющие. И фасоны они предпочитают не свободные, как у некоторых наших всадников, а узкие и облегающие, обтягивая ими свои ноги, даже если ноги кривые и короткие; именно люди с некрасивыми ногами, я заметил, норовят обтянуть себе ноги кожаными браками.

Туники у них – с рукавами. Поэтому правильнее называть их не туниками, а лейнами, как они их сами называют. Рукава они стараются делать как можно более длинными, так что порой они полностью закрывают кисти рук, но гельветов ничуть не смущает это неудобство. И все их туники с рукавами обязательно раскрашены в пестрые цвета, имеют на себе толстые и широкие вышивки, многочисленные орнаменты, каемки и разрезы; богатые гельветы расшивают себе лейны золотой нитью.

Пояса — обязательно. Непременно – с накладками: бронзовыми, серебряными, золотыми – сообразно достатку. Однажды я встретил одного гельвета, у которого, видимо, денег на золото и серебро не хватало, и он, словно с досады, навесил себе на кушак такое количество бронзы, что пояс ему беспрерывно приходилось поддерживать руками, и стоило ему руки отпустить, пояс соскальзывал сначала на бедра, потом скользил ниже и ниже… Падал? Нет, в последний момент гельвет всегда ухитрялся его подхватить.

Но самая павлинья часть их одеяния – конечно же, плащи, саги или браты. Саги изготовляются из грубой и длинноворсой овечьей шерсти, которую почти не обрабатывают, и когда гельвет напялит на себя этот саг, то сам выглядит почти как баран, особенно если длинные волосы свои уложит рогообразным образом. Однако чаще они носят не саги, а браты – суконные плащи.

Браты эти замечательны тем, что по ним можно почти безошибочно определить социальное положение человека. Смотри, Луций:

Во-первых, длина: браты бывают до щиколотки, ниже колена и выше колена. Во-вторых, форма: прямоугольные, квадратные и почти овальные. В-третьих: с прорезями для рук, с капюшоном и без прорезей и без капюшона. В-четвертых, цвет: малиновый, зеленый и клетчатый.

Так вот, если увидишь гельвета, который одет в клетчатый (зимой – в полосатый), с капюшоном и с прорезями для рук, почти овальный плащ до колена, то знай, что перед тобой свободный, но бедный и простой человек, как правило поденщик.

Если плащ на гельвете зеленый, с капюшоном и без прорезей, квадратный и ниже колена, то это варвар среднего достатка – преуспевающий ремесленник, торговец или владелец свиного стада.

А если плащ малиновый, без прорезей и без капюшона, прямоугольный и до щиколотки, то его владелец, наверняка, местный аристократ, владелец усадьбы или нескольких вилл и усадеб, у которого в клиентах торговцы, ремесленники и скотоводы.

Они настолько четко соблюдают эту, с позволения сказать, братскую иерархию, что живущие среди гельветов римляне часто позволяют себе следующие реплики: «чего мучаешься? найми себе несколько клетчатых», или «я позвал одного зеленого, и он мне за день починил черепицу», или «обратись к малиновым – они не знают, что делать с деньгами, и охотно ссужают их под небольшие проценты».

Ну и, разумеется, многочисленные и разнообразные украшения, как правило – из золота или из бронзы, и реже – из серебра: гривны на шее, браслеты на предплечьях и на запястьях, фигурные броши и массивные заколки, перстни на пальцах и серьги в ушах.

В нундины у Западных ворот появлялся один нищий гельвет, который, заразившись римским обычаем, просил милостыню (у гельветов это не принято). Так вот, Луций, штаны у него были в разноцветных заплатах (но чистые и будто отглаженные); рубаха почти застирана до дыр, потому что дыры не зияли, а просвечивали; шею же обхватывала роскошная гривна, которую издали можно было принять за золотую, так старательно была начищена медь и такого она была качества. «Пойди, продай свое украшение, и месяц кормись на вырученные деньги». – Такая фраза прямо-таки просилась на уста. Но люди, проходившие мимо – гельветы и римляне – бросали ему подаяние, и, представь себе, никто не попрекнул нищего его дорогостоящей гривной. Потому что гельвет без гривны – не гельвет. Он может продать с себя одежды, может умереть с голоду, но гривну свою, особенно если она фамильная или родовая, ни за что и никогда не продаст и не обменяет.

Про волосы и прически галлов я уже вспоминал (см. 5.XII). Гельветы их, правда, не обрабатывают известняковым раствором и не красят в разные цвета. Но за пышными и волнистыми своими волосами заботливо ухаживают, мужчины – не менее женщин: зачесывают назад, или сложным образом завивают, или заплетают на голове, зачастую закалывая гребнями; иногда концы двух кос скрепляют золотыми и серебряными украшениями (представь себе, мужчины!); бывает, смазывают свои кудри чем-то липким, и со стороны кажется, что головы их вылизала корова. Некоторые варвары – особенно аристократы – часами проводят за туалетом, причесывая и укладывая шевелюры, обрабатывая бороды и усы.

С усами они, впрочем, не безумствуют, как рейнские галлы (см. там же). Но бороды носят замысловатые: например, вилообразные или заплетенные в мелкие косички, с красными шариками на концах или с крошечными серебряными колокольчиками, которые, как ты понимаешь, позванивают и бренчат при каждом движении.

О женщинах-гельветках с твоего позволения умолчу, ибо, если я сейчас стану вспоминать еще и этих «Юнониных птичек», то у меня и дня не хватит на описание их нарядов, их причесок и украшений.

XVIII. Теперь о чертах характера.

Будучи крайне самовлюбленными людьми, гельветы, как и прочие галлы, отличаются заносчивостью и сварливостью. Друг на друга глядят они часто угрожающе, и по малейшим поводам затевают ссоры и драки, особенно если подвыпьют. Женщины в этих сварах участвуют наравне с мужчинами. Я несколько раз был свидетелем того, как жены-гельветки – голубоглазые, белокурые, светлолицые, высокие и широкоплечие – вмешивались в драку, каждая на стороне своего мужа, и, гневно откинув голову, скрежеща жемчужными зубами и размахивая белоснежными могучими руками, кулаками и ногами направо и налево наносили сокрушительные удары. Страшное и дикое зрелище, надо признаться!

Но стремительно и ярко вспыхивая, они быстро и неожиданно гаснут. Ибо тут проявляется еще одно свойство их характера, резко отличающее их от характера наших иберов. Наши – действительно страстные люди. Они долго таят и накапливают в себе огонь, скрытно и мучительно воспламеняются, но, вспыхнув, свирепствуют, как лесной пожар, который ничем не удержать, который останавливается лишь тогда, когда уничтожает все вокруг и сам себя сжигает. – А эти, как искры от костра – щелкнули, брызнули и тотчас погасли и исчезли.

Решения они принимают так скоропалительно и необоснованно, что сами не понимают, когда и зачем приняли. Вспыльчивость и необдуманность – прирожденная черта характера гельветов.

«Радушием и безупречной учтивостью по отношению к гостям в доме кельты могут сравниться, а то и превзойти многих своих европейских преемников…» Так почти сто лет назад писал божественный Юлий в своих «Записках». – А я добавлю: гельветы вопиюще гостеприимны. Горы еды, которую они не выставляют, а вываливают на стол, и кудряво-цветастые, нестерпимо-длинные речи, которые они произносят во славу своих богов, во здравие гостей, в оправдание своего якобы «убогого» угощения, – все это именно вопиет о превосходстве хозяев над гостями: дескать, смотрите, как радушно, как безупречно, как учтиво и гостеприимно мы вас принимаем и угощаем, а когда мы к вам пожалуем с ответным визитом, разве вы сможете угостить нас соответственно? Да ни за что в жизни! Поэтому, дорогие гости, кушайте на здоровье и помните о своей скаредности, своей бедности, своем невежестве, своем ничтожестве перед нами, радушными и безупречными!

К тому же среди гельветов слишком распространено пьянство. И ладно бы пили они свои домашние меды или ячменное пиво, которое галлы называют «кормой», а римляне «церевизией», – эти зелья они способны поглощать в огромных количествах и при этом худо-бедно сохраняют человеческое достоинство. Но на беду свою они пристрастились к италийскому и греческому вину, которое пьют неразбавленным. И скоро – намного скорее, чем у греков и тем более у римлян – голубые глаза гельветов сначала темнеют, затем наливаются кровью, потом скашиваются к переносице… Едва ли не каждый второй пир заканчивается дракой; если до этого хозяева и гости не перепьются и не свалятся друг на друга… И каждый третий гельвет с утра и до вечера ходит в подпитии…

Не берусь утверждать наверняка, но сдается мне, что буйство и внезапная агрессивность гельветов проистекают частью от их еды. Любимое их лакомство – свинина: жареная, вареная, соленая. Свиньи у них живут на свободе и от наших свиней отличаются величиной, быстротой, силой и крайней враждебностью к незнакомому человеку.

Однажды я имел неосторожность приблизиться к стаду гельветских свиней. Так еле ноги унес!

XIX. Вроде бы неприглядную нарисовал картину. И однако я часто уходил из города, в котором я был заикой и сыном «предателя отечества», и шел в близлежащие деревни, где в мазанках и бревенчатых домах обитали гельветы, считавшие меня маленьким римлянином и странным молчуном.

Глава 9

Рыбак

I. Более других меня привлекала деревенька, расположенная на берегу озера, к северу от города, на широком мысу, с суши окруженном буковой рощей.

Там в начале весны, уже в марте месяце – за несколько дней до ид – начинали петь соловьи, которые в других местах обнаруживали себя лишь в апреле.

Этих соловьев я часто приходил слушать на рассвете, еще в сумраке выходя из дома и покидая город.

Было там три соловья, и пели они в разное время и в разных местах, но у каждого соловья было свое собственное время и место.

Раньше других издавал пронзительные призывные звуки первый соловей, поселившийся на высоком ореховом дереве, над прудом в центре деревни. Затем просыпался, сперва ослабевшим голосом выводил медленные модуляции, а потом, когда пробегал ласковый шелестящий ветерок, будто плача, захлебывался мелодией и обмирал на протяжных нотах второй соловей – на широкой сосне, росшей на самом берегу озера. И стоило ему замолкнуть, в дальней буковой роще третий соловей без всяких предисловий взрывался и разбрызгивал по окрестностям свои почти металлические трели – в бешеном темпе, с переливами, с вибрациями, с каскадами отрывистых нот.

И вот, едва пробуждался первый соловей, из мазанки возле пруда под ореховым деревом выходил человек и шел в сторону озера. Когда человек этот садился в лодку, запевал второй соловей. А когда лодка, удалившись от берега, замирала на водной глади, и к ней из солнечной дымки подплывал одинокий лебедь, второй соловей умолкал, и тотчас взрывался и яростно брызгал третий соловей из буковой рощи.

Представь себе, это повторялось с безукоризненной регулярностью. И трудно было сказать: человек ли согласует свои действия с партитурой птичьего пения, или же птицы следят за человеком и движениями его руководствуются.

Так было в марте. В апреле соловьи исчезали, и рыбак ловил рыбу в туманной тишине, изредка нарушаемой гортанными криками серого лебедя.

II. Лебедь этот был весьма странным существом. Он был значительно крупнее всех прочих лебедей, которых можно встретить на нашем Леманском озере. Он был серым и взъерошенным, то есть перья у него торчали в разные стороны и чем-то напоминали острые и жесткие шевелюры северных галлов – вплоть до того, что некоторые перья казались рыжеватыми или зеленоватыми и чуть ли не специально раскрашенными.

Лебедь никогда не встречал рыбака возле причала. Но стоило человеку сесть в лодку и отчалить, выплывал из тумана. Даже когда не было никакого тумана, лебедь всегда появлялся внезапно и во весь рост, как бы выныривая – из воды? нет, словно из воздуха. И я ни разу не видел, чтоб он нырял, и даже голову он опускал в воду всегда с явным неудовольствием… Внезапно возникнув, лебедь будто вставал на задние лапы, то есть тело его вертикально поднималось из воды, он раскрывал свои мощные крылья и ими, нет, не взмахивал, а словно обнимал приближавшегося к нему рыбака, ни звука при этом не издавая. Потом снова садился на воду и деревенел, словно буй или обрубок бревна. А когда лодка приближалась к нему, оживал и плыл, как правило, вдоль берега, но иногда – в глубь озера, навстречу солнцу и снежным Альпам на далеком северо-восточном горизонте. И лодка с рыбаком всякий раз следовала за ним.

Плыли они иногда коротко, иногда долго. И когда лебедь останавливался, рыбак переставал грести, опускал якорь и закидывал сеть.

Ни разу я не видел, чтобы рыбак вернулся назад без улова. Даже в те дни, когда у других гельветов, промышлявших на озере, не было ни рыбешки, рыбак с серым лебедем привозили на берег полный садок рыбы.

Говорю привозили, потому что лебедь неизменно провожал человека до причала, вместе с ним выходил на берег и сторожил улов, пока рыбак привязывал лодку и укладывал снасти, а после ковылял за ним почти до самой деревни. Но на территорию деревни не вступал, останавливался, вытягивался вверх и распластывал крылья, бесшумно прощаясь. (Кричал он лишь на воде и в те редкие моменты, когда рыбак собирался забросить невод, но лебедю место не нравилось – тогда он гортанно трубил, огибал лодку и показывал нужное направление.)

Прощаясь со своим серым спутником, рыбак протягивал ему угощение: хлебные и мясные шарики, которые долго разминал в кулаке, а потом с ладони кормил. При этом ни разу не дал рыбешки.

Рыбак уходил в деревню, а лебедь ковылял обратно.

Однажды я захотел получше разглядеть странную птицу и, когда лебедь возвращался к озеру, решил поближе к нему подобраться. И тотчас был наказан за фамильярность. Лебедь не повернулся ко мне, не вытянул шею, не зашипел, как это делают его белые родственники. Казалось бы, не обращая на меня ни малейшего внимания, он подпустил меня на расстояние в несколько шагов, а затем без малейшего предупреждения, этак боком скакнул на меня, укусил за ногу и одновременно сгибом крыла так сильно ударил в грудь, что я не удержался и упал. Но больше не нападал. Откинув назад змеиную шею, молча и исподлобья наблюдал за тем, как я поднимаюсь с земли. А когда я встал на ноги, щелкнул клювом, как щелкает хищная птица, и то ли хрюкнул, то ли рыкнул, как галльский кабан или лохматая альпийская собака. И с презрением повернувшись ко мне спиной, продолжил путь к озеру.

Клюв у него был какой-то совсем не лебединый: черный, злой, чуть изогнутый. И на ноге у меня целый месяц оставался, представь себе, не синяк, а именно укус – с частыми красными точечками, словно от мелких и острых зубов.

Хищная птица.

III. Таким же хищным был взгляд у его хозяина…

Вернее, взгляд часто бывал у него таким же хищным…

Нет, Луций, давай по порядку. И, так сказать, краткий, но полный портрет.

В росте рыбак заметно уступал гельветам (хотя был выше обыкновенного римлянина). И плечи у него были не широкие, а узкие и покатые. При этом рыбак держался удивительно прямо – гельветы же часто сутулятся.

Гельветы, как ты помнишь, пестро одеваются. – Рыбак был одет во все серое: серые штаны, серая рубаха и серый плащ. Однако серый цвет его одеяния был весьма благородным.

Гельветы увешаны украшениями. – На рыбаке не было ни серег, ни колец, ни гривны. Но серый квадратный плащ скрепляла массивная застежка, которая имела форму колеса и была из чистого золота.

Короткая, ухоженная белая бородка, волнистая и мягкая, и слишком короткие для гельвета густые волосы на голове, серые и острые, как иглы у морского ежа.

Широкий нос. Полные, чуть оттопыренные губы. Кустистые брови. Кожа на лице гладкая, чистая, светлая, с легким румянцем, как у юноши.

Глаза – глубоко посаженные и пронзительно синие.

Казалось бы, что может быть в этом лице хищного?

А теперь представь себе, Луций, что хищным этого человека делал его взгляд.

Я не поэт и не ритор. Но попробую описать…

Синие глаза его вдруг становились фиолетовыми, и от них начинал исходить темный, почти черный взгляд. От этого взгляда будто происходили изменения в чертах лица: кустистые брови взлетали косо наверх, и между ними возникали две резкие борозды; сужался и заострялся нос, сжимались и истончались губы. Сделавшись темными, глаза, однако, смотрели удивительно ясно, и эта ясность была ощутимо острой, почти болезненной. Сказать, что он пронизывал тебя взглядом, было бы неточно. Скорее, он притягивал тебя к себе, сперва ощупывал, затем прокалывал и надрезал, раздвигая края, как это делают хирурги… Казалось, своим взглядом он мог передвигать и неодушевленные предметы, подтягивая их к себе или отталкивая прочь…

Но я забежал вперед, принявшись описывать его взгляд.

IV. Ибо целый год – до и после тринадцатилетия (напомню: я родился в мае) – я лишь издали наблюдал за рыбаком и его лебедем. И лишь в течение двух месяцев: в марте и потом – в октябре. В другие месяцы я не встречал его ни на озере, ни в деревне.

Хотя я в мельчайших подробностях изучил жизнь деревенских гельветов, о загадочном рыбаке мне удалось узнать очень немногое.

Жил он в круглой мазанке, – все остальные жилища в деревне были прямоугольными и деревянными.

Пойманный улов никогда не продавал городским скупщикам рыбы, как это делали другие деревенские рыбаки.

К нему часто наведывались гельветы, некоторые – издалека, как можно было определить по их запыленной обуви и усталому виду, а также по тому, что люди приезжали на осле или на лошади. Приехавших и пришедших рыбак никогда не впускал к себе в дом, а садился с ними под орехом на берегу пруда и что-то им говорил, иногда долго и назидательно, а они внимательно слушали и благодарно кивали. Перед тем как отпустить их, рыбак всякий раз уходил в дом и возвращался оттуда с только что пойманными рыбинами, пучком трав или связкой кореньев. А посетители, еще до того, как он усаживал их под деревом, я видел, делали рыбаку различные подношения: кругляки сыра и кувшины с молоком, плошки с медом, хлебные лепешки или корзинки с лесными орехами, свертки с кусками сырого мяса. Представь себе: некоторые приносили ему рыбу, не только соленую, но и свежую! И он эту рыбу охотно брал и уносил к себе в дом. Хотя, повторяю, каждого посетителя перед его уходом непременно одаривал рыбой – той, что сам наловил.

Однажды к рыбаку в богатой двуколке в сопровождении трех рабов пожаловал какой-то римлянин. Нет, не из нашего города, потому что дело было в октябре, и к этому времени я всех горожан Новиодуна знал в лицо. Римлянин приехал со стороны Лусонны, экипаж и рабов оставил перед входом в деревню, а сам пешком отправился к пруду и хижине, неся на руках тяжелого поросенка, который брыкался, пачкал и мял римлянину одежду и верещал на всю деревню.

Похоже, римлянин не впервые сюда приехал и хорошо знал дорогу.

Римлянина этого рыбак не наставлял под ореховым деревом, а повел к озеру. Там они сели в лодку и скоро исчезли из виду. А мне не удалось дождаться их возвращения.

Конечно, мне хотелось расспросить гельветов, что за человек мой рыбак. Но я не мог себе позволить никаких расспросов. Я еще недостаточно хорошо понимал гельветское наречие. И потом, зная, что гельветы почти обожествляют устное слово и, следовательно, с опаской и с предубеждением относятся к заикам и косноязычным, я решил вообще не открывать рта в деревне. И скоро меня стали почитать за сумасшедшего немого. Потому как, по их рассуждению, какой же нормальный римский мальчишка будет каждый день шляться в гельветскую деревню, часами бродить по берегу озера или торчать неподалеку от мазанки и пруда и, чинно раскланиваясь с каждым свободным гельветом, приветливо улыбаясь даже батракам и рабам, ни разу не ответит на вопрос и рта своего не раскроет. Ясное дело – чокнутый и немой. И если немота моя их несколько настораживала, то к умственно убогим гельветы относятся с суеверным уважением. И скоро меня стали угощать молоком и сыром, ячменными хрустящими хлебцами и варенными в меду желудями. А некоторые наиболее радушные даже заманивали к себе в дом. И там, греясь у очага, принимая нехитрые, но вкусные угощения, я прислушивался к их речи и постепенно обучался их языку.

Скоро я понял, что рыбака они называют между собой «филид», а обращаясь к нему, говорят «гвидген». Но что это – имя или наименование профессии, я так и не мог установить. Хотя уже знал, что «твид» на их языке означает «лес», а «ген» – вроде бы «сын». Стало быть, «сын леса». Но с какой стати «сын леса» живет на берегу озера и ловит в нем рыбу? Зачем к нему со всех концов приходят люди? В чем он их наставляет и для чего одаривает рыбой и травами?..

Замечу, что, хотя в деревне я уже давно стал своим человеком, главный объект моего наблюдения, за которым я, пусть издали, но следовал по пятам (возле мазанки караулил, до причала провожал, на берегу сторожил), – сам рыбак – не только не заговорил со мной, но ни разу даже не глянул в мою сторону. Словно для него я был не только немым, но и невидимым.

Однажды – уже в октябре, когда он снова появился на озере – я специально встал на тропинке, по которой он шел к причалу. Так он наткнулся на меня, едва не сбил с ног, а потом принялся удивленно оглядываться по сторонам, будто не мог взять в толк, обо что он случайно преткнулся.

(Этой демонстративной манерой не замечать людей кого-то он мне напомнил и тогда, и сейчас сильно напоминает… Кого? Ты не догадываешься, милый мой Луций?)

А за несколько дней до ноябрьских календ этот самый «филид» или «гвидген» опять исчез из деревни. И снова я его увидел лишь весной следующего года, в апреле, когда в деревне уже перестали петь соловьи.

V. Следующим годом был год семьсот шестьдесят четвертый от основания Города, в котором мне должно было исполниться четырнадцать лет и в котором к великому Тиберию на Рейне присоединился Германик, а божественный Август еще жил среди людей, но уже не здравствовал.

В январе «исконным» дуумвиром в Новиодуне вместо Квинта Марциана из рода Корнелиев стал Секст Монтан из рода Теретинов, и наш гостеприимец, Гай Коризий Кабалл, почти тут же потерял должность надзирателя за ломовыми извозчиками.

Теперь по утрам он не отправлялся на службу, а оставался дома. И сначала стал еще более предупредительным с Лусеной и еще более ласковым со мной. Но потом его отношение к нам резко переменилось. Лусене он велел носить воду из близлежащей цистерны и молоть муку на ручной мельнице – тяжкий труд и то и другое, и раньше им были заняты Фер и Диад, рабы Гая Коризия. Мне приказал чистить лошадиные клетушки (назвать их денниками язык не поворачивается), ежедневно убирать в лавке – подметать земляной пол, мыть скамьи и протирать товары, до блеска начищая медные изделия и детали, а также вывозить на поле лошадиный навоз и в выгребную яму за ручьем – пищевые отходы и мусор.

Лусена безропотно выполняла новую работу. Но мне запретила носить и возить тяжести, сказав, что тяжелый физический труд лишь усилит мое заикание. И тогда Коризий Кабалл, наш хозяин, почти вдвое сократил нам пищевой рацион, мне объявив: «Раз одна твоя мать у меня работает, то пусть одна и ест у меня за столом. А ты, бездельник, питайся, чем боги пошлют. А есть захочется – иди и заработай на хлеб и на кашу».

Естественно, Лусена делилась своей едой – этого Гай Коризий не мог запретить. Но жить с каждым днем становилось все труднее, и не потому только, что голодно.

Перемена, произошедшая в хозяине, мне была непонятна. Ведь, потеряв должность и вместе с нею значительный приработок, в первые после этого недели Кабалл нас ласкал и обхаживал.

Я стал расспрашивать Лусену: с чего бы ожесточился? Но Лусена либо отмалчивалась, либо произносила общие и ничего не объясняющие фразы. Ну, типа: «Разные люди бывают»; или: «Утром – солнечно, а к вечеру дождь пойдет. Бывает, сыночек»; или «Боги видят – не обидят. А мы с тобой как-нибудь и это перенесем». При этом, так говоря и уходя от ответа, Лусена избегала смотреть мне в глаза.

И я решил провести расследование.

VI. Начал я, разумеется, с рабов. У Фера мне ничего не удалось выведать. Он мне лишь посоветовал: «Не будь дураком, молодой господин. Велели тебе чистить денники и вывозить навоз – делай вид, что вывозишь и чистишь. А я тебе помогу. Никто не заметит».

Диад же, в ответ на мои расспросы, сначала противно хихикал и корчил глупые рожи, потом объявил: «Если хозяин узнает, что я тебе разболтал, прибьет меня до смерти». Но вскорости сам меня отыскал и радостно поведал: «Господин ведь мужчина. А мать твоя – женщина. Понял меня?.. Чего глаза таращишь, будто совсем маленький?.. Опять не понял?.. Он уже давно на твою мамашу глаз положил. Но трогать боялся, пока ваш и его патрон был при власти… Теперь – кончено дело! Теперь ей не отвертеться… Но когда она с ним ляжет, опять станете жить по-человечески. Можешь мне поверить! Я знаю хозяина!»

Я не поверил и продолжил расследование.

Мне удалось узнать, что Лусена тайно ото всех дважды ходила к Квинту Корнелию Марциану, бывшему дуумвиру города.

Я тоже отправился. И в доме Марциана мне, что называется, «вынесли на блюде» – частично привратник, отчасти номенклатор и частью служанка госпожи, которая в свободное от работы время повсюду таскалась за рабом-номенклатором. Я части эти сложил воедино, и вот что у меня получилось:

Лусена дважды приходила к нашему благодетелю. В первый раз она сообщила ему, что Гай Коризий Кабалл стал ее домогаться и склоняет к сожительству.

«Ты хочешь, чтобы я заставил его на тебе жениться?» – спросил Квинт Марциан.

«Нет, – отвечала Лусена. – Я прошу тебя, милостивый господин, чтобы ты устроил меня и моего несчастного сына к какому-нибудь другому человеку, который будет соблюдать правила приличия и которому я буду помогать по хозяйству».

Корнелий Марциан обещал подумать и просил прийти через несколько дней.

Когда же Лусена во второй раз явилась к нему, Квинт Марциан объявил моей матери, что «другого человека» у него для нее нет, и что, «здраво рассудив и взвесив все обстоятельства», он рекомендует Лусене принять ухаживания Кабалла, с тем, однако, условием, что Гай Коризий на ней женится.

«Это невозможно», – отвечала Лусена.

«Почему же?» – спросил Квинт.

«По трем причинам, – сказала Лусена. – Во-первых, я жена Марка Понтия Пилата».

«Твой муж погиб, – тут же возразил Марциан. – Стало быть, ты не жена, а вдова. И никакой закон не мешает тебе вновь найти спутника жизни».

«Во-вторых, – продолжала Лусена, – никто официально не сообщил мне о гибели мужа, я не видела его могилы и, по закону, не могу считать себя вдовой».

«Ну, это мы организуем, – пообещал Корнелий Марциан. – Объявим твоего мужа пропавшим без вести и разведем тебя, как положено».

«В-третьих, – говорила Лусена, – ты, декурион колонии и друг нашего досточтимого родственника, Гелия Понтия Капеллы, предлагаешь мне, жене доблестного римского всадника, Марка Понтия Пилата, отречься от, может быть, живого моего мужа и стать почти что наложницей какого-то плебея, оборванца, гельветского полукровки? Ты это мне предлагаешь, римлянин и наш благодетель?»

Об исходе разговора три моих источника по-разному сообщали.

Господская служанка свидетельствовала, что Квинт Марциан побагровел от гнева и стал восклицать: «А ты-то сама кто такая?! Говорят, чуть ли не рабыней была, и родственники твоего мужа прокляли за то, что он на тебе женился!»

Номенклатор утверждал, что господин его лишь погрустнел лицом и с присущей ему деликатностью, как бы между прочим, напомнил Лусене, что муж ее, Марк Пилат, вообще-то объявлен «предателем отечества», так что называть его «доблестным римским всадником», вроде бы, не совсем уместно, и при создавшемся положении едва ли можно рассчитывать, что Лусена и ее пасынок по-прежнему принадлежат к сословию всадников.

А сторож-привратник рассказал мне, что, растерянный и виноватый, хозяин проводил Лусену до самого порога и на прощание повторил: «Прости меня, женщина. Действительно ничего сейчас не могу для тебя сделать. Многих приличных людей просил, чтобы взяли тебя. Но все отказались… И мне невозможно… я тщательно взвесил… никак не могу тебя пригласить… Давай напишем Капелле! Может быть, он найдет мудрое решение?»

Собрав эти сведения, я пошел к Лусене и, сжав кулаки и выпучив глаза, чтобы как можно меньше заикаться (мне это и вправду помогало), без лишних предисловий предложил: «Уйдем, мама. Я договорился. С каменщиками. Баню строят. Буду учеником. Еду дадут. На мне – еда. Ты на жилье заработаешь».

Я думал, Лусена обрадуется моему предложению. Но она посмотрела на меня так, словно я сказал ей какую-то гадость. Вернее, сперва в глазах у нее появился испуг. Затем глаза потемнели, а взгляд уперся в меня обиженно и сердито. И ничего не ответив, Лусена вышла из комнаты.

А когда на следующее утро я пришел в лавку и принялся подметать пол, вдруг вошел Коризий да как закричит на меня: «С какой стати?! У нас что, рабов нет в доме?! Диад все уберет! А ты ступай. Подыши свежим воздухом. Поиграй. На тебе денежку. Купи себе что-нибудь».

Вид у Кабалла был свирепым. Но глаза смеялись и радовались.

Ты помнишь, Луций? – наш хозяин был наполовину гельветом. А все гельветы, как я уже докладывал, – непостоянны и переменчивы в своих настроениях…

Так я, по крайней мере, решил объяснить себе очередную перемену в поведении Гая Коризия. А все другие объяснения настойчиво гнал от себя…

VII. Как только Кабалл снова потеплел к нам с Лусеной, я тут же возобновил свои дальние прогулки. И первым делом побежал в гельветскую деревню на северном мысу перед буковой рощей.

Соловьи там уже не пели, так как наступил апрель, но таинственный рыбак в сером одеянии с золотой застежкой каждое утро выходил из мазанки, садился в лодку, и неподалеку от берега, выныривая из утреннего тумана, его встречал огромный, серый и взъерошенный лебедь.

Вернувшись на берег, рыбак по-прежнему не обращал на меня ни малейшего внимания. И лебедь, провожая хозяина и проходя мимо меня, будто специально отворачивал голову.

Так длилось несколько дней.

И вот наступили апрельские иды, когда в Риме чтят Юпитера Победителя – апрельские иды шестьдесят четвертого года. Я хорошо запомнил этот день. И ты сейчас поймешь почему.

Что-то задержало меня в городе, и я пришел позже обычного срока. Встав под широкой сосной возле причала, я принялся отыскивать взглядом лодку и лебедя. Но их не было ни вблизи от берега, ни в глубине озера.

И тут из-за дерева вдруг вышел рыбак, подошел ко мне и, словно щипцами ухватив меня за щеки своим острым и ясным темно-фиолетовым взглядом, сердито и хрипло принялся отчитывать меня. А я ни слова не понимал из его речи, потому что говорил он не на гельветском, а на каком-то ином, совершенно незнакомом мне наречии.

Я замер и слушал, уставившись в золотое колесо-застежку на сером плаще рыбака, потому что смотреть в его хищные глаза мне было невыносимо.

«Я спрашиваю: почему опоздал?» – вдруг спросил меня рыбак на латыни.

Я вздрогнул от неожиданности и собирался ответить, но вовремя вспомнил, что выдаю себя за немого, и потому потупился и виновато пожал плечами.

Тут рыбак снова сердито и хрипло заговорил со мной на своем непонятном языке. А затем спокойно сказал по-латыни: «Не ври. Мне врать не надо. Все знаю. Ты не немой и можешь говорить».

«Я… Я с-с… Я с-си…», – от волнения я не мог выговорить и самой простой фразы.

«Т-т… з-з-з… ч-ч-чт…, – сперва передразнил меня рыбак. А потом сердито спросил: – Заика, что ли?»

Я кивнул и попытался поднять глаза, но, наткнувшись на острый взгляд, снова потупился.

Рыбак же опять заговорил на своем языке, а потом, будто переводя свою речь, сказал: «Ну и заикайся у себя в городе. А сюда зачем ходишь? Гельветы не терпят заик. Гельветы любят плавную и красивую речь. А ты говоришь подло и грязно. Нечистый ты для гельветов. Неужели неясно?»

«П-п-прости», – тихо сказал я, повернулся и побежал. А мне вдогонку рыбак закричал что-то на галльском языке, в котором я не мог разобрать ни единого слова.

Бежал я быстро, не останавливаясь, не переводя духа. Бежал в сторону города и остановился лишь тогда, когда оказался перед нашим домом.

Ты думаешь: я обиделся или оскорбился? Нет, Луций, ровным счетом наоборот! Мне тогда показалось, что это я своим притворством и скрываемым заиканием обидел и сурового рыбака, и его взъерошенного лебедя, и всю гельветскую деревню, к которой я так привязался, и жители которой встречали меня с таким теплым радушием. Так воры, наверное, бегут с места преступления, когда их застигли, разоблачили, но не успели схватить… Трудно описать это ощущение. Потому что, честно говоря, чрезмерная совестливость и тем более желание самоуничижаться никогда мне не были свойственны…

Но то, что ждало меня в доме Гая Коризия, еще труднее поддается описанию!.. Но вспомнить придется…

VIII. Сначала я увидел Диада, который, вместо того чтобы быть в лавке, сидел на пороге в прихожей и дремал.

Не желая будить его и подвергаться ненужным расспросам, я неслышно проскользнул в атриум.

На первом этаже нашего дома, как ты помнишь, была всего одна комната, в которой жил хозяин – Коризий Кабалл. Двери у комнаты не было. Не было у нее также ни ширмы, ни занавеса, ибо хозяину было не от кого таиться, так как мы с Лусеной жили на втором этаже, Диад ночевал в лавке, а Фер – в сарайчике с лошадьми, в ящике над стойлами, доверху набитом соломой.

Чуть ли не половину хозяйской комнаты занимало широкое ложе. И на этом ложе теперь головой ко мне лежала совершенно голая Лусена. А поверх нее, задрав тунику, встав на колени, ноги Лусены положив к себе на бедра и крепко держась за них, закинув назад голову, закрыв глаза и оскалив зубы, хрипло и часто дыша, то ли постанывая, то ли вскрикивая, то ли хрюкая… Но меня потрясла Лусена! Голова у нее тоже была запрокинута, как будто она специально откинулась назад, чтобы не видеть терзавшего ее человека. Черты лица – совершенно безжизненные. Глаза – широко открытые и остекленелые. И этими невидящими, пустыми, мертвыми глазами она смотрела на меня, как я понял, пребывая в состоянии чувственного отупения…

Страшное зрелище! Тем более страшное, что от резких и грубых движений Кабалла тело Лусены ритмично ползало и ерзало по кровати, запрокинутая голова дергалась и встряхивалась, а взгляд при этих рывках оставался неподвижным, остекленело упертым в одну точку, как мне почудилось, – точно мне в горло!..

Я выбежал из атриума, споткнулся о дремавшего Диада и, наверно, упал бы, если б моментально проснувшийся раб не перехватил меня поперек туловища.

Со мной на руках Диад выбежал из дома на улицу, метнулся к озеру, пробежал с полстадии, а затем, поставив меня на землю, нагнувшись ко мне и крепко держа за плечи, захрипел-зашептал с лицом, искаженным от ужаса: «Видели?! Тебя видели?!. Ну откуда ты взялся?! Так рано!.. Запомни – я не спал! Ты зашел со двора!.. Понял, проклятый заика?! Говори, понял?!»

Я с трудом освободил правую руку и, размахнувшись, изо всех сил ударил Диада по лицу, попав ему в нос и в верхнюю губу.

Раб опустился на колени и, не вытирая выступившую кровь, молитвенно сложил руки.

«Умоляю тебя! Скажи, что пролез через кухню. Ну чего тебе стоит, гаденыш?!»

Я попытался ударить его ногой в живот. Но раб оттолкнул мою ногу в сторону и прохрипел: «Бей, сколько хочешь! Только не выдавай господину! Он меня до смерти засечет! Или продаст аллоброгам! Пожалей! Не губи! Скажи, что я правильно сторожил».

Я еще раз ударил Диада. На этот раз – по щеке и вскользь по уху.

Клянусь Фортуной, Луций, это был первый и, надеюсь, последний раз в моей жизни, когда я поднял руку на раба.

Я был словно в беспамятстве…

Я снова побежал. Теперь уже не разбирая дороги…

Поверь, Луций, накануне своего четырнадцатилетия я давно уже знал, откуда берутся дети, и, несколько месяцев живя среди солдат, не раз был свидетелем, как они делаются, вернее, могут делаться. Но мой отец и возлюбленная жена его Лусена были столь возвышены и осторожны в своих отношениях, что я, при всей своей наблюдательности, даже представить себе не мог… А тут, потная и грязная полугалльская скотина, воспользовавшись нашим безвыходным положением!..

И самое страшное – лицо Лусены, обморочное, безразличное, на котором даже отвращения не было!.. Я до сих пор не могу забыть этого лица и этого остекленелого взгляда. Они, в самый неподходящий момент возникая передо мной, долгие годы отравляли мне…

Стало быть, словно в беспамятстве, я то бежал, то шел быстрым шагом, не разбирая дороги. И думаю, мною тогда руководила Фортуна.

IX. Потому что, когда я пришел в себя, то снова оказался в гельветской деревне, в самом ее центре, возле пруда, у высокого орехового дерева.

Я сел под деревом и уставился в одну точку, ничего не видя и ни о чем не думая.

Сколько я так сидел, представь себе, не помню.

Из этого оцепенения меня вывел Рыбак. (Отныне, с твоего позволения, я буду именовать его с большой буквы, ибо настоящее имя этого человека мне только через полгода удалось узнать.) Неслышно подойдя ко мне сзади (может, он громко ступал, но я, ей-богу, не слышал), Рыбак положил мне руку на голову и бережно повернул ее в сторону и вверх, так что я увидел лицо гельвета. Взгляд его теперь не колол и не резал, а глаза были синими. – Представь себе: именно синими. Бывают, оказывается, такие без примесей, совершенно синие глаза!

Я попробовал подняться на ноги. Но Рыбак не позволил, придавив мне голову и лицо мое повернув к земле.

А затем отпустил мне голову и сел рядом со мной на траву.

«Значит, снова пришел?» – тихо спросил Рыбак.

Избегая смотреть на него, я набрал в легкие побольше воздуха и хотел сказать: «Мне некуда больше идти», но будто слова, которые я собирался произнести, в последний момент беззвучно выскользнули у меня изо рта, и в глотке у меня остался один лишь хриплый и беспомощный выдох.

«Молчи, – сказал Рыбак. – Раз снова пришел, молчи. Я буду говорить. А ты слушай».

Я кивнул. А Рыбак продолжал тем же тихим и, как мне показалось, почти ласковым голосом: «Если будешь приходить опять и опять, я помогу тебе. Я вылечу тебя от заикания».

На самом деле, он не так выразился. Он сказал: «Я заберу у тебя…» и дальше употребил незнакомое для меня гельветское слово, которое я тогда перевел как «заикание».

«Может, быстро получится. Но, может быть, придется пройти через несколько ворот. Никто не знает. И я сейчас не знаю», – сказал Рыбак и дальше заговорил на галльском. А потом опять перешел на латынь и как бы резюмировал: «Завтра начнем. Завтра с утра я пойду рыбачить. А когда вернусь, и лебедь уйдет в озеро, подходи ко мне. Я проведу тебя через первые ворота. Шагнем в первую долину. С краннона начнем. Попробую для начала представить тебя Врачу».

И снова перешел на свой галльский язык, в котором не было ни одного знакомого мне гельветского слова. А вернувшись на латынь, сообщил мне: «Сегодня уже поздно. И ветер не тот. Мы называем его брокк. Он навевает уныние. Врач нас не примет. Он любит утренний ветер, ветер надежды».

Я наконец заставил себя и посмотрел в лицо Рыбаку. И увидел, что глаза у его еще более посветлели и из синих стали зелеными. Брови лежат ровно, и нет между ними двух резких бороздок. Рот как будто улыбается, и от этой улыбки не только припухли и оттопырились губы, но верхняя губа надвое разделилась широкой складкой, так что у моего собеседника образовалось как бы три губы.

Впрочем, заметив, что я удивленно разглядываю его лицо, Рыбак быстро поджал губы, убрав складку, чуть поднял вверх кустистые брови; глаза его посинели, взгляд обострился; и эдак изменившись в лице, Рыбак сказал сухо и жестко: «Ну, все, все. У меня мало времени. Орел не любит ждать. Сказано: завтра утром».

Встал и твердой, я бы сказал, величественной походкой направился к своей мазанке.

X. А я теперь, Луций, вот о чем хочу предупредить тебя:

Я, конечно, постараюсь сделать свои воспоминания о Рыбаке как можно более краткими. Но особой краткости не могу обещать, ибо мои с ним, с позволения сказать, упражнения начались в середине апреля, а кончились поздней осенью, за несколько дней до ноябрьских ид.

Я сосредоточусь лишь на упражнениях, а как обстояли дела у меня дома, как развивались мои отношения с Гаем Коризием и с Лусеной, – об этом я не стану вспоминать и умолчу. Скажу лишь, что ни похотливый боров, ни многострадальная Лусена не заметили моего внезапного появления в проклятом атриуме и не подозревали о том, что я… ну, что я застал их и был свидетелем.

Мне придется несколько нарушить, как говорят греки, хронологию, то есть тот порядок, в котором Рыбак делился со мной своими «знаниями дуба». Ибо он имел обыкновение давать информацию разрозненными частями, которые я, видимо, сам должен был сортировать и складывать в некое подобие учения. Так что либо одно, либо другое, и полагаю, хронологию будет целесообразно принести в жертву учению.

Это самое учение я постараюсь максимально сократить, а равно пространные и нередко утомительные рассказы о многочисленных кельтских богах и галльских обрядах. – Зачем они нам с тобой, Луций?

Далее, в сильно сокращенном виде воспроизводя рассказы и объяснения Рыбака, я не стану буквально цитировать его корявую, часто неграмотную и неясную латынь. Но некоторые характерные особенности его речи я, тем не менее, постараюсь вспомнить и передать.

Наконец, тебя, человека на редкость логического, я с самого начала должен предупредить, что именно логики часто недоставало рассуждениям моего галльского учителя и наставника. Но если с этим смириться, если не требовать от него привычного нам строя мысли, если плыть в его лодке, следуя ему одному известным течениям…

Да что я, право, пытаюсь тут философствовать?!

Предупредил – и кончено.

Первая долина. Краннон

XI. На следующее утро, когда я явился к дому Рыбака, взгляд у гельвета снова был фиолетовым и хищным. Клюнув меня этим взглядом в лоб, Рыбак велел мне следовать за собой.

Мы пошли через деревню, но не к озеру, а в направлении буковой рощи. С этой стороны деревня была огорожена деревянным тыном, а в тыне была калитка.

Остановившись перед ней, Рыбак сначала ощупал мне лицо своими потемневшими глазами, а затем как бы ущипнул меня за горло острым и цепким взглядом и почему-то сердито сказал: «Думаю, несложно тебя будет вылечить. Представлю тебя солнечному Гранну».

Потом, указав на калитку, сказал: «Это – первые ворота. За ними – долина знакомств и представлений. Я буду представлять тебя краннону».

Я напрягся и затаил дыхание, чтобы, не заикаясь, спросить, кто такой или что такое краннон. Но Рыбак, словно читая мои мысли, сердито тряхнул головой и скомандовал: «Не смей! Не задавай глупых вопросов!»

Мы прошли через узкую калитку и по тропинке, огибавшей буковую рощу, стали подниматься в гору.

Пока мы шли, Рыбак несколько раз заговаривал со мной, что-то объясняя мне и растолковывая. Но делал он это на непонятном мне галльском языке. А на латыни сказал всего одну фразу: «Для тех, кто идет к силе, есть много ворот. Но первые ворота мы уже прошли и теперь идем по первой долине. Неужели непонятно?»

Я на всякий случай кивнул.

Обогнув буковую рощу, мы вышли на поле, на котором гельветы выращивали просо.

Рыбак шел впереди и шагал очень быстро, хотя, казалось бы, не прилагал к этому ни малейших усилий. Я с трудом за ним поспевал.

Два раза Рыбак останавливался и сердито говорил: «Куда так несешься?! Иди за мной медленно и осторожно».

После чего еще быстрее припускал по тропинке, так что мне приходилось чуть ли не бежать за ним.

(Кого-то он мне опять напоминает. А тебе, Луций?)

Когда же миновали просяное поле и стали подниматься на второй холм, Рыбак вдруг вскрикнул, остановился и резко обернулся ко мне. Глаза у него теперь стали зелеными, лицо посерело, брови опустились к глазам, а верхняя губа раздвоилась.

«Что ты делаешь?!» – испуганно прошептал гельвет.

(Я знаешь, о чем попрошу тебя, Луций? Чтобы мне не описывать эти частые и мгновенные изменения во внешности Рыбака, давай сделаем так: я буду отмечать только его «хищное» или «детское» состояние. А ты сам представляй себе, какого цвета были у него глаза, что происходило с его бровями, с бороздками на лбу и со складкой на верхней губе. Договорились?)

«Что ты делаешь?! – словно испуганный ребенок прошептал Рыбак. – Зачем ты раздавил человека?!»

Я остановился и в полной растерянности посмотрел на своего спутника.

«Не туда смотришь. Назад посмотри!» – испуганно шептал рыбак.

Я обернулся и в нескольких шагах от себя увидел большого зеленого жука. Жук был действительно раздавлен.

«Это…» – начал я. Но Рыбак перебил меня: «Вижу, что жук! Но он тоже хотел жить. Он не заикался. Он шел медленно и осторожно. Чем он хуже тебя? А ты наступил на него и убил! Зачем, спрашивается?!»

Я не знал, что ответить.

Рыбак же подбежал к раздавленному жуку, присел на корточки и стал с жуком разговаривать, на галльском своем наречии, похоже, прося у жука прощения.

А потом встал с корточек, уже не так испуганно посмотрел на меня и сказал по-латыни: «Тебе еще повезло. Жук не с нашего перекрестка. Он зеленый… А если бы это был наш соратник?.. Или еще хуже – если б он был нашим противником! Тогда весь их перекресток ополчился бы на нас!»

Рыбак взял горсть земли и присыпал раздавленного зеленого жука.

И мы пошли дальше. Причем теперь Рыбак шел намного медленнее.

И пройдя с полстадии, остановился и пояснил: «Запомни: цвет нашего перекрестка – серый или фиолетовый. Наши противники – неважно, в каком виде они нам предстают: птицами, животными, незнакомыми людьми, жуками или насекомыми, – рыжие или желтые. А все другие цвета… – тут Рыбак сначала запнулся, потом произнес какое-то галльское слово, а затем сказал: – Ну, в общем, они – не наши и не противники».

Рыбак прошел еще с полстадии, снова остановился и сказал уже с хищным выражением на лице: «Многие живут на свете, ничего не чувствуя, ничего не слыша и ничего не видя. Но тебе так нельзя. Ты ведь уже прошел через первые ворота. Видеть – этого я от тебя не требую: ты еще очень долго ничего не сможешь увидеть. Слышать тоже нескоро научишься. Но чувствовать ты должен учиться уже сейчас. Вот с этого самого момента».

Рыбак еще прошел с полстадии, обернулся и почти злобно спросил: «Неужели неясно?!»

Я на всякий случай кивнул головой.

Мы поднялись на холм и подошли к святилищу.

Святилище было довольно примитивным. Представь себе: узкая и неглубокая канава, за нею – невысокий вал, на валу – бревенчатый палисад, из-за которого выглядывало прямоугольное деревянное строение.

Я часто бывал в этом месте, но, ясное дело, никогда не решался ступить на территорию святилища. Тем более что ворота всегда были закрыты.

А тут Рыбак распахнул их и сказал: «Это дом Магузана. Входи. Нас ждут».

Внутри ограды был расчищенный и утоптанный участок земли, в центре которого стоял дом с соломенной крышей, с четырех сторон обнесенный крытой галереей. К единственному его входу вела небольшая деревянная лестница. Я насчитал пять ступеней.

Мы поднялись по этим ступеням. Но прежде чем войти в храм, Рыбак велел мне сделать три круга по галерее, с запада на восток.

«Ну, вот. Теперь Луговес рассмотрел тебя. Теперь можно войти внутрь», – сказал Рыбак, когда я трижды обошел вокруг дома.

Внутри я увидел деревянного идола. У него не было туловища. Зато были три шеи и три головы, смотревшие в разные стороны. И каждую из голов венчали рога: правую – оленьи, среднюю – бычьи, а левую – бараньи. А так как я эти головы принялся разглядывать, Рыбак мне сказал: «Что тут неясно? В кранноне каждый бог имеет три головы. Потому что ему надо не только видеть настоящее, но проверять прошлое и заглядывать в будущее. И даже если его изображают с одной головой, знай, что на самом деле у него три лица и три взгляда на вещи».

Я учтиво кивнул и, отвернувшись от идола, стал с интересом рассматривать многочисленные деревянные и глиняные фигурки, которые стояли на широкой полке по всему периметру помещения. То были изображения людей и животных, а также различных частей тела и внутренних органов: шей и голов, рук и ног, сердца и печени, и тому подобное.

«Не надо таращиться! – сурово заметил Рыбак. – Если Девзон тебя исцелит, мы тоже сделаем ему приношение. А пока подойди поближе к Белену. Пусть он изучит твою болячку».

Я уже давно обратил внимание, что всякий раз, говоря о боге, Рыбак произносит разные имена. А потому спросил: «Б-белен?.. Или Д-д-девзон?.. А ты еще г-г-говорил…»

Рыбак сердито прервал меня: «Не смей заикаться, когда произносишь имена богов. А если хочешь показать Белену, как ты заикаешься, то лучше считай от одного до десяти. Но «три» пропусти, потому что в кранноне это священное число».

Я, как мне было велено, подошел к идолу и стал считать вслух.

На цифре «шестнадцать» Рыбак меня остановил.

«Ну все! Наслушались твоего кваканья! – сказал он. – Теперь помолчи. А я прочту молитву. Попрошу за тебя».

И принялся на галльском языке читать какие-то словно стихи: громко, властно, торжественно.

А кончив читать, приказал: «Пойдем отсюда. Нельзя тебе, чужеземцу, долго здесь оставаться».

Когда мы вышли из здания и прошли через ворота, Рыбак велел: «Теперь до самого вечера рта не открывай. Молчи, словно совсем онемел. А утром, как встанешь, попробуй. Думаю, Белен поможет. А если нет, опять приходи. Как сегодня».

И лишь когда мы почти совсем спустились с холма и дошли до того места, где я раздавил зеленого жука, Рыбак ответил на мой вопрос, о котором я уже успел забыть.

«Белен, Девзон, Магузан – какая разница. У каждого народа – свое имя для этого бога. Эдуи называют его Луговесом, секваны – Девзоном, треверы – Магузаном, нервии и прочие белги – Бранном. В Британии он и вовсе – Гойбни… Гельветы предпочитают звать его Беленом… Греки, а потом вы, римляне, богов разных племен и народов объединили в этот, как его… забыл слово… У кельтов такого нет».

Я открыл было рот, чтобы подсказать Рыбаку слово «пантеон». Но он тут же шлепнул меня по губам и испуганно воскликнул: «Я же сказал: до утра ни единого слова! А то не подействует! Все испортишь, глупый заика!»

Мы расстались возле буковой рощи.

Придя домой, я написал на восковой дощечке: «Дал зарок не говорить до утра» и показал Лусене. И чуткая моя мачеха-мама не тревожила меня разговорами и другим запретила.

XII. На следующее утро я выпрыгнул из постели, сбежал по лестнице в атриум, выскочил из дома на улицу, добежал до озера, и только там стал радостно говорить, вернее, считать от одного до шестнадцати. Две первые цифры я произнес великолепно. На цифре «три» лишь немного запнулся. «Четыре», «пять» и «шесть» проговорил более или менее ровно. А начиная с «семи» в горле у меня стали возникать привычные судороги, которые раз от разу усиливались, так что слово «шестнадцать» я одолел лишь с пятой попытки.

Ты думаешь, я огорчился? Ничуть. Я рассмеялся и подумал: «Интересно, что теперь скажет мой Рыбак?»

Мне так было любопытно увидеть его реакцию, что, не заходя домой и не завтракая, я тут же отправился в гельветскую деревню.

По дороге туда я, однако, очень внимательно смотрел себе под ноги. И, представь себе, многие муравьи, шесть дождевых червей, два жука (один черный, а другой желтый), одна пестрая бабочка своей короткой жизнью были обязаны этому моему вниманию – я бы наверняка раздавил их, если б не следил за своими ногами, попутно запоминая и подсчитывая спасенные существа.

С нетерпением я дожидался, пока Рыбак причалит к берегу, пока в сопровождении лебедя отнесет свой улов в мазанку, пока лебедь вернется на озеро, и лишь затем вышел из укрытия и уселся на берегу пруда под ореховым деревом.

Рыбак почти тут же вышел ко мне. И сурово спросил: «Не помогло?» Я радостно помотал головой.

«Ты, поди, вчера разговаривал?» – еще суровее спросил гельвет.

«Н-н-ни с-с-сло-в-ва не п-п-произ-з-з…» – попытался возразить я, но Рыбак брезгливо перебил меня: «Какая гадость! Лучше молчи и не порти утренний воздух!»

Я замолчал. А Рыбак сел рядом со мной и задумался.

Сидел он не так, как мы, римляне, обычно сидим. Колени он не выставил вперед, а сильно развернул их в стороны, икры плотно прижал к бедрам, ступни вывернул подошвами вверх. В этой, как мне представляется, крайне неудобной позе он долго сидел, вытянув спину и голову задрав к кроне ореха. А потом, не глядя на меня, начал спрашивать, уже не так грозно и свирепо.

«Значит, Белен не помог?»

Я покачал головой.

«Значит, ты не просто болен. Ты еще и нечист. Неужели неясно?»

Я пожал плечами.

«Значит, надо тебя еще и очистить».

Я хотел спросить: от чего очистить? Но Рыбак, который, похоже, навострился читать мои мысли, сказал: «Откуда я знаю, от чего?.. Жуков и прочих живых существ ты за свою маленькую жизнь успел передавить, наверно, целые горы… Знаю, знаю! – тут же нетерпеливо воскликнул гельвет. – Теперь ты стал ходить осторожнее. Это хорошо. Но горы загубленных жизней!.. Как я сразу не сообразил?!.»

Рыбак с досадой хлопнул себя по лбу. И вдруг испуганно спросил: «Послушай. А ты никогда не ел журавля?»

Я покачал головой. Павлина я как-то ел – во Вьенне, у Венусилов, когда еще был жив отец. Но журавля – нет, никогда.

«Вы, римляне, любите есть эту зловещую птицу, – продолжал гельвет. – Вам неизвестно, что часто под видом журавля нам являются зловредные демоны и грязные женщины – (вообще-то, Рыбак иначе выразился, но я, как и обещал тебе, «перевожу»)… Так точно, не ел?!»

Я еще сильнее затряс головой.

И тогда Рыбак торжественно объявил: «Тогда решено. Завтра пойдем очищаться. Завтра представляю тебя Леману. До завтра, грязный заика». – При последних словах Рыбак весело улыбнулся и приветливо посмотрел в мою сторону.

«А с-с-с…», – попытался возразить я. Но Рыбак не дал мне до конца прозаикаться.

«С-с-с, – передразнил он меня и сказал: – Сейчас поглядим».

И стал смотреть на небо. В небе высоко над нами кружила какая-то одинокая черная птица.

«Это ворона, – сказал Рыбак. – И она не черная, а серая. То есть с нашего гатуата. Видишь, она не садится ни справа, ни слева… Значит, с-с-сегодня никак нельзя! Завтра! В обычное время!»

Встал и ушел в свое жилище. А я отправился домой.

Назавтра, однако, оказалось, что дует «дрон» – «холодный и разрушительный ветер», а нужно, чтобы дул «вестник надежды и перемен» – тот самый, при котором мы ходили к Белену. «Дад» ему имя.

На следующий день, во-первых, дул «брокк», а не «дад», а во-вторых, как объяснил мне Рыбак, серая ворона с нашего гатуата якобы сообщила ему, что сегодня бесполезно идти к Леману, потому что «бог скрылся и не увидит».

А на третий день скрылся и сам Рыбак – дом его был заперт, хотя лодка стояла у причала.

Отсутствовал он два дня.

И лишь на пятый день, когда я пришел под ореховое дерево, Рыбак вышел ко мне из мазанки.

«А сегодня какой ветер?» – спросил я его. (Я по-прежнему заикался, но с твоего позволения, Луций, не всегда буду передавать это заикание в своих воспоминаниях.)

Гельвет задумчиво смотрел на меня, словно не слыша вопроса.

«Ворона опять не разрешила?» – полюбопытствовал я.

Рыбак не ответил, развернулся и пошел в сторону озера. И лишь сделав не менее двадцати шагов, крикнул, не оборачиваясь: «Давай, заика, шевели ногами! Орел не ждет! Неужели неясно?!»

Мы вышли на озеро и пошли на север, то есть не в сторону Новиодуна, а в противоположном направлении, и не по дороге, ведущей в Лусонну, а по узкой тропинке, вьющейся возле самой кромки воды.

Разумеется, я изо всех сил старался смотреть себе под ноги, чтобы, не дай бог, не наступить на кого-нибудь в присутствии гельвета.

Через некоторое время Рыбак ворчливо заговорил со мной: «Какая тебе разница, разрешила или не разрешила ворона? Ты так занят собой и своим заиканием. Ничего вокруг себя не замечаешь».

Я промолчал, хотя уже давно был уверен в том, что замечаю намного больше других людей и что в этом мой талант и моя особенность.

«Совсем ничего не чувствуешь! – как бы отвечая на мои мысли, сердито воскликнул Рыбак. – Ну вот, например, дерево растет. Что ты можешь о нем сказать?»

«Это вяз. По-латыни», – ответил я.

«В-вяз. П-п-по-латыни, – передразнил Рыбак. – Придумали пустое слово и довольны. А как живется этому дереву? Как оно себя чувствует? Это ты можешь сказать?»

Мы остановились перед одиноким высоким деревом с пышной зеленой кроной и мощным широким стволом.

«Мне трудно говорить, – ответил я. – Но думаю, дереву здесь хорошо и свободно. Дорога далеко. Рядом озеро. Солнце светит. Птицы поют…»

Я ожидал, что Рыбак снова начнет меня передразнивать. Но он терпеливо и внимательно выслушал мою, как ты должен себе представить, прерывистую речь, усмехнулся и сказал: «Нет, не чувствуешь. Корни его не могут уйти глубоко, потому что под деревом широкий камень, и вот, с одной стороны их заливает вода, которой слишком много, а с другой поселился крот, который постоянно грызет их и портит. Верхушка дерева уже давно устала от солнца, потому что другие деревья ее не защищают. А недавно какой-то мальчишка залез на дерево и не только разорил птичье гнездо, но обломал три ветки… Две ранки уже успели зажить.

Но третья – видишь? – до сих пор кровоточит… Хорошо, говоришь? Свободно? Птицы поют?»

Естественно, я не нашелся с ответом. И мы пошли дальше.

Через некоторое время, пытаясь обойти муравьиную дорожку, я зацепился ногой о камень и чуть не упал. И тут же Рыбак воскликнул: «Осторожно! Им же больно!»

«Я ни на одного муравья не наступил», – сказал я.

«При чем здесь муравьи! Я о камне говорю. Некоторым камням тоже бывает больно, когда по ним со всего размаха бьют ногой», – прошипел гельвет, словно лично ему я только что причинил боль.

Я тут же начал и камни осторожно обходить стороной.

А Рыбак через некоторое время вдруг усмехнулся и укоризненно покачал головой.

«Ничего не чувствует», – объявил он.

«Что я теперь не почувствовал?» – спросил я. А Рыбак мне: «Те камни, которые ты так обхаживаешь, – никакие они не существа, а самые обычные булыжники. Сколько угодно бей их ногами – им хоть бы что!»

И с раздражением пнул сапогом камень, который я уже приготовился обойти.

Мы остановились в небольшой бухте, со всех сторон окруженной деревьями.

«Пришли, – объявил мой суровый спутник. – Сейчас дождемся благоприятного знака и начнем очищать тебя».

Я огляделся по сторонам и не увидел не то что храма – никаких признаков священного участка не обнаружил: ни оградки, ни деревянного идола, ни даже простого камня, которым иногда поклоняются гельветы за неимением статуй и идолов.

«Ничего не чувствует», – грустно вздохнул Рыбак.

Он подошел в разлапистой елке, поклонился, осторожно приподнял самую широкую и самую низкую из ее ветвей. И под этой приподнятой ветвью я увидел каменную голову, вернее, почти круглый камень высотой не более локтя, на котором с трудом можно было различить три довольно уродливых лица: кривые рты, искривленные носы; один глаз с черным, косо глядящим зрачком, а другой пустой, словно выбитый или вытекший, и эдак на трех уродливых рожицах, смотрящих в разные стороны; – любой, даже самый неуклюжий ребенок не хуже начертит на песке, если дать ему прутик и велеть изобразить человеческое лицо.

«Это не Леман. Это священное изображение бога Лемана, – шепотом объявил мне Рыбак и, протянув руку в сторону озера, добавил: – А сам Леман – вот он. Ты его не видишь. Ты его не слышишь. Ты его даже не чувствуешь».

Я вопросительно посмотрел на гельвета. И он мне в ответ: «Что таращишься? Озеро ты видишь. Но озеро – не Леман, хотя все называют его Леманом и Леманским озером. Тебя ведь тоже в деревне называют Немым. Но разве ты немой? Я тебя называю Заикой. Но разве ты заика?»

Рыбак опустил ветку, прикрыв трехликий камень. Потом стал смотреть на небо, в котором слева направо и справа налево пролетали галки или маленькие вороны. (В птицах я никогда не был силен.) Потом подошел к водной кромке, присел и стал прислушиваться. Потом покачал головой и сказал: «Нет пока знака».

И только он это произнес, в чаще громко завздыхал и застонал лесной голубь. К первой птице скоро присоединилась вторая. За ней – третья.

Я улыбнулся. А Рыбак презрительно на меня посмотрел и укоризненно заметил: «Нашел на кого обращать внимание! Эти голуби – как ты: только о себе думают. Никого не чувствуют и ничего не слышат».

А я подумал: «Но ведь „три“, ты сказал, священное число?»

«Да хоть трижды три – какая разница! Сказано: голуби не могут быть помощниками!» – сердито возразил Рыбак, словно читая мои мысли.

Я пожал плечами и сделал вид, что обиделся. И тогда Рыбак сказал: «Ладно. Пока нет знака, объясню. Леманом вауды и лусоны называют своего племенного бога. Но аллоброги, которые живут на другом берегу озера, называют его не Леманом, а Аллоброксом. Неужели не понял?»

Я поспешно кивнул: дескать, понял, понял.

А Рыбак недоверчиво на меня покосился и продолжал: «Давным-давно Леман вышел из озера на этот берег, встретил здесь девушку, сделал ее своей женой, и от этой встречи произошли первые здешние люди. Но они стали называть себя не по отцу, а по матери. Это понятно?»

Я покорно кивнул. А Рыбак: «Врешь, Заика. Не может тебе быть понятно. Потому что я не сказал тебе имени богини».

Я решил подать голос и прозаикался в ответ: «Можно догадаться. Вауды назвали ее Ваудой. Лусоны, наверное, Лусоной. Не так?»

Мой наставник нахмурил брови, затем щелкнул языком и, обдав меня ласковым зеленым взглядом, проворчал: «Не Лусоной, а Лусаной. А Вауда – правильно. Догадываться умеешь».

Рыбак снова присел на корточки и принялся то вглядываться в воду, то как бы прикладывать ухо к самой его поверхности.

«А что ты принес в подарок Леману?»

Я не знал, что ответить. Ни о каком подарке Рыбак не предупреждал меня. Никаких украшений на мне не было.

«Гельветы приносят Леману что-то старое, сломанное или ненужное. Есть у тебя такое? То, от чего ты хотел бы избавиться?»

Я решил пошутить и сказал: «От з-заикания х-х-хочу избавиться».

Я думал, Рыбак на меня рассердится. Но он одобрительно кивнул головой и велел мне: «Положи в рот камень. Отойди в сторону. Позаикайся, как следует. А потом вернись ко мне».

Я выполнил предписания моего наставника. Потом подошел к гельвету.

Он мне велел сесть на корточки и указал в глубь воды. Я увидел довольно глубокую яму, с четырех сторон охваченную бревенчатым срубом, а на дне этого странного колодца множество самых различных предметов: дырявые котлы, обломки керамической посуды, ржавые ножи и кинжалы, цепи, сломанные бронзовые фигурки, две охотничьи или воинские трубы; – в прозрачной и неподвижной воде шахты все предметы были прекрасно видны.

«Бросай в воду свое заикание и начнем очищение!» – скомандовал Рыбак.

Я вынул изо рта камень и бросил его в воду.

Позволь, дорогой Луций, не описывать тебе саму процедуру очищения. Рыбак очень долго молился на своем непонятном языке. То и дело обливал меня водой: сначала зачерпывая воду ладонями, а потом достав из кустов старый дырявый котелок, из которого через дырки сочилась вода. Он облил меня раз десять или двенадцать – я сбился со счета. Мне было скучно и мокро – вот и все чувства, которые я испытывал во время его, с позволения сказать, священнодействий.

И когда, в очередной раз протянув к озеру ладони и громко прогундосив молитву, Рыбак торжественно объявил мне на латыни: «Ты чист. Леман тебя очистил. Можешь говорить», – представь себе, я еще не открыв рта, заранее знал, что буду заикаться.

И первая фраза, которую я произнес, была такова: «П-похоже, я так и ос-станусь з-заикой!»

«Не может быть?! – вдруг в полном отчаянии воскликнул Рыбак, с ужасом посмотрев на меня. – Как же так?! Мы же тебя очистили?!»

«Вы меня очистили. Но это не помогло моему заиканию, дорогой филид», – еще сильнее заикаясь, ответил я.

Рыбак смотрел на меня как на лесное чудище или как на выходца с того света. А потом тихо, но уверенно произнес: «Значит, ты испорчен. И одного очищения недостаточно. Надо снять порчу. Неужели неясно?»

Я сказал, что мне ясно, и мы тронулись в обратный путь.

Мы шли молча. И уже перед самой деревней мой спутник вдруг сурово спросил: «Кто тебе разрешил называть меня «филидом»?

«Так гельветы тебя называют», – ответил я.

«Гельветам можно. Тебе нельзя. Запрещаю».

«А как мне к тебе обращаться? – через некоторое время спросил я. – Гвидгеном можно?»

Попутчик мой остановился и возмущенно воскликнул: «Еще чего! Какой я тебе гвидген?!»

И продолжил путь. А потом снова остановился и сказал: «Я знаю, где и когда ловить рыбу. Я лучший рыбак на озере. Я – единственный настоящий рыбак. Зови меня Рыбаком. Разрешаю».

Мы подошли к деревенскому причалу, и тут я попросил: «Рыбак, не называй меня больше «заикой». Я от этого сильнее заикаюсь… Меня зовут Луций».

Гельвет внимательно на меня посмотрел, потом улыбнулся и осторожно погладил по голове.

«Хорошо, – сказал он. – Я буду называть тебя Заика Луций. Пока не вылечу».

И оттолкнув меня от себя, пошел к своему жилищу.

«Представление Леману» на этом закончилось.

На следующий день, как ты догадываешься, дул «не тот ветер». Через день «не было знака». Через два дня что? – Правильно. Не было самого Рыбака.

(Нет, правда, никого тебе это не напоминает?)

Признаюсь: уже после представления Леману я перестал рассчитывать на то, что Рыбак меня вылечит от заикания. Но сам Рыбак, его манеры, его приемы, его галльские боги были для меня весьма любопытны. Досуга же у меня было хоть отбавляй: в школу я не ходил, друзей не имел, книги, которые мне удалось достать, я прочитал в первые два месяца жизни в Новиодуне…

XIII. Третье представление произошло дней через десять после второго.

Когда я утром пришел к Рыбаку, он сказал: «Сегодня пойдем снимать порчу к Гельвии. Но к ней надо идти под вечер. Приходи за два часа до заката».

За три часа до заката я вышел из дома, чтобы загодя прийти на свидание. Но, пройдя две или три стадии в сторону деревни, услышал позади себя сердитый голос: «Куда идешь, Луций Заика?»

Я обернулся и увидел перед собой Рыбака, который, судя по всему, поджидал меня на тропинке.

«На встречу с тобой», – ответил я.

«В другую сторону надо идти! – рявкнул Рыбак. – В это время суток Тутела ждет нас на западе. Неужели неясно?»

Не задавая вопросов, я пошел за гельветом.

Мы пошли не на запад, а на юг. По берегу озера прошли под Новиодуном и, выйдя на дорогу, направились в сторону Генавы.

Рыбак вдруг принялся читать мне целую лекцию о том, как у кельтов производятся заклятия и насылаются порчи. Речь его была неясной, так как за незнанием латинских слов он часто вставлял галльские словечки, а, вставив два или три, часто с латыни перескакивал на свой непонятный язык и на нем продолжал свои ворчливые объяснения, спохватываясь потом и снова переходя на латынь.

Я понял лишь, что порчу наводят какие-то «заклинатели» и «певцы», что главным инструментом порчи служат «три леденящие песни», что порча чаще всего «возводится на лицо» и что, если одновременно нанести «порчу позора», «порчу стыда» и еще какую-то порчу, то человек умрет либо немедленно, либо через девять дней.

Сперва я с усердием пытался понять и запомнить его слова. Затем стал слушать, что называется вполуха, устав от варварской речи и невольно залюбовавшись картиной, которая открылась моему взору.

Представь себе: солнце уже почти скрылось за западными горами, но верхние его лучи словно ослепили озеро, уперлись своими красными пальцами в далекие снежные ледники на северо-востоке, сделав их как бы сахарными и розовыми… Нет, Луций, не берусь описывать эту картину. И прежде всего потому, что она была почти нереальной, такой, какой не бывает и, наверное, не может быть в природе. Над противоположным берегом, над неестественно зелеными холмами утвердилась яркая радуга. Прямо передо мной, в пучке багрового света возникло вдруг несколько хороводов больших и словно прозрачных бабочек. А из зарослей иссиня-черных деревьев полилось пение незнакомых мне птиц.

Я остановился. И тотчас Рыбак спросил меня: «Что чувствуешь, Луций?»

Удивленное восхищение, поразительную легкость во всем теле и какую-то необъяснимую радость – вот что я действительно чувствовал в этот короткий момент. Но Рыбаку почему-то ответил: «Радуга. Бабочки. Птицы. Они свободны. А я словно придавлен к земле. Рукой и ногой трудно пошевелить».

И только я так солгал, в деревьях замолкли птицы.

«Тебе радостно?» – спросил Рыбак.

«Нет, грустно. И тоскливо», – снова солгал я.

Тогда погас сноп света, и в темноте растворились бабочки.

«На небе ни единого облачка», – тихо сказал Рыбак.

«А мне кажется, что скоро пойдет дождь», – в третий раз солгал я.

Тут Рыбак приблизился ко мне, заглянул мне в глаза детским зеленым взглядом и ласково прошептал: «Ну вот, почувствовал. Впервые. Наконец-то».

Мы сошли с дороги и по проселку направились теперь уже на запад.

Сделав несколько шагов, я обернулся и увидел, что радуга над противоположным берегом тоже исчезла.

Проселок скоро привел нас к гельветскому кладбищу. Мы обогнули его и подошли к шалашу или маленькой плетеной хижине. Справа от хижины был травянистый пригорок, на котором стоял большой круглый камень. На камне и на траве были заметны следы многочисленных возлияний. Казалось, камень прямо-таки воняет душистым маслом.

А слева от хижины рос тис, на стволе которого виднелось изображение – женская фигура с зубчатой короной на голове; в руках она держала нечто похожее на чашу. К ветвям дерева были привязаны разноцветные ленты; к стволу, ниже и выше изображения – прибиты кусочки тканей и звериных шкур.

«Ну вот, мы пришли к Вауде, богине земли», – объявил Рыбак.

А я подумал: «Утром обещал сводить к Гельвии. Вечером мы отправились якобы к Тутеле. А теперь, оказывается, пришли к Вауде. Что? Тоже множество имен?»

Словно отвечая мне, Рыбак сказал: «Придет воконт – назовет Воконтией. Придет аллоброг – назовет Тутелой. Лусон – Лусаной».

Я согласно кивнул. А Рыбак продолжал: «Помнишь? Я рассказывал. В давние времена Леман вышел на берег. Он вынес с собой священный котел. Но котел был пуст, пока Леман не встретил самую красивую и самую плодовитую девушку. Он вручил ей котел, сделал своей женой. И женщина, когда умерла, стала богиней – для нас сейчас Ваудой… Леман ушел в озеро. Но Вауде в платье из зеленого шелка, в красном волнистом плаще с серебряной бахромой, с двумя косами цвета ириса и четырьмя прядями с янтарными бусинами на концах, – Вауде этой он велел кормить людей, слагая в котел все, что рождает земля, вынашивают и хранят леса, вскармливают луга и пастбища».

Я с удивлением посмотрел на гельвета: вроде бы, с трудом подыскивал на латыни самые обыкновенные слова, а тут вдруг – «в красном волнистом плаще с серебряной бахромой…» Он что, специально заучил эту кельтскую кудрявость и попросил какого-нибудь знатока перевести на поэтическую латынь?

Рыбак же принялся ощупывать и надрезывать во мне своим ясным и острым фиолетовым взглядом, словно искал какую-то прятавшуюся от него мою мысль. А потом торжественно объявил: «Когда наступят сумерки, будешь есть из котла Вауды».

Когда настолько стемнело, что зеленое уже нельзя было отличить от голубого, а голубое – от синего, Рыбак зашел в хижину и вернулся из нее с небольшим котелком в руках, на боках которого были изображены какие-то не то оранжевые, не то красные птицы. Котелок был прикрыт аккуратной рогожкой. А поверх рогожки лежал длинный и узкий нож с янтарной наборной рукояткой и лезвием будто из золота.

«Лезвие медное. Но в сумерках кажется золотым, – пояснил Рыбак и, взглядом что-то надрезав и раздвинув во мне, таинственно спросил: – Тебе страшно, Луций Заика?»

Я молча улыбнулся. Мне не было страшно. Мне было красиво и любопытно.

Когда еще больше стемнело, так что уже красное с фиолетовым с трудом различалось, Рыбак велел мне закрыть глаза и вытянуть вперед левую руку ладонью вниз.

Нож был настолько острый, что я почти не ощутил боли, но почувствовал, как по одному из пальцев у меня потекла струйка крови.

Рыбак разрешил мне открыть глаза, и я увидел, что он держит мою порезанную руку над котелком, куда сбегает и капает кровь; рогожку он уже успел убрать, и на дне котелка темнеет какая-то кашица.

«Не чувствуешь боли», – тихо и властно не то спросил, не то приказал гельвет, и взгляд его еще ощутимее резал и раздвигал, через глаза – внутрь головы аж до затылка.

Я понял, что он ждет от меня ответа «не чувствую». И, представь себе, я уже действительно почти не чувствовал свою левую руку – она у меня словно онемела. Но мне вдруг не захотелось подыгрывать Рыбаку. И я, скривив лицо и правой рукой оглаживая левую руку, капризно сказал: «Больно. Конечно, больно».

И только я это произнес, как взгляд Рыбака словно отбросило от меня, а раненая рука заныла от пореза.

«Тогда ешь. Ешь и молчи», – скомандовал гельвет, как мне показалось, сердито и обиженно.

Он всунул мне котелок в левую руку, а правой рукой я стал зачерпывать и отправлять в рот темную кашицу.

Трудно сказать, чем меня потчевали. Это было какое-то холодное варево, состоявшее из грубо помолотой муки (не пшеничной и не ржаной), крошечных, сильно перченых ломтиков (похоже, куриных), кусочков какой-то дичинки, разваренных и мелко порезанных желудей и маленьких, горьких и скользких шариков, которые прилипали к зубам, и их приходилось нащупывать и отталкивать языком.

Я ел эту гадость. И так как Рыбак уселся напротив меня и снова стал приставать ко мне своим черным взглядом, я подставил ему сначала щеку, а затем затылок и принялся смотреть в сторону кладбища, словно увидел там нечто привлекшее мое внимание.

«Смотри на меня!» – сурово велел гельвет.

Но я не подчинился его команде.

«На что уставился?» – спросил Рыбак.

«Там кто-то ходит», – солгал я.

«На меня смотри!» – сердито повторил гельвет.

Я не хотел на него смотреть. С каждым мгновением этот человек становился мне все более и более неприятным. Вернее сказать: меня все больше и больше раздражало, что гельвет пытается мной командовать и словно лезет ко мне в душу. Я решил оказать сопротивление, навязать собственные правила игры.

Поэтому я продолжал сочинять и сказал: «Смотри, у крайней могилы стоит какая-то фигура».

«Там нет никого».

«Нет, есть… Женщина».

«Не вижу никакой женщины».

«А я вижу… Это старуха».

«Старуха?» – переспросил Рыбак.

А я, все более увлекаясь игрой, продолжал: «Конечно, старуха… Она слепая… Смотри, как она…»

Я не успел договорить, потому что в следующее мгновение Рыбак одной рукой вырвал у меня котелок, а другой зажал мне рот.

«Молчи!» – прошипел он.

Я замолчал, как вынужден замолчать человек, у которого зажат рот. И дальше говорил Рыбак.

«Вижу… Кто-то и вправду стоит возле могилы…» – сначала сказал он.

Через некоторое время, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, гельвет удивленно добавил: «Это действительно старуха».

А еще через некоторое время испуганно прошептал: «Ты прав. Она слепая».

Мне захотелось тоже принять участие в разговоре. Поэтому я вежливо отодвинул руку гельвета со своего рта и в тон Рыбаку, тихо, но не испуганно сказал: «А рядом, видишь, собака».

«Нет там никакой собаки», – по-прежнему испуганно возразил гельвет.

«Есть, – стал настаивать я. – Собака-поводырь. Слепая женщина не может…»

Но тут Рыбак снова зажал мне рот и уже в полном ужасе оглушительно прошептал мне на ухо: «Это Морриган! Она сама собака! Она только днем слепая. А ночью видит каждую травинку! Если заметит нас – нам несдобровать!»

Я снова освободил себе рот и сказал нарочито громко: «Там нет никого, Рыбак. Мне показалось. Теперь я вижу…»

И снова я не успел договорить. И не потому, что гельвет в очередной раз зажал мне рот. А потому, что вытянув руку и указав в сторону кладбища, я вдруг действительно увидел какую-то старую женщину, которая вышла из-за дерева и медленно двинулась в нашу сторону. Волосы у нее были седые и растрепанные, как у плакальщиц или у сумасшедших. Глаз ее я не мог видеть в сумерках и с того расстояния, которое нас разделяло. Но, судя по ее походке, по тому, как она сперва осторожно ставила одну ногу, потом приставляла к ней другую, а затем опять осторожно ставила и неуверенно приставляла…

И стоило ей сделать несколько шагов в нашем направлении, как где-то в глубине кладбища сначала тоскливо завыла, а после сердито зарычала собака, невидимая, но, судя по издаваемым звукам, большая и свирепая.

Помню, что я успел подумать: ну вот, доигрались!

Но тут Рыбак грубо схватил меня за руку, вздернул от земли, и мы побежали. Сначала через плотный, но, слава Гекате, не колючий кустарник. Потом, петляя – между деревьев. Затем выскочили на тропинку и устремились по ней в сторону озера…

Рыбак не выпускал моей руки и тащил меня за собой. Но время от времени останавливался и кричал на меня: «Почему не слушаешься?!. Морриган – страшная ведьма! Из ведьм самая злая и сильная!.. И сам бы погиб! И мне бы не поздоровилось!.. В сумерках очень опасно! Намного опасней, чем ночью!..»

Руку он мне отпустил, лишь когда мы выбежали на магистральную дорогу.

Тут пошел дождь. И гельвет велел мне: «Беги домой. Ты быстрее меня бегаешь. Завтра увидимся. Я тебе все объясню».

XIV. На следующий день я не пошел к Рыбаку. Я решил, что если я пойду в деревню, гельвет мой от меня скроется, а если не пойду – сам объявится.

Точно! Не через неделю, как я предположил, а уже через день, когда я вышел на утреннюю прогулку, возле порта я встретил Рыбака: он, дескать, пришел в город, чтобы купить себе какие-то поврежденные снасти.

«Сильно испугался?» – спросил мой наставник, когда я его поприветствовал.

«Испугался? Кого?» – Я сделал вид, что не понял вопроса.

«Ведьмы. Которая угрожала нам на кладбище», – пояснил Рыбак. Взгляд у него был зеленым и детским, то есть ласковым и как бы растерянным.

Я покачал головой.

«А почему тогда не пришел?» – спросил гельвет.

Я стал придумывать причину и, заикаясь, сказал: «Я видел сон. Ты мне приснился и запретил к себе приходить».

Я думал, Рыбак рассердится или, по меньшей мере, выразит недоверие. Но он словно обрадовался и принялся расспрашивать.

«А где ты меня видел?»

«На озере», – стал сочинять я.

«В лодке? Или на берегу?»

«В лодке».

«А лебедь где был?»

«Лебедь плыл за нами».

«И туман был?» – с детским нетерпением и с надеждой на положительный ответ спросил Рыбак.

«Да. Скоро нас окутал туман», – поспешил его обрадовать я.

Гельвет на некоторое время задумался. А потом продолжал расспросы: «А как туман пришел? Снизу? Сверху? Со всех сторон? Или… – Рыбак сделал короткую паузу и добавил: – Или надвинулся на нас, как занавес?»

Когда так спрашивают, и ты гадаешь, ответ, на мой взгляд, очевиден. И я ответил: «Надвинулся, как занавес. И накрыл нас сначала сверху, потом снизу, а потом со всех сторон».

Гельвет даже вздрогнул от удовольствия. Потом закатил глаза. А когда вернул взгляд, глаза у него помутнели и встревожились.

«А звуки ты слышал?» – тихо спросил Рыбак.

«Слышал. Конечно», – ответил я.

«Какие?» – быстро спросил гельвет.

Я решил немного помедлить с ответом, чтобы получить подсказку. И тотчас она последовала: «Музыку слышал?»

«Правильно! Музыку». – Я сделал вид, что удивился.

«А видел что-нибудь в тумане?» – Гельвета снова охватило детское нетерпение.

«Видел».

«Башни видел?»

«Да, вроде бы, башни».

«А из чего они были сделаны?» – спросил Рыбак.

На этот вопрос я решил не отвечать и снова стал дожидаться подсказки.

Но ее не последовало, и в радостном возбуждении гельвет лишь повторил вопрос: «Из чего башни?! Я тебя спрашиваю! Из чего были сделаны?!»

Я постарался представить себе картину, которую мы вместе с Рыбаком рисовали, и мне подумалось, что башням в тумане живописнее выглядеть прозрачными и, может быть, даже… Еще не додумав до конца, я ответил: «Не знаю, из чего были башни… Но сквозь них можно было видеть. И они, понимаешь…» – Я решил выдержать паузу.

«Что? Что?! Что?!!» – закричал Рыбак и схватил меня за плечи.

«Они как бы светились изнутри», – испуганно и восхищенно произнес я.

Рыбак обмер. Потом закатил глаза. Потом отпустил мои плечи, уронил руки и забормотал на своем наречии.

Потом повернулся ко мне спиной и сказал: «Пойдем, прогуляемся. Мне надо…» – он не договорил. И мы пошли в сторону гельветской деревни.

Мы молча прошагали чуть ли не половину пути. Тогда Рыбак остановился и объявил: «Во сне ты прошел через вторые ворота и шагнул во вторую долину. Неужели неясно?»

Глаза у гельвета опять были ясными и синими.

Ничего мне не было ясно. Но я на всякий случай кивнул. А Рыбак сказал: «Пойдем, я провожу тебя до дому».

И снова мы молча шагали по берегу озера. И остановились чуть ли не у самого моего дома.

«Сегодня ни в коем случае не ешь мяса, – велел гельвет. – Завтра утром будь у Западных ворот. Вернемся поздно. Мать предупреди».

Вторая долина. Аннуин

XV. Встретившись возле Западных ворот, мы отправились сначала на запад, в сторону каменного карьера, но потом повернули на север и шли полями и перелесками, пока не углубились в сплошной лес, показавшийся мне бесконечным.

Мы шли не менее четырех часов, иногда ненадолго останавливаясь и передыхая. И всю дорогу Рыбак развлекал меня своими рассказами.

Учитывая его сбивчивую и путаную манеру излагать вещи, я не стану передавать его речь, а постараюсь кратко и систематизировано изложить то, что мне удалось понять из его объяснений.

(1) По словам гельвета, существуют, Луций, два мира. Один мир – тот, в котором мы родились, в котором живем и который рано или поздно покинем. Знающие люди называют этот мир кранноном. И мы уже познакомились с его богами, когда прошли первые ворота и путешествовали по первой долине.

Помимо краннона есть, однако, другой мир – мир потусторонний, или Мир Иной. Находится он якобы на западе, среди океана, на островах, которые люди называют «островами блаженных».

На этих островах помещается стеклянный дворец или прозрачная башня, в котором находится огромный и прекрасный пиршественный зал, построенный, как говорят кельты, богом Суцеллом, которого мы, римляне, иногда соотносим с нашим Вулканом.

Много есть названий у этого иного мира, например: Великая земля, Земля жизни, Земля женщин. Но знающие люди, настаивал Рыбак, называют этот мир аннуином.

Все множество богов, которые есть у кельтов, у греков и у нас, у римлян, обитают в кранноне, то есть в нашем мире. И лишь два бога живут в аннуине, не покидают и никогда не покидали его. В отличие от богов краннона, которые, как правило, трехликие, великие боги аннуина имеют одну голову и одно лицо, ибо, как выразился мой наставник, «им не надо вертеть головой, оборачиваясь в прошлое и подглядывая в будущее, – у них одно божественное и бесконечное время».

Первого бога зовут Таранисом. Римляне отождествляют его со своим Юпитером. Но это – не Юпитер. На галльских котлах его изображают с усами и с бородой и с поднятыми вверх руками, а вокруг него толпятся крылатые звери с головами птиц. Некоторые люди, однако, отказываются изображать Тараниса как бы то ни было и, отождествляя его с солнцем, поклоняются колесу. «Вот такому», – сказал Рыбак и указал на золотую застежку, которая, как ты помнишь, скрепляла его серый плащ.

Таранис, стало быть, первый бог. А второй – богиня, которую некоторые называют Анну, «той, что вскармливает всех богов», а некоторые – Дану, «той, что рождает души». Но знающие люди называют эту великую богиню Росмертой и считают ее женой всесильного Тараниса.

Римляне отождествляют Росмерту со своей Юноной. Но это, конечно же, не Юнона.

(2) О кранноне и аннуине, о Таранисе и Росмерте Рыбак мне рассказывал, пока мы шли полями и перелесками. Но когда мы вступили в сплошной лес и стали в него углубляться, поднимаясь в гору, Рыбак принялся рассказывать мне о «блаженных», которые живут в аннуине. У них нет страха, говорил он, потому что у них нет души, чтобы вспоминать прошлое или предчувствовать будущее. У них нет тел, и поэтому они не болеют и не чувствуют боли. Дух свой – единственное, что у них осталось, – они укрепляют «пивом бессмертия», которое в изобилии черпают из «третьего котла», «котла Силы и Знания». Божественная музыка услаждает их, так что – тут я вынужден процитировать моего рассказчика, – «если к их духу все-таки прилепились небольшие кусочки души, которые помнят и тянут их в прошлое, то музыка заставляет эти горькие кусочки сначала смеяться, потом погружает их в сон, и они отлипают и падают». – (Согласись, Луций, неслабо выразился, приняв во внимание, что обычно через пень колоду говорил на латыни!)

«Твой отец может быть среди этих блаженных», – вдруг сообщил мне Рыбак.

«Значит, он все-таки умер?» – спросил я.

А Рыбак в ответ: «Не говори глупостей! Разве он не был храбрым воином? Разве в бессмертии можно умереть?»

(3) Лишь в полдень мы добрались до цели нашего путешествия.

Мы вышли на плоскую поляну, с четырех сторон окруженную густым и мрачным лесом. Кроме травы на поляне ничего не росло: ни кустика, ни даже цветочка. Но в самом центре поляны воздвигался и рос одинокий, удивительный дуб.

На уровне человеческого роста дуб разветвлялся на три широких ствола, два из которых, мощные и могучие, поднявшись вверх, затем изгибались в стороны и густой листвой осеняли землю, над которой нависли. Третий же, центральный, ствол продолжал свое движение к солнцу и на высоте не менее трех пертиков опять разветвлялся, на этот раз надвое: левый ствол рос немного в сторону, и его короткие ветки были густо усеяны мелкими, какими-то будто выцветшими или поседевшими дубовыми листочками, а правый ствол, самый высокий, словно могучая колонна или обелиск подпирал небо – потому говорю, «словно колонна», ибо не было на нем ни веток, ни листвы, ни кроны наверху, и был он точно опаленным от удара молнии, но не сухим и обгорелым, а как бы отшлифованным и почти каменным и мраморным.

Такое вот творение природы, как бы выразились твои натурфилософы.

Когда мы поближе подошли к дубу, на его нижнем, едином стволе я увидел несколько круглых наростов. В наростах были сделаны прорези, и в этих прорезях я увидал – представь себе! – засохшие отрезанные уши различных животных: насколько я мог определить, оленьи, коровьи, волчьи или собачьи и пара – ослиных.

«Чего таращишься?! – сурово спросил Рыбак, заметив, что я разглядываю эту выставку. – Здесь надо не глаза выпучивать, а уши вытягивать и напрягать. Когда научишься правильно слушать, услышишь наконец свой истинный голос, Луций Заика».

Я сделал вид, что обиделся, и сказал: «Я и т-т-так его с-слышу».

«Если бы слышал, не заикался бы. Неужели неясно?» – грустно возразил гельвет.

Я решил пожать плечами и принялся разглядывать разноцветные ленты, привязанные к нижним ветвям. А потом сказал: «Я понял. Надо слышать, как слышат животные».

А Рыбак в ответ: «Надо, прежде всего, услышать свою собственную глупость».

«Как это?» – спросил я.

Мой спутник некоторое время хранил молчание. Затем объяснил: «Люди считают себя умнее животных и тем более умнее деревьев. Но люди так мало живут. Что они могут узнать за свою мгновенную жизнь? А этот вот дуб чувствует, слышит и видит уже тысячу лет».

Я подумал: «Тысяча лет этому дубу, пожалуй, не наберется».

А Рыбак грустно вздохнул и сказал: «Вот я и говорю: сначала надо собственную глупость услышать».

И замолчал. Надолго, словно изваяние замерев перед дубом.

Скоро мне надоело созерцать дуб, и я спросил: «Ну и какие жертвы мы здесь будем приносить?»

«Жертвы?! Богам аннуина?! – удивленно воскликнул Рыбак. – Не болтай глупостей!.. Я просто представил тебя Таранису».

И забормотал что-то обиженное на своем непонятном наречии. А потом махнул рукой, успокоился и сказал на корявой латыни: «Великих богов аннуина невозможно даже помыслить. Хотя люди насочиняли про них разные сказки… Для человека – боги краннона. Им можно строить храмы, ставить статуи, приносить жертвы… Сила и знание из аннуина приходят. И наши, земные боги, когда-то там были задуманы. Но живущему в кранноне узнать, что такое аннуин и как там все устроено, совершенно невероятно. Для этого надо освободиться не только от тела, но и от души».

И только он это произнес, как я вдруг почувствовал, что листья на дубе зашевелились и задрожали, и тут же услышал их шелест и скрип веток. Говорю «почувствовал» и «услышал», ибо видеть я не имел никакой возможности: все листья и ветки на дубе, так сказать, зрительно пребывали в абсолютной неподвижности. Не было в природе ни ветерка, ни даже слабого дуновения. Но шелест и скрип возрастали, и я все острее чувствовал, как вздрагивают и дрожат листья.

«Услышал, наконец?» – вдруг тихо спросил Рыбак.

«Ничего я не услышал», – зачем-то соврал я и сделал обиженное лицо. И тут же перестал слышать звуки.

«Врешь! – усмехнулся гельвет. – Не только услышал. Но и почувствовал».

Я упрямо затряс головой. И листья перестали дрожать.

«Ну, тогда пошли. Орел ждать не любит», – сказал Рыбак и, не дожидаясь моего ответа, повернулся и стал уходить с поляны.

Я следом поплелся вниз.

Около часа мы молча спускались.

Мне захотелось прервать молчание, и я сказал: «Послушай, Рыбак. Если про аннуин ничего сказать невозможно, значит, мой отец…»

Рыбак не позволил сформулировать мою мысль до конца.

«Не смей называть меня Рыбаком!» – сердито прервал он меня.

«Но ты же сам велел…»

А Рыбак, снова прервав: «Запомни! Рыбу ловит лебедь. Он мне показывает, где бросать сеть. Я забрасываю. Настоящие рыбаки сами знают, где надо ловить. Я не знаю».

«А кто ты, если не Рыбак?» – через некоторое время спросил я.

«Какая тебе разница?! – ворчливо ответил мой спутник. – Я был судьей. А до этого – кузнецом. А еще раньше – плотником… Боги сами решают, чем мне заниматься… Два года назад назначили меня рыбаком и дали в помощники лебедя».

«А как тогда… Как мне теперь тебя называть?» – немного спустя уточнил я свой вопрос.

Гельвет так опешил, что остановился посреди леса.

«А зачем меня как-то называть?! – воскликнул он. – Ты что, от этого заикаться перестанешь?.. Ну, если приспичит, называй меня Доктором. Врачом я тоже когда-то был».

И зашагал по тропинке, на меня не оборачиваясь.

И лишь когда часа через два мы выбрались из леса и пошли вдоль дальних гельветских полей, наставник мой участливо ко мне обернулся и доверительно сообщил: «Сейчас мне только одно известно. Корни твоей беды таятся в тумане… Туману тебя надо представить. Неужели неясно?»

Мне, разумеется, не было ясно. Но я на всякий случай кивнул головой. А гельвет сказал: «Больше не смей приходить в деревню. Я сам за тобой зайду».

XVI. Дней семь я ждал, пока он за мной зайдет.

Потом стал прогуливаться в сторону деревни, надеясь, что Рыбак встретится мне по пути. (Хотя он запретил мне называть себя Рыбаком, с твоего позволения, Луций, я буду по-прежнему его так именовать, дабы не вносить путаницы в мои воспоминания об этом человеке.) Не доходя несколько стадий до деревни, я разворачивался и шел назад к Новиодуну.

Так я прогуливался семь или восемь дней. И, клянусь ласковой улыбкой Фортуны, всякий раз озеро было покрыто туманом, разной плотности и глубины.

Рыбака я ни разу не встретил.

Потом наступили солнечные и пронзительно ясные дни, – то есть солнечные лучи так ярко и далеко пронизывали озеро, что становились видны деревья и даже большие кусты на противоположном, аллоброгском берегу Лемана.

Тут я перестал прогуливаться в сторону деревни и ожидать Рыбака.

И вдруг рано утром Диад, раб Коризия, нашего хозяина, взбегает по лестнице на второй этаж – Лусена в это время внизу готовила завтрак, – подмигивает мне и шепчет: «Орел не любит ждать».

«Что такое?!» – Я вздрогнул от неожиданности.

А Диад, подмигивая и гримасничая: «Какой-то гельвет только что постучал в лавку. И велел сказать молодому господину, что орел не любит ждать. Он дал мне монетку и велел в точности передать эти дурацкие слова».

Я хотел тут же сбежать вниз. Но Диад преградил мне дорогу и строго предупредил: «Нет, нельзя! Он уже ушел! А тебе велел исчезнуть так, чтобы никто в доме не заметил. Ни хозяин, ни госпожа. Он сказал: даже ты, Диад, не должен заметить, как молодой господин исчезнет из дома».

«Куда „исчезать“? То есть куда идти-то?» – в растерянности спросил я.

А Диад снова стал гримасничать и подмигивать. А потом объявил: «Он что-то еще про лебедя сказал. Вроде как „лебедь на прежнем месте“. Или как-то еще. Я в точности не запомнил. Потому что в этот момент он дал мне монетку. А мне давно не давали монеток. И я стал ее разглядывать. Знаешь, господин…»

«Замолчи. Я все понял», – прервал я болтливого раба.

Мне пришлось позавтракать. Иначе Лусена заметила бы мое «исчезновение».

Ничего не сказав матери, – она и так знала, что каждое утро после завтрака я отправляюсь на прогулку, – я вышел через маленькую дверь на кухне.

Никто не ждал меня возле лавки.

Никого не было и в городском порту.

Я побежал в сторону гельветской деревни.

Утро, как и в прошлые дни, было ослепительно ярким и пронизывающе ясным. Противоположный берег Лемана был как на ладони.

(1) Рыбак сидел в лодке возле деревенского причала. Рядом с ним стоял серый лебедь. В этот раз он показался мне каким-то особенно громоздким и взъерошенным.

Рыбак разглядывал свои руки и вроде бы не заметил моего появления. А лебедь горделиво откинул назад голову, открыл хищный клюв и медленно двинулся в мою сторону. Я попятился.

Но тут Рыбак, продолжая разглядывать руки, сказал: «Он не тронет. Стой на месте».

Я на всякий случай сделал еще два шага назад. А потом замер и вытянул руки по швам.

«Не бойся. Я его предупредил, что ты наш, с нашего гатуата. Но ему надо тебя обнюхать». – Рыбак зачем-то сжал кулаки и, хитро прищурившись, стал смотреть в мою сторону.

А лебедь подошел ко мне, вытянул шею, так что его клюв оказался перед самым моим носом. Я увидел большие, изумрудного цвета глаза птицы… – Ты, Луций, когда-нибудь видел лебедя с изумрудными глазами?.. – И эти зеленые глаза смотрели на меня будто бы с пониманием и с жалостью.

Я невольно зажмурился. А когда снова открыл глаза, увидел, что лебедь отошел от меня и по тропинке отправился в сторону деревни.

Я глянул на Рыбака. И тот в ответ на мой взгляд: «Он с нами не поедет. Ему велено идти в деревню и охранять дом».

Ты, Луций, когда-нибудь видел лебедя, которому поручают охранять жилище?

Естественно, я с еще большим удивлением глянул на Рыбака. А тот с усмешкой: «Чего таращишься? Еще недавно этот лебедь был собакой. И никак не может привыкнуть, что он теперь лебедь… Ладно, садись в лодку».

Я подошел к Рыбаку и честно признался: «Я не могу. Меня укачивает».

«Не болтай глупостей», – перестал усмехаться Рыбак.

«Я не болтаю… У меня это с детства. Меня укачивает от одного вида…»

«Со мной не будет укачивать, – строго прервал меня гельвет и ласково добавил: – Я дам тебе конфетку».

Я подчинился и сел в лодку.

Рыбак протянул мне желтый шарик и велел положить в рот.

У шарика был медовый вкус, и я попробовал протестовать: «От меда меня будет еще сильнее укачивать».

«Это не мед», – возразил гельвет, отвязал лодку, оттолкнулся веслом от деревянных мостков. И мы поплыли.

Я сидел на корме. Рыбак – на средней скамейке, за веслами, лицом ко мне.

«Соси шарик. А если действительно будет укачивать, смотри на солнце», – велел мой наставник.

Я попытался поднять взгляд навстречу яркому утреннему солнцу. Но Рыбак улыбнулся и уточнил: «Да нет, не на то солнце. На то, что у меня на груди». – И он показал на золотую застежку в форме колеса, которая скрепляла его серый плащ.

Я принялся смотреть на фибулу, и ей-богу, Луций: меня совершенно не тошнило и ничуть не кружило мне голову, хотя я чувствовал, что лодку все сильнее и сильнее качает, по мере того как мы отдаляемся от берега.

«Ты первый римлянин, который сидит у меня в лодке», – через некоторое время объявил мне Рыбак.

Не противоречия ради, а чтобы поддержать разговор, я осмелился возразить: «Нет, Доктор, я видел еще одного римлянина. Ты посадил его в лодку. И вы поплыли».

«Когда видел?» – быстро спросил рыбак и перестал грести.

«В прошлом году. Он был не из города. Помнишь, он принес тебе поросенка…»

«Не болтай глупостей!» – вдруг сердито сказал Рыбак и снова взялся за весла.

Лица его я теперь не видел, так как зависшее над далекими Альпами солнце слепило меня своими острыми лучами. Но по резким движениям весел я мог заключить, что рассердил гельвета своими воспоминаниями.

Через некоторое время Рыбак сурово произнес: «Раз и навсегда запомни! Я не общаюсь с римлянами. Тем более не сажаю их в свою лодку! Ты – первый. Неужели неясно?!»

«Ясно, Доктор». – Я тут же покорно согласился.

Некоторое время гребки были по-прежнему грубыми и резкими. Затем стали смягчаться.

«Ты – первый, – сказал Рыбак, словно продолжая прерванную мысль. – Потому что ты еще мальчик».

Я поспешил почтительно кивнуть.

Гребки стали еще более плавными, и гельвет проговорил: «Потому что ты сирота и заика. А кельты жалеют сирот и не любят заик».

Я постарался приветливо улыбнуться.

Еще через некоторое время Рыбак почти ласково спросил меня: «Ну, как? Не укачивает?»

«Совсем немного… Ка-апельку…», – соврал я, чтобы вызвать к себе еще большее расположение, потому что на самом деле я чувствовал себя превосходно.

«Соси шарик и не верти головой», – велел гельвет.

«Шарик уже давно… кончился», – сказал я.

«Тогда смотри на солнце. На солнце у меня на груди, – сказал Рыбак и добавил: – Скоро начнется туман».

Еще раз повторяю, Луций: ясность вокруг нас была поразительная. А потому то, что началось потом, с трудом поддается описанию.

(2) Сперва будто вспыхнула и яростно засветилась фибула на груди у гельвета. Я тут же подумал: «Что это она так засверкала? Ведь Рыбак сидит спиной к солнцу».

Я поднял взгляд и увидел, что небо над головой выцветает, словно его задергивает некий прозрачный занавес. И занавес этот быстро мутнеет, сереет, плотнеет и опускается на меня и на озеро.

Я посмотрел на воду и увидел, что так же мутнеет, выцветает и исчезает окружающая нас вода. А ее место занимает теперь какой-то пухлый и рыхлый полог, похожий на пену от кипящего молока, но серую и застывшую.

Я глянул на Рыбака, и заметил, что его фигура тоже как бы растворяется в окружающем пространстве: сначала в солнечном мареве зарябила и расползлась голова, затем исчезли руки с веслами, затем – ноги. А следом за этим борта лодки словно размякли, оплыли и легли на воду.

Представляешь, Луций? – Я это до сих пор очень живо себе представляю!

И вот, когда все вокруг опухало, выцветало, серело и растворялось, брошь на груди у моего спутника становилась все более рельефной, сверкала золотым своим ободом и каждой спицей своего колеса, и резала мне глаза чуть ли не до боли.

«Хватит смотреть на солнце. Смотри вправо. Смотри в глубь тумана», – услышал я голос гельвета.

Так это туман, с облегчением подумал я.

«Это внезапный туман. Так что будь предельно внимательным», – ответил мне голос.

Я посмотрел направо и сначала ничего не увидел, кроме серой застывшей пены. Но скоро пена как бы заструилась и потекла, и в ней образовался словно коридор, стены которого раздвигались и уходили вдаль. В дальнем конце коридора я увидел какие-то не то фонтаны, не то водные столбы. А стоило мне сощуриться и начать присматриваться, как столбы эти будто засветились изнутри, то ли обледенели, то ли остекленели и стали напоминать: некоторые – высокие колонны, а некоторые – целые башни.

«Не молчи! Рассказывай, что видишь!» – потребовал голос.

Я сказал, что вижу колонны и башни, и что они светятся.

«Похоже на тот сон, который ты мне рассказывал?» – спросил голос.

Я молча кивнул головой. – Действительно, Луций, было очень похоже на то видение, которое я сочинил (см. 9.XIV).

«Тогда заткнись и слушай!» – грубо велел мне голос.

Я стал прислушиваться, глядя в искрящийся коридор.

Сначала я ничего не слышал. Но башни вдалеке вдруг утратили свою прозрачность, почернели, а рядом с ними, вернее, позади них воздвиглось какое-то строение, темно-синего цвета, тоже уходящее своей вершиной вверх.

Тогда я услышал цокот копыт, скрип рессор и грохот колес – будто мы были не на озере, а где-нибудь в Нарбонне или в Испании, на имперской дороге, мощенной каменными плитами, возле крутого поворота, из-за которого невидимые и стремительные во весь опор неслись на нас боевые колесницы!

Взгляд мой скользнул в сторону колонн. И я увидел, что это уже не колонны, а тускло святящиеся темные фигуры – вернее, вытянутые вверх и слегка изогнутые то ли шеи гигантских лебедей, то ли змеиные шеи и головы гидры.

Резь возникла в моих глазах, и они стали моргать и слипаться. Дыхание перехватило. Мне показалось, что окружающий туман липнет к моему телу, впитывается в поры и там, внутри меня, будто склеивает мне легкие, сердце и печень. Мне почудилось, что серый солнечный туман как бы притягивает, всасывает и поглощает меня, и что скоро, очень скоро я растворюсь в нем и совершенно исчезну.

Я изо всех сил распахнул глаза и как можно шире разинул рот, чтобы набрать в грудь побольше воздуха и не задохнуться.

И очень издалека – и одновременно в двух шагах от меня – голос прокричал: «Что видишь?! Рассказывай! Не молчи! Говори, проклятый заика!!»

Я слова не мог вымолвить. Но видел все четче и яснее. Там, в конце коридора, башни, стены и шеи-колонны вдруг слились в бесформенную синюю массу, и это синее и шумное рванулось и понеслось по серому проходу, окруженное сверкающими водяными брызгами или облепленное светящимися прозрачными мошками.

Грохот и скрежет стремительно и угрожающе нарастали. И мне почудилось, что на нас несется гигантская волна, в которой пена – кони, молнии по бокам – колеса, а сама волна – страшная колесница.

«Несется!.. На нас!.. Сейчас раздавит!..» – прохрипел я.

«Пригнись! Ложись! На дно лодки!» – над самым ухом у меня закричал голос, так громко, что я на некоторое время оглох.

Я резко подался вперед и ударился лицом о что-то жесткое и твердое.

И зажмурился от неожиданной боли.

А когда разлепил глаза, обнаружил, что сижу на дне лодки, обхватив руками ноги Рыбака и уткнувшись в них лицом.

Я поднял взгляд и увидел лицо моего спутника. Лицо это улыбалось, а губы двигались и произносили какие-то слова, которые я, оглушенный, не слышал.

Я посмотрел в сторону и – представь себе, Луций! – увидел вокруг себя поразительную ясность: то есть ни малейших следов тумана, а наш, гельветский берег так четко просматривался, что можно было пересчитать лодки возле причала.

«Куда все делось?» – спросил я, и тут же ко мне вернулся слух. То есть сперва я услышал свой собственный вопрос, а потом – ответ Рыбака, который сказал: «Мои ноги – не самое мягкое место, чтобы в них биться лицом… Смотри, ты разбил себе нос».

Я провел рукой у себя под носом, и палец слегка испачкался кровью.

Но нос мой меня не интересовал.

«Куда все делось?» – повторил я вопрос.

Рыбак рассмеялся, развернул лодку и стал грести в сторону деревни.

Я озирался по сторонам, не видя ни малейших следов тумана.

«Раз – и нет ничего… Разве так бывает?» – спрашивал я. А Рыбак молчал и то пожимал плечами, то покачивал головой. И пристально меня разглядывал, то ли удивленно, то ли лукаво, то ли торжественно, – такое у него было странное выражение лица, но взгляд был зеленым и детским.

Потом вдруг бросил весла и сказал: «Хватит вертеть головой. Шею свернешь… Рассказывай, что видел».

И я, почти не заикаясь, стал описывать ему туман, коридор, колонны и башни, которые затем превратились в волну-колесницу.

Гельвет слушал меня, подставив левое ухо, а лицо отвернув в сторону, глядя на юг, в сторону Генавы, туда, куда медленно двигалось солнце.

Я кончил рассказывать и воскликнул: «А ты что, ничего этого не видел?!»

«Если б я видел, я бы не спрашивал», – усмехнулся Рыбак и поднял глаза к небу.

«Ты, что, и тумана не видел?»

«Тумана при такой погоде никогда не бывает. Неужели неясно? – ответил гельвет и стал разглядывать свои руки. А потом виновато произнес: – Я пошутил. А ты, маленький глупый римлянин, поверил хитрому старому галлу».

Я замолчал, пребывая, как можно догадаться, в полной растерянности.

Рыбак же снова взялся за весла и стал грести в сторону берега и деревни.

И по-прежнему избегал смотреть на меня. Но время от времени, через большие промежутки, словно для самого себя произносил загадочные фразы.

«Каждый чувствует и видит то, что ему дают слышать и знать», – сначала произнес он.

Затем изрек: «Тумана не было. Был древний Кромм, скрытый во множестве туманов».

Потом провозгласил: «Туман – это путь в гатуат. Если туман внезапный. Если вокруг и внутри светит солнце, и никто из обычных людей не видит тумана».

Глава 10

Охота за силой

I. Поверишь ли, Луций? Я действительно почти перестал заикаться, тогда, в день представления туману. Ну, разве что иногда увеличивал промежутки между словами. Не заикался, когда прощался с Рыбаком. Не заикался, когда вернулся домой и стал отвечать Коризию, который в этот день был особенно приветлив и словоохотлив.

Лусена, напротив, была мрачной и какой-то одеревенелой. Но она, разумеется, тут же услышала, как я разговариваю и не заикаюсь. И, собравшись с духом – я видел, какое усилие она над собой сделала, – мачеха-мама моя подошла ко мне и зашептала: «Сыночек… Как ты?.. Сыночек… дорогой…» – Больше она ничего не могла сказать и только гладила и ласкала меня взглядом, в котором медленно набухали тяжелые и светлые слезы.

«Да, мама, похоже, я перестал заикаться», – радостно объявил я и принялся рассказывать: я, дескать, познакомился с одним гельветом или каким-то галлом, рыбаком по профессии, который уже давно обещал вылечить меня от заикания, водил меня в святилища к своим богам…

Рассказывал я в самых общих чертах, не перечисляя ни богов, ни «долины», ни странные методы моего «доктора». И очень немногое мне удалось поведать Лусене, так как лицо ее вдруг перестало улыбаться, слезы мгновенно высохли, и каким-то глухим, неласковым и словно чужим голосом Лусена произнесла: «Гельвет?.. Вылечить?.. Невозможно. Это только само может пройти. Даже я, твоя мать, не могу тебя исцелить».

И, отойдя от меня, в тот день старалась больше со мной не разговаривать.

А я решил пораньше лечь спать, так как испытывал большую усталость.

Проснувшись на следующее утро, я, однако, обнаружил, что опять заикаюсь и т-т-так же с-с-сильно, как и п-п-п-прежде.

Я тут же побежал в деревню к Рыбаку. Но того не было ни на озере, ни в доме. И дверь его мазанки была заперта на три замка и на три засова – так он обычно закрывал свое жилище, когда на несколько дней покидал деревню.

Он не появился ни через три дня, ни через десять дней. В этот раз гельвет исчез почти на целый месяц.

II. Говорю, через месяц в порту Новиодуна я увидел, как из транспортной лодки сошел на берег Рыбак, или Доктор, и сперва сделал вид, что меня не заметил, а когда я догнал его, забежал вперед, преградил дорогу и стал приветствовать, весело воскликнул: «А! Маленький римлянин! По-прежнему уродуешь речь, Луций Заика?!»

«Д-да! У-у-уродую!» – радостно откликнулся я.

Рыбак же схватил меня за щеку, ущипнул – до этого он никогда так не делал, – потом потрепал по голове, затем слегка толкнул кулаком в грудь и, смеясь, стал отрывисто объявлять: «Конечно. Мы не закончили. Я был занят. Приходи завтра. Нет, лучше послезавтра. Продолжим путешествия. Помогут, не волнуйся». – Вместо «не волнуйся» он употребил намного более грубое латинское слово, которое я тогда не знал, и сейчас не хочу произносить, даже мысленно.

И пошел по тропинке вдоль озера, закинув за плечо тяжелый узел.

Третья долина. Гатуат

III. Через день, когда я пришел к нему, Рыбак был уже не игривым и оживленным, а сосредоточенным и будто немного грустным.

Мы вышли из деревни. И едва вступили в буковую рощу, гельвет стал мне рассказывать о гатуате, о его богах, о знании и силе.

И вот что он мне поведал, если кратко излагать:

Прежде всего мне было объявлено, что месяц назад, когда мы представлялись туману, я шагнул в Третью долину и увидел коридор, который ведет в гатуат.

Что такое «гатуат»? Этот вопрос, пока мы шли через буковую рощу, Рыбак не пожелал разъяснить. Но стал объяснять, что аннуин, Мир Иной, мир потусторонний, который, как ты помнишь, люди полагают где-то далеко-далеко, на западе, посреди океана, – на самом деле он чуть ли не соседствует с кранноном, нашим с тобой земным миром. Вернее, между кранноном и аннуином нет никакого расстояния, потому что всякие расстояния могут быть лишь в кранноне, а в аннуине нет ни расстояний, ни времени. То есть «на языке бука» – так выразился мой наставник, посмотрев на бук, и уточнил: – «на языке бука, или тиса, или платана» говорят, что из краннона в аннуин можно шагнуть практически из любого места, ибо аннуин как бы пронизывает краннон и одновременно словно обволакивает его. «Ну, как туман, – объяснил Рыбак. – Он вроде бы снаружи. Но ведь ты вдыхаешь его в легкие, ты проглатываешь его в желудок. Так где он? Снаружи или внутри?»

Мы вышли из рощи и по проселку направились строго на запад. И тут Рыбак поведал мне, что гатуат, если попытаться перевести это слово на латынь, может означать «перекресток». Но называть его так можно лишь в высшей степени условно. Ибо, во-первых, гатуат может открыться в любом месте: на земле, на воде, в воздухе, наяву и во сне. Во-вторых, он часто является коридором, в котором нет никаких перекрестий. В-третьих, краннон и аннуин так тесно и плотно соприкасаются, что между ними нет ни малейшего шва, а, стало быть, не может быть и гатуата, если под последним понимать «перекресток».

(Прости меня, Луций, если я все это туманно излагаю – объяснения Рыбака были намного более путанными и туманными.)

Мы вошли в перелесок, миновали его и оказались на перекрестке из трех дорог. По одной мы пришли, другая вела на юг, в сторону Новиодуна, а третья – на север.

И, стоя на перекрестке, гельвет стал рассуждать о том, что некоторые называют аннуин сверхъестественным, а это, с точки зрения Рыбака, полнейшая глупость, потому как оба мира по-своему естественны.

Между оливковых рощ и виноградников, принадлежавших римским колонистам, мы направились в сторону города. И пока шли на юг, я узнал, что в гатуате тоже есть свои боги. Они двуликие, потому что связывают два мира. Я также узнал, что богов двое. Первого представляют в мужском обличье, и кельты называют его обычно Тевтатом, а римляне, которые «норовят при удобном случае обозвать богов своими корявыми именами», – римляне называют его то Янусом, то Меркурием.

Мы повернули и, двигаясь на север, стали возвращаться к перекрестку. И тогда я узнал, что второе божество гатуата имеет женский облик и не только среди гельветов, но также во всех Трех Галлиях и даже в Иберии именуется Эпоной. Греки называют ее Гекатой. А римляне никакого другого имени, кроме Минерва, не могут ей придумать.

Эпону иногда изображают в виде лошади, и я наверняка видел такие ее статуи. Но в большинстве своем – это «глупые» изображения, ибо они рассказывают об Эпоне «на языке бука, или платана, или тиса», а на этом языке трудно что-либо об этой богине рассказать.

Когда же я спросил Рыбака, на каком языке нужно рассказывать, он мне сначала не ответил.

Но когда мы вернулись на перекресток, он сказал: «Вот три дороги. И, видишь, ольха растет? Неужели неясно?»

Не знаю, как тебе Луций, но мне, разумеется, было неясно. Но я не стал домогаться дальнейших разъяснений, надеясь, что они воспоследуют.

Мы миновали перекресток и продолжили путь на север, двигаясь меж ячменных полей гельветов.

Мы прошли две стадии на север и стали возвращаться. И Рыбак объяснил, что из аннуина в краннон через гатуат приходит Сила. Вернее, то, что в аннуине «таится и пребывает» в качестве Знания, является в наш мир как Сила. И Силу эту – точнее, ее свет и цвет – иногда можно даже видеть глазами, – ну, скажем, радуга на небе или… Тут мой гельвет перешел на непонятное свое наречие и почти шепотом произнес на нем несколько фраз, тревожно на меня глядя.

Мы в третий раз вышли на перекресток и уже не уходили с него.

Сначала Рыбак поставил меня в самом центре трех дорог, лицом к ольхе, на которую, как ты помнишь, уже указывал, и которая росла с западной стороны, где не было дороги.

Так поставив меня, гельвет вдруг стал расспрашивать меня о моем раннем детстве. И задавал какие-то странные вопросы. Он, например, спросил, какого цвета у меня при рождении были глаза: серые, как сейчас, или зеленые. Я ответил ему, что, насколько я знаю, у меня никогда не было зеленых глаз.

Он спросил, в каком городе я впервые пошел в школу. Я сказал: в Кордубе. И тотчас Рыбак оживился и воскликнул: «Замечательно! А когда возвращался из школы домой и ложился спать, в какую сторону была повернута твоя голова? Неужели на запад?»

Я ответил, что не помню. Но гельвет, посуровев лицом, велел мне непременно припомнить.

Я стал вспоминать наше кордубское жилище: с какой стороны вставало солнце, как стояла моя кровать, ну и тому подобное – и наконец определил: «На восток. Точнее, на юго-восток».

Рыбак поморщился. А потом стал меня расспрашивать о моем отношении к животным. Я рассказал ему о моих детских наблюдениях за курами (см. 1.XIII); описал случай со свиньей, которая толкнула меня в спину и, можно сказать, спасла мне жизнь, потому что в этот момент я подавился вишневой косточкой (см. 2.VIII).

«Свинья?! – удивился Рыбак. – Не может быть! Не болтай глупостей».

Я повторил, что то была именно свинья. И тогда гельвет потребовал, чтобы я вспомнил и рассказал ему о всех своих столкновениях со свиньями, в том числе дикими.

Я ответил, что кабанов я никогда не встречал, с домашними свиньями у меня, вроде бы, никогда не было никаких столкновений. Разве что года два назад, уже здесь, в Гельвеции на меня хотели наброситься местные свиньи, но их пастух… (см. 8.XVIII).

«Вот видишь! – сердито перебил меня Рыбак, – Я же говорю: свинья – не твое животное! Она не могла спасти тебя от смерти. Там было другое животное!»

Я не стал спорить.

Последнее, о чем он спросил меня: часто ли мне снится мое детство.

Я ответил, что детство мне никогда не снилось, и что в последнее время мне вообще не снятся сны.

«Это плохо», – сказал Рыбак и покачал головой.

«Почему плохо?» – спросил я.

«Не задавай глупых вопросов», – последовал ответ.

На этом представление гатуату завершилось. Рыбак ушел в деревню по восточной дороге, а я по южной направился в Новиодун.

IV. Ночью мне приснился сон. Причем с самого начала я знал, что это сон и что он мне снится.

Я находился в Кордубе и в то же самое время – в Леоне. Потому что двор был определенно леонским, а дом – почему-то кордубским.

Курился какой-то дымок, отчего весь двор был окутан сероватым туманом. От этого дымка-тумана горчило на языке и пощипывало в носу.

Я вышел на улицу и прямо перед собой увидел дерево – очень похожее на тот орех, который рос над прудом возле доме Рыбака.

Под деревом я заметил светлое пятно. И сперва комок подступил к горлу, и меня стало подташнивать, словно от качки. А потом пятно стало обретать контуры, превратилось в человеческий силуэт, и я увидел, что под деревом сидит мальчик лет пяти или шести.

Внешность у него была необычной. Он был крайне худым. Кожа лица имела голубоватый оттенок. Голубым отливали волосы. А глаза были, словно два озерца, – глубокие и совершенно зеленые. Этими изумрудными глазами-озерцами мальчик тоскливо смотрел на меня.

Меня еще сильнее стало укачивать. И я побрел по улице, прочь от дерева и от дома. А мальчик вскочил и побежал за мной.

Я шел медленно. Мальчик, как мне казалось, бежал довольно-таки быстро. Но тем не менее расстояние между нами не сокращалось.

Мне было жалко этого мальчугана, который пытался меня догнать, но не мог настигнуть. Мне хотелось остановиться, вернуться назад, погладить голубые волосы и заглянуть в зеленые глаза. Но я не мог этого сделать. И не только потому, что стоило мне лишь чуть-чуть замедлить шаг, как меня начинало кружить и тошнить. Я слишком хорошо понимал, что, ежели я остановлюсь, то отброшу мальчика на еще большее расстояние. Потому что… Как бы это точнее сказать?.. Потому что сон так устроен.

С каждым моим шагом дистанция между нами все увеличивалась, а звуки усиливались. Сначала я слышал легкий топот бегущих ног. Затем услыхал вздохи и всхлипывания. Потом услышал громкие жалобы и крики.

Мне не просто было жалко мальчика. Чем дальше я шел, тем больше ощущал себя человеком, которого зовут на помощь, а он, притворяясь глухим, заставляет себя быть бесчувственным. Он даже обернуться не желает, чтоб виноватой улыбкой, хотя бы жалостью во взгляде…

Я все-таки заставил себя остановиться и оглянуться. И далеко-далеко, в сероватом дымке-тумане, из которого поднималось рыжее солнце, увидел почти неразличимый детский силуэт, тоскливый, брошенный и забытый.

Мне вдруг стало так больно и горько, что я, как ты догадываешься… Да, я проснулся.

(1) Наскоро позавтракав, я побежал в деревню к Рыбаку. Он уже вернулся с рыбной ловли и теперь развешивал на заборе сеть.

Я стал пересказывать ему сон, а он молча слушал, повернувшись ко мне спиной и возясь со своей сетью.

А когда я кончил рассказ, Рыбак оттолкнул от себя сеть, точно она обожгла ему пальцы, посмотрел на меня хищным темным взглядом и раздраженно спросил: «Мальчишка опять стал световым пятном?»

«Не помню. В этот момент я проснулся», – ответил я.

«П-п-проснулся», «не п-п-помню», – передразнил гельвет. – Самого главного не помнит! Зачем тогда смотрел, Заика?»

На этот вопрос я, разумеется, не знал, что ответить.

А Рыбак снова принялся осматривать и ощупывать сеть на заборе.

Потом сказал, уже с меньшим раздражением: «Ну ладно, будем считать, что от глупого мальчишки мы отделались».

Я молчал.

«Это был перекресток медленного сна, – через некоторое время сказал Рыбак. – В следующий раз попробуем быстрый. То есть опять через сон».

Я молчал, ничего не понимая.

И тогда гельвет повернулся ко мне и, глядя на меня ласковыми зелеными глазами, тихо спросил: «Ты хоть понял, что это был ты сам? Сам за собой гнался и сам от себя ушел…»

Он снова принялся за сеть, велев прийти через десять дней.

«А раньше нельзя?» – разочарованно спросил я.

«Нельзя. Если часто залезать в гатуат, можно на всю жизнь остаться заикой. Нам это надо?» – ответил Рыбак.

(2) Через десять дней я снова пришел в деревню… Нет, постой, Луций. Я пропустил одну любопытную деталь.

Дня через три после сновидения с мальчиком я вдруг заметил, что Лусена как-то пристально и странно на меня поглядывает. Похоже, она хотела, чтобы я ее спросил об этих ее взглядах. Но я выжидал и не спрашивал.

Под вечер Лусена сама со мной заговорила и, с болью и жалостью на меня глядя, сказала: «Сыночек, ты особенно не надейся на этого гельвета. Он ничем не сможет тебе помочь, пока душа твоего отца, нашего дорогого Марка, бродит неприкаянной… Поверь мне. Моя бабка была жрицей богини Дисы, прабабка всю жизнь служила Голубю, а прадед был прорицателем Гериона… Так называют его римляне, а мы, тартессийцы, стараемся, на всякий случай, никак его не называть…»

Прижала меня к себе, заплакала. А потом убежала на кухню готовить вечернюю трапезу для Гая Коризия, нашего хозяина.

V. Через десять дней, как было мне велено, я снова пришел к Рыбаку.

Мы вышли из деревни после полудня и пошли на запад: через буковую рощу – к перекрестку трех дорог и дальше за перекресток – по тропинке меж полей и сквозь перелески.

Как обычно, по дороге Рыбак декламировал на галльском и объяснял мне на корявой и путаной латыни. И, как обычно, я постараюсь кратко пересказать то, что он хотел объяснить, а я – попытался понять.

(1) Посредничать между аннуином и кранноном Тевтату и Эпоне когда-то помогали цари. Для этого они вступали в брак с местной богиней и таким образом, по крайней мере на время праздников, пребывали в гатуате.

В древние времена, или в эпоху туманов, таких посредников-царей было немало. И среди самых известных и могущественных можно, пожалуй, назвать британского Арауна, которого до сих пор называют «царем аннуина», и галльского Огмия, ныне почитаемого как «владыку божественной речи».

Но эпоха туманов давно миновала. Царей теперь нет. А те, которые провозглашают себя царями, – ненастоящие и, по словам моего спутника, «дурацкие выскочки».

Ныне гатуатствуют, то есть служат Тевтату или Эпоне, другие посредники. Люди их по-разному называют и обычно путают различные их ранги (Рыбак употребил слово «ступени»). По мнению моего наставника, предпочтительно всех посредников именовать «друидами», обязательно различая среди них «охотников за силой», «воинов силы-знания» и «пастухов», или «пастырей».

Охотники за силой — первая ступень посредничества. Охотники, в свою очередь, делятся на четыре разновидности.

Первая – «заклинатели». Их Рыбак только назвал, но ничего о них не стал рассказывать.

Вторая – «филиды». Филиды, объяснил гельвет, занимаются толкованием законов.

Третья – так называемые барды. Они сочиняют песни и распевают их на праздниках, восхваляя правильных людей и высмеивая неправильных. И тот, кого они восхваляют, благоденствует, а того, кого они высмеивают – такого человека ждут сплошные несчастья, потому что от него отворачиваются не только боги краннона, но и люди, деревенские соседи и городские сограждане.

Четвертая – «аэсданы», то есть «люди особого дара». Они-то, по словам Рыбака, и являются главными охотниками за силой. Дар их в том заключается, что они, в отличие от других людей, ощущают свое бессилие и болезненно переживают свое незнание. И потому, как выразился гельвет, «преследуют кабана» или «бегут за солнечной лошадью», то есть неустанно охотятся за силой и радостно надеются с ее помощью приобщиться к «знанию ореха» или к «знанию ольхи».

Охотники, в отличие от «воинов» и «пастырей», продолжают поклоняться богам краннона.

Чтобы перейти на следующую ступень посредничества, охотнику необходимо сделать «три шага навстречу туману»: во-первых, отказаться от своей привязанности к краннону, то есть к нашему земному миру; во-вторых, найти для себя «место силы»; наконец, научиться «останавливать время краннона».

Как только охотник за силой приобретает эти три умения, он перестает быть охотником и становится «воином силы-знания».

Воин — вторая ступень. На языке гельветов такой человек называется «гатуатер». Это слово некоторые переводят как «мастер» или «заклинатель», но это – неправильный перевод.

Воин перестает поклоняться богам краннона и почитает главным образом Тевтата или Эпону.

В отличие от обычных людей и охотников за силой, воин не ходит в храмы или святилища, а «служит гатуату на любом перекрестке».

Охотнику, чтобы шагнуть в гатуат, нужен либо праздник, либо помощник. – «Воин каждый день живет в празднике». И помощники ему не требуются, потому что он сам помощник – не только для людей, но и для охотников за силой. Он делится с ними своей силой, которой у него с избытком, а за это аннуин и «пастухи» одаряют и вооружают его знанием ореха или знанием ольхи — в зависимости от того, к какому из двух больших гатуатов он принадлежит: перекрестку Тевтата или перекрестку Эпоны.

Воину сила не нужна, потому что он чувствует, слышит и видит, что знание намного могущественнее силы, той силы, которая царствует и так ценится в кранноне. Ибо сила нашего мира – ненастоящая.

Воин уже постиг свою суть. Но суть вещей еще не познал. Когда же, наконец, он познает ее, то перейдет на третью и высшую ступень.

Он станет куроем — «божественным пастухом» или «солнечным коневодом». Первый служит Тевтату, второй – Эпоне. Вернее сказать: не служит, а «содействует», потому что, став куроем, человек начинает поклоняться уже не богам гатуата, а тому, кого обычные люди называют Тара-нисом, богом аннуина, а знающие люди должны называть Орлом.

Собственно говоря, курой – уже не люди, потому что у них нет того, что мы называем телом, и нет того, что мы именуем душой. Они, как выразился Рыбак, «соединили свою суть с сутью вещей», и посему, когда их иногда удается увидеть, выглядят словно «коконы знания».

Как правило, курой живут в аннуине. А когда им надо спуститься в гатуат, они заимствуют чью-нибудь душу, или, если им приходится явиться в кранноне, берут чье-либо тело, так сказать, принимают форму.

(2) Тут Рыбак прервал свое заумное повествование и замолчал.

И я решил не прерывать его молчания. Хотя у меня накопилось много вопросов. И главным из них был такой: «А ты к кому себя причисляешь? Кто ты – охотник, воин или, может быть, «божественный пастух» или «солнечный коневод»?»

Словно читая мои мысли, Рыбак вдруг лукаво посмотрел на меня и сказал: «Я двадцать лет под руководством одного воина охотился за силой. Потом сам стал гатуатером, то есть воином… Но чтобы стать куроем, мне надо по меньшей мере умереть и расстаться с телом. А мне этого пока нельзя сделать. Пока мой маленький друг заикается».

VI. Сначала мы шли по тропинке. Потом оказались на узкой проселочной дороге. Затем дорога ушла вправо, а мы, двигаясь точно на запад, опять пошли по тропинке, вошли в смешанный лес, потом вышли из него, и перед нами открылась широкая поляна, усыпанная пестрыми цветами и покрытая яркой, удивительно зеленой для этого времени года травой.

Рыбак велел мне собирать цветы. Я решил – для венка. И разглядев неподалеку прямо-таки заросли каких-то ярких и высоких фиолетовых цветов – ты помнишь: цвета нашего «перекрестка» серый и фиолетовый? – собрался сорвать один из них. Но Рыбак слегка ударил меня по руке и укорил: «Эти нельзя. Они…» – и дальше произнес несколько слов на непонятном своем языке.

«А какие можно?» – спросил я.

«Делай, что тебе говорят, и не задавай глупых вопросов», – последовал ответ.

Вокруг росли лишь красные и желтые цветы; – а это, как ты помнишь, цвета наших «противников».

В глубине поляны я заметил несколько синих бутонов и двинулся в их направлении. Но когда до цветов – вблизи они оказались на редкость стройными и красивыми, не просто синими, а разных оттенков: от нежноголубого до царственно-фиолетового! – когда до этих цветов мне оставалось совсем ничего, Рыбак неожиданно схватил меня за плечо и рванул к себе.

«Опять не то?» – спросил я, потому что гельвет молчал, испуганно на меня глядя.

«Выбор красивый, – тихо ответил Рыбак. – Но неужели ты не почувствовал, что цветы тебя заманивают? Под ними – бездонное болото».

Я удивленно осмотрел поляну, на которой мы находились. Никаких признаков болота я не обнаружил.

Рыбак же покачал головой и обиженно произнес: «Поверь старому гатуатеру. В сумерки почти каждая цветущая поляна может превратиться в коварное болото».

Я посмотрел на небо. Солнце едва достигло западной стороны неба и не собиралось склоняться к закату.

Я тоже решил обидеться и сказал: «Как я могу собирать, когда все не то и ничего нельзя?»

«А ты прими помощь, которую тебе предлагают», – ласково улыбнулся мне Рыбак.

«Какую помощь?» – по-прежнему обиженно спросил я.

Гельвет приложил палец к губам, а затем повернулся и этим же пальцем указал в противоположную сторону.

«Вон, серый жук сидит на белом цветке. Он уже давно хочет помочь тебе. Но глупый маленький римлянин не слышит и не чувствует».

Действительно, в нескольких шагах от нас я увидел цветок и жука. Бутончик цветка действительно был белым. Но жук был не серого, а пронзительно черного цвета.

И словно читая мои мысли, Рыбак произнес: «Да, в сумерках цвета изменяются. Даже опытный охотник за силой не всегда умеет правильно различить».

Следуя указаниям гельвета и с помощью жука я стал собирать цветы. Выглядело это так:

Жук перелетал с цветка на цветок. Я подходил к цветку, на котором он сидел, просил у цветка прощения за беспокойство, просил вылечить мой недуг, осторожно срывал стебель, а после шел к цветку, на который перелетел жук, благодарил жука за содействие, и жук перелетал на следующий цветок, а я, обращаясь к растению… Так повторилось раз семь или восемь – я не вел точного подсчета навязанным мне странным действиям.

Цветы были разной расцветки, но желтых и рыжих среди них не было ни одного.

Последний цветок, который я сорвал, рос на берегу ручья, с правой стороны огибавшего поляну.

Я не мог не обратить внимания на его воду. У Овидия в пятой книге «Метаморфоз» есть такие строки:

Вот подошла я к воде, без воронок, без рокота текшей,

Ясной до самого дна, через которую камешки в глуби

Можно все был счесть, как будто совсем неподвижной…

Ей-богу, Луций, точнее не опишешь. Только у Назона – река. А тут был ручей, хотя достаточно широкий и глубокий. И далее у Овидия – «ветлы седые». А возле моего ручья почти не было растительности. За исключением двух ореховых деревьев: стройных, одноствольных внизу и раскидистых – кверху. Они росли по обе стороны лесного потока и как бы образовывали ворота, через которые ручей протекал.

К этим «воротам» подвел меня Рыбак и усадил на пригорке.

Он отобрал у меня сорванные цветы и стал их долго и молча разглядывать. А я смотрел на ручей, «будто совсем неподвижный». Я не удержался – взял маленькую веточку и бросил в воду. И палочка быстро заскользила вдоль берега! При этом вода в ручье продолжала оставаться как бы недвижимой.

Гельвет тем временем стал медленно и осторожно отделять бутончики от стебельков.

Мне надоело его молчание, и я спросил: «Здесь мы кому будем представляться?»

Рыбак безмолвствовал. И я продолжал: «В прошлый раз была ольха. Ольха, как я понимаю, – это Эпона… Теперь – орех. Орех означает Тевтата?.. Или Меркурия… Или двуликого Януса… Тем более, что мы видим два дерева. И ворота открыты. Только для ручья? Или для нас тоже?»

Я хотел показать Рыбаку, что «глупый маленький римлянин», хотя и заикается, однако неплохо уже ориентируется в галльской религии.

Но мой наставник даже не глянул в мою сторону. Стебельки он отложил в левую сторону, венчики – в правую.

И вдруг спросил: «Отец твой утонул в болоте?»

Я удивился. Но стал рассказывать, что отец сражался в Тевтобургском лесу, что нас с Лусеной он в сопровождении батавских конников выслал из окружения, что, как я могу догадываться, он либо героически погиб в бою, либо попал в плен, хотя, зная моего отца…

Рыбак сначала правой рукой отобрал один цветочный бутончик и переложили его в левую руку, а затем прервал меня новым вопросом: «Отец тебя не любил?»

Оправившись от нового удивления, я стал объяснять гельвету, что отец любил меня, что особенно в последнее время он был со мной бережен и ласков, что я у него – единственный сын, что сильнее меня он любил разве что свою жену, Лусену, мою мать… Мне почему-то не захотелось рассказывать Рыбаку о моей умершей сестре и о том, что Лусена мне не родная мать, а мачеха.

Гельвет тем временем выбрал и отложил в левую руку второй бутончик. И спросил: «А за что твой отец не любил тебя, ты не догадываешься?»

Я совсем опешил. А потом сказал, уже не разыгрывая обиду, а действительно обидевшись и рассердившись: «Я ведь только что пытался рассказать, что отец любил меня. На самом деле любил! Слышишь?!»

Рыбак выбрал и отложил третий цветочный бутон. А потом насмешливо посмотрел на меня и задумчиво проговорил: «Слышу, слышу… Но почему тебе, римлянин, можно задавать глупые вопросы, спрашивать про каких-то богов, которых ты никогда не видел, болтать про какие-то ворота?.. Тебе, значит, можно? А мне что, нельзя?.. Ну, спросил глупость. Чего кипятишься?»

«На, пожуй, успокойся», – тут же велел Рыбак, протягивая мне один из бутончиков.

Я сунул его в рот и сердито стал пережевывать. Мне показалось, что растение слишком сухое и жесткое для только что сорванного цветка. Но тут у меня во всем рту возникла резкая и внезапная сухость. Я удивленно посмотрел на гельвета.

«Сейчас дам попить», – сказал тот и протянул мне глиняную фляжку, неизвестно каким образом оказавшуюся у него в руке.

Я сделал из нее несколько глотков. Вроде бы это была ключевая вода. И сухость тотчас исчезла.

А Рыбак протянул мне второй бутончик и велел жевать.

Этот бутончик был тоже сухим и нестерпимо горьким. Но когда, быстро разжевав и проглотив его, я снова приложился к фляге, горечь, представь себе, прошла.

От третьего бутончика, уже не сухого, а липкого и тягучего, словно это было не растение, а жидкая смола, у меня началось жжение, сначала во рту, а потом в горле и в носу. Жжение быстро усиливалось, становилось все более болезненным и пугающим. Я схватился за флягу. Но Рыбак вырвал ее у меня.

«Ни в коем случае! Еще хуже станет! Пей из ручья!» – скомандовал он.

Я кинулся к ручью, встал на колени и стал черпать обеими руками. От первых глотков внутри у меня словно вспыхнуло пламя. И я, все лицо погрузив в ручей, принялся поглощать воду не только ртом, но, как мне показалось, еще и носом. При этом я отнюдь не захлебывался, дыхания мне не перехватывало, а жжение стало ослабевать, вернее, истекать из меня, сперва будто выплеснувшись через нос на щеки, потом охватив подбородок и шею, а затем как бы растворившись в воде и исчезнув вниз по течению.

И вот, странное дело, Луций. На некоторое мгновение – короткое или длинное, я потом не мог вспомнить – мне показалось, что я лежу на дне ручья, что я стал рыбой, а надо мной едва колеблется голубовато-зеленоватая прозрачная поверхность, через которую на меня смотрит Рыбак, грозя мне пальцем и покачивая головой.

Когда же я перестал быть рыбой, оторвал лицо от ручья, встал на ноги и вернулся на пригорок, гельвет, который, на самом деле, не вставал со своего места, с интересом спросил меня: «Ну, что ты видел?»

«Я ничего не видел, – соврал я и добавил: – От твоего проклятого цветка… Или что ты мне подсунул?.. Эта гадость мне чуть весь рот не сожгла».

«Прекрасно. Четыре фразы произнес и не разу не заикнулся», – заметил Рыбак.

«Тут не до заикания, когда у тебя от боли глаза на лоб лезут!» – ответил я.

Гельвет усмехнулся и сказал: «Ну, раз глаза на лоб вылезли, ты этими глазами видишь, как светятся теперь растения на поляне?»

Я оглянулся и увидел, что, действительно, воздух над травой и цветами как будто светится: в некоторых местах – синим цветом, в других – желтым, в третьих – розовым. Я поднял глаза к небу, увидел, что солнце двинулось к закату, и сказал: «Нет. Ничего не в-вижу». – Я лишь самую малость заикнулся.

А Рыбак неодобрительно на меня покосился и сказал: «Запомни: лекарственные растения в это время суток обычно светятся ярко-фиолетовым светом, ядовитые – желтым, растения силы – бело-розовым».

Гельвет замолчал, а потом вдруг шумно и обиженно стал восклицать: «И еще запомни! Нет никаких богов! Есть Орел, которому служат солнечные коневоды или божественные свинопасы! Эти пастыри к наиболее достойным направляют воинов знания. А те принимают самые различные формы: старого рыбака, или птицы, или рыбы, лежащей на дне ручья под двумя орехами…

Мы тронулись в обратный путь. Причем, Рыбак запретил мне разговаривать.

Треть дороги я кое-как проковылял самостоятельно.

Потом голова у меня закружилась, меня стало швырять из стороны в сторону. Гельвет взял меня под руку и повел, как водят пьяных.

А когда мы добрались до буковой рощи, я уже и с поддержкой не мог идти, потому что ноги у меня подкашивались. Тогда Рыбак велел мне влезть к нему на закорки, руками обхватив за шею.

Помню, что я стал отказываться, заикаясь почти на каждой согласной.

А дальше я ничего не помню.

Лусена потом рассказывала, что Диад обнаружил меня на пороге нашего дома. Я спал так крепко, что разбудить меня не было никакой возможности. Меня отнесли на постель. Раздевать и укрывать не стали…

VII. А вот, Луций, сон, который мне тогда приснился.

Я нахожусь на поляне, на той самой, с которой недавно ушел. Справа течет ручей и растут два ореховых дерева. А прямо передо мной – синие цветы. Один цветок – высокий, благоухающий, у основания бутона царственно-фиолетовый и нежно-голубой, почти белый на кончиках лепестков. Этот чудесный цветок притягивает меня своей красотой.

Я оглядываюсь по сторонам, вижу, что Рыбака нигде нет, и решаю воспользоваться счастливым моментом.

Я делаю шаг, другой, третий. Но когда до цветка остается не более локтя, проваливаюсь. Сначала – по пояс и будто в сухие опилки. От них у меня пересыхает рот, начинает щипать в носу. Я чихаю. И проваливаюсь теперь по грудь – во что-то уже не сухое, а мокрое и горькое. Эту мокрую горечь я словно чувствую каждой клеточкой тела. Она по жилам поднимается к горлу. А когда просачивается мне в рот, я снова проваливаюсь. На этот раз – по самые глаза, в какую-то огненную жижу.

Мне больно? Да, наверное, больно. В любом случае, я знаю, что жижа обжигает меня и что мне должно быть больно, очень больно.

Мне страшно? Нет, совершенно не страшно. Я знаю, что обязательно выберусь из трясины, в которую провалился. И даже когда я погружаюсь в нее с головой, когда жижа залепляет мне глаза, закупоривает горло, я не пугаюсь, а эдак с любопытством думаю: «Ну и как он теперь меня вытащит обратно, когда я так глубоко провалился и, считай, уже захлебнулся и утонул?»

И только я это подумал, что-то острое вдруг впивается мне в плечи, выдергивает наверх, поднимает над поляной, проносит по воздуху и бросает на пригорок возле ореховых деревьев.

Кто меня спас, я не вижу и, представь себе, даже не догадываюсь. Но когда поднимаю глаза и смотрю вверх, то вижу, что будто из неба – так можно выразиться? – прямо из серого сумеречного неба на меня смотрят два круглых и пронзительно ярких зеленых глаза. Человеческих? Нет, не совсем человечьих, потому что белки у глаз желтые. И ни у животных, ни у рыб, ни у птиц таких глаз не бывает; во всяком случае, я никогда таких глаз не встречал.

Эти смотрящие на меня глаза постепенно выцветают на небе. А рядом с собой я теперь замечаю человека в сером плаще. Он сидит ко мне спиной. И ему в спину я говорю: «Прости, Рыбак, я все-таки полез за этим коварным цветком».

Но тут человек оборачивается ко мне. И я вижу, что это никакой не Рыбак, а мой отец – Марк Понтий Пилат.

Что я испытываю? Конечно же, жгучую радость! Я кричу: «Отец! Отец!» и хватаю его за левую руку, потому что он повернут ко мне именно левой рукой.

Лицо отца искажается от боли. Он вскакивает на ноги. И я вижу, что у него теперь нет левой руки. Потому что я ее оторвал и держу в своих руках. Я отбрасываю эту оторванную руку в сторону, тоже вскакиваю и говорю себе, что мне лучше бежать, потому что я должен испытывать ужас.

Но отец будто притягивает меня к себе. И я хватаю его за правую руку, которой он пытается закрыть себе лицо. И эту руку тоже отрываю. Вернее, отец в ужасе отшатывается от меня, оставляя в моих ладонях вторую свою руку.

И если первая рука, которую я у него оторвал, была теплой и живой, то вторая – мертвая и окоченелая.

Рот мне наполняет нестерпимая горечь. Глаза начинают слезиться. И я говорю себе, что ни за что на свете больше к отцу не притронусь. Но я уже не владею собой. Мной управляет неведомая сила.

Сперва она будто бьет меня по затылку, а затем толкает в спину. Я падаю к ногам отца, хватаюсь за них. И ноги Марка Пилата остаются в моих объятиях, а тело отделяется от ног и падает к основанию дерева, ударяется о ствол и рассыпается, словно большой трухлявый гриб, если с силой шлепнуть по нему палкой.

Труха эта вздымается в воздух и превращается в рой светящихся мошек. А отцовские ноги, которые я только что обнимал, становятся двумя обгорелыми пнями, по которым снуют – нет, не рыжие и не черные, а какие-то синие или зеленые муравьи.

Муравьи эти меня, похоже, кусают. И, видимо, от их укусов в глотке у меня пересыхает. И я, не зная, куда смотреть – на мошек или на муравьев, и зная, что от сухости во рту я скоро потеряю дар речи, спешу крикнуть: «Я не хотел, отец! Меня толкнули! Ты сам меня заставил!»

Кричу с досадой. И это, наверно, единственное чувство, которое я действительно испытываю, а не говорю себе, что я должен его испытывать.

И только я крикнул – исчезли пни с муравьями. И мошки перестали светиться, сгустились, слиплись и превратились в сухой лист. И лист, медленно вращаясь вокруг оси, полетел вниз и вправо. И скоро упал в ручей.

Я глянул на воду. Мне захотелось пить.

От жажды своей я проснулся.

VIII. Я выпрыгнул из постели, сбежал по лестнице в атриум и устремился на кухню. Клянусь тебе, я испытывал удивительный прилив сил и какую-то игривую легкость в каждом суставе.

Пить лишь сильно хотелось. Я залпом осушил на кухне не менее трех чьятов, то есть полный квадрант воды.

Почти следом за мной на кухню вошла Лусена. Она смотрела на меня остеклянелым взглядом, которым часто глядела на Коризия. И спросила глухим голосом, когда я наконец утолил жажду: «Ты где был вчера?»

Я ласково ей улыбнулся и попытался ответить. Но тут же почувствовал, что ни слова не могу произнести, ибо… как это лучше вспомнить и передать?., ибо в горле у меня нет ни единого звука, а только дерганья и судороги.

«Значит, так, – сказала Лусена, и ее ледяные глаза засверкали. – Если ты еще раз пойдешь к этому шарлатану… Если я узнаю, что ты с ним встретился… А я это обязательно узнаю, можешь не сомневаться!.. Ты меня знаешь… Себя не жалко – гельвета своего пожалей. Я ведь его со света сживу. Никакие боги и никакое колдовство ему не поможет. Слышишь меня?»

Лусена не кричала. Тихо произносила слова. Но от ее голоса у меня заложило уши.

(1) Ясное дело – в тот день я не пошел к Рыбаку. Более того – вообще не выходил со двора, читал Тита Ливия, разрозненные книги которого мне удалось раздобыть в городской библиотеке.

Выйдя из дома на следующий день, я тут же заметил, что за мной увязался Диад – глаз с меня не спускает, хотя следует на почтительном расстоянии. А посему, побродив по городу, я направился в порт и там долго гулял вдоль озера, туда-сюда, и к полудню вернулся домой.

На следующий день Диад меня не преследовал. Но какая-то пожилая женщина в невольничьей пуллате подозрительно шла позади меня и поворачивала именно в те улицы, в которые я сворачивал. Я вышел через Западные ворота и направился в сторону западных пригородных усадеб. Рабыня за мной не последовала. Но когда я вернулся в город, спустился к озеру и ступил на тропинку, ведущую на север, к гельветской деревне, я вновь разглядел в отдалении невольницу в темной пуллате.

Лусена слов на ветер не бросала. – За мной определенно следили.

Я понял, что в ближайшее время встретиться с Рыбаком мне не удастся.

Речь моя тем временем восстанавливалась, но заикался я вдвое сильнее прежнего.

(2) И вот, когда я внутренне отказался от встречи со своим наставником, на пятый день после представления ореху, на рынке, у рыбных рядов я заметил коротко стриженного человека в сером плаще. Это был Рыбак. Он внимательно изучал утренний улов.

Я подошел к нему сзади. И он, не оборачиваясь, сказал: «Сегодня за тобой никто не следит. Но с рынка уходить не будем. Двигайся за мной и рассказывай. На меня не смотри. Под нос себе бормочи».

Рыбак переходил от торговца к торговцу, наклонялся над товаром, трогал пальцем и обнюхивал. А я следовал за ним и, с трудом сдерживая заикание, пересказывал свой сон.

Гельвет не задал мне ни одного вопроса, а у торговцев интересовался: «Сколько стоит? В каком месте поймали? На что ловили?»

И лишь когда я упомянул про лист, в который превратились светящиеся мошки, Рыбак вдруг резко обернулся ко мне, словно кто-то грубо толкнул его, и он оборачивается, чтобы пристыдить грубияна.

«Лист, говоришь? Стал листом. Упал в воду. Поплыл… Поплыл?! Я тебя спрашиваю?!»

Я испуганно кивнул.

А Рыбак отвернулся от меня, посмотрел на торговца, возле которого мы остановились, и сказал: «Сухой лист, гонимый ветром, – это бесконечность. Ты согласен?»

Торговец удивился. А гельвет тут же отошел от него и перешел к следующему торговцу. И взяв с прилавка живого рака, трогая его шевелящиеся клешни и заглядывая в его маленькие черные глазки, будто этому самому раку стал втолковывать и объяснять: «Все теперь ясно. Твой отец получил блаженство. И он тебе показывал, что тело для него теперь ничего не значит. Оно ему ненужно. Никакое!» – С этими словами Рыбак швырнул рака обратно на прилавок.

Торговцу движение не понравилось. И он обиженно спросил: «Зачем так обращаешься с моим товаром?»

Но гельвет будто не услышал его замечания и, обернувшись ко мне, строго спросил: «Почему ты не предупредил меня, что с детства обижен на своего отца и хочешь отомстить ему за свои обиды?»

Я обомлел от такого вопроса. Всеми богами, жизнью своей я готов был поклясться, что никогда не испытывал желания отомстить отцу, тем более – после… после того, как мы с ним расстались.

Но Рыбак не дал мне опомниться. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Запомни, быстрый сон никогда не обманывает. Этот гатуат всегда говорит правду».

Я молчал. А гельвет выпрямился, огляделся по сторонам, посмотрел на небо и произнес: «Ну ладно, будем считать, что от отца твоего мы тоже отделались. Он нас пугнул разок и уплыл себе по течению».

Рыбак повернулся и решительной поступью направился к южному выходу. Я засеменил следом. Но перед самым выходом с рынка гельвет остановился, присел, якобы для того, чтобы поправить ремешок на сандалии, и пробурчал себе под нос, но так, что я не мог не расслышать: «Не смей ко мне приходить. Я сам тебя позову, когда исполнится срок… Времени много пройдет. Месяц. Может быть, два месяца. Раньше Орел не позволит».

IX. Мы встретились через полтора месяца.

Уже месяц за мной никто не следил. И уже двадцать дней, как мое усилившееся заикание, если можно так выразиться, вошло в норму; то есть я продолжал заикаться так, как заикался до представления ореху.

За два дня до нашей встречи, когда я прогуливался по Новиодуну и, как обычно, остановился понаблюдать за строительством общественных бань, один из камнетесов подмигнул мне, поманил пальцем, заставил приблизиться и шепнул на ухо: «Послезавтра в полдень в порту. Орел не любит ждать».

И стал обрабатывать камень, больше на меня не глядя. Когда же я пытался задать ему вопрос, сердито проговорил: «Отойди, молодой господин. Ты мне мешаешь работать».

(1) Через день в полдень в порту толпилось много народу, потому что ждали прибытия транспортной лодки из Генавы.

В самой гуще этой толпы стоял Рыбак. Он всматривался в озеро и не обратил на меня внимания.

Я встал неподалеку от него и тоже стал всматриваться.

И лишь когда лодка из Генавы причалила к берегу, когда люди стали выходить из нее, обниматься с встречавшими и двигаться к городу, гельвет подошел ко мне, тоже обнял и, взяв за руку, повлек – сначала, вместе с толпой, к Восточным воротам, затем с внешней стороны стены – к Северным; а оттуда через городские предместья мы спустились к озеру и вышли на тропинку, ведущую в деревню.

Ни слова не было сказано между нами. И пока мы кружили возле города, лицо у Рыбака было веселое и радостное. Но стоило нам вернуться на озеро, гельвет стал испуганно озираться, не только по сторонам, но часто встревоженно взглядывая на небо, на воду и себе под ноги, словно отовсюду нам угрожала опасность.

Стадии две мы молча прошагали вдоль озера. Потом Рыбак остановился, заглянул мне в лицо зелеными детскими глазами и тихо сказал: «Если верить знакам, сегодня тебе предстоит сражение».

«А с-с кем буду с-с-сражаться?» – радостно спросил я; я был счастлив, что снова вижу своего наставника.

«У нас мало времени на подготовку, – не отвечая на вопрос, ответил Рыбак и добавил: – Буду рассказывать. А ты слушай внимательно».

С твоего позволения, милый Луций, я вспомню и перескажу лишь самое основное из объяснений моего наставника.

(2) Начал он с описания помощников. «Тебе уже не раз помогали растения», – сообщил он.

Животные тоже приходят на помощь. Но к начинающему охотнику – реже, чем растения.

Заметив, что гельвет разглядывает кружащих над нами чаек, я спросил о птицах. «Чайки – нет, – презрительно поморщился Рыбак. – Чайки сами по себе кричат. Они – просто птицы. Знака через них никогда не получишь».

(Тут, Луций, я должен уточнить, что Рыбак употребил галльское слово «кехт», которое в переводе на нашу латынь означает не только «знак», но также «примета», «знамение», «указание», «приказ».)

«Вообще запомни, – через некоторое время сказал гельвет, – все, что ты видишь вокруг, – живые существа. Любое из них может тебе помочь или помешать. В том числе дерево, сук, камень – если он не снят с корня. Даже пятно или пучок света».

Что такое – камень не снят с корня?.

Но Рыбак уже стал рассуждать о «противниках».

В отношении к противникам, как я понял, надо было иметь в виду три вещи. Во-первых, противников не следует путать с врагами, ибо, принадлежа к другому гатуату, они вовсе не стремятся вредить, а лишь соперничают, демонстрируют свою силу и пытаются доказать свое превосходство. Во-вторых, противники могут принадлежать к одному и тому же гатуату. В-третьих, самые близкие люди могут стать на пути охотника за силой и обернуться противниками. «Ты сам был себе противником, пока мы от тебя не отделались, – сказал Рыбак. – Потом пришлось отделываться от твоего отца… Сегодня тебе предстоит встретиться с еще одним противником…»

Я не успел спросить: с каким же?

Потому что перед нами шумно вспорхнула и тяжело полетела на запад, прочь от озера, большая ворона. Рыбак замер на месте и встревоженно провожал ее взглядом. Я тоже проводил и заметил, что ворона какая-то необычная: на ней почти нет черных пятен, и она почти сплошь серая, а в крыльях у нее будто седина; голова у нее непривычно большая, а клюв для вороны слишком изогнут.

«Эта ворона – знак?» – спросил я. И Рыбак: «Это – не ворона. Вы, римляне, называете этих птиц сипухами и сочиняете про них разные небылицы. Но это – не сипуха. Это – Конар, который превратился в сипуху».

Конар?

«Прекрати болтать! – вдруг одновременно сердито и испуганно воскликнул Рыбак, хотя я и слова не успел произнести. – Конар нас предупреждает. Нам приготовили засаду… Надо уйти от озера и пробираться в деревню через буковую рощу».

Мы свернули с тропинки, пробились через кусты, пересекли магистральную дорогу, и шли сперва через лес на запад, а потом – краем поля в сторону деревни.

И теперь Рыбак рассказывал мне о врагах. Враги бывают двух видов. Одни пресмыкаются в кранноне и изо всех сил вредят тем людям, которые, обладая особым даром, стараются приобрести силу и через нее приобщиться к знанию. Они не только пытаются отнять у людей здоровье, сделать их несчастными и невезучими. Они вместо истинной силы предлагают силу ложную, обманывая людей и делая из них армейских солдат и офицеров, или магистратов, или жрецов «глупых» религий. Этих врагов обычно называют фоморами.

Намного сильнее и опаснее фоморов другие враги, которых именуют балорами. Балоры гнездятся в гатуате и стараются препятствовать связи миров – краннона с аннуином.

(3) Мы с юга вступили в буковую рощу и, пройдя через нее, с запада, через калитку, вошли в деревню.

У пруда под орехом Рыбак остановился и некоторое время что-то старательно объяснял, обращаясь ко мне на том галльском наречии, на котором я ни слова не понимал. А потом, как бы опомнившись, повел меня к своей хижине.

Я впервые вошел в нее.

X. Я уже вспоминал, что это было единственное круглое здание в деревне и что это была мазанка.

Внутри было душно и сыро. И было темно, потому как Рыбак прикрыл за нами входную дверь, а отверстие в потолке в центре жилища было слишком узким.

Но Рыбак сунул в очаг под отверстием смоляной факел. И когда факел разгорелся, я увидел возле очага два круглых столба, которые поддерживали крышу, и стены жилища стали выступать из мрака – круглые, с нишами.

Я насчитал пять ниш или отсеков. Гельветы называют их «имдае», что в буквальном переводе означает «ложа». Но три из них были закрыты: одна была завешена серой тканью, другая – бычьей шкурой, а третья – заставлена плетеным экраном.

В четвертом отсеке помещалось собственно ложе – то есть матрас, на котором я разглядел широкую и высокую кожаную подушку и тоненькое шерстяное одеяльце.

В пятом стенном отделении на охапке сена лежал деревянный стол – именно лежал, потому что у этой столешницы не было ножек. Рядом со столом на земляной пол были постелены тростниковая циновка и звериная шкура – насколько я понял, медвежья.

В эту пятую нишу Рыбак отнес факел, воткнул его в бронзовый напольный канделябр. И тогда я смог обозреть, с позволения сказать, живопись: на необожженной глине были начертаны какие-то странные существа, не то четвероногие птицы, не то крылатые олени и бараны с птичьими клювами.

Вернувшись из ниши, Рыбак быстро воспламенил второй факел, который воткнул прямо в землю возле очага.

И тут на столбах я увидел высохшие человечьи черепа – маленькие, словно детские, сморщенные, с длинными седыми волосами.

Мне стало не по себе, и я обернулся к хозяину дома. А тот, отрицательно покачав головой, возразил: «Это черепа взрослых людей. Но гельветы их так обрабатывают, что они уменьшаются в объеме. Хочешь, я покажу тебе череп величиной с дикое яблоко?»

Я затряс головой. А Рыбак усмехнулся и пояснил: «Здесь до меня жил один вауд. Он был солдатом и собирал головы врагов. В основном аллоброгов. У него эти сокровища были развешаны по всем стенам. Я их снял и сложил в сундук. Но эти не стал трогать. Они намертво прибиты к столбам».

Рыбак замолчал. Потом подмигнул мне и сказал: «Под старость этот вояка стал фомором. Мне было приказано выгнать его и переселить на кладбище».

О каком «переселении на кладбище» в действительности шла речь, я не успел спросить. Так как Рыбак неожиданно поменял тему и, глянув на меня зелеными детскими глазами, вроде бы ни с того ни с сего сказал: «Не мучай себя, маленький римлянин: жив твой отец или не жив? где и когда умер? Запомни: чтобы обрести силу, надо перестать бояться смерти. Чтобы приблизиться к знанию, надо понять, что смерти нет – есть лишь движение через перекресток, из тумана в туман, из темноты – в сумерки и дальше – в солнечную ясность».

Гельвет замолчал. Но взгляда своего не отводил, словно гладил меня по лицу, лаская и успокаивая.

«А я… я его еще… мы с ним когда-нибудь встретимся?» – зачем-то спросил я.

Рыбак не ответил. Он взял меня под локоть и подвел к стенному углублению, в котором на сене лежала столешница.

Велел сесть на циновку. А сам ушел к очагу. Раздул угли. Подвесил котелок. Потом исчез во мраке на противоположной стороне хижины. Потом внезапно вынырнул из темноты слева от меня. Сел рядом на медвежью шкуру. И поставил на стол человеческий череп.

Череп был большим, снаружи отполированным до блеска. Зубы были покрыты черной эмалью, в отверстие для носа было вставлено золотое кольцо, в пустые глазницы – стеклянные глаза. В левом стеклянном глазу я увидел два зеленых зрачка, в правом – целых три фиолетовых. К макушке черепа была приделана костяная ручка. Рыбак потянул за нее, и череп… распахнулся, словно древний бронзовый кубок с крышкой.

Внутри было что-то жидкое и темное. От этого жидкого и темного шел легкий пар.

Я с изумлением и, наверно, с тревогой посмотрел на хозяина хижины.

Он же, не отвечая мне взглядом на взгляд, задумчиво глядя на череп, сказал: «Отца ты уже встретил. Пока только во сне… Мы можем, конечно, организовать новую встречу. Но зачем? Вы не узнаете друг друга… Ведь ты еще не стал воином знания».

Я молчал, не сводя глаз с лица Рыбака. А тот: «Запомни: отец тебе не враг, а друг… У тебя другой враг. Этого врага надо победить. Иначе на всю жизнь останешься заикой».

Я, наконец, собрался с силами, отвел взгляд от лица гельвета и, уставившись на череп, спросил, заикаясь чуть ли не на каждой согласной: «Это, что, надо пить?»

«Обязательно», – прошептал Рыбак.

«Я не хочу», – сказал я.

«Тут нет ничего страшного, – шептал Рыбак. – Да, тут есть кровь белого быка. Но крови немного. К тому же она смешана с тем, что мы называем кормой гатуата. А к смеси добавлена Всеисцеляющая».

«Я не буду это пить», – сказал я.

«Надо, Луций. Без этого нам не удастся остановить время».

Я взял череп в руки, зажмурил глаза, поднес ко рту и стал пить.

Я ожидал что-то мерзкое, липкое, тошнотворное. Но пойло по вкусу напоминало теплый кисель из ежевики; галлы его любят, но подают, как правило, охлажденным.

Я успел сделать три или четыре торопливых глотка. А потом Рыбак с силой отнял у меня кубок.

«Ишь, присосался! – тихо и как бы испуганно воскликнул он. – Дай мне хлебнуть».

Допив до конца, гельвет поставил череп на стол, закрыл крышку и сказал: «Одно дело сделали. Теперь надо сесть правильно».

Он тут же скрестил ноги, икры плотно прижал к бедрам, а ступни вывернул подошвами вверх. И мне велел сесть подобным образом.

Я стал прислушиваться к себе, ожидая, когда появятся непривычные ощущения. Но не было ни сухости во рту, ни першения в горле, ни горечи, ни жжения, ни тошноты… Представь себе, Луций, ничего не было! Было только очень неудобно сидеть в той дурацкой позе, в которую усадил меня мой наставник.

Некоторое время мы молча сидели на корточках, глядя в сторону очага и столбов с иссохшими черепами.

Первым нарушил молчание Рыбак.

«Я тебе не успел объяснить, – сказал он. – Теперь объясняю. В кранноне люди пользуются знанием бука, или тиса, или платана. Это знание не то чтобы ложное. Оно, скорее, глупое и бессильное. Хотя ваши умники, опираясь на него, разглагольствуют, понимаешь, об истине, справедливости, о жизни и смерти, воины – такие, как я, – предпочитают этому кромешному, пещерному знанию сумеречное знание ольхи или знание ореха. Разница между двумя знаниями только в том, что знание ореха проистекает из гатуата Тевтата, а знание ольхи – от перекрестка Эпоны. А знание истинное, светлое, солнечное, божественное – знание дуба. Этим высшим, и по сути своей единственно верным знанием, обладают лишь великие курой, бессмертные свинопасы и коневоды. Этим чувствующим, слышащим и видящим знанием они через знание ольхи или знание ореха наделяют нас, воинов и гатуатеров. А мы самые простые и безвредные его капли разбрызгиваем среди вас, охотников за силой».

Он говорил намного пространнее, чем я сейчас вспоминаю. А я слушал своего наставника, что называется вполуха. Потому как, едва он начал витийствовать, у себя за спиной, за глиняной стеной хижины я услышал довольно странные звуки. Сначала кто-то часто и хрипло дышал, словно запыхавшаяся большая альпийская собака. Затем стал скрестись когтями в стену (стены у галльских мазанок тонкие). Потом словно захлопал крыльями и одновременно как бы зазвенел удилами.

Когда Рыбак покончил со знанием бука и перешел к знанию ольхи, тот, шумный, непонятный и невидимый, медленно двинулся вдоль стены в сторону входа и сперва завыл, потом заржал, а затем зашелся в человеческом кашле.

Гельвет же все говорил, говорил и возни за стеной, казалось, вовсе не слышал.

А я… Ты знаешь, Луций, я не люблю вспоминать и описывать собственные ощущения. Но тут мне придется это сделать. И ты сам поймешь почему.

Представляешь, когда этот невидимый за стеной двинулся ко входу, я вдруг почувствовал, как тело мое покрывается мурашками – зародившись возле шейных позвонков, они побежали вниз по спине, соскользнули на ноги, а с кончиков пальцев ног словно перепрыгнули на кончики пальцев рук и поползли вверх – к плечам и дальше – к первоисточнику на шее и на затылке.

При этом, Луций, я пока страха не испытывал. Но, взглянув на свои руки, увидел, что все они покрыты пупырышками и синими точками, как это бывает при сильном ознобе.

Тут распахнулась дверь, и в хижину вошла Лусена, моя мачеха.

Рыбак даже не посмотрел в ее сторону, но говорить перестал и принялся тревожно вглядываться мне в лицо.

Я же не то чтобы испугался. Я вспомнил, что Лусена обещала разделаться с Рыбаком, если мы с ним снова встретимся. Мне стало досадно, что она таки выследила меня, и стыдно за то, что она сделает в следующий момент. Потому что ничего хорошего я от нее не ожидал.

Медленно и угрожающе Лусена двинулась от двери в сторону очага, щурясь на свет факелов и нас с гельветом, похоже, не видя.

У меня вдруг стало темнеть перед глазами.

Рыбак же схватил меня за руку и радостно прошептал: «Скоси глаза!»

Я не понял команды.

А Рыбак ударил меня рукой по коленке и повторил: «Смотри на нее скошенными глазами! Тогда увидишь!»

Я скосил глаза. И, ясное дело, фигура Лусены у меня раздвоилась. Правая Лусена замерла возле очага и стала как бы расплываться в темноте, бледнея и истончаясь. А левая Лусена от очага сделала несколько шагов в нашу сторону, с каждым шагом становясь все более рельефной и освещенной. Глаза у нее вдруг засветились оранжевым огнем, рот оскалился и стал кровавым.

Я перестал скашивать глаза, ожидая, что жуткое видение исчезнет.

Но исчезла правая, обычная Лусена. А женщина с оранжевым взглядом и окровавленным ртом сделала еще один шаг в нашем направлении, резко взмахнула обеими руками, и волосы у нее на голове стали дыбом. Я увидел, что некоторые из ее волос утолщаются, зеленеют и превращаются то ли в каких-то склизких и толстых червяков, то ли в тонких мелких змеенышей с крошечными головками. Некоторые из этих существ стояли торчком, другие свесились вниз, зависли над бровями, обогнули глаза и выползли на щеки, шипя и сверкая желтыми глазками. Один из змеенышей дотянулся до рта и раздвоенным язычком стал слизывать кровь.

Теперь мне стало действительно страшно. Такого страха я еще никогда не испытывал. Ну, разве что, тогда, в Фанской котловине… Я чувствовал, как быстро и холодно у меня каменеют снизу вверх ноги и руки. Когда каменный холод охватил всю спину и подобрался к шее, я в отчаянии зажмурил глаза. Мне показалось, что только таким образом я смогу защитить от окаменения хотя бы голову.

Но Рыбак ударил меня по лицу и в ужасе закричал: «Не смей! Открой глаза! Сейчас же открой!»

Я открыл и увидел, что чудовищная женщина, двигаясь на меня, начала пританцовывать. И вот, от каждого ее движения… Не знаю, как это вспомнить и описать?.. Короче, она из женщины превращалась в животное. Телом это животное было похоже на огромную желтую рысь. Уши у него были острые и красные. А морда – собачья или волчья. Из пасти торчали окровавленные клыки.

Почти вплотную подойдя ко мне, чудовище остановилось и принялось меня с интересом разглядывать. Так жрец смотрит на жертву, прикидывая куда сподручнее нанести первый удар ножом.

Я вновь попытался зажмуриться. И вновь Рыбак заорал: «Не смей закрывать глаза! В лицо ей смотри!»

Я что есть мочи распахнул глаза и сначала увидел над собой кровавые клыки животного, почувствовал тухлый и мерзкий запах, который шел у него из пасти. А потом заставил себя заглянуть в глаза чудовища, вернее, в один, правый его глаз. Белок у глаза был желтоватым. А вместо зрачка я увидел маленькую фиолетовую фигурку.

Я понял, что это мое отражение. Что мы с этим отражением обречены и уже приготовились к смерти.

Ужас, который я теперь испытал, еще меньше поддается описанию. Это уже не окаменение. Это какая-то жгучая боль, которая не только кольцами охватывает тебе горло, прожигает тебе живот и вонзается в позвоночник – она словно воет у тебя внутри и пахнет, пахнет – серой и кровью.

«Место силы! Ищи место силы!!» – страшным голосом закричал Рыбак.

Это я сейчас вспомнил его слова. А тогда, не разобрав слов и лишь криком его выведенный из оцепенения, я взлетел с циновки, метнулся на Рыбака, столкнув его с медвежьей шкуры. А затем прыгнул на стол, ногой отшвырнув череп-кубок.

И сам то ли завыл, то ли заорал, то ли захохотал – теперь ни за что не вспомню, какой звук я издал от ужаса, от ярости, которая меня вдруг охватила.

Внутри себя я ощутил словно всплеск, или толчок, или взрыв. И следом за этим почувствовал, что все мое существо как бы распадается на части: ноги и руки сами собой отрываются и отлетают в стороны, тело рассыпается на сотни мелких частиц, которые, словно мошки, взлетают вверх, окутывая голову.

И тут я снова увидел желтые глаза чудовища. Фигурки в них не было. А на месте зрачка было какое-то рыжее насекомое, одновременно похожее на шершня и на скорпиона, потому что по бокам у него трепетали крылья, а сзади подрагивал изогнутый хвост с крючковатым жалом.

Я явственно ощутил, что это насекомое напугано и хочет улететь или отпрыгнуть в сторону. Но деться ему некуда.

И поэтому оно прыгнуло мне на горло – горло у меня еще оставалось, – раздирающе вцепилось лапами, обжигающе прилипло животом, удушливо дохнуло мне в ноздри обидой, отчаянием…

Я снова то ли закричал, то ли засмеялся. И тотчас ко мне вернулись тело, ноги и руки. И эту терзавшую меня гадость я рукой сорвал с горла, бросил на стол и стал давить ногой, наслаждаясь оглушительным хрустом, упиваясь собственной яростью и любуясь огненно-оранжевым цветом того клокочущего и шипящего пузыря, в который под моей ногой превращалось казнимое мною насекомое.

«Прекрати! Хватит! Прекрати!» – кричал мне на ухо Рыбак. Но у меня не было сил прекратить и остановиться.

«Прекрати! Кому говорю?!» – крикнул Рыбак и ударил меня ладонью по лицу.

…Я очнулся.

То есть я открыл глаза и увидел, что сижу на столе и правой рукой раздираю себе горло, а левой ногой что-то одержимо втираю в столешницу.

Череп-кубок лежал на полу в нескольких шагах от стола. Под ногой у меня ничего не было. Но по горлу на грудь сползала липкая и жаркая струйка.

«Рассказывай, что видел», – тихо и спокойно велел Рыбак.

«А ты будто не видел?! – гневно и яростно накинулся я на гельвета. – Не слышал, как кралось вдоль стены какое-то животное?! Не видел, как вошла моя мать, Лусена?!.»

Я принялся описывать все мною пережитое. И свой рассказ то и дело прерывал обиженными восклицаниями: «Ты что, не видел?!», «Хватит прикидываться! Хоть раз скажи правду!»

Ни на одно из этих восклицаний Рыбак не ответил. Молча слушал меня, качал головой и улыбался.

А когда я кончил кричать и рассказывать, сказал: «Я кое-что видел. Но, как выясняется, не то, что явилось тебе».

«Не ври! – огрызнулся я. – Ты вовремя подавал мне команды. И в первый раз очень вовремя ударил меня! Ты должен был видеть ту же или очень похожую картину! Неужели неясно?!»

Рыбак усмехнулся и сказал: «Ты еще раз перескажи мне. Только тихо и спокойно».

Я снова кинулся пересказывать, попутно стараясь унять нервную дрожь.

А в самом конце вздрогнул и прошептал: «Неужели Лусена – мой враг? Неужели это она заставляла меня заикаться?»

Улыбка мгновенно исчезла с лица Рыбака.

«Не болтай глупостей! – сказал он сурово. – Мать не может навести порчу на сына».

«Она мне не мать! Она мне – мачеха!» – вдруг злорадно выкрикнул я. И сам удивился, что я это выкрикнул.

Рыбак же покачал головой, вздохнул и сказал: «Похоже, ты самого главного не заметил».

«Чего именно? Может быть, подскажешь?» – спросил я.

Рыбак перестал ухмыляться, помолчал, пристально и сурово на меня глядя. Потом сказал: «Ты говоришь, говоришь, говоришь. И ни разу не заикнулся. И даже сам не почувствовал… Ты, римлянин, раздавил свое заикание. Будем надеяться – навсегда».

Глава 11

Пила

I. Тогда, в мазанке гельвета, я не столько радовался своему исцелению, сколько недоумевал, куда же мне теперь деться. Идти домой мне казалось совершенно невозможным, потому что дома была Лусена, а я боялся с ней встречаться. Но и долее оставаться в хижине Рыбака мне было нестерпимо. То есть – представляешь? – с одной стороны, победа, исцеление и прилив сил, а с другой – духовное опустошение, тоска и какая-то бездомность, что ли.

Рыбак оценил мое состояние и сказал: «Пойдем. Я провожу тебя до дому».

Я пытался протестовать. Но гельвет решительно отверг мои протесты.

От деревни до города мы шли молча, не сказав друг другу ни слова. У меня было ощущение, что я не иду, а словно плыву по воздуху. Но иногда я спотыкался, и Рыбак подхватывал меня. А я после этих спотыканий еще свободнее плыл по воздуху, удивляясь легкости и непринужденности своих движений.

Когда мы дошли до дома Коризия, Рыбак велел мне подождать снаружи, а сам вошел внутрь.

Он довольно долго отсутствовал. А я стоял на улице и, как безумный, говорил, говорил, говорил. Сперва я считал от одного до тридцати и от тридцати до одного. Затем стал декламировать стихи – Ливия Андроника и Энния, которые мы зазубривали в кордубской школе. А после, глядя на небо, на озеро и на далекие горы, вслух описывал их себе.

Я не заикался ни в счете, ни в поэзии, ни в прозе. Рыбак меня действительно вылечил. Более того, я твердо знал, что навсегда освободился от заикания.

Потом из дома вышел Рыбак. Подмигнул мне. Ухмыльнулся. И пошел к озеру, ни слова мне не сказав.

Я не знал, следовать за ним или войти в дом.

Но тут из прихожей выбежал Диад и радостно закричал: «Тебя вылечили, господин? Гельвет говорит: галльские боги тебя очистили и вылечили! Ну, скажи что-нибудь! Скажи, умоляю! Глупый Диад сам хочет услышать!»

«Перестань орать на всю улицу», – сказал я.

«Вылечили! Чудо! Господин не заикается! Господина вылечили!» – еще громче заорал раб, схватил меня, подбросил в воздух, а потом прижал к себе и потащил в дом – в прихожую и оттуда в атриум.

В атриуме он поставил меня на пол и тут же выбежал обратно в прихожую.

На пороге кухни я увидел Лусену. Она стояла как изваяние, с безжизненным лицом и остекленелым взглядом. Затем щеки у нее дрогнули, глаза ожили, рот искривился, ноги будто подкосились; она села на порог и, глядя на меня, стала улыбаться – беспомощной, виноватой улыбкой.

Потом обхватила голову руками, лицо уткнула в колени и, судя по всему, заплакала, потому что плечи у нее стали вздрагивать.

А я стоял на середине атриума и говорил: «Лусена… Мама… Не надо… Все в порядке… Ты зря боялась… Все хорошо… – Тут мне подумалось, что эти короткие фразы, пожалуй, похожи на заикание, и заговорил свободно и звучно: – Рыбак выполнил свое обещание. Он очистил меня и снял с меня порчу. Я больше никогда не буду заикаться. Он – великий врач и мастер своего дела. Можешь мне поверить!»

Я понимал, что должен подойти к Лусене, обнять, приласкаться. Но не мог этого сделать.

А Лусена еще некоторое время прятала лицо и вздрагивала плечами. Потом подняла голову, взмахнула руками, словно сбрасывая слезы…

Представь себе, Луций, ни единой слезинки я не увидел на ее лице, и глаза были совершенно сухими!

«Слава Белой Лани! Она услышала мои молитвы! – воскликнула Лусена, глядя на небо в комплувии. А потом посмотрела на воду в имплувии и прошептала: – Какой Рыбак? Отец заманил нас и бросил. А мы теперь сами спасаемся…»

Больше она ничего не сказала. Ушла на кухню. А потом до вечера исчезла из дома.

Вернувшийся с поля Коризий, наш хозяин, забеспокоился и отправил Фера на розыски госпожи.

Тот ни с чем вернулся через час. Коризий ударил его кулаком по лицу и снова выгнал на улицу. А следом за ним снарядил Диада.

Но только Диад отправился, на пустынной кухне загремели медные кастрюли. Мы с Коризием бросились на кухню и увидели там Лусену.

«Где ты была?!»

«Готовлю вам ужин», – последовал ответ…

Да, Луций, после гибели отца эта странная женщина приобрела еще одну способность – незаметно исчезать и неожиданно появляться.

За ужином много говорил Коризий, рассказывая о событиях в городе, – недавно прошли выборы новых магистратов.

Еще больше говорил я, демонстрируя свою здоровую и свободную речь.

Лусена молчала.

Но перед отходом ко сну, когда, пожелав спокойной ночи Коризию и мачехе, я поднялся на второй этаж и вошел в комнату, Лусена догнала меня, обхватила, прижала к себе и долго так стояла, ничего не говоря и мне не давая говорить, своею рукою бережно зажав мне рот. А потом ласково оттолкнула и сбежала вниз по лестнице.

II. На следующее утро, после завтрака, Лусена протянула мне золотую монету – самую крупную и дорогую из остатков своего ожерелья – и сказала: «Отнеси своему доктору. Скажи ему, что вдова римского всадника Марка Понтия Пилата век будет молиться богам о его благоденствии».

Я тут же побежал в деревню.

III. Рыбака я застал возле хижины под орехом. Он задумчиво созерцал воду в пруду.

Когда я вручил ему монету и передал слова благодарности Лусены, гельвет весело усмехнулся и сказал: «Денег я не беру. Орел не велит».

«Это – не деньги. Это – самое дорогое украшение, которое есть у моей мачехи».

«Значит, пожертвование?» – спросил Рыбак.

«Именно. Пожертвование».

«Ладно. Отдадим лебедю. Пусть купит себе новое тело», – совершенно серьезно сказал гельвет.

Я засмеялся. А Рыбак объявил: «Пойдем. Я уже все приготовил. Настало время совершить перепросмотр».

IV. Тебя, наверное, удивляет это слово. Да, Луций, в нашем языке оно отсутствует. Но, как мне потом объяснил мой наставник, такой термин существует в языке воинов знания. Более того, этот «перепросмотр» считается одной из важных процедур в школе друидов, если угодно, своего рода священнодействием, в ходе которого охотник за силой под руководством своего учителя как бы заново просматривает свои поступки, анализирует в свете новых знаний – то есть, просматривая, переосмысливает, переоценивает, заново переживая. Одним словом – перепросматривает.

Мой первый перепросмотр был организован следующим образом:

Рыбак повел меня на озеро, но не к причалам, а чуть левее от них – на самое острие мыса. Там было что-то вроде плетеного навеса.

Под этим навесом на гладких камнях лежала столешница и рядом – тростниковая циновка и шкура, по виду – бычья.

Столешница прикрыта была рогожкой.

Перед навесом туда и сюда чинно прогуливался серый лебедь.

Рыбак вошел под навес, снял рогожку, и я увидел на столе широкое медное блюдо, на котором лежала большая вареная рыба, обложенная по бокам пучками сельдерея. Рядом с блюдом прямо на столешнице разложены были овощи: свежие огурцы, вареная свекла и пареная репа. Чуть поодаль стояли два глиняных кувшина и две глиняные миски. На краю стола в плетеной корзине лежали ячменные и ржаные лепешки.

Одну из лепешек Рыбак стал разламывать на мелкие кусочки, к этим кусочкам добавлял катышки сырого мяса, которые доставал из-под плаща, и катышки с кусочками протягивал лебедю. Тот, вытянув шею, аккуратно брал у него с ладони и неторопливо, я бы сказал, деликатно проглатывал, после каждого глотка выпрямляясь и благодарно заглядывая в лицо Рыбаку своими зелеными глазами.

Кончив кормить птицу, гельвет сказал: «Спасибо за службу. Теперь никто не утащит. Можешь быть свободен».

Лебедь в ответ сначала присел, склонив голову до самой земли, затем выпрямился и три раза будто в приветствии взмахнул крыльями. А после, тяжело прошествовав к воде и бесшумно в нее соскользнув, незаметно исчез – хотя я следил за птицей, и озеро хорошо просматривалось с того места, на котором я находился.

V. «Я тебя сразу заметил, – сказал Рыбак. – Как только ты появился в деревне и стал наблюдать за нами (см. 9.1). Я тебя притягивал. И это для меня было знаком. Начинающего охотника всегда притягивает, когда он видит воина знания».

«Второй знак подал мне лебедь, – продолжал гельвет. – Он никого из людей не трогает. А тебя заметил, подошел и поцеловал (см. 9.II). Или, как ты говоришь, укусил… С той поры тебя еще сильнее стало притягивать. Разве не так?»

Я поспешил кивнуть. А Рыбак: «Нужен был третий знак. Мне нужно было грубо оттолкнуть тебя, прогнать и проследить, вернешься ты назад или не вернешься (см. 9.VII). Воин всегда так делает, когда к нему прилипает человек, похожий на начинающего охотника… Я не ожидал, что ты так скоро вернешься. В тот же день (см. 9.VIII). Я понял, что имею дело с очень сильным притяжением, которому никакая грубость не может создать препятствия. Неужели неясно?»

Я опять кивнул. Но сказал: «Немного не так было. Понимаешь, когда ты прогнал меня, и я пришел домой, я случайно увидел…»

Рыбак не дал мне договорить.

«Во время перепросмотра вожатый говорит, а ведомый чутко слушает и внимательно перепросматривает события своего пути, – сурово объявил гельвет и продолжал: – И часа не прошло, как ты вернулся обратно. И сел под деревом. Я увидел, что тебе некуда идти. А это крайне важно для начинающего охотника. Когда человеку некуда идти – ему легче идти за силой».

Я молчал и думал о несчастной Лусене и грязном животном – Коризии.

«Может быть, сядем?» – предложил Рыбак, указав рукой на застолье. Мы вошли под навес. Я сел на циновку. Гельвет – на шкуру.

VI. «Ты тогда заикался и хотел, чтобы я тебя вылечил, – продолжал мой наставник. – Я мог быстро тебя исцелить. День или два, чтобы установить причину. Два или три дня, чтобы подобрать средства… Тебя бы я вылечил дней за пять. Но… – Рыбак усмехнулся, насмешливо на меня глянул и грустно объявил: – Но я не собирался тебя лечить. Орел послал мне заику. Не будь ты заикой, ты бы ко мне не пришел. Ведь боги часто помогают человеку тем, что для начала сильно вредят ему… Ты не согласен?»

«Я слушаю и перепросматриваю», – учтиво ответил я.

«Вот-вот, – кивнул головой и пожал плечами гельвет. – Мне надо было к тебе присмотреться, с тобой познакомиться. Я лишь предчувствовал, что ты обладаешь даром охотника… Короче, в первой долине я не лечил тебя. Я тебя проверял и заодно решал три первые задачи вожатого. Первая – представить трехликим. Вторая – начать знакомить с учением. И третья – приступить к освобождению от краннона, глупого и обманчивого мира».

«Ты ни о чем не хочешь меня спросить?» – вдруг спросил Рыбак.

«А мне разве можно спрашивать?» – спросил я.

«Раз я спрашиваю, значит можно», – ответил гельвет.

И я, не зная, о чем спросить, спросил о том, что первым пришло в голову: «Зачем ты в первое время – да и потом – часто говорил со мной по-гельветски, и так, что я ни слова не понимал?»

Рыбак усмехнулся и ответил: «Я на нервийском наречии с тобой разговаривал. Я нервий, а не гельвет. Наше наречие сильно отличается от гельветского. Естественно, ты не мог меня понимать».

Сказав это, Рыбак заговорил на своем языке. Три или четыре звучные и торжественные фразы произнес. А после объяснил на латыни: «Многие очень важные вещи на ваш дурацкий язык не переводятся. И мне приходилось говорить с тобой на языке силы и знания. Надо было, чтобы ты не понимал, а чувствовал. В первой долине надо было научить тебя чувствовать. Слова же очень часто мешают правильным чувствам… Теперь понятно?»

«Теперь понятно», – сказал я.

«А раз понятно теперь, почему ты уселся за стол и ничего не ешь?» – спросил нервий, которого я так долго считал гельветом.

Я взял огурец. Но Рыбак укоризненно покачал головой и пальцем указал на блюдо с вареной рыбой.

«А как ее есть?» – спросил я.

«Молчи и не задавай вопросов! – сердито сказал мой вожатый. – Я говорю, а ты слушаешь… И молча ешь рыбу. Вот так».

Рыбак сложил пальцы обеих рук и, словно двумя клювами, отщипнул от рыбы два кусочка: один – возле головы, другой – у хвоста. И сначала положил в рот кусок из правой руки, а потом – из левой.

Я постарался как можно точнее повторить маневр.

Рыбье мясо было розовым и удивительно вкусным.

Я подумал, что это, наверное, форель.

А мой наставник покачал головой и сказал: «Нет, не форель. Но тоже из лососевых».

«Сначала, как ты помнишь, мы пошли к Белену, – сказал Рыбак, тщательно пережевав отправленную в рот пищу, и продолжал: – Помнишь, я отругал тебя за то, что ты раздавил жука? (См. 9.XI.2.) Надо было объяснить тебе, что все живое – такие же существа, как мы. И нельзя никого убивать без причины… Вот рыбу эту убили по причине нашего голода. Орел это разрешает. Но убивать без причины и тем более – по бесчувственности, небрежности, невнимательности!..»

Рыбак испуганно посмотрел на меня и тут же ласково улыбнулся: «Того зеленого жука не ты убил. Я тебя обманул. Он уже три дня валялся на тропинке».

И снова в различных местах отщипнул от рыбы и сказал: «В храме Белена я тоже тебя обманул (см. 9.XI.3). Ты думал, я молюсь о твоем исцелении. Но я читал Целителю древние стихи о том, как становятся охотниками… А ты на следующее утро пришел ко мне радостный (см. 9.XII.1). Я понял, это еще один знак. Я понял, что ты не только исцеления у меня ищешь».

Отправил в рот куски и жевал осторожно и сосредоточенно, словно в любое мгновение могла попасться острая косточка или камешек. А потом сбивчиво продолжал: «Знаки, знаки… Многие из них я придумывал, чтобы усилить твое ожидание. Но настоящие знаки тоже были. Ветры, например… Надо было обострить твое внимание. Помнишь, я заставил тебя почувствовать дерево? Помнишь, я объяснил тебе, что среди камней тоже встречаются живые существа?.. (См. 9.XII.3.) К Леману, на берег озера, я тебя привел, чтобы показать, что храмы иногда бывают без храмов. И там тоже живут боги (см. 9.XII.4)… Когда ты сам вычислил имя Вауды, я понял, что ты не только внимателен, но и догадлив… В отличие от многих римлян, в тебе, Луций, почти нет чувства собственной важности. Помнишь, я стал передразнивать тебя, обзывал заикой? Но ты не протестовал, не обижался, не горевал. Поздравляю. Это – ценное качество, которое защищает человека от злобного и завистливого краннона».

«Ты опять хочешь спросить?» – вдруг спросил мой наставник.

Я не хотел спрашивать, потому что рот у меня был набит рыбой, и, хотя мясо было вовсе не костлявым, я тоже старался пережевывать осторожно.

«Жуй, жуй. Потом спросишь, – сказал Рыбак. – И овощи бери. Нельзя есть одну рыбу».

Я прожевал. Хотел откусить от репы. Но увидев, что мой собеседник внимательно на меня смотрит и словно ждет от меня вопроса, спросил первое, что пришло в голову: «А от чего ты очищал меня на озере, когда долго лил на меня воду?»

«Глупый вопрос», – ответил Рыбак и поморщился.

«Почему глупый?» – спросил я.

«Еще более глупый вопрос, – сказал нервий и нахмурился. – Ты ведь чувствуешь, что если я начну объяснять, от чего я тогда тебя очищал, ты ни за что не поймешь».

«А какой вопрос я должен тебе задать, чтобы тебе понравилось?» – спросил я.

Рыбак вздохнул и велел: «Ешь репу. Ты ведь хотел откусить от нее. Но потом передумал».

«Ты мысли мои читаешь? Как тебе это удается?» – спросил я.

«Кто из нас чьи мысли читает – трудно сказать», – ответил Рыбак и протянул мне репу.

Я стал жевать пареную репу, а вожатый мой продолжал: «Когда мы потом пошли к Вауде, помнишь, вдруг радуга появилась, птицы запели и бабочки закружились? (См. 9.XIII.1.) И я спросил тебя: что ты чувствуешь? Ты сказал, что тебе грустно и тоскливо и что ты придавлен к земле».

Я кивнул.

«Но чувствовал ты тогда совсем другое, – сказал Рыбак. – Тебе было легко и радостно. Так ведь?»

Я снова кивнул, пережевывая.

«Я тогда очень за тебя порадовался, – сказал нервий. – Ты ответил так, как должен ответить истинный охотник. Он должен грустить и тосковать от красоты краннона. Потому что это мимолетная красота. Настоящему охотнику одновременно радостно и грустно, легко и стесненно… В первой долине ты еще ничего не чувствовал, не слышал и не видел. Но ты стал учиться чувствовать меня, своего вожатого. И поэтому впервые дал правильный ответ».

Я прожевал кусок и хотел спросить.

Но Рыбак сердито воскликнул: «Ты можешь помолчать или нет?!»

И тут же обиженно продолжал: «Я думал, что у Вауды мне удастся овладеть тобой и проникнуть в твою суть (см. 9.XIII). Ведь я специально привел тебя в сумерки. Я порезал тебе руку ножом и пустил кровь. Обычные люди тут же пугаются и подчиняются силе воина. Но оказалось, что в тебе нет природного страха. Более того. Когда я начал строить коридор, ты оказал сопротивление. Я велел тебе не чувствовать боли, но ты упрямо твердил «больно мне, больно». Я говорил: «На меня смотри». А ты смотрел в сторону кладбища. Помнишь, противный упрямец?.. Вместо того чтобы подчиниться мне, вручить свои чувства, отдать душу и волю, ты сам решил строить коридор и притягивать туда кого ни попадя. Сначала привлек старуху. За ней – собаку… Не я, а ты меня напугал своим самоуправством! Ведь ты еще ничего не умел. И даже не подозревал о том, какой опасности себя подвергаешь! В сумерках. На кладбище. Кто же так делает, я не знаю?!»

Я не выдержал и сказал: «Но там правда была старуха. И собаку я видел».

«Естественно, ты их увидел, если сам туда затащил… Ведь сначала на кладбище не было старухи? Разве не так?»

Я кивнул и откусил от огурца.

«Ты ее придумал?»

Я снова кивнул и зачем-то откусил еще и от свеклы.

«А когда к Морриган прибавил еще красноухую собаку, тогда они взяли и действительно явились на кладбище».

Я хотел возразить, что собаки я не видел и, стало быть, утверждать, что она красноухая…

Но, во-первых, рот у меня был занят едой. Во-вторых, Рыбак почти тут же объявил мне: «И сон ты придумал – тот самый, из-за которого якобы не мог прийти ко мне!» (См. 9.XIV.)

Я старательно пережевывал, чтобы начать возражать. А нервий продолжал: «Знаю, знаю. Сон я тебе подсказывал. А ты соглашался. Дескать, да, на озере, да, лебедь, туман, музыка, башни. Но потом я тебя спросил: „Какие башни?“ И не подсказывал, из чего они сделаны. А ты ответил: „Они были прозрачные и светились изнутри“!.. Так мог ответить только человек, который уже бывал в гатуате. Или тот, которому начал подсказывать Орел».

Я, наконец, прожевал, но возражать передумал.

Рыбак взял один из кувшинов и в одну из чаш раздраженно выплеснул желтоватую пенистую жидкость.

«Это галльское пиво. Хочешь?» – спросил он.

Я покачал головой.

«Тогда пей из другого кувшина. Там ежевичный кисель».

Киселя мне тоже не хотелось, и я снова покачал головой.

А мой наставник отхлебнул из своей чаши и сурово произнес: «В критических ситуациях ты вел себя как прирожденный охотник. Этого я не мог не признать».

VII. «Вторую долину мы не будем перепросматривать, – объявил Рыбак. – На дальнюю лесную поляну я тебя водил лишь для того, чтобы по дороге рассказать об аннуине, о Таранисе и Росмерте, о бессмертии, о блаженстве (см. 12.XV)… Эти сказки всегда рассказывают человеку перед тем, как представить его гатуату».

Нервий вновь приложился к глиняной чаше и продолжал: «Я понял, что ты крепкий орешек, и что надо дожидаться настоящего тумана… Настоящие туманы приходят из кромешной ясности. У нас на озере в это время года такие ясные дни – большая редкость. Поэтому ждать пришлось долго» (см. 9.XVI.1).

Тут Рыбак выжидательно глянул на меня. Но я молчал. И тогда он спросил: «Свекла тебе не понравилась? Ты только раз откусил…»

Вместо ответа я спросил: «А та медовая конфетка, которую ты мне дал перед этим туманом, – что это было?» (См. 9.XVI.2.)

Рыбак виновато улыбнулся: «Прости, я немного перестарался… Но у меня не было выхода. Из-за твоей природной независимости и почти полного отсутствия врожденного страха… Я выбрал кромм, который считается самым слабым. И дал тебе совсем немного. Кто же мог предположить?»

«А кромм – это что?» – спросил я. И Рыбак еще более виновато: «Кромм – это мананнан. Я не знаю для него гельветского названия. И слово „мананнан“ на ваш примитивный язык не переводится. „Мананнан“ – это одновременно и „существо“, и „суть существа“, и „суть сама по себе“. Некоторые переводят для римлян как „зелье“ или „растение“. Но зелье, как правило, жидкое, а мананнаны часто даются в твердом виде.

И лишь некоторые из них – растения… У кромма вкус меда. Но это, конечно, не мед…»

И тотчас Рыбак оживился и радостно воскликнул: «Но кромм тебя притянул будь здоров! (См. 9.XVI.2.) Ты перестал сопротивляться. Стал послушно смотреть на мою золотую фибулу. Я видел, как к ней все больше и больше прилепляется твоя душа, как тело твое расползается, как дух твой нащупывает коридор, раздвигает стены, проникает в солнечный туман гатуата… Я знал, что ты должен видеть то, что придумал во сне, который ты никогда не видел. Но то, что не ты войдешь в гатуат, а гатуат на тебя кинется и полетит, – этого я, разумеется, не мог знать заранее!»

«Говорю: с первым мананнаном я немного перебрал, – вдруг тихо и виновато подвел итог Рыбак, подмигнул мне и заговорщицки продолжал: – Но три вещи стали ясны. Первое – мананнаны тебе покровительствуют. Второе – для тебя предпочтительны коридоры сна. Третье – учитывая, что кромм несся на тебя на колеснице, ты принадлежишь к гатуату Эпоны».

Рыбак замолчал, пристально меня разглядывая.

«Почему не спрашиваешь? Тебе не интересно?» – через некоторое время словно обиженно спросил он.

«После кромма ты решил спаивать меня другими зельями?.. Прости, сутями-существами… Виноват, мананнанами…» – сказал я.

VIII. «Спаивать? Глупое слово, – поморщился Рыбак. – Я почти на месяц оставил тебя, чтобы дать отдохнуть от кромма (см. 10. I и II)… Потом вернулся, и мы с тобой вступили в третью долину».

«В третьей долине, – каким-то унылым тоном продолжал нервий, – в третьей долине мне надо было представить тебя гатуату. Надо было отделаться от трех грузов, которые давили на тебя и не давали покинуть твой заикающийся краннон».

«Первый груз – твое детство. Оно, вцепившись в ребра, давило тебе на грудь. Я видел, как оно цепляется и давит… Я повел тебя на перекресток и представил ольхе (см. 10.III). Я спрашивал тебя о том, какого цвета у тебя в детстве были глаза, куда ночью была повернута голова… Помнишь?.. Этими вопросами, которые тебе показались странными, я заранее выстраивал коридор… Теперь понятно?»

Я на всякий случай кивнул. И Рыбак обрадованно воскликнул: «В этот коридор, едва начался медленный сон, ты как раз угодил! (См. 10.IV.) И увидел себя в детстве. С зелеными глазами. И гнался за собой. И сам от себя ушел… Ну, говори, говори! Чем ты теперь недоволен?»

Мне было трудно ответить на этот нелепый вопрос. И я возразил: «У меня не было зеленых глаз. Ни в детстве. Ни сейчас».

«Не о том думаешь! – тут же последовал сердитый возглас. – Ты все время отвлекаешься на детали, не замечая главного. А главное, что людям обычно бывает очень трудно освободиться от детства. Ты же разделался с ним, как заправский охотник. Плевать тебе было на маленького несчастного уродца, который бежал за тобой, хныкал, скулил, цеплялся за ребра и тоскою давил на душу!»

Я снова хотел возразить и сразу по нескольким пунктам. Но мой вожатый приложил палец к губам: «Тс-с-с! Переходим ко второму грузу – твоему пропавшему отцу, который уже два года давил тебе на затылок».

«Когда через десять дней после ольхи я представлял тебя ореху и ручью, болота там не было (см. 10.VI). Я строил коридор быстрого сна, в котором должно было быть болото. Жука тоже не было, – продолжал Рыбак. – Вернее, был самый обыкновенный жук, который перелетал с цветка на цветок, и ты рвал эти цветки и отдавал мне, как будто они мананнаны… Они ими не могли быть, потому что настоящие мананнаны прежде нужно высушить… Поэтому, когда мы сели под деревом у ручья (см. 10.VI), мне пришлось злить тебя вопросами: „Отец тебя не любил?“, „За что он тебя не любил?“ Ты злился и доказывал обратное. А я все больше убеждался в том, что отец тебя действительно не любил. И заодно подсовывал тебе бутончики, которые ты не собирал, но которые я собрал и приготовил заранее».

«Первые два бутончика, – продолжал нервий, – вообще были не мананнанами, а лекарственными растениями, которыми должна сопровождаться встреча с сильным мананнаном. Особенно для начинающего охотника… Третьим был таирн. Я сделал его похожим на цветочный бутончик. Но на самом деле он – не растение, а смола. У него много различных названий. В Британии его называют „тир“ или „нгире“ и представляют скачущим на коне по суше или по морю… Это – сильный мананнан, ведущий к быстрому сну… Больше никогда не смей пользоваться таирном, потому что он – не твоя суть».

Рыбак усмехнулся и сказал: «Я с трудом дотащил тебя до дому (см. 10.VI). Уже сонного оставил на пороге… Во сне тебе явился отец, с которым ты так хотел встретиться (см. 10.VII). Ты увидел, что с ним теперь неинтересно встречаться… И так мы отделались от твоего отца. Он перестал давить тебе на затылок».

Рыбак замолчал, допил пиво из миски и сказал: «Ну, а дальше зачем перепросматривать? Дальше и так все ясно».

Я не удержался и сердито воскликнул: «Дальше как раз ничего не ясно! Дальше – самое интересное! Я думал, ты мне объяснишь!»

Рыбак как-то кисло глянул в мою сторону. Потом стал смотреть на озеро.

«Ничего интересного. Но могу объяснить, – устало произнес он. – Теперь, когда мы очистили тебя от твоего детства и освободили от тени отца, можно было, наконец, вылечить тебя от заикания. Нужно было снять давление на горло. Что тут неясного?»

«Неясно, кто или что мне давило на горло», – сказал я.

Рыбак снова кисло глянул на меня и ответил: «Какая разница, кто давил. Важно, что сильно давили и мешали тебе правильно разговаривать».

«А ты говорил, что мне надо встретиться с каким-то страшным и опасным противником. Так кто это был на самом деле?»

«Мне надо было тебя напугать», – объяснил Рыбак, не отвечая на мой вопрос.

«Зачем?»

«Мне надо было очень сильно тебя напугать. Для этого я развесил черепа. И пить тебе дал из черепа» (см. 10.Х).

«А что ты мне дал пить в этот раз?»

«Так, еще один мананнан, который мы называем Всеисцеляющим, а у вас, у римлян, для этого существа нет не только названия, но вы и представить его себе не можете… Оно живет на дубе. В шестой день луны после долгих обрядов гатуатер срезает его золотым серпом…»

«А ты зачем пил вместе со мной?»

«Мне тоже надо было участвовать в видении. Я должен был следить за тобой и помогать тебе».

«Ну и… Ну и…» – Во мне так много роилось вопросов, что я не знал, с какого из них начать.

Рыбак вдруг весело рассмеялся и, продолжая глядеть на озеро, заговорил ласково и шутливо: «Не о том спрашиваешь, Луций. Ты вел себя, как заправский охотник (см. 10.Х). Ты прыгнул на стол, потому что именно там для тебя возникло место силы. Ты сам его отыскал. Без моей помощи. И принял позу воина, которой никто тебя не учил. Представляю, как растерялась и напугалась Морриган, когда увидела твое неожиданное могущество!.. Я сам испугался, что ты на куски разнесешь мою хижину!.. Ты был яростен и безумен, как древний герой на галльской монете… Вот о чем надо спрашивать».

«А о чем спрашивать не надо?» – спросил я, пристально глядя на моего наставника.

Он продолжал смотреть на озеро. Он так же ласково и как бы шутливо ответил: «Не надо рыться в прошлом. Листья высохли и уплыли. Ты больше не заикаешься. Твоя мать ни в чем не виновата. Но женщина она не простая. Очень сильная. И силой своей иногда не владеет».

«Ты мысли мои читаешь?» – спросил я.

Тут Рыбак повернулся ко мне и долгим зеленым взглядом ответил на мой пристальный взгляд.

«Зачем мне читать твои мысли? У меня достаточно своих собственных. – Так он сказал и спросил: – Знаешь, о чем я теперь думаю?»

«Конечно, не знаю».

«Я думаю: „Он уже стал охотником за силой, хотя считал, что я лечу его от заикания“», – сказал Рыбак.

IX. На этом собственно перепросмотр закончился. Но мы не ушли из застолья на берегу озера. Потому что, вроде бы ни с того ни с сего, мой вожатый-нервий принялся рассказывать о себе. И весьма долго повествовал.

Я узнал, что он происходит из очень древнего и очень знатного нервийского, а точнее менапийского рода, в котором когда-то были цари.

Я узнал, что в возрасте пятнадцати лет родители отдали его в лесную школу, или в школу друидов. Школа эта находилась на границе менапийских и тунгрийских земель, на берегу Моза, далеко от хуторов и деревень. В школе ему присвоили имя Гвидген, что означает «сын леса», и заставили забыть то имя, которое было ему дано при рождении.

На берегу Моза Гвидген учился целых десять лет, а чему учился, мой собеседник не пожелал разъяснить.

Когда же ему исполнилось двадцать пять лет, Гвидгена из Галлии отправили учиться в Британию и там присвоили имя Гвернген, что означает «сын ольхи».

В Британии еще десять лет постигал он науку друидов: сначала осваивал знание ольхи, потом – знание ореха, а последние три года – знание дуба, под руководством скифского наставника. На мой вопрос о том, каким образом в далекой Британии мог оказаться скиф, Рыбак мне ответил, что, во-первых, все друс вид, или «знание дуба», когда-то пришло в Галлию из Скифии, а во-вторых, его учитель-курой в одной из прошлых своих жизней был скифским царем, но, «явившись в Британии», принял облик бриганта и поселился в районе Эбурака.

Я узнал, что, завершив свое двадцатилетнее обучение, Гвернген снова вернулся в Галлию. И там на Карнутском священном соборе получил звание странствующего гатуатера. Странствующий гатуатер – это особый друид, который, обладая знанием дуба, не учит ему в лесных школах, а «по знаку Орла и по распоряжению верховного друида» странствует по белу свету под видом ремесленника, или врача, или толкователя законов. И вот, мой учитель сначала плотничал в стране нервиев; затем поселился в Дурокорторе и стал там кузнецом; потом перебрался в Августодун и был назначен главным толкователем законов среди эдуев; потом в качестве врача был отослан к раурикам. А два года назад – направлен рыбаком на Леманское озеро, к гельветам.

Когда же я полюбопытствовал: по возрасту или за какую-нибудь оплошность произошли понижения в его карьере: из судей – во врачи, а из врача – в деревенского рыболова, – мой собеседник усмехнулся и ответил: «Не понижение, а повышение. Рыбак – это высшая ступень среди гатуатеров. Ведь рыбу ловит лебедь, которого прислал Орел. Я же, когда бываю на озере, черпаю от воды знание. Знание я превращаю в силу и раздаю людям, если они обращаются ко мне за помощью… Иногда я ловлю людей. Вот тебя, например, я, кажется, тоже поймал…»

Тут Рыбак стал перечислять мои способности и предложил мне стать его учеником.

«Я многое тебе смогу дать, – увлеченно говорил он. – Я научу тебя останавливать время. Ты сможешь вступать в гатуат без всяких мананнанов. Ты станешь неуязвимым для краннона, и больше никто не сможет тебя обидеть или унизить. Со временем ты сам сможешь стать воином знания и, может быть, даже гатуатером. Я подарю тебе целый мир. А отберу только одно-единственное».

Я молчал.

«Почему ты не спрашиваешь, что именно я отберу у тебя?» – спросил Рыбак.

«Я пытаюсь догадаться», – ответил я.

«Ну-ка, ну-ка!.. Что первым приходит в голову?»

«Похоже, ты сделаешь меня одиноким в этом, нашем мире, который ты называешь кранноном. Таким же одиноким, как ты сам».

Теперь Рыбак замолчал и некоторое время восхищенно смотрел на меня.

Потом сказал: «Иди домой, маленький охотник. Там тебя ждет подарок, который я тебе приготовил».

X. Дома я не застал Лусены. Диад, который поджидал меня на улице, шепотом сообщил мне, что в мое отсутствие пришли два раба, забрали Лусену, уложили на телегу наши пожитки и ушли-уехали по Портовому спуску в город. А мне велели, не заходя в дом Коризия, идти к Северным воротам, в дом Гая Рута Кулана.

Я побежал по указанному адресу. И там все объяснилось.

Гай Рут Кулан, богатый гельвет, который двадцать лет назад получил свою первую магистратуру в Новиодуне, пятнадцать лет назад приобрел римское гражданство и десять лет назад был избран одним из городских дуумвиров, этот «косматый» гельвет-римлянин, декурион, владелец большого городского дома и двух пригородных усадеб, пригласил Лусену на должность экономки в своем хозяйстве. Ей было положено весьма приличное жалованье и бесплатное питание для нее и для ее сына-пасынка. Этот пасынок, то есть я, тоже мог подрабатывать на конюшне за отдельную плату или учиться в школе грамматика за счет Гая Рута Кулана.

Предложение Лусене было сделано столь неожиданно и стремительно, что она не успела предупредить меня о нашем переселении. Ибо накануне, когда Рыбак с глазу на глаз разговаривал с Лусеной, он лишь намекнул, что постарается найти ей «правильное место для жизни» – так он выразился. А сегодня утром, едва я ушел в деревню, вдруг явились с телегой два богато одетых раба и велели срочно переезжать, потому что господин их ждать не любит, и место для Лусены и для меня уже приготовлено.

Как скоро выяснилось, два года назад Рыбак вылечил жену Гая Кулана от серьезного заболевания. Год назад мой нервий-гельвет оградил самого хозяина от каких-то судебных неприятностей, о которых даже вспоминать не хотели.

Полагаю, уже этого было достаточно, чтобы к нам с Лусеной в доме Гая Рута Кулана относились с уважением и предупредительно. Но было еще третье обстоятельство: хозяин был человеком преклонного возраста, нежно любил свою молодую жену, и другие женщины как объекты вожделения и домогательства для него просто не существовали.

XI. На следующий день после нашего переселения я побежал в деревню и объявил Рыбаку: «Я согласен. Согласен стать твоим учеником. Я так тебе благодарен за… за твое великодушие… Я на все согласен!»

Я думал, Рыбак приветливо отнесется к моему изъявлению чувств.

Но он, укоризненно покачав головой и даже не глянув в мою сторону, сурово ответил: «На все никогда не смей соглашаться».

И пошел в деревню, пробурчав себе под нос: «Приходи через девять дней. Через девять дней продолжим».

В указанный срок Рыбак, как ты догадываешься, исчез из деревни.

Он объявился лишь в конце сентября, встретил меня приветливо и сообщил: «Договорись с матерью, что этой ночью ты уйдешь из дому.

За час до полуночи жди меня у Южных ворот. Все! Беги. Чем быстрее добежишь до дома, тем лучше для тебя и для меня!»

Я, разумеется, подчинился.

Не то чтобы я бежал. Но шел я быстро и не оглядывался.

XII. К Южным воротам я пришел приблизительно за полчаса до назначенного срока.

В проеме ворот я увидел одинокого солдата. Прислонившись к стене и опершись на алебарду, он стоя дремал и тихо посапывал.

Как только я подошел к воротам, у меня за спиной угрожающе залаяла собака. Я обернулся, но никакой собаки поблизости от себя не увидел.

Я глянул на часового, ожидая, что тот вздрогнет и проснется от громкого лая. Но тот, что называется, и бровью не повел. Так же мерно и грустно посапывал.

Лай скоро прекратился.

Рыбак пришел, как я думаю, за час до полуночи. И тотчас вновь дала о себе знать собака. На этот раз она зарычала. Где-то совсем близко. Я резко обернулся, боясь, что она сзади укусит меня за ногу. И снова – никакой собаки, хотя улица была ярко освещена, потому что луна была на северо-востоке.

«Что дергаешься?» – удивленно спросил Рыбак. Он был в своем обычном сером плаще.

«Какая-то собака лает на меня и рычит. А где она – я не вижу», – ответил я.

Еще с большим удивлением Рыбак медленно огляделся по сторонам, потом пристально глянул на меня и пожал плечами. Золотого колеса-солнца на его плаще не было; плащ был застегнут двумя темными и простыми пряжками.

Пройдя мимо спящего стражника, мы вышли из ворот, спустились на магистральную дорогу и пошли по ней в сторону Генавы.

С магистральной дороги мы свернули на проселок – тот самый, который вел к гельветскому кладбищу и святилищу Вауды.

«Куда мы идем?» – спросил я.

И только я задал вопрос, слева от меня, за деревьями, завыла собака.

«Слышал?» – тут же спросил я.

Рыбак удивленно и, как мне показалось, боязливо на меня покосился и спросил в свою очередь: «Мне на какой вопрос отвечать: на первый или на второй?»

«Собака воет. Ты слышал?»

«Не слышал», – ответил Рыбак, пристально на меня глядя.

«Странно, – сказал я. – Я уже третий раз слышу собаку. А кроме меня никто не слышит».

Рыбак долго и пристально изучал мое лицо. Потом обернулся на луну, которая светила над озером. Потом стал смотреть себе под ноги и сказал: «Мы идем к Пиле».

«А кто это?»

«Она захотела тебя видеть… Она велела, чтобы сегодня в полночь я привел тебя к ней…» – говорил Рыбак и каждую фразу произносил как бы все более и более удивленно.

«Кто такая Пила?» – Я повторил свой вопрос.

«Гельветы называют ее ватессой. Бруктеры – веледой», – ответил Рыбак и замолчал.

Исчерпывающий ответ, не правда ли, милый Луций?

И я решил больше ничего не спрашивать у Рыбака.

Мы уже приблизились к кладбищу, когда Рыбак сам заговорил, глухо и отрывисто: «Только не пугайся ее. Она – добрая… И совершенно слепая… Одни говорят: римляне ее ослепили. Якобы она видела то, что видеть не следовало… Другие рассказывают: когда маленькой девочкой она побежала купаться на озеро, в нее ударила молния… Сама она утверждает, что слепой родилась. Вернее, когда ее рожали, у нее сначала вытек один глаз, потом – другой…»

Дойдя до кладбища, мы не свернули направо, к святилищу Вауды, а, слева обогнув могилы, вышли к низкой и круглой земляной хижине. Мне показалось, что хижина эта целиком выложена из дерна.

В нее мы вошли с юга, через узкий проход, прикрытый рогожей.

В центре горел очаг. На высокой железной подставке стоял большой медный котел, в котором что-то кипело и булькало. Слева, у западной стены – вернее, у западного полукружья – я увидел одинокую постель. Справа, на востоке, между двумя полками, на которых была расставлена глиняная посуда и медная утварь, стояло высокое и широкое кресло. На нем неподвижно восседала высокая, полнотелая, совершенно седая женщина, одетая в белую длинную рубаху с рукавами до самых запястий.

Меня поразила удивительная чистота помещения. Представь себе, ни малейшей затхлости, которая обычно бывает в земляных жилищах. Пол тщательно подметен и посыпан белым ручейным песком. Камни у очага – все одинакового размера, аккуратно подогнаны друг к дружке и словно розовые. Медный котел, хотя со всех сторон его лизало пламя, блестел и сверкал, как в лавке жестянщика. И так же светилась и блестела посуда. И белой, кипенно-белой была рубаха на женщине. И пахло в хижине медом и тмином. И даже дым от горящего очага, как мне показалось, поднимался к отверстию в крыше ровным, аккуратным и кудрявым беленьким столбиком.

Все это, однако, я успел разглядеть и оценить лишь потом. Ибо, едва мы вступили в хижину, женщина спросила низким, мужским почти голосом: «Что, бельг, привел мне своего заику?»

«Доброй луны тебе, Пила, – почтительно приветствовал хозяйку мой наставник и возразил: – Но он теперь не заика. Я его вылечил, с помощью Эпоны».

Женщина повернула к нам голову. И я увидел ее лицо. Глаз у нее совершенно не было – темные, пустые глазницы. Но кожа на лице была гладкой, светлой и розовой, как у гельветской девушки. Так что, если бы не седые волосы, старухой ее никак нельзя было назвать. И стать, Луций! Какая осанка! Прямо-таки царственный поворот головы!

Она, как мне показалось, пристально на меня смотрела. И чтоб не видеть ее страшные пустые глазницы, тут-то я и стал разглядывать помещение: очаг, пол, полки с посудой, ложе у западной стены, ну и так далее.

Я все это хорошенько успел разглядеть, потому что молчание длилось долго.

Наконец женщина велела: «Поставь его напротив меня».

Рыбак поставил меня спиной к очагу и лицом к женщине.

«Нет, чуть правее поставь. И окно открой, чтобы мне было виднее».

Рыбак отодвинул меня к северной стене. Затем подошел к Пиле и над ее головой вынул кусок не то дерна, не то торфа.

«Вот теперь хорошо. Теперь луна его осветила», – сказала Пила.

В отверстии никакой луны не было. Было несколько звезд и неподвижное серое облако.

Тут сначала за стеной словно звякнула цепью, зевнула и вздохнула собака.

А потом, глядя в мою сторону, Пила заговорила.

(Говорила она на таком четком и ясном гельветском языке, что я понимал почти каждое слово. Так что весь разговор с самого начала могу передать тебе в точности.)

Голос у старухи стал теперь высоким и девичьим.

«Ты мне наврал, бельг. Он совершенно не заикается», – сказала она.

«Я не наврал. Я сразу предупредил, что я его вылечил», – возразил Рыбак.

«Вы, мужчины, всегда врете», – будто не слыша возражения, сказала Пила.

Тут за стеной снова звякнула цепь. А старуха девичьим голосом произнесла: «Скажи ему, что боги его хорошо охраняют. Несколько раз спасли от верной смерти».

«Он хорошо понимает по-гельветски. Ему не надо переводить», – ответил Рыбак.

«Переводи ему мои слова, чтобы он тоже знал», – будто не слыша, продолжала Пила: – Потолок должен был упасть на его голову. Но рабыня отодвинула постель… Потом косточкой мог подавиться. Но какое-то животное – козел или хряк – толкнуло его в спину. И косточка выпала…»

Я подозрительно покосился на Рыбака – ведь я, как ты помнишь, рассказывал ему об этих происшествиях. Но мой наставник быстро покачал головой и предостерегающе поднес к губам палец.

«Потом отчим хотел его убить. Но мачеха не дала… Потом конь понес. Но Эпона вмешалась, и конь не сбросил… Потом на войне, на которой отчим погиб, его спасли от солдата, который собирался оторвать ему голову и сделать из нее кубок для питья…»

Я слушал, все больше удивляясь, потому что о трех последних случаях я ни словом не обмолвился Рыбаку.

Но тут Рыбак возразил Пиле и сказал: «Ты что-то недоглядела, Пила. На войне у него погиб родной отец, а не отчим».

И снова, будто не расслышав, старуха подытожила: «Да, пять раз спасали. И, думаю, дальше тоже будут спасать. Потому что берегут его. Нужен он им для чего-то… Ты все ему переводишь, бельг?»

Рыбак молча кивнул.

А Пила сказала: «Давай теперь поглядим на его родителей».

И пустыми своими глазницами уставилась на меня. А потом сказала: «Нет, так мне не видно. Возьми полено и положи в огонь».

У северной стены лежала аккуратная поленница. Рыбак подошел к ней и взял верхнее полено.

«Не то берешь, – тут же сказала Пила. – Возьми из нижнего ряда».

Рыбак принялся осторожно извлекать нижнее полено. И – веришь ли, Луций? – едва он прикоснулся к тому полену, мне сразу стало не по себе. Как будто чья-то невидимая рука проникла мне в живот, ухватила за желудок и стиснула.

«Бережней вынимай. Смотри, не развали мне поленницу», – велела Пила.

Когда же Рыбак вынул полено и положил его в огонь, в животе у меня отпустило. Но в груди, под сердцем, родилось жжение, и будто стон вырвался и вылетел у меня из горла, хотя на самом деле я не издал ни звука.

«Не давай ему долго гореть, – высоким голосом продолжала командовать Пила: – Как только появится первый уголек… Вот, целых два появились. Вынимай полено… Левый отломи…»

Рыбак резким движением пальцев отщелкнул от полена горящий уголек, и тот упал на землю.

«Пусть он возьмет, – руководила старуха, глядя на меня пустыми глазницами. – Рукой пусть возьмет и остудит».

Я схватил уголек и тут же его выронил, настолько он был горячим.

А Пила произнесла первую фразу, которую я не понял.

Рыбак заметил и быстро перевел: «Она говорит, что прошлое всегда жжется. Особенно то прошлое, которое тщательно скрываешь от других и от себя».

Я снова схватил уголек и стал на него дуть, перебрасывать из руки в руку.

Скоро уголек перестал жечься, и его можно было зажать в кулаке.

А Пила, словно увидев, сказала: «Закрой окно. И посади его рядом со мной».

Рыбак тем же куском торфа – похоже, это был все-таки торф – заткнул отверстие в восточной стене. Потом от шкафа принес маленькую табуретку и усадил меня на нее, напротив безглазой женщины.

«Пусть даст мне уголек», – девичьим голоском велела Пила и протянула правую руку. У нее была узкая нежная ладонь с длинными и тонкими пальцами.

Осторожно передавая уголек, я старался не коснуться этой ладони, почему-то ожидая, что она будет неприятно холодной. Но все-таки коснулся и почувствовал, что рука у нее очень горячая.

Зажав уголек в кулак, Пила положила руку на колено, потом опустила голову и, будто разглядывая свой кулак, заговорила – теперь низким и гулким голосом: «Отца его сразу вижу. Он не был римлянином. Он был царем. Он был…» – Пила произнесла какое-то слово, которое я не понял, потому что не знал. Но Рыбак тут же пришел мне на помощь и перевел: «Звездочет. Есть у вас такое слово? Она говорит, отец твой был звездочетом».

А Пила продолжала: «Его звали Аттисом или Атием. Точно я не могу разглядеть его имя, потому что оно не наше… Он бросил его мать, когда она еще носила в утробе… А отчим его ненавидел. Он любил свою дочку… У него была сводная сестра. Но она умерла от несчастного случая…»

Я быстро глянул на Рыбака, а тот вздрогнул от моего взгляда и приложил палец к губам.

«С матерью сложнее, – мужским голосом говорила старуха. – Я ее почти не вижу… Вижу только, что она была рабыней. И что она жива до сих пор…»

Тут Пила произнесла вторую фразу, которую я совершенно не понял. И обернулся за помощью к моему наставнику.

Но Пила в это время сказала: «Это ему не надо переводить. Переведи ему, что настоящий его отец давно умер и что сам он – царевич. Из очень знатного и могущественного рода».

«Ты понял?» – спросил меня Рыбак.

«Я ничего не понял, – прошептал я. – Во-первых, я не понял…»

«Ты – сын царя и рабыни. Вот что она говорит», – перебил меня мой наставник.

А Пила подняла голову, задрала ее к потолку и сказала: «Теперь о главном. О его будущем».

Не опуская головы, старуха разжала кулак, протянула руку и велела: «Положи уголек обратно в очаг».

Рыбак выполнил ее указание.

«Теперь погаси полено. Оно чадит. Мне это мешает».

Рыбак оглянулся в поисках воды. А женщина, не опуская задранной головы, сказала: «Возьми половник и зачерпни из котла».

Рыбак и это указание выполнил, быстро и, как мне показалось, услужливо. И в хижине еще сильнее запахло медом и тмином.

Только теперь старуха опустила голову и велела: «Прялку мне дай».

Рыбак подал ей прялку. Откуда он ее достал, я не видел, но достал моментально, будто не впервые выполнял подобное поручение и хорошо знал, где прялка находится.

«Посади его справа от меня», – велела Пила.

Меня передвинули.

Левой рукой взяв прялку, женщина правой рукой стала осторожно вытягивать нить из серого комка шерсти.

«Пусть палец мне даст».

Я протянул ей левую руку, на всякий случай – все пять пальцев.

Пила выбрала безымянный и стала наматывать на него нить.

Нить была белой, неожиданно белой по сравнению с тем серым комком, из которого она ее выпрядала.

Три раза обмотав нить вокруг моего пальца, Пила стала говорить. И теперь произносила слова обычным голосом: не низким и не высоким, разве чуть треснутым и хрипловатым. И хотя слова требовали восклицания, сам тон ее голоса был ровным и спокойным. И с каждым предложением речь становилась все менее разборчивой и менее для меня понятной.

«Клянусь первой Владычицей, этого царского сынка ждет великая слава. Страшная. Вечная. Люди будут его славой заикаться. Как сам он недавно… Горы назовут его именем. Одну из них вижу. В Ретии».

Пила еще выпряла нить и снова три раза обмотала вокруг моего пальца. Мне показалось, что нитка теперь посерела.

«Дева-Матрона, – продолжала колдунья. – Под великой звездой родился. Пришедшей с востока и с севера… Но не его эта звезда… А он, слепой и глухой… Звезду погасит… На небо посягнет…»

Речь Пилы становилась все более сбивчивой. А нить, которую она теперь вытянула из комка и трижды обернула вокруг моего пальца, показалась мне слишком темной, почти черной.

И вот, то ли действительно видя нечто в своей слепоте, то ли прикидываясь перед нами и изображая из себя пифию или сивиллу, старуха забормотала: «Мать-богиня, на помощь… Приведут… Злобный жрец потребует крови… Он не признает. Он не почувствует… За себя испугается… А великого страха… вечного ужаса…»

Пила вздрогнула, и тело ее подпрыгнуло на кресле, будто в него ударила невидимая молния. Правая рука дернулась и темную нить оборвала.

И, выронив прялку из левой руки, седая вещунья быстро и легко вскочила на ноги. И трижды произнесла одну и ту же фразу: сначала тихим и ровным голосом, потом гневным мужским басом, а затем – испуганным девичьим вскриком.

Я понял, что фраза была одной и той же. И каждое слово в отдельности мне было понятно: «он», «жертва», «дерево» и два раза «бог». Но глагол, который связывал эти слова, мне был неизвестен. И всякий раз старуха переставляла местами слова, словно нарочно, чтобы меня запутать.

Я глянул на Рыбака, призывая его на помощь.

Но Пила рухнула в кресло, закрыла лицо руками и простонала: «Уведи его!.. Не могу больше!.. Нет мочи на него смотреть!..»

Я и опомниться не успел, как Рыбак подхватил меня под мышки, поднял с табурета и чуть ли не вынес из хижины.

XIII. На улице светила луна. Но какая-то тусклая и серая, словно через облако пробивалась; хотя облака не было, и звезды ярко сверкали вокруг.

Рыбак держал меня за правую руку и вел по тропинке вокруг кладбища. Рука у него была холодной и изредка вздрагивала – будто от судорог.

На левой руке у меня была нитка. Оборванный конец длинно свисал с безымянного пальца, и мне хотелось либо домотать на палец, либо сорвать нитку с руки. Но правая рука у меня была занята – Рыбак крепко держал ее.

Несколько раз я глянул на своего спутника. Лицо у него было таким же серым и тусклым, как луна на небе.

Обогнув кладбище, мы вышли на проселок. И тут только Рыбак отпустил мою правую руку.

Я принялся медленно наматывать нитку себе на палец и, до конца намотав, спросил: «Почему она называла тебя бельгом? Ты разве бельг?»

Я думал удивить его этим второстепенным вопросом.

Но он готовно откликнулся: «Для нее нервии, морины, менапии, тунгры – все бельги. Она нас не различает».

Я стал разматывать нитку и, когда освободил от нее палец, сказал: «Она, скорее глухая, чем слепая. Во всяком случае, ни на одно твое возражение она не ответила. Будто не слышала… Или прикидывалась?»

«Слух у нее, как у летучей мыши. Она не только слышит на целую левгу, но и видит… этим слухом своим», – ответил Рыбак.

Я чувствовал, что он смотрит на меня, нежно и участливо, и хочет, чтобы я, как можно больше спрашивал его, а он мне – отвечал.

Я снова стал наматывать нитку на палец – теперь она вся была серой – и, вместо того чтобы спрашивать, стал высказываться.

«Она очень точно описала те пять случаев, когда мне действительно угрожала опасность», – сказал я.

«Да, да. Она все видит и почти никогда не ошибается, ни в прошлом, ни в будущем», – быстро и будто с облегчением откликнулся Рыбак.

Но я возразил: «Как это, не ошибается? Моего родного отца она назвала отчимом. Даже ты не выдержал и поправил ее. Но она не услышала или не пожелала услышать».

«Да, да, отчимом вместо отца… Да, помнишь, она сказала, что он погиб?» – бормотал у меня над ухом мой спутник. – Значит, отчим, а не отец… Значит наверняка погиб, раз она так сказала».

От удивления я даже остановился. И хотел взглянуть в лицо Рыбаку. Но тот продолжал идти по проселку.

Я догнал его и сказал: «Послушай. Кому-кому, но мне-то уж точно известно: отец он мне или отчим. Я деда своего знаю. Родню до пятого колена… Какой отчим? Не смеши меня».

Рыбак, не оборачиваясь ко мне, продолжал путь и, кивая головой, говорил: «Да, да. Кажется смешным… Но ведь, действительно, ни один человек наверняка не может сказать, кто его отец. Даже мать, та женщина, которая родила тебя, даже она никогда не может быть уверена до конца, что родила тебя именно от этого мужчины… А ты свою мать никогда и не видел. Ты сам мне рассказывал, что она умерла при родах…»

«Погоди! – я воскликнул. – Ты что хочешь сказать?!. Да нет, бред сорочий!.. Пять случаев она точно описала. Но дальше понесла чушь! Сам подумай: какой царь может жить в Испании! Сейчас! В эпоху великого Августа!»

«А что, в Испании совсем не осталось царей? Или потомков древних царей?» – спрашивал Рыбак, избегая смотреть на меня и ускоряя шаг.

«Может быть, и остались. Но я, Луций Пилат, родной сын римского всадника Марка Понтия Пилата, к этим варварам не имею ни малейшего отношения!» – Я начал сердиться. – Мачеха моя, Лусена, если верить ее словам, действительно происходит из какого-то древнего тартессийского рода. У нее в роду вполне могли быть звездочеты, или как там они еще называются».

«Вот видишь!» – вдруг словно испуганно воскликнул Рыбак и еще быстрее зашагал по дороге.

«Не вижу, представь себе! Потому что Лусена мне мачеха, а не мать! А родная моя мать – та, которая умерла при родах, – никогда рабыней не была. Она из рода Гиртулеев, которые теперь процветают в Нарбонской Галлии».

«И поэтому ты живешь здесь. И все от вас отвернулись», – сказал Рыбак и так резко остановился, что я сзади налетел на него.

И мог, наконец, заглянуть ему в лицо.

Такого лица я у него никогда не видел. Я вообще у мужчин никогда не видел таких лиц. В этом лице были одновременно испуг, досада и раздражение и какая-то совершенно женская, ласковая и виноватая жалость.

Глядя ему в глаза, я некоторое время не знал, что ответить. А потом сказал: «Ну, ладно, царский сын и мать рабыня. Но дальше что она мне напророчила…»

«Все, что она сказала, все может сбыться», – быстро проговорил Рыбак, тихо, почти шепотом.

«Я, сын предателя отечества, которому даже в захудалую Провинцию запрещен вход, я, безотцовщина, с мачехой – бывшей рабыней со временем приобрету великую и страшную славу, так что горы будут в честь меня называть?!»

«Как будто каждый великий человек в славе рождается», – грустно вздохнул мой растерянный наставник.

«И звезду на небе погашу?»

«Погасишь, если она увидела».

«А что она сказала, когда говорила про мою настоящую мать, и я просил тебя перевести, но ты, как мне показалось, не то перевел, что она сказала».

«Тебе правильно показалось… Она сказала, что, может быть, она сама родила тебя на свет».

«Она?!. Моя мать?!»

«Ты – Пилат. Она – Пила».

Я еле удержался, чтобы не рассмеяться в лицо моему собеседнику.

«Это же – чушь! Бред безумной колдуньи!»

«Да, бред. Но бред вещий… Поэтому тебе он кажется безумным», – тихо сказал Рыбак.

Я сорвал с пальца нитку и выбросил ее на дорогу.

«А что она сказала перед тем, как выставить нас за дверь?» – спросил я.

Рыбак долго и грустно смотрел на то место, куда упала серая нитка.

Потом сказал: «Ты выбросил нитку. Не думай, что так же удастся выбросить судьбу».

«Я спрашиваю:,Что она сказала перед самым нашим уходом?“» – Меня уже давно стали раздражать его вера в сумасшедшую старуху и та жалость, с которой он на меня смотрел.

«Ты разве не понял? Там были очень простые слова».

«Слова я понял. Но смысл этого нового великого пророчества, прости, от меня ускользнул».

«А ты уверен, что хочешь узнать этот смысл?» – вдруг совершенно безучастно спросил меня Рыбак.

«Что? Очень страшно?»

Рыбак молчал.

«Скажи. Я не из пугливых. Ты сам говорил».

«Она сказала: „В жертву богу бога вздернет на дерево"».

«Вздернет?» — переспросил я.

Рыбак кивнул.

Я постарался усмехнуться и, догадываюсь, усмешка у меня получились весьма беззаботной.

«А что это за бог, которого я вздерну? И почему именно на дерево?»

Рыбак не ответил и вновь зашагал по проселку.

Скоро мы вышли на магистральную дорогу и молча пошли к Новиодуну.

И лишь возле самых Южных ворот мой спутник вдруг как бы ни с того ни с сего стал рассказывать: «У кельтов есть бог. Мы о нем не говорили, потому что нам он не был нужен. Его называют Хесус или Есус. Римляне называют его Марсом. Но, как всегда, ошибаются, потому что Есус – не бог войны. Он – бог деревьев и других растений».

Рыбак замолчал. И я спросил: «Почему ты о нем вспомнил, об этом Есусе?»

«В давние времена Есусу приносили человеческие жертвы. Людей вешали на деревьях… Я думаю, Пила его имела в виду», – ответил Рыбак.

«А что значит бога богу в жертву?» — спросил я.

Рыбак пожал плечами.

«Я этого Хесуса ему самому в жертву принесу? Так что ли?» – снова спросил я.

И снова мой наставник пожал плечами.

Мы дошли до Южных ворот, и Рыбак сказал: «Прощай, Луций».

«До завтра, – ответил я, посмотрел на предрассветное небо и добавил: – Или когда мне лучше прийти?»

«Приходи, когда хочешь», – ответил Рыбак, гельвет-нервий-менапий, Гвидген-Гвернген-Гатуатер.

XIV. Я пришел в деревню через день.

Я радостно и учтиво поздоровался с Рыбаком. Но он прошел мимо меня, словно мимо пустого места, сел в лодку и отчалил от берега.

Я прождал его на берегу часа два или три.

Он вышел из лодки и побрел в сторону деревни, не обратив на меня внимания.

И лебедь на меня ни разу не глянул, шествуя за хозяином.

Зная манеры своего наставника, я ушел в город, решив прийти в следующий раз.

Я пришел через три дня, в полдень. Рыбак сидел под орехом и смотрел на пруд. Я его приветствовал. И в этот раз он посмотрел на меня… Не знаю, как описать его взгляд, Луций. Так, глубоко задумавшись, иногда вдруг взглядывают в сторону, будто там, в той стороне, можно обнаружить недостающие звенья мысли. Или чувства, которые давно уже крутятся под сердцем, но постоянно ускользают и утекают… Я не поэт. Я не умею описывать. Но вспоминать я умею. И взгляд этот, долгий, пустой, задумчивый, я никогда не забуду…

На приветствие мое он, разумеется, не ответил. Я сел рядом. Некоторое время мы молча смотрели на воду в пруду. Потом Рыбак встал и ушел в дом. И больше оттуда не вышел.

В третий раз я пошел в деревню дней через десять. И на тропинке встретил Рыбака, который шел в город.

Я уступил ему дорогу и пошел следом.

В этот раз я с ним не здоровался.

Через некоторое время я спросил: «Я что-то не так сделал?»

Рыбак молчал и не оборачивался.

Мы прошли стадии две, и я снова спросил: «Ты больше не хочешь наставлять меня? Ты передумал?»

И вновь – ни слова в ответ.

А возле порта, когда можно было идти рядом и заглядывать ему в лицо, я спросил: «Тебе запретили со мной общаться? Даже смотреть на меня запретили?.. Или ты сам не хочешь?»

Представь себе – ни малейшей реакции…

В городском порту он сел на баркас, идущий в Генаву. Встал на палубе так, чтобы быть ко мне спиной.

Но стоило лодке отчалить от берега, он повернулся и стал смотреть на меня, глаза в глаза, долго, пристально, цепко. И в этом взгляде все было: вина, жалость, нежность, просьба понять и простить… Он прощался со мной своим взглядом… И, прежде чем отвернуться, поднес палец к губам…

Больше я не ходил в деревню. И тамошних соловьев ранней весной не слушал.

Мы случайно встретились весной следующего года, за семь дней до майских календ, то есть незадолго до того, как мне исполнилось пятнадцать лет.

Встретились в городе, на форуме, возле базилики. Он шел мне навстречу и улыбался. Я остановился и приветствовал его на гельветском наречии.

«Здравствуй, Луций», – сказал он и прошел мимо.

Потом осенью, в начале сентября, мы встретились возле Западных ворот и так же друг друга приветствовали…

Я ни о чем не жалел.

Скажу более: мне уже не хотелось встречаться с этим странным и, как может показаться, довольно жестоким человеком.

Зачем? Ведь не друидом мне стать в самом деле!

Запоздалое детство мое окончилось – меня от него очистили, и оно… как это там?., оно не цепляло больше за ребра.

От тени отца меня тоже освободили – и она перестала давить на затылок.

…Лусена? Она, чуткая и заботливая, по-прежнему была рядом… И я перестал заикаться…

Одним словом, листья высохли и уплыли…

Но, похоже, стоило тщательно вспоминать и перепросматривать.

Хотя бы из-за этой старой колдуньи.

XV. Ты только не смейся, Луций. Ныне ее бред мне уже не кажется таким безумным, каким казался в четырнадцать моих лет, возле гельветского кладбища, ночью при серой луне.

Начать с того, что род Понтиев, как мне удалось выяснить, действительно ведет свое начало от некоего самнитского царя-звездочета, которого, по одной из версий, звали чуть ли не Атием. Одной из его жен – у древних самнитских царей их было, как правило, несколько – женой его, я говорю, была какая-то рабыня, имени которой сейчас никто уже и не вспомнит.

Далее. Если я, Луций Понтий Пилат, чрезвычайный и полномочный префект божественного римского императора Тиберия, близкий соратник и преданный товарищ могущественного Луция Элия Сеяна, если я, дальний потомок короля-звездочета и рабыни, прикажу в подчиненной мне провинции назвать какую-нибудь из пыльных горок моим славным именем… Полагаю, что назовут. И многие прихлебатели кинутся называть радостно и благодарно… Славы у меня уже сейчас достаточно. Особенно если вспомнить, что много лет назад я был жалким заикой, сыном «предателя отечества» и пасынком бывшей иберийской рабыни… И кто знает, какая слава ждет меня впереди?..

Но клятвенно заверяю тебя: я, Луций Понтий Пилат, бога моего, императора Тиберия, знаю! на римских богов, на римские законы никогда не посягну! любую звезду без жалобы погашу, если мне будет велено погасить ее во славу Рима! Ни малейшего сомнения у тебя в этом не может быть, милый мой Сенека!

Лестница Венеры

Роман-меморандум

Поговорим о Риме – дивный град!

Он утвердился купола победой.

Послушаем апостольское credo:

Несется пыль, и радуги висят.

Осип Мандельштам

I. Фатум

Мема 1

Познакомились

Малый Луций из Иерусалима Большого Луция в Риме приветствует и, как греки говорят, здравствовать и радоваться желает.

Ты всегда интересовался детством и юностью того, кого брал в Гвардию. Детством особенно и чуть меньше юностью.

Помнишь, когда меня приняли в рядовые Когорт, без определения номера прокуратуры, облачили в императорский пурпур и привели под твои светлые очи, ты, к моему удивлению, стал расспрашивать меня о моем детстве и больше ничем не интересовался.

Когда через год меня направили простым преторианцем во Вторую когорту, в Прокуратору внутренней заботы, выдали аттический шлем с подвижным налобником и пышным перьевым гребнем, овальный, а не прямоугольный щит, и я снова предстал перед тобой, доблестный Луций, ты почти ни о чем меня не спрашивал, а интересовался теперь моей юностью.

Когда же еще через год меня произвели в гвардейские преторы, перевели в Пятую когорту и сделали ответственным по надзору за поэтами, ты, наконец, объяснил мне, почему тебя так интересуют детство и юность твоих подчиненных. В детстве, сказал ты, зарождается путь человека, а в юности оформляется его характер. К этому ты прибавил, что в целом доволен моими рассказами, хотя самое важное из своего прошлого, как ты подозреваешь, я не вспомнил. И улыбнувшись, не то чтобы велел, а, скажем, рекомендовал как-нибудь, на досуге это самое главное вспомнить и записать.

Ты знаешь, что твоим рекомендациям я всегда неукоснительно следовал. И детство свое я тщательно вспомнил и подробным образом записал, обращаясь не к тебе, а к другому Луцию, нынешнему нашему известному драматургу и, можно сказать, философу. Но принимая во внимание твои великие возможности, не сомневаюсь, что ты легко ознакомишься с этими записками, если только заинтересуешься и пожелаешь. Ведь, слава богам, любые письма тебе доступны.

Что же до моей юности, то я, с твоего благословения, прямо сейчас приступаю к ее описанию. Служа в Когортах, я, как говорится, набил руку в составлении так называемых мемориях, или сокращенно мемах, – в эти документы мы оформляли наши многочисленные наблюдения. Иногда, когда этого требовала важность дела, различные мемы собирались в общий аналитический меморандум.

С твоего позволения, Луций, я и эти свои записки буду именовать меморандумом, а его составные части – мемами.

И, наконец, чтобы мне было свободно, искренне и глубоко вспоминать, позволь мне обращаться к тебе как к другу, а не как к моему высокому начальнику. И если я вдруг слишком увлекусь этой своей свободой и искренностью, ты уж не обессудь. – В моем великом и благодарном уважении к тебе, Луций Элий, ты не раз имел возможность убедиться!

I. Нашим новым хозяином и гостеприимцем стал «косматый» гельвет-римлянин Гай Рут Кулан, декурион Юлиевой Колонии Всадников на берегу Леманского озера, владелец большого дома в Новиодуне и двух пригородных усадеб. Мою мать и мачеху Лусену он пригласил на должность городской экономки, а мне предложил либо за отдельную плату подрабатывать на конюшне, либо учиться в школе грамматика.

У нас в Новиодуне было две школы грамматика: одна – никудышная и бесплатная, а другая – поприличнее, но платная. Я сказал, что лучше буду работать с лошадьми, потому что в бесплатной школе меня уже ничему не научат. «А в платной?» – спросил хозяин. – «На платную у нас денег не хватит», – признался я. – «Хватит. Я за тебя буду платить, если обещаешь хорошо учиться», – ответил наш благодетель.

Так я пятнадцати лет отроду оказался в школе Манция и Пахомия.

II. Школа эта находилась к югу от городской стены, в тенистом саду, на холме за первым оврагом, по дну которого сочился тощий и бесшумный ручеек. В школе было три класса: для тринадцати-, четырнадцати– и пятнадцатилеток. Занятия проводились в двух портиках, в одном из которых стоял бронзовый бюст слепого Гомера, а в другом – мраморный бюст Ливия Андроника. В портике с Гомером учительствовал грек Пахомий, а в портике с Ливием – латинянин Рубелий Манций. Пахомий с грехом пополам обучал нас греческому языку, устному и письменному, заучивал с нами некоторые самые известные выдержки из Гомера и Гесиода, Менандра и греческих лириков. Манций же давал нам читать и толковал с нами латинских поэтов: Ливия и Энния, Невия и Пакувия, Акция и Афрания. Плавт и Теренций были у него в пренебрежении. Из недавно умерших поэтов мы читали, как правило, Вергилия и Бария, а перед приходом владельца и попечителя школы Манций читал и заставлял заучивать наизусть некоторые строки из Катулла, Горация, Тибулла и Проперция, однако приличного и даже возвышенного содержания. Овидия он нам никогда не читал и, насколько я помню, ни разу не упомянул его имени.

История изучалась лишь в скромном объеме. Но много времени отводилось тому, что Пахомий называл риторикой, а Манций – элоквенцией. То еще было красноречие! Нас не обучали ни фигурам мысли, ни фигурам речи, ни составлению, ни запоминанию, ни произнесению речей, а просто требовали выступать на заданные темы и велели: «Говори благородно», «Скажи то же самое, но красивее», «Повтори сказанное, но используй более возвышенные и звучные слова» – так строились наши упражнения; а после учителя сами произносили речи, мы их записывали и дома должны были выучить наизусть, дабы на следующий день хором и соло воспроизвести в классе.

Не морщи лоб, милый Сенека. Для того захолустья, которое являл собой наш Новиодун, – неплохая школа и весьма содержательные занятия. Тем более, что грек Пахомий хорошо знал мифологию и увлекался Платоном, а Манций был опытным грамматиком и у себя дома зачитывался новейшими историками – Титом Ливием и Помпеем Трогом, которых, однако, почти не упоминал, когда речь заходила об отечественной или зарубежной истории.

Хорошие учителя. И отношения у меня с ними сложились хорошие.

III. Учитывая, что я в течение трех лет не посещал никаких школьных занятий, меня сначала определили к тринадцатилеткам. Но, обнаружив мои способности и хоть и разрозненные, но углубленные знания в некоторых областях, уже через месяц перевели к четырнадцатилеткам, а к концу года – в последний класс грамматической школы.

Однако первым учеником я не стал. Рубелий Манций, который был главным учителем в школе, с самого начала дал мне понять, что, принимая во внимание мое ущербное гражданское положение – как-никак сын «предателя отечества», – мне не стоит излишне себя выпячивать, дабы не вызвать к себе зависть своих «полноценных» одноклассников, а затем сплетен, нареканий и протестов со стороны их родителей. И он, Манций, вполне оценив мои достоинства ученика, также не станет обращать на меня особого внимания и спрашивать будет лишь в последнюю очередь, в самых необходимых случаях, так сказать, в целях разумной осторожности и обоюдной безопасности.

Ты спросишь, как произошло это объяснение и в каких выражениях был заключен договор? А никак и ни в каких, милый Сенека. Мы оба, учитель Рубелий Манций и я, Луций Пилат, оказались достаточно умны и осторожны, чтобы при первом нашем общении молча изучить друг друга, прочувствовать наши скрытые намерения и без единого слова заключить между собой тайное соглашение. И я, представь себе, был весьма благодарен своему новому школьному учителю. С одноклассниками у меня установились ровные отношения, ибо зависти я не вызывал, а всякие насмешки надо мной Манций решительно пресек с первого же дня моего появления в школе.

Стало быть, малозаметный и в последнюю очередь спрашиваемый на уроках. Но после занятий Манций иногда давал мне разные научные и исторические труды – грамматиков Веррия Флакка и Гая Юлия Гигина, сочинения историка Саллюстия и, представь себе, учебные речи твоего отца, Сенеки Ритора, – давал и говорил: «Ты это поймешь. Тебе это может пригодиться. А после вместе обсудим». И я читал, выписывая для себя то, что вызывало интерес. Но, когда я возвращал данные мне книги, никакого обсуждения не происходило. Потому что Манций всякий раз говорил: «Если ты чего-то не понял, то тебе это еще рано понимать. Важно, что ты прочел и запомнил. Память у тебя, я вижу, великолепная».

Намного чаще, чем с Манцием, я общался с греком Пахомием. Потому что тот неряшливо говорил по-латыни, но переводил с греческого на латинский диалоги философа Платона и с некоторых пор вдруг стал давать мне свои переводы, как он говорил, «на выправливание». Я их, по мере своих скромных возможностей, «выправливал» и попутно знакомился с некоторыми сочинениями великого грека. Особенно мне понравились «Апология» и «Пир».

IV. Попечителем и владельцем нашей школы был некто Гней Эдий Вардий. Он посещал школу, как правило, два раза в год: в декабре, за несколько дней до Сатурналий, и в первых числах апреля, за день или за два до апрельских нон.

Декабрьское его посещение я пропустил по болезни. Вернее, когда накануне его прихода учитель Манций стал экзаменовать трех заранее отобранных учеников, первому из которых была поручена рецитация из Горация, второму – из Тибулла, а третьему – из Проперция, – когда он выслушал, исправил и наставил первых двух декламаторов и готов был перейти к третьему, взгляд его как бы ненароком наткнулся на меня, и Манций укоризненно заметил: «Ступай домой, Луций. У тебя болезненный вид. Надо отлежаться». И я тут же ушел домой, хотя чувствовал себя превосходно. И, разумеется, на следующий день в школу не пошел, потому как Манций считал меня за умного и чуткого юношу, и я не собирался его разочаровывать.

Само собой разумеется, я навел справки о человеке, к приходу которого так тщательно готовились. И быстро сообразил, что я его уже неоднократно наблюдал на улицах Новиодуна и в его окрестностях.

Несколько раз я видел его в дорогих носилках, которые беглым шагом несли четыре рослых северных галла или галло-германца в красных плащах, похожие на воинов, – вычурное зрелище, если учесть, что новиодунцы, даже самые знатные и влиятельные, предпочитали ходить по улицам пешком и не то что носилками, повозками пользовались лишь в самых редких и вынужденных случаях. К тому же носилки были не просто открытыми, но как-то чересчур и напоказ открытыми, словно это были не носилки, а пышное ложе, к которому с двух сторон приделали по два шеста, выкрашенных золотой краской.

В первый раз во всаднической тоге Вардий возлежал в лектике, откинувшись на шелковые темно-синие подушки. Прохожие его приветствовали, а он задумчиво кивал в ответ головой, полуприкрыв глаза, и двумя пальцами – средним и указательным, на которых красовались два массивных перстня: один – золотой с круглым рубином, другой – серебряный с продолговатым изумрудом, – этими перстами и перстнями он устало оглаживал себе лоб.

Во второй раз он сидел в лектике, а рядом с ним полувозлежала женщина в красной тунике и белой, почти прозрачной столе; лица этой женщины я не мог видеть, так как оно было прикрыто накидкой. По бокам носилок быстро семенили две рабыни, одна – белолицая, другая – почти негритянка, одна – с зонтиком, другая – с веером из павлиньих перьев. Матрона в носилках, казалось, дремала, а Вардий нежно созерцал ее, на встречных не обращая ни малейшего внимания.

А месяц спустя я увидел его в придорожной харчевне, куда уважающие себя горожане – и особенно римляне – никогда не заходят. На Вардии был серый походный плащ и кожаные сапоги, похожие на калиги. А женщина была разряжена и накрашена, как какая-нибудь портовая девка, заливисто смеялась, как гельветка, трясла пышной грудью и время от времени так неожиданно и резко вскрикивала, что сидевшие за соседними столами вздрагивали и оборачивались. Ели они жареную свинину, запивая ее темным и пьяным гельветским пивом. Судя по всему, оба были сильно навеселе. Ни внутри харчевни, ни снаружи ни одного господского раба я не приметил: стало быть, гуляли и радовались жизни без сопровождения и без надлежащей охраны.

А спустя полгода я созерцал Вардия на берегу озера, за городом, на лужайке, усеянной цветами. Вардий в тонкой тунике, в венке из одуванчиков возлежал на траве, подстелив себе под спину клетчатый гельветский плащ, а вокруг него кружили хороводом три молоденькие девчонки, лет по двенадцати, явно не из наших мест, потому что я их никогда в нашем городе не видел. Издали мне показалось, что девицы нагие, но, приглядевшись, я заметил на их телах прозрачные туники. У первой девицы голова была увенчана травянистым венком, у второй – пестрыми цветами, у третьей – какими-то сухими колючками. И вот, Вардий вскакивал на ноги, ловил одну из девиц, заключал ее в объятия, падал с ней навзничь на плащ и начинал целоваться. А потом отпускал ее, она возвращалась в хоровод, и Вардий некоторое время лежал неподвижно, откинув назад руки, а затем снова вскакивал, ловил другую девицу и падал с ней на плащ… Дело происходило в канун апрельских ид, когда в Риме справляют праздник Цереалий…

Уже тогда я заинтересовался этим человеком. Но предпринять углубленное исследование у меня не было возможности, так как в ту пору я чуть ли не каждый день встречался с Рыбаком (см. «Детство Понтия Пилата», 9—11).

Теперь же, когда накануне Сатурналий мне велели «отлеживаться» и с Рыбаком мы давно расстались, я приступил к расспросам и скоро собрал необходимую предварительную информацию.

V. У Гнея Вардия было прозвище – «Лысый Купидон» или «Старый Купидон». Но так его осмеливались называть, разумеется, за глаза, лишь самые злоязычные и очень дерзкие люди.

На то было несколько весомых причин.

Начать с того, что Вардий был, пожалуй, самым состоятельным человеком в Новиодуне. В городе возле форума у него был двухэтажный дом. Помимо этого поместительного городского дома у Вардия было еще две фермы-усадьбы: одна – земледельческая, неподалеку от Генавы, и другая – скотоводческая, на нижних отрогах западных гор, в четырех часах пути от Новиодуна. Но главным его богатством и главной достопримечательностью Новиодуна была его подгородная вилла, которая располагалась за городской стеной, на плоской широкой вершине того северного холма, с которого открывался самый живописный вид на озеро Леман, на близкий аллоброгский берег и на далекие Альпы. (В прошлых своих воспоминаниях, описывая тебе Новиодун (см. «Детство Понтия Пилата», 8.VIII–IX), я не упомянул об этой красавице-вилле лишь потому, что знал, что мне еще предстоит ее описание.)

Далее. Никогда не занимая никаких городских магистратур, Эдий Вардий был крайне влиятельным человеком. Если на выборах он выступал за кого-нибудь из кандидатов, тот непременно становился дуумвиром, или эдилом, или претором. Из достоверного источника мне стало известно, что за год до нашего появления в Новиодуне в городе случились беспорядки: в декурии между двумя партиями вспыхнули сильные разногласия, распри выплеснулись на улицы, в дело вмешалась чернь, произошли столкновения, имелись жертвы. Из Рима прислали сенатскую комиссию, которой было поручено сурово наказать виновных и чуть ли не лишить город административной самостоятельности. И тут, как рассказывали, на сцену выступил наш Гней Эдий Вардий. Он пригласил членов грозной комиссии к себе на виллу, и что там происходило, никому неведомо. Однако на следующий день в совете декурионов председатель столичной комиссии объявил, что на первый раз Рим прощает беспокойный колониальный город, ибо, как выяснилось, слухи о беспорядках были сильно преувеличены и принимать жесткие меры в отношении Юлиевой Колонии Всадников члены комиссии считают преждевременным и нецелесообразным. – Стало быть, спас город от расправы, и осужденные, которые уже приготовились к смерти, были помилованы и отпущены на свободу.

Добавим к этому, что Вардий слыл самым образованным и самым красноречивым человеком в Новиодуне.

И вот еще: когда в городе затевалось какое-нибудь муниципальное строительство, Гней Эдий всегда был в первых рядах спонсоров. В частности, немалые деньги им были вложены в сооружение городского водопровода, в возведение общественных бань. И ему, Эдию Вардию, принадлежала лучшая из школ, в которой обучались дети городской элиты.

Согласись, Луций, что уже одной из перечисленных причин вполне было достаточно для того, чтобы снисходительно относиться к странностям Вардия. Я же этих причин перечислил… раз, два… целых четыре!

Как выразился про Гнея Вардия один из городских остряков: «Конечно, он Старый и Лысый. Но – Купидон! То есть своего рода бог, с которым лучше всего – дружить и хуже всего – ссориться!»…

Такой вот во всех смыслах любопытный человек в декабре приходил к нам школу на рецитации, а мне было рекомендовано «отлеживаться».

VI. Следующий визит Вардия, как я уже сказал, должен был состояться весной, в первых числах апреля.

За два дня до апрельских календ в школе начались репетиции. Манций отобрал из учеников трех не то чтобы способных и красноречивых, а самых благообразных и благовидных. Всем им было поручено подготовить прозаическую декламацию, воспевающую Красоту. «В форме свасории», – рекомендовал учитель. (Мы уже месяц упражнялись в сочинении этих самых свасорий.)

На другой день – то есть накануне апрельских календ – трое отобранных принесли черновики своих декламаций. Когда же они прочли их во всеуслышание в классе, Манций объявил, что, во-первых, ни в одной из декламаций не проглядывает ни мифологическое, ни историческое лицо, так что некого убеждать, и никакие это не свасории. А во-вторых… Тут Манций надолго задумался. А затем для каждого из троих уточнил тему. Первому было велено выступить на тему: «Красота дарит нам радость и счастье», второму – «Красота воспитывает в нас справедливость», а третьему – «Красота должна быть мужественной». И первому рекомендовалось обращаться к некому собирательному Пульхру, второму – к древнему греческому законодателю Солону, третьему – к гомеровскому Ахиллу.

В апрельские календы юные декламаторы явились с переработанными речами. Манций не позволил их зачитывать вслух, а принялся изучать по дощечкам, беззвучно шевеля губами. А после с едва различимой брезгливостью, которую лишь мне удалось заметить, отложил дощечки в сторону, сел на кафедру и объявил:

– Сейчас я буду диктовать вам ваши декламации. Вы их запишете. И к завтрашнему дню выучите наизусть.

Манций диктовал. Трое учеников по очереди старательно записывали.

В четвертый день до апрельских нон в классе состоялась генеральная репетиция. Учитель внес несколько изменений и уточнений, но в целом остался доволен. После чего принялся внимательно меня разглядывать. Я решил опередить Манция и, испросив разрешения встать и заговорить, встал и сказал:

– Я что-то неважно себя чувствую. Можно мне завтра не приходить в школу?

Добрый мой учитель сначала не мог сдержать короткой благодарной улыбки, а затем придал своему лицу сострадательное выражение и ласково ответил:

– Очень жаль, Луций. Но что же делать. Поскорее поправляйся и возвращайся к нам.

Я ушел из школы до окончания занятий.

VII. В третий день до апрельских нон в школу должен был пожаловать Гней Эдий Вардий. Я так рассчитал, что перед самым его появлением я тоже пришел в школу и почти вбежал в портик, словно боялся опоздать.

Увидев меня, Манций сперва удивился и растерялся, а затем, с трудом сдерживая раздражение, спросил:

– Зачем пришел? Ты ведь болен.

– Ты, учитель, велел мне скоро поправиться! Вот я и поправился! – радостно и невинно ответил я.

– Так быстро нельзя поправиться! – уже не сдерживаясь, с досадой возразил учитель. – Больные должны лежать в постели! Ступай домой!

– Я не больной! Я выздоровел и вернулся! – еще радостнее и невиннее воскликнул я.

– Слушай, Луций! Немедленно!.. – гневно начал учитель.

Но тут в портик вбежал грек Пахомий и с торжественным испугом объявил:

– Вошли в сад! Идут по дорожке!

Манций вздрогнул. И, глянув на меня так, как смотрят на подлых предателей, шепотом скомандовал:

– Садись вон туда, в угол! На боковую скамейку!

Я быстро выполнил повеление.

И тут же в портик вошел Гней Эдий Вардий. Хотя Пахомий восклицал «вошли» и «идут», Вардий прибыл в одиночестве, и не было при нем и за ним ни магистратов, ни клиентов, ни даже рабов.

VIII. А теперь, милый Луций, думаю самое время кратко описать тебе внешность Гнея Эдия.

Если одним словом – круглый, а точнее кругленький. Роста он был от силы в четыре локтя. И состоял как бы из трех кругов, или шаров. Первый шар – голова, второй – тело от шеи до поясницы, третий – бедра. А если дольше присматриваться к нему, то и внутри шаров все у него было кругленьким. Покатые плечи. Какие-то словно закругленные короткие ручки с толстыми короткими и круглыми пальцами. И такие же круглые ножки, словно маленькие колонки, которые у бедер и у щиколоток были примерно одинакового диаметра, а не сужались книзу, как у обычных людей. Грудь – двумя кружочками вперед, как у женщины. И брюшко – выступающим шариком над, впрочем, весьма узкой талией, из которой как бы вытекали и округлялись широкие бедра.

Слушай, Луций! Если бы мне поручили придумать ему прозвище, то я бы назвал его не Старым, а Кругленьким Купидончиком. Потому что старым он никак не выглядел. И лысина его была небольшой и бросалась в глаза лишь потому, что он вокруг своей маленькой лысины отрастил длинные рыжеватые волосы, которые беспорядочно курчавились и пухлыми кольцами спускались ему на плечи, почти полностью закрывая короткую и тоненькую шею.

Да, и еще: также круглые и слегка навыкате глаза; рот тоже какой-то круглый, с чувственными и немного выпяченными вперед губами, будто он изготовился чмокнуть кого-нибудь.

Короче, круглее не бывает!

На нем была не тога, а белый плащ довольно странного вида, похожий на женский. Плащ был распахнут, а под ним краснела двумя узкими пурпурными полосами всадническая ангустиклавия, тонкая и плотно схваченная поясом, так что круги его тела словно специально подчеркивались.

Войдя в наш портик, – вернее, мягко и часто перебирая круглыми ножками, будто вкатившись в него, – он эдак проплыл до середины, остановился и, насмешливо – я бы уточнил: проказливо – улыбаясь, молчал и разглядывал собравшихся, переводя взгляд с одного ученика на другого.

Его несколько раз приветствовали. Сначала дружно и громко, затем тихо и вразнобой, потом – опять громко, но уже испуганно. А он продолжал молчать, щурился и разглядывал.

Рядом с кафедрой учителя для него приготовили кресло, чуть ли не трон. Но Вардий, когда ему это седалище предложили, сложил на груди ручки, затряс головой и то ли смущенно, то ли с раздражением забормотал:

– Нет-нет. Я лучше в сторонке. Чтобы никого не смущать. Мы ведь не в театре, а в школе, на занятиях. Я где-нибудь в уголку. А вы не обращайте на меня внимания.

И, представь себе, покатился в мою сторону и сел на ту самую скамейку, на которую меня усадили! Между нами был промежуток в пол-локтя, не более.

IX. Учитель наш, Манций, некоторое время пребывал в растерянности. А затем, совладав с волнением, сел на кафедру и, вызвав первого из декламаторов, предложил ему тему для рецитации: «Красота дарит нам радость и счастье». И Вардий, сидевший справа от меня, тихо, но четко произнес:

– Ах, какая прекрасная тема! И юноша красивенький. Неужели справится?

Непонятно, к кому была обращена эта фраза. Потому что, произнеся ее, Вардий на меня не посмотрел. И в то же время никто, кроме меня, ее слышать не мог.

Я сделал вид, что не слышал его замечания.

Первый декламатор говорил громко, с пафосом, но слишком заученно, как читают чужие стихи. Краем глаза я наблюдал за Вардием и видел, что он согласно кивает головой в такт фразам выступающего, что он ласково и приветливо улыбается, но улыбка его постепенно становится все более слащавой и вымученной.

Когда декламатор кончил и сел на место, Вардий чуть обернулся в мою сторону и тихо, почти заговорщически спросил:

– Насколько я понимаю, это была свасория?

Я снова не ответил и даже не посмотрел в сторону спрашивавшего – из деликатности, так давай скажем. Вардия эта «деликатность», похоже, удивила, потому как он всем туловищем развернулся ко мне, смерил долгим оценивающим взглядом, после чего сложил ручки на животике и принялся смотреть в сторону кафедры.

Второй рецитатор трактовал тему: «Красота воспитывает в нас справедливость» и, как ты помнишь, обращался к афинскому законодателю Солону. Выступал он не так заученно, как первый, но, стараясь не декламировать, а говорить естественно, как бы от себя и словно импровизируя, часто сбивался, бросал фразу на середине и снова начинал, в тех же словах повторяя. Вардий начал слушать его с той же слащавой улыбкой на лице. Но уже не кивал головой в такт фразам, и сладость постепенно ускользала с его пухлых губ, а прищуренные до этого глаза его все более округлялись, грустнели и чуть выпучивались.

Я так пристально и напряженно наблюдал боковым зрением за его лицом, что в правом глазу у меня появилась резь, а левый глаз задергался.

Когда второй декламатор умолк и сел на место, Вардий опять всем телом повернулся ко мне и тихо, но настойчиво спросил:

– Он хотя бы представляет себе, бедняга, кто такой этот Солон, которого он увещевает?

На этот вопрос уже следовало как-то откликнуться. Я позволил себе вздрогнуть и втянуть голову в плечи – якобы с испуга.

Вардий, похоже, обиделся. Он так демонстративно от меня отвернулся, что оказался ко мне спиной.

А тут третий декламатор принялся убеждать Ахилла, что «красота должна быть мужественной».

Милый Сенека! Я год был твоим учеником. Потом более года обучался у галльского друида. Вы оба учили меня не только видеть и слышать, но и чувствовать. И вот, глядя в спину этого кругленького господинчика, я почувствовал, что скоро мне предстоит испытание, и для того, чтобы это испытание выдержать, мне надо максимально сосредоточиться и хотя бы в самых общих чертах исследовать своего противника.

Я тотчас приступил к исследованию. Какие у него могут быть «птерны» и «головы»? – спросил я себя. (О «птернах» и «головах Гидры» более подробно см. «Детство Понтия Пилата», 3.XXIV.) И скоро составил ответ: он самовлюблен; он любит оригинальничать и должен ценить оригинальность в других людях; он, говорят, хороший оратор и, стало быть, ему должны нравиться импровизации; он с чувством упомянул Солона, и, значит, Платон ему тоже не безразличен.

Из этих теоретических выкладок – разумеется, скоропалительных, но времени у меня было в обрез! – я тотчас извлек три практических вывода, а именно: (1) надо начать с льстивого обращения в его адрес; (2) надо сперва опровергнуть моих одноклассников и вместе с ними учителя Манция, а потом импровизировать в духе платоновского Сократа, который тоже большой оригинал и импровизатор; (3) надо взять за основу диалоги Платона, те, которые давал мне «на выправливание» учитель Пахомий.

Я едва успел осуществить эти умственные действия, как третий декламатор закончил увещевать Ахилла, и рецитации завершились.

Предчувствие меня не обмануло.

В напряженной тишине Вардий, не поднимаясь со скамьи, сперва тихо произнес: «Замечательно». Затем чуть громче: «Очень хорошо». А потом уже в полный голос: «Неплохо! Весьма похвальные и нужные темы!»

И надолго замолчал. А что при этом выражало его лицо, я не видел, так как, повторяю, Вардий сидел ко мне спиной.

Учитель Манций, выдержав паузу настолько, насколько смог ее выдержать, встревоженно спросил:

– Какие будут замечания?

– Замечания?.. Да никаких замечаний. Зачем они нам нужны! – каким-то чересчур высоким и будто капризным голосочком заговорил Вардий. – Разве что… Впрочем, я понимаю. В школе грамматика риторике не обучают…

Манций насупился и сказал:

– Учитывая, что в нашем городе нет школы ритора, мы решили в последнем классе дать юношам некоторые основы красноречия. Я тебе об этом докладывал. И ты милостиво одобрил.

– Да-да. Конечно. Припоминаю, – дискантом продолжал Вардий и спросил: – Ты к моему приходу со всеми отрепетировал?

Манций покраснел и ответил:

– Мы выбрали для тебя самых способных и достойных учеников. Но темы предварительно обсуждались и декламировались… да, в общем, всем классом.

– А этот тоже предварительно обсуждал и декламировал? – спросил Вардий.

Никто не понял, кого он имел в виду, и в портике наступило растерянное молчание.

Тогда Вардий повернулся ко мне лицом, подмигнул мне левым глазом и, указав на меня пальцем, произнес на той высокой и ехидной ноте, на которой маленькие дети обычно выкликают свои дразнилки:

– Он тоже ко мне готовился, мой сосед?

– Он… он присутствовал при обсуждении. Но… Нет, он не готовился, – обреченным тоном ответил Манций.

А Вардий хлопнул в ладоши и возбужденно воскликнул на еще более высокой ноте, почти взвизгнул:

– Грандиозно! Замечательно!

И заключил уже обычным голосом:

– Пусть он теперь выступит. Послушаем, как они у тебя импровизируют.

Хотя нас с учителем разделяло немалое расстояние, я заметил, что лицо у Манция побледнело.

– Честно говоря, я их пока не обучал импровизации, – грустно признался грамматик.

– Но что-то он ведь может сказать. Он ведь у тебя не немой, – настаивал Вардий.

Я понял, что наступил мой черед, и испытание началось.

X. Я поднялся со скамьи и, с почтительным проникновением глядя на Вардия, сказал:

– Здесь многие лишились дара речи. Не столько от страха, сколько от глубокого уважения, которое мы испытываем к нашему высокому гостю, прекрасному оратору и удивительной образованности человеку.

Вардий поднял круглые брови и возразил:

– Неплохое начало. Но откуда ты знаешь, какой я оратор? Ведь мы с тобой, юноша, впервые видимся.

Я позволил себе уважительно улыбнуться и ответил:

– Я, может быть, онемел от волнения. Но глухим я никогда не был. И, стало быть, не раз слышал, как в нашем городе превозносят разносторонние дарования почтенного Гнея Эдия Вардия.

Похоже, я немного перестарался. Потому как Вардий поморщился и сказал:

– Льстить тебя научили, молодой человек. А что ты можешь сказать по существу заданной темы?

– Моим друзьям были предложены три разные темы, – вежливо уточнил я. – На какую хочешь, чтобы я перед тобой выступил?

– Да на любую, – усмехнулся Вардий. – Главное, чтобы речь шла о красоте.

– И это должна быть непременно свасория? – полюбопытствовал я.

– Так, значит, тебе известно это слово?.. Похвально… Решено: пусть будет свасория, – оживился Вардий.

– А если я начну с контроверсии, ты не рассердишься? – спросил я.

Вардий еще больше оживился и воскликнул:

– С чего хочешь начинай! И не затягивай преамбулу. Хочу, наконец, услышать о красоте и понять, что это такое.

– Иди сюда, к кафедре! Отсюда говори! – испуганно и с радостной надеждой в голосе крикнул мне учитель Манций.

Я пошел к кафедре.

XI. С твоего позволения, Луций, я лишь кратко передам тебе содержание своей речи. Она, ей-богу, не стоит того, чтобы приводить ее полностью.

Остановившись возле третьего декламатора, я начал примерно так:

– Мой товарищ прекрасно рассуждал о том, что красота должна быть мужественной. Но, слушая его, я подумал: «Еще мальчиком я оказался на войне и видел вокруг себя много мужественных людей. Мужественным был мой отец, Марк Понтий Пилат. И он был прекрасен в своем мужестве. Но когда он и его доблестные конники отрубали нашим врагам головы, ноги или руки, когда сами они корчились от боли, которую им причиняли их собственные раны, разве в этом величайшем солдатском мужестве заключалась та красота, которую мы ищем и которую пытаемся описать? И разве женщина, слабая, нежная, немужественная, которая боится за своего возлюбленного мужа, трепещет за своего ребенка, разве в этой любви и в этом страхе она не красивее, не прекраснее всех этих мужественных воинов, которые обрекают ее на ужасы и страдания?»

Тут я перешел ко второму декламатору и продолжал:

– О том, как красота учит нас справедливости, возвышенно и убедительно говорил мой второй товарищ. Но я вдруг подумал: «Справедливость требует, чтобы преступники подвергались наказанию. Повинуясь справедливости и нашим законам, мы отправляем воров и убийц в тюрьмы и самых злостных и неисправимых средь них предаем смертной казни. Но разве тюрьмы прекрасны? Разве казни имеют отношение к красоте?»

– По-моему, достаточно. Хватит, Луций! – услышал я испуганный голос своего учителя Манция. И тут же прозвучал гневный окрик Вардия:

– Не мешать! Не сметь его прерывать! Пусть продолжает!

И я, перейдя к первому декламатору, сказал:

– Нам говорят: красота дарит радость и счастье… Да, часто радуешься и наслаждаешься, когда любуешься живописным пейзажем, или прекрасной статуей, или прелестной девушкой и красивым юношей. Но, положа руку на сердце, иногда эта красота, природная или искусственная, доставляет не радость, а причиняет грусть и сожаление. Порой – необъяснимо. А подчас начинаешь размышлять и понимаешь, что живописную местность ты скоро покинешь, прекрасная статуя не тебе принадлежит и ты такую никогда не сможешь приобрести; прелесть девушки с годами померкнет, и юноша с годами утратит свою красоту. Ибо красота неповторима, преходяща, мимолетна.

Я замолчал и впервые огляделся вокруг. Одноклассники смотрели на меня, затаив дыхание. Манций предостерегающе качал головой.

Тогда я повернулся лицом к Вардию и увидел, что глаза у него сверкают; губы пребывают в движении, то складываясь как бы для поцелуя, то оттягиваясь на щеки; руки лежат на скамье по обе стороны от тела, и толстые круглые пальчики нервно барабанят по дереву.

Кажется, возбудил. Сейчас попробую возбудить еще больше, – подумал я и сказал:

– Контроверсия закончилась. Вы ждете от меня свасории?

Я замолчал, ожидая, что кто-нибудь ответит на мой вопрос. Но все молчали.

И тогда я облегченно вздохнул и радостно воскликнул:

– Спасибо, что не ждете! Потому что свасории не будет! Потому что, в отличие от моих товарищей, я не только не могу убеждать вас в достоинствах красоты, но, честно говоря, плохо понимаю, о чем у нас идет речь. Что такое красота? Из чего она состоит? Как ее описать? Я не знаю.

Я задавал этот вопрос, я спрашивал о красоте у других людей. И все они мне ее описывали по-разному. Кузнец говорил одно, воин – другое, судья – третье; влюбленный описывал свою возлюбленную, мать – своего ребенка. И все они живописали то, что их больше всего привлекает и чем они прежде всего дорожат. Но влекут их разные вещи. А красота, как мне кажется, не может быть множественной. Как не может быть множественной и разноликой справедливость. Как не должен быть разноречивым закон.

Так, может статься, само влечение, или притяжение, или стремление людей к любимому и ценному для них возможно считать красотой? Но, во-первых, мнится мне, красота не может быть влечением. Ибо она – нечто конечное, она – не путь, а цель пути. А во-вторых, влечения у людей тоже разные. Меня, например, с детства притягивал мой отец, и все в нем мне казалось красивым и прекрасным… Но теперь он погиб, и люди объявили его «предателем отечества»…

Я замолчал, рассчитывая, что сейчас последуют реплики, в первую очередь – от Манция. И Манций не заставил себя ждать, возразив у меня за спиной:

– Тут нет никакой логики, Луций.

Я уцепился за это замечание и радостно воскликнул:

– Вот именно – логики нет! Потому что люди, когда говорят о красоте, имеют в виду красоту эгоистическую, разрозненную, неполноценную и неистинную. А истинную красоту чувствуют, слышат и созерцают только боги! И только им дано определить и описать всеобщую и конечную красоту!.. А люди…

Тут я снова замолчал. И дождался, когда из глубины зала Вардий возбужденно и будто рассерженно спросил:

– А люди что?

– Люди, – тихим, но убежденным голосом отвечал я, пристально глядя на Вардия, – люди должны помнить две, нет, три вещи. Первое. Настоящую красоту знают и созерцают только боги, которые ее создали и которые ею обладают. Второе. Люди, если они не хотят превратиться в двуногих животных, должны всю свою жизнь стремиться к этой божественной красоте и в юности постараться лишь почувствовать ее отблески, в зрелости – начать различать ее контуры, в старости, как учат нас мудрые люди… Впрочем, я не знаю, как надо вести себя в старости, потому что я еще очень юный и бесчувственный человек.

Третье, наконец. Путь к истинной красоте возможен лишь через то, что я называл влечением или притяжением. Но самое правильное слово для этого движения к божественно-прекрасному, пожалуй, «любовь». Любовь! Лучшего слова люди пока не придумали. И думаю, никогда не придумают!

Примерно такую речь я тогда произнес. И сразу признаюсь тебе, Луций: речь эта была, в сущности, так себе. Потому что природным красноречием я никогда не обладал и в пятнадцать с половиной лет только лишь начал делать первые самостоятельные шаги в изучении теории и практики красноречия. Но, как ты, конечно же, догадался, к этому своему выступлению я тщательно подготовился. Первым делом вспомнил, как ты наставлял меня в наши детские годы в Кордубе: твои «фигуры мысли», твои «фигуры речи», твою манеру говорить и даже твои жесты. Затем припомнил свои упражнения с Рыбаком: главным образом его рассуждения о «притяжении» и мои собственные ощущения от радуги над озером и бабочек в солнечном луче, от притягательно-великолепного цветка, царственно-фиолетового у основания бутона и нежно-голубого, почти белого на кончиках лепестков (см. «Детство Понтия Пилата», 9.XIII и 10.VI).

Далее, в городской библиотеке я разыскал руководство по риторике и тщательно проштудировал все эти «задержания», «разъяснения», «обозрения», «предуведомления», а также «анафоры», «эпифоры», «симплоки», «гомеоптотоны» и «исоколоны» и тому подобные приемы. Но решил не загромождать ими свое выступление, чтобы не исчезло впечатление импровизации. Зато заранее заготовил различные, что называется, красивости типа: «мнится мне», «подчас», «прелесть померкнет», «красота преходяща» и так далее.

Я не сомневался, что буду говорить перед Вардием. И если бы он меня не вызвал, поверь, я бы нашел способ высунуться и выступить.

XII. Я кончил говорить, пристально глядя на Вардия. А тот, когда я замолчал, перестал барабанить пальцами по скамейке, усмехнулся, быстро сложил пухлые ручки на груди и словно обмер, прищуренным взглядом упершись, как мне показалось, в Манция.

– Иди на место, Луций, – тихо велел учитель.

Я пошел в сторону Вардия.

Он дождался, пока я дойду до скамьи и сяду рядом с ним. А потом радостно воскликнул:

– Ну, ты плут, Манций!

Учитель молчал.

– Ты злостный плут, старина! – продолжал Гней Эдий. – Ты специально подготовил этого «юного и бесчувственного», припрятал его, так сказать, на закуску, чтобы я, желая застать тебя врасплох, сам от тебя эту закуску потребовал, и вот он – кушайте на здоровье, якобы без всякой подготовки, хотите – свасорию, хотите – контраверсию, смотрите, как наш замечательный учитель обучает даже тех, кто сидит у него в дальнем углу!

– Клянусь тебе! Я его не готовил! – испуганно вскричал Манций. – Он вообще не должен был сегодня присутствовать! Вчера он сказался больным…

– Ну да, ну да, – светился прищуренными глазами Вардий. – Занемог несчастный певец божественной красоты… Ты что, Платона давал им читать?

– Какого Платона? – еще сильнее испугался Манций.

– Того самого. Греческого. Сократова ученика… Перестань прикидываться!

– Они греческий только два года учат! – отбивался Манций. – Они не могут читать Платона! Они там ничего не поймут. Клянусь тебе гением Августа!..

Вардий вскочил на ноги и сурово прервал учителя:

– Ну нет, великого Августа мы оставим в покое! Тем более – его божественного гения!

А дальше, Луций, вот что было:

Ученики повскакали со скамей и замерли навытяжку. А Вардий по очереди обошел всех трех декламаторов и с каждым о чем-то ласково и доверительно шептался. И первого юношу под конец погладил по голове, второго – ущипнул за щеку, а третьего на всем протяжении разговора держал то за одно ухо, то за другое. Похоже, он всех хвалил, потому как лица у моих одноклассников краснели от смущения и сияли от удовольствия.

Потом, пожелав всем собравшимся в портике здоровья и успехов в учебе, Вардий направился к выходу. Проходя мимо меня, схватил за руку и повлек за собой.

– Проводишь меня, – велел он.

Мы вышли в сад. И Вардий, не выпуская моей руки, говорил, на меня не глядя:

– Тебе надо хорошо выучить греческий. Я дам распоряжение. Будешь индивидуально заниматься с Пахомием. Лучшего грека у нас не найдешь. Это первое. Второе. Манций тебя не многому может научить. Но ты все-таки ходи к нему на занятия, чтобы не вызвать ненужных вопросов. И третье – главное! Завтра после полудня навести меня. Разберем твою свасорию. Манцию скажешь, что я тебя вызвал… На виллу приходи, а не в дом на форуме! Понял?.. Любой в городе знает, где я живу. Не заблудишься.

Вардий выпустил мою руку и, так и не взглянув на меня, вышел за ограду.

XIII. На следующий день я пришел к нему на виллу. Я полагал, мы будем разбирать с Гнеем Эдием мое выступление.

Но он вместо этого повел меня на аллею и, восходя по ней, прочел мне целый трактат, или поэму, о странствиях Венеры (см. Приложение 3).

Мема 2

Первенец Венеры

Вторая наша встреча состоялась через несколько дней после первой.

Гней Эдий Вардий вновь повел меня на аллею, которая от восточных ворот поднималась к главному дому и вдоль которой были сооружены различные «станции»-памятники. Но в этот раз мы не восходили по аллее, а пребывали возле пруда, с двух сторон обрамленного плакучими ивами и отороченного зарослями камыша.

I. Увенчанный миртовыми листьями Гней Эдий принялся мне рассказывать. И начал так:

– Имя этого человека известно каждому мало-мальски образованному римлянину. Но я буду называть его Пелигном. Потому что по роду своему он был пелигн – представитель маленького народца, принадлежащего сабелльскому племени.

II. – Родился он в год гибели консулов Гирция и Пансы, весной, во второй половине марта, в тринадцатый день до апрельских календ.

Город, в котором он появился на свет, именуется Сульмоном и расположен в живописной долине, окаймленной горными вершинами, покрытыми снегом.

Город родной мой – Сульмон, водой студеной обильный,

Он в девяноста всего милях от Рима лежит.

Род его издавна принадлежал к всадническому сословию. Семья, в которой он родился, не была знатной, но была состоятельной и уважаемой.

В этой семье мальчик рос, как обычно растут дети. И до пятилетнего возраста в его жизни не было ничего, достойного упоминания.

III. Так мне рассказывал Вардий и продолжал:

– Через несколько дней после того, как маленькому Пелигну исполнилось пять лет, ему было видение.

В усадьбе, в которой он жил, была аллея из старых деревьев, кроны которых, соединяясь, затеняли дорогу, а корни, сплетаясь, цепляли за ноги.

Прогуливаясь под вечер по этой аллее, мальчик зацепился ногой за корень и упал. А когда снова поднялся на ноги, в конце аллеи в розовых лучах зари увидел море.

Из моря выходила девочка, совершенно нагая. Заметив глядевшего на нее мальчика, она ничуть не смутилась, словно брату или старому знакомому улыбнулась Пелигну и попросила подать ей тунику, рукой указав на то место, где лежало ее одеяние.

Туника была алой. По словам Пелигна, он никогда не видел такого благородного и вместе с тем скромного оттенка красного цвета.

Он поднял тунику, зажмурившись, вошел в воду и протянул тунику в направлении девочки. Он почувствовал, как алое одеяние выскользнуло (он употребил слово «вытекло») из его рук.

А когда снова открыл глаза, увидел, что юная купальщица уже облеклась в тунику, подпоясалась серебристым поясом, которого он ей не подавал. Она уже на берегу стоит. И она теперь не маленькая девочка, а девушка лет тринадцати. И она грациозна, как лань, и прекрасна, как только что раскрывшийся цветок розы. Сердце мальчика сперва сжалось, а потом затрепетало так сильно, что вместе с сердцем, по его признанию, стали трепетать все жилки и все сосудики его тела.

А девушка в алой тунике велела ему выйти из воды и попросила подать ей плащ.

Пелигн испуганно выполнил ее указание.

Плащ оказался на том же месте, где до этого лежала одна алая туника. Он был белым и шелковым, но, по свидетельству Пелигна, намного нежнее и невесомее тех шелковых одеяний, которые ныне привозят из Китая.

Прекрасная девушка накинула на себя этот плащ и еще не успела красиво расположить на нем складки, как из девушки превратилась в женщину лет двадцати пяти, царственную осанкой, нежную каждым движением и призывно-грациозную взором, который она устремила на мальчика, оправляя свой белый покров.

Пелигну же почудилось, что сердце его уже не трепещет, что оно вспыхнуло радостным огнем, и огонь этот, бросившись в голову, затуманил ему глаза каким-то пронизывающе синим дымом, а на спине у него, от идущего от сердца жара, словно прорезываются и, потрескивая, раскрываются и наполняются ветром крылья…

Прости меня за эти вычурные слова и физиологические подробности. Но я стараюсь как можно точнее передать описания самого Пелигна…

Он мне потом признался, что лишь два раза в жизни испытывал такое душное, такое неуемное, такое возносящее над миром блаженство…

А царственная женщина тем временем повзрослела еще лет на десять. И рядом с ней вдруг оказались три старухи: одна – совершенно слепая, другая – одноглазая, а третья – с двумя глазами, но с длинным черным зубом, который торчал у нее из нижней челюсти, прижимая верхнюю губу.

Две старухи, первая и вторая, взяли величественную женщину и повлекли ее во мрак аллеи. А третья, с зубом, встала поперек дороги, разведя в стороны жилистые руки, будто собиралась преградить путь или этими растопыренными руками хотела что-то поймать и бросить в сторону мальчика.

И тотчас словно обрезало крылья у Пелигна. А в животе, там, где у нас желудок, зародился плач… Пелигн настаивал, что плач этот именно в животе у него первоначально возник, щемящий и тоскливый, и лишь затем горько запершило в горле, сухо и колюче защекотало в носу и мокро и сладостно брызнуло из глаз.

Когда же мальчик перестал плакать, две старухи с прекрасной женщиной уже скрылись в аллее, третья старуха будто растворилась во влажном тумане. А на руках у Пелигна, которыми он вытирал слезы, освобождая взор, на руках у него оказались две нити: алая и белая. И нити эти он никак не мог снять, потому что они словно приклеились к его ладоням. И чем настойчивее он их отдирал, тем глубже они уходили под кожу. И скоро алая нить исчезла в левой руке, а белая – в правой. И, как потом утверждал Пелигн, алая нить со временем просочилась к нему в сердце и навеки связала его. А белая попала в голову и заставила по-новому взирать на жизнь и видеть мир не таким, каким он видел его до этого.

IV. – С той поры Пелигна будто подменили, – продолжал Вардий. – В мальчика словно вселился бог или некий демон.

Помнишь, в прошлый раз я тебе рассказывал? На первой станции, на острове Кифера, Венера сошлась с Протагоном и родила от него амура Фатума. Того, что похож на влажный туман в ночи (см. Приложение 3.IV–V). Я говорил, что нет у Фатума ни лука, ни стрел, ни факела. Но нити у него есть, влажные, властные, пронизывающие мироздание – нити изначальной любви, всезнающей и всемогущей.

Вот этими своими нитями амур Фатум и связал мальчика Пелигна, на всю жизнь связал.

Образ девочки-девушки-женщины отныне преследовал Пелигна. Он часто являлся мальчику во сне и требовал, чтобы тот искал встречи, а с кем и где, никогда не объяснял. Порой наяву, в звонком от птичьего гомона утреннем тумане или в тихих вечерних сумерках, непременно вдалеке, на перекрестке дорог, или в конце длинной аллеи, или на берегу реки Пелигн угадывал бело-алый женский силуэт; но, стоило ему сделать хотя бы несколько шагов в том направлении, фигура исчезала. И в отсутствие сна и сумеречных видений, при ярком полуденном солнце или в дождливую погоду образ этот, не видимый ни глазу, ни даже воображению, постоянно владел сердцем мальчика, в нем поселившись, властвовал над ним, заставлял везде искать следы, блуждать в поисках, мечтательно задумываться, поминутно ожидать встречи…

Так мне рассказывал Вардий.

V. И продолжал:

– Ты спросишь: кто же явился ему в конце аллеи на берегу моря? Я сам трижды спрашивал об этом Пелигна. И трижды он мне по-разному отвечал. В первый раз признался, что, судя по многим признакам, это была сама богиня Венера. Во второй раз стал утверждать, что Венера уже давно смертным не является, а посылает к ним своих служанок, и, стало быть, то была одна из мойр, которая последовательно приняла образ девочки, девушки и женщины, а под конец, как он выразился, «растроилась» в привычных людям женских демонов судьбы. В третий же раз в ответ на мой вопрос Пелигн грустно усмехнулся и сказал: «В тот год, когда мне было видение, ты помнишь, кто тогда родился в Риме?.. Вот она мне и явилась! Как детское предчувствие, как отроческое предсказание, как юношеское предупреждение о сладостном блаженстве, о дерзком подвиге, о горькой муке…»

Но имя этому видению Пелигн уже тогда, в детстве, придумал.

Отец его в школу не отдал, а нанял ему домашнего учителя, из греков. С этим учителем Пелигн быстро освоил греческий язык и уже в девять лет увлекся александрийской и, в особенности, древней греческой лирической поэзией. Любимыми его поэтами были тогда Сапфо и Алкей. Но учитель выше остальных ставил Пиндара и заставлял его читать и заучивать наизусть.

У поэта Пиндара была возлюбленная, тоже поэтесса, которую Пиндар всю жизнь любил и с которой всю жизнь состязался. Звали ее Коринна.

Пелигну это имя приглянулось. И ту девушку-женщину, которая явилась ему в детстве, он иногда называл Коринной.

Так мне рассказывал Эдий Вардий. А в заключение добавил:

– В Сульмоне я был лишь однажды. Я, разумеется, знал до этого, а тут воочию убедился, что в Сульмоне нет никакого моря. Но своим дальним концом аллея в усадьбе Пелигна упиралась в искусственный пруд. По берегам этого пруда росли камыши и две плакучие ивы…

– Вот как теперь у меня, – сказал Гней Эдий Вардий и картинно простер руку в сторону пруда, и в и камышей.

Мема 3

О Пелигне

С твоего позволения, сразу хочу внести ясность и с полной уверенностью заявляю!

I. Пелигн человек был, безусловно, выдающийся. И если не в истории Рима, то по крайней мере в памяти поколения наших отцов оставил яркий, противоречивый и множественный след.

Думаю, нелишне будет о нем вспомнить, ибо все мои учителя – точнее, те люди, которых я почитаю за учителей своих, – все они: и Вардий, и Педон, и Корнелий Север, и ты, главный наставник мой, – часто вспоминали о Пелигне и в беседах со мной о нем рассуждали. И каждый из них, за исключением тебя, объявлял себя самым близким, самым доверенным, самым преданным и самым понимающим другом этого загадочного человека. И каждый рисовал его портрет, причем эти различные портреты так сильно отличались друг от друга, что, казалось, о разных людях идет речь, совершенно непохожих!

Полагаю, стоит вспомнить об этом Пелигне, как величал его Вардий, или Амике, как прозвал его Педон, или Диссиденте, как иногда именовал его Корнелий Север, или Великом Поэте, как однажды назвал его ты, Луций Элий. Ибо Вардий, как я понимаю, приблизил меня к себе прежде всего потому, что я с терпеливым интересом внимал его пространным повествованиям о Пелигне. Альбинован Педон, учивший меня военной разведке, взял меня под свое покровительство, убедившись в том, что я готов уверовать в Амика, Истинного Философа, великого пифагорейца. В Риме свою первоначальную карьеру я сделал в том числе потому, что много разных подробностей знал об этом человеке, а также о людях, которые с ним были близки или претендовали на близость. С тобой главным образом мы лишь о поэзии и Пелигне говорили, а приказы и задания я получал, как правило, от его подчиненных… Выходит, что всякий раз, когда Фортуна улыбалась мне, она улыбалась мне влюбленным лицом Пелигна, загадочным ликом Амика, призывной усмешкой Поэта.

Считаю, надо вспомнить о нем. Потому что, положа руку на сердце, впервые в Рим я попал… да, если хочешь, в рассказах Вардия и вместе с Пелигном! И эти мои воображаемые путешествия по Городу, знакомство с его обитателями, изучение столичных нравов, исследование обычаев и правил поведения – видишь ли, Луций, они меня заранее подготовили к моему собственному прибытию в Рим и в каком-то смысле были содержательнее и познавательнее моих личных впечатлений и наблюдений.

Уверен, необходимо вспомнить! Потому что вот ведь уже полдня, отложив важные дела, не допуская к себе никаких посетителей, я, префект Иудеи, прокуратор Службы, Луций Понтий Пилат, год за годом, событие за событием, шаг за шагом вспоминаю свое детство, все более убеждаясь в том, что корни моей судьбы там и что, пожалуй, не смогу я точно и критически оценить создавшееся положение, если, как учил меня Рыбак, не перепросмотрю (см. «Детство Понтия Пилата», 11.IV) то, что когда-то, давным-давно, случилось со мной, в меня было посеяно, произросло в моей душе и целенаправило дух мой навстречу улыбкам Фортуны и гневу ее. Ты, Луций, тысячу раз прав: все мы родом из детства. Но точно так же и Рим, который нас окружает, где бы мы ни были, властвует над нами, казнит нас и милует, теперешний Рим великого Тиберия, корнями своими уходит в правление божественного Августа, в зарождение принципата, в эпоху великих поэтов. И те люди, которые этот первоначальный имперский Рим не потрудятся вспомнить, поленятся изучить, не примут на вооружение для оценки Рима сегодняшнего, рано или поздно за свою лень и недальновидность будут наказаны.

Я, Луций, не желаю и боюсь такого исхода. А потому продолжу вспоминать и «перепросматривать».

II. И вот еще:

Этого Пелигна я пока не буду называть его истинным именем. Во-первых, потому что Вардий мне его так и не пожелал открыть, хотя давал сочинения, на которых было начертано его прославленное имя.

А во-вторых, уж ты-то давно догадался, о ком идет речь.

Я же, с твоего позволения, продолжу.

II. Фанет и Приап

Мема 4

Фанет

I. Когда мы в третий раз встретились с Вардием, я предположил, что теперь его лекция состоится на «второй станции» в восходящей аллее. Однако мои предположения оправдались лишь наполовину.

Гней Эдий, вновь увенчав себе голову миртом (у него этот мирт, киферский и кипрский, судя по всему, был заготовлен в больших количествах), – увенчав себя, он и вправду привел меня к шершавому камню, на котором было нацарапано желтое светило с лучами и какое-то не то растение, не то насекомое (см. Приложение 3.VI). Возле этого, с позволения сказать, памятника мы некоторое время молча стояли. Вардий беззвучно шевелил губами, словно внутри себя творил молитву или читал стихи. А я созерцал изображение, гадая, что это: гладиолус или стрекоза, лилия или бабочка?

Но, так и не произнеся вслух ни слова, Вардий увел меня из аллеи, привел в дом и через первый перистиль с колоннами из белого мрамора провел в экседру. От перистиля она была отгорожена не занавесями, а стеной с дверью. Занавеси были с противоположной стороны экседры. И когда, войдя в нее и меня за собой пригласив, Вардий подошел к занавесям и раздвинул их, я увидел перед собой широкий проем, за которым был небольшой садик, с трех сторон огороженный невысокой, густо увитой плющом стеной. Не было в этом садике ни обычных цветочных куртин, ни фонтана, ни статуй, ни грота из камней, ни даже беседки. Была лишь лужайка с изумительно зеленой, почти изумрудной травой. И на этой лужайке на некотором расстоянии друг друга произрастали деревья, невысокие, но самым причудливым образом подстриженные. Три деревца, как мне показалось, имели форму латинских букв – Р, О и N. Три других были похожи на насекомых: одно – на бабочку, другое – на цикаду, третье – на большую пчелу или осу. Формы же трех оставшихся деревьев – их было общим числом девять – отдаленно напоминали женские фигуры, облаченные в длинные одеяния, с накидками на головах.

Воистину, скажу тебе, Луций, произведения искусства. Ибо надо же было так искусно подобрать деревья, так изобретательно их подстригать и так кропотливо поддерживать их форму, чтобы непроизвольно и свободолюбиво растущее дерево превратить в женскую фигуру, или в пчелу, или, тем более, в букву «О» (на ножке, разумеется, на ножке).

Усадив меня в удобное мягкое кресло лицом к саду и в таком же кресле расположившись рядом со мной, Гней Эдий принялся мне рассказывать и повествовать.

И я, чтобы в воспоминаниях своих не прерывать его рассказа, сразу же сообщу тебе, что в некоторые моменты его повествования в саду возникали женские фигуры, задрапированные с ног до головы, так что ни лица, ни рук, ни ног разглядеть было невозможно. Первый раз фигура медленно и плавно прошествовала-проплыла через сад от правой стены к левой, в темно-зеленом одеянии, незаметно словно родившись из плюща и с противоположной стороны так же незаметно в нем умерев. В другой раз женщина или девушка в желтых одеждах возникла возле дерева, имевшего форму бабочки, и принялась его поливать из серебряного кувшина. В третий раз в салатового цвета облачении подошла к дереву, напоминавшему женскую фигуру, и, обнимая деревцо, принялась его как бы подстригать или подрезать со всех сторон, хотя ни ножа, ни ножниц в ее руках я не разглядел. И также не заметил, когда она вдруг исчезла (дерево ведь тоже было почти салатовым по цвету).

Не знаю, разные то были женщины или одна и та же, переодевавшаяся в перерывах между появлениями. Не знаю, сами по себе они (или она) действовали, или им было предписано выступать перед нами, словно танцовщицам в пантомиме. Я ни тогда, ни после Вардия об этом не спросил, а он, со своей стороны, не дал мне разъяснений.

Он как бы не замечал этих женщин и, когда они возникали в саду, будто нарочно закрывал глаза, не прерывая своего повествования.

II. Гней Эдий Вардий мне так рассказывал:

– Пелигну едва исполнилось шестнадцать лет, когда его вместе с братом, Сервием, привезли в Рим. Их отец, Апий, вознамерился дать сыновьям столичное образование.

Рано отдали нас в обученье; отцовской заботой

К лучшим в Риме стали ходить наставникам мы.

В то время – а это был третий год единоличного правления великого Августа – на смену старой риторической школе, в которой воспитывали будущих государственных мужей, пришла школа декламационная, в которой обучались отпрыски самых различных семейств, столичных и провинциальных, от родовитых сенаторов до богатых вольноотпущенников.

Лучшей декламационной школой была «школа Фуска и Латрона»; она так именовалась, потому что главными учителями в этой школе были малоазийский грек Амбракий Фуск (его чаще называют Аррелием или Аврелием, но это неправильно) и римский испанец Порций Латрон. Фуск предпочитал говорить на греческом языке и прославился своим искусством изысканных описаний пейзажей, обстановки и обстоятельств действия. Латрон говорил на прекрасной латыни и уже тогда прослыл мастером психологических мотивировок и остроумных сентенций.

Помимо Фуска и Латрона школу часто посещали и в ней декламировали, обучали и наставляли Альбуций Сил и Юний Галлион Старший – известнейшие ораторы того времени. У Юния Галлиона в школе Фуска и Латрона учился родной сын – Юний Галлион Младший. Сюда же пристроил своего единственного сыночка, Корнелия, злоречивый Кассий Север, оратор не менее блистательный.

Что там Галлионы и Северы! Со второго года с нами вместе стал обучаться риторике и декламации Юл Антоний, сын триумвира Марка Антония, ближайшего соратника Юлия Цезаря и грозного и непримиримого противника Октавиана. Великий Август, разгромив Марка Антония с его Клеопатрой, осиротевшего Юла, однако, принял в свою семью, воспитывал его, как родного, взяв ему в домашние учителя знаменитого Луция Крассиция из Тарента, по прозвищу Пасикл. Когда же этот Пасикл-Крассиций вдруг закрыл школу, отказался от всех своих учеников и устремился изучать философию к Квинту Секстию, Юла Антония, по совету Мецената, отправили продолжать образование к Фуску и Латрону. Он вместе с нами теперь упражнялся в свасориях и контраверсиях. И, ясное дело, ближайший соратник Августа, роскошный и сиятельный Гай Цильний Меценат нередко наведывался к нам школу.

Иногда навещали нас и присутствовали на уроках Азиний Поллион и Марк Валерий Мессала. Два раза заглянул к нам грубый и прямодушный Марк Агриппа – второй, если не первый, из ближайших соратников принцепса. А один раз в окружении многочисленной свиты, как всегда, без предупреждения к нам пожаловал сам Август!

В такую школу стал ходить и Пелигн, из которого отец его, Апий, вознамерился сделать оратора или правоведа.

III. Так рассказывал мне Вардий и продолжал:

– Поначалу никто не обратил на него внимания. Он незаметно появился в школе и незаметно стал присутствовать на уроках. Серенький такой, на первый взгляд, подросток.

Когда Пелигна приняли в школу, главный учитель наш, Фуск, был в отъезде. Занятия вел Порций Латрон, и на его уроках новенький скромно отмалчивался. Но вернулся Фуск, заговорил с учениками на греческом, стал проверять, кто из нас сделал успехи в этом языке, и, между прочим, задал несколько вопросов сульмонцу. Тот открыл рот, и все мы ахнули от удивления, настолько бегло, правильно и свободно Пелигн говорил на греческом языке.

Ему тут же дали прозвище – Тихий Грек или просто Грек. Хотя греком он не был, а греком по происхождению среди нас был Помпей Макр. Но у того было прозвище Триумвир.

Тут впервые я стал приглядываться к Пелигну. И заметил, что у него весьма привлекательное лицо: светлые, волнистые, будто шелковые, волосы, вьющиеся по краям, на лбу, возле ушей и на затылке; девичий румянец на гладких щеках; большие, миндалевидные, чуть выпуклые карие глаза; пухлый, но очень аккуратный рот. И главное – нос, не длинный и тем более не изогнутый, как его потом стали изображать на портретах, а изящно очерченный и изысканно чувственный.

И руки у него были на редкость выразительные, с длинными тонкими пальцами и аристократической красоты ногтями.

Фуск теперь на каждом занятии вызывал Пелигна и просил его декламировать греческие стихи или рецитировать экфразы. Но Амбракий Фуск был знаменитым оратором и учителем, его беспрерывно приглашали в италийские города, в Ахайю, на Родос, на Самос и даже в Азию. Так что в Риме он часто отсутствовал. И занятия тогда вел Порций Латрон, у которого Пелигн продолжал отмалчиваться, будто стыдился своего латинского языка. Впрочем, когда его спрашивали, он, хоть и сбивчиво, отвечал урок или выполнял задание, демонстрируя при этом великолепную память и почти полное отсутствие усердия и желания трудиться. Латрон к нему относился скептически и в то же время снисходительно, ибо, как я уже сказал, его радостно привечал Фуск – наш главный наставник и руководитель школы.

Со своими одноклассниками Пелигн почти не общался, хотя сторонился нас весьма деликатно и ничуть не демонстративно. Исключение составлял лишь Помпей Макр. Тот, хоть и родился в Италии от отца-римлянина, по матери был внуком греческого историка Феофана из Митилены, на греческом говорил так же свободно, как на латыни, увлекался греческой историей и греческой поэзией и дома имел приличную греческую библиотеку, которую постоянно пополнял новыми сочинениями, присылаемыми ему с Лесбоса дедом Феофаном.

На греческой почве, как я понимаю, они и сошлись, Пелигн и Помпей Макр.

IV. Вардий шумно вздохнул, почесал за ухом и продолжал рассказ:

– Прошло чуть больше полугода. Весной, в марте, Пелигну исполнилось семнадцать, и он надел взрослую тогу. А в апреле в Тихого Грека вселился Фанет.

Было это, однако, не в видении, а во сне.

Приснилась ему прелестная девушка двенадцати лет. (Пелигн настаивал именно на этом возрасте.) Девушку так ярко освещал лунный свет, что тело ее казалось серебряным, а туника – словно сотканной из лунных лучей. Узорчатый пояс стягивал эту призрачную тунику. На поясе были начертаны буквы, среди которых Пелигн различил лишь три: М, С и L; буквы эти составляли узор на поясе. Три служанки окружали девушку, но Пелигн не запомнил, как они выглядели. Девушка разглядывала свой пояс, как рассматривают только что преподнесенный дорогой подарок. И когда она дотрагивалась до него своими серебряными пальцами, вокруг нее шуршал шепот, шелестел смех и трепетали не то вскрики, не то всплески, причем трудно было определить, сами ли по себе они раздаются или это ветер шуршит, волны шелестят и будто крылья трепещут. (Пелигн утверждал, что вокруг девушки летали многочисленные воробьи, стремительно впархивая в сноп лунного света, которым она была окутана, и так же стремглав из него выпархивая.) Когда же она вдоволь налюбовалась своим поясом, она подняла глаза, посмотрела на Пелигна и радостно воскликнула: «Я помолвлена. Скоро я выйду замуж. А ты ищи меня. Ищи, пока не найдешь!» И только она это произнесла, как сразу исчезла. Пелигну же в лицо подул ветер – тихий, ласковый, наподобие того Зефира, который так любят описывать греческие поэты. И ветер этот принес странного вида бабочку – большую, с темными крыльями, отороченными огненными полосами и краплеными изумрудными светящимися точками. Бабочка эта, сделав три медленных круга вокруг Пелигна, села ему на лоб. Пелигн проснулся.

V. Проснулся, как он потом говорил и как мы скоро заметили, совершенно другим человеком.

Начать с того, что он написал стихи.

Все мы тогда баловались стишками, за исключением, разве, Грецина и Юла Антония. Пелигн тоже иногда сочинительствовал, но исключительно на греческом. А тут написал на латыни, впервые в жизни.

Мало того. Греческие свои стихотворные опусы он читал только Макру и затем тщательно выскабливал с восковой дощечки. А тут стал зачитывать многим своим одноклассникам.

Стихи были весьма необычными. По форме они не были похожи ни на сатиру, ни на элегию, ни на оду. Описывалась в этих стихах некая принесенная ветром паутина, которая, прилипнув к лицу, затуманила взор и от которой трудно избавиться, потому что ее почти невозможно нащупать. Изображался некий огонь, который проник в сердце, но не жжет, а щекочет. Он, словно нежный ветерок, проносится у тебя по жилам и рождает неясные мечты, трепетные влечения, призрачные образы, которые, не успев оформиться, разбегаются как круги на воде, песчинками рассыпаются и огненными искорками разлетаются… Ну, и так далее.

Впечатление эти стихи произвели самое различное. Юний Галлион (Младший, разумеется) и Эмилий Павел пришли в восхищение. Макр посоветовал Пелигну писать на греческом, а не на латыни. Помпоний Греции в середине декламации усмехнулся, повернулся спиной к Пелигну и, не сказав ни слова, удалился, оставив чтеца в полном смятении чувств.

Я, который при этом чтении случайно присутствовал, посочувствовал однокласснику и попросил, чтобы он дочитал стихи до конца. Расстроенный Пелигн ответил отказом. Тогда я выпросил у него дощечку, чтобы самому прочесть на досуге.

Стихи, повторяю, были на редкость странные и, я бы сказал, напыщенно-неумелые (мы тогда плохо знали александрийцев). Но я решил воспользоваться представившимся случаем и через стихи поближе сойтись с Пелигном.

Я написал ответное послание, вернее, сочинил элегию, потому что послания тогда еще не были в моде. Элегия начиналась так: «Ты видел, мне кажется, нечто прекрасное…» Дальше я не помню, потому что Пелигн не вернул мне дощечку, на которой были написаны мои стихи, а черновика я не сохранил и не жалею об этом, так как мое сочинение тоже отличалось витиеватостью. Целью его было, повторяю, поддержать товарища и расположить его к себе.

Своего я добился. Пелигн спрятал мою дощечку у себя на груди. Во время уроков, я видел, несколько раз доставал ее, читал и перечитывал. После занятий подошел ко мне и, пылая румянцем, попросил, чтобы я сам прочел свое сочинение, своим голосом и со своими интонациями. На следующий день он рекомендовал меня Макру как своего нового приятеля. А скоро мы уже не могли жить друг без друга: в школе садились на одну лавку; после занятий гуляли по городу: в садах Лукулла, Саллюстия, Лоллии Павлины, Мецената, Торквата. Если только в него не вселялся Фанет, и он, забыв обо мне, о Макре, о Павле и Галлионе, с которыми тоже начал дружить, не бросал нас и не гонялся за своими призраками…

Песню тебе я пошлю, означив ясной приметой,

Другу, которого знал чуть не с мальчишеских лет.

И через всю череду годов, прожитых бок о бок,

Я, как брат брата, преданным сердцем любил.

…Это он мне недавно посвятил и прислал. Ближе меня у него не было друга.

VI. Вардий торжественно на меня глянул, самодовольно выпятил губы и продолжал:

– Он сильно изменился. Вернее, большей частью оставаясь таким же тихим и незаметным, как прежде, он временами вдруг будто вспыхивал и преображался. Глаза начинали сверкать, лицо бледнело, крылья носа подрагивали, раздуваясь и опадая. При этом движения его становились плавными и как бы замедленными. Переживая сильное внутреннее волнение, внешне он не то чтобы был спокоен, но излучал какую-то легкость, воздушность, беззаботность по отношению к окружающему его миру. Будто лишь им одним замеченный и пойманный ветерок раздувал его чувственные ноздри, золотистым блеском зажигал его ласковые карие глаза, наполнял его душу и все его существо подхватывал и носил среди нас, заставляя перепархивать с предмета на предмет, с разговора на разговор, со встречи на встречу…

Он так был похож на бабочку, что я прозвал его Papilio, Мотыльком.

VII. Он перестал зачитываться греками и стал изучать отечественную поэзию. Он ее изучал очень прихотливо и выборочно. Начав с Вергилия, который тогда был самым знаменитым поэтом, он прочел у него лишь несколько первых эклог и забросил. У Горация изучил лишь первую книгу «Сатир», не стал читать «Эподы» и совершенно не интересовался одами, которые тогда еще не вышли отдельной книгой, но в списках ходили по рукам не только в кружках поэтов, но и у нас в школе. Зато Катулла вызубрил, что называется, «от чела до рожков», дома у себя имел полное собрание его сочинений и некоторые опусы зачем-то переписывал сначала на восковые дощечки, а затем на пергаменты, хотя уже знал наизусть и часто декламировал к случаю и без всякого случая.

Также зачитывался Корнелием Галлом.

И с некоторой поры, о которой я тебе чуть позже расскажу, стал прямо-таки упиваться элегиями Альбия Тибулла, которые тогда еще не были опубликованы.

Вардий перестал выпячивать губы, расплылся в круглой улыбке и сообщил:

– Я, разумеется, поинтересовался и спросил у него: почему такой интерес к Катуллу и к Галлу, а Вергилия и Горация – побоку? И Мотылек мне в ответ: «Видишь ли, Тутик (так он меня называл), Вергилий болезнен и темен, Гораций умерен и скучен. Катулл же и Галл живут и трепещут»… Я понял не сразу. Тем более что Катулл уже лет двадцать как умер. А Галл… нет, он еще был жив, его еще не обвинили, он еще с собой не покончил… Но, поразмыслив, я догадался. Мотылек из той поэзии, которую он поглощал, сделал себе как бы азбуку любви, изучал ее алфавит, составлял слога и пытался произнести первые фразы. И тут, конечно, Вергилий и Гораций ему были чужды, ибо первый в своих «Буколиках» описывал любовь как болезненную и темную силу, а второй в сатирах, эподах и в одах призывал к любви умеренной, уравновешенной, скучной, как его пресловутая «золотая середина». Ясно, что в учителя и во вдохновители Мотыльку годились трепетный Валерий Катулл и первый римский элегик, темпераментный и злосчастный Корнелий Галл.

Вардий перестал улыбаться, опять надул губы, насупил брови, чуть выпучил глаза и сказал:

– Некоторые умники утверждают, что Мотылек еще в школе заявил себя первоклассным поэтом… Да нет же, клянусь Венерой! Мы все тогда писали стихи. Самыми правильными и «учеными» были стихи у Корнелия Севера, самыми пышными и, что называется, «навороченными» – у Помпея Макра, самыми темными и заумными – у Юния Галлиона… Мои ранние опусы обычно хвалили за ясность и простоту… Почти все были поэтами и усердно работали над техникой стихосложения. Мотылек же над своими стихами никогда не трудился, не причесывал и не шлифовал. Он их даже не сочинял, а они из него вдруг будто выплескивались. Вернее, начав говорить в прозе, он часто переходил на стихи: в речи его незаметно появлялся ритм, который как бы делил фразы на стихотворные стопы и строфы. Он сам, как правило, не замечал, как у него это выходило.

И было такое ощущение, что эдак ему вольготнее, что проза его утесняет, сковывает мысль, затрудняет выражения, и вот, он вырвался из клетки, вспорхнул на стихи, взлетел над прозой и щебечет себе, заливается от легкости и свободы!

– Но мы не о том! Не о том! – вдруг гневно воскликнул Вардий. – При чем тут поэзия?! Мы сбились! Я о любви говорю!

VIII. Вардий вскочил из кресла, подошел к оконному проему и, высовывая голову и выглядывая в сад, а затем поворачиваясь ко мне лицом и снова высовываясь и разглядывая, продолжал рассказывать:

– Класс наш делился на два кружка или на две компании. Одна называлась «столичной». Возглавлял ее блистательный Юл Антоний, сын грозного триумвира и египетского любовника. Но Юл не баловал школу своими посещениями. И в его отсутствие «столичными» предводительствовал Помпоний Греции. Мы его не любили. Он был очень высокого о себе мнения, надменный, высокопарный, презрительный к тем, кого считал ниже себя, и вместе с тем педантичный, мелочный и злопамятный… Ныне он высоко парит в римском небе, приближен к Отцу Отечества и к Первой Римлянке, и я не удивлюсь, если в ближайшее время станет консулом… К «столичным» принадлежали также Корнелий Север и Атей Капитон, последний – еще менее привлекательная фигура, чем Греции.

Вторую компанию называли «провинциалами», хотя, строго говоря, недавно прибыли из провинций лишь Помпей Макр, Мотылек и я, а Юний Галлион и Эмилий Павел родились и выросли в Риме, причем Павел принадлежал к роду намного более прославленному в истории, чем род Грецинов, и более древнему, чем род Антониев…

Так вот, заправлял нами Юний Галлион. Он был крайне изобретателен по части развлечений и различных досужих игр. Однажды, собрав нас в саду Лоллии Павлины, он велел поклясться, что мы будем говорить только правду, и, когда мы принесли клятву, предложил по очереди рассказывать о своих любовных приключениях, выбирая непременно самые яркие и самые интимные.

Бросили жребий, и очередь выпала самому Юнию Галлиону. Сообщив нам, что первую в своей жизни рабыню он познал в двенадцать лет, в четырнадцать лет впервые наведался к «заработчице» (так, благодаря Катуллу, мы в то время именовали продажных девиц), Юний признался, что самое сильное возбуждение испытывал в детстве, когда в возрасте пяти или шести лет тайно подглядывал за своей матерью, когда та перед сном снимала с себя одежды, распускала волосы. «Я тогда дрожал от волнения, – говорил Галлион. – Сердце у меня проваливалось куда-то в низ живота. Мне хотелось броситься на нее и покрыть поцелуями все ее обнаженное тело. Особенно меня притягивала ее грудь, которую мне хотелось гладить и целовать жадно, нескончаемо… Вы знаете, мать моя умерла, когда мне было семь лет. И вместе с ней, похоже, во мне умерла любовь… Потому что женщины, которых я теперь имею… Вот именно, друзья мои, я хочу их отымешь, я их имею долго или коротко. Но подлинной любви и истинного любовного желания они во мне не пробуждают так, как возбуждала во мне моя покойная мать».

Следующая очередь говорить выпала Помпею Макру, который был нас старше на полтора года. Макр нам поведал, что к своей матери он никогда не испытывал вожделения. Когда же Помпею исполнилось тринадцать лет, в постель к нему забралась одна из служанок, которая множественными способами ласкала его тело, но стоило ей впустить Макра в глубину своего лона, «Амур разом опустошил свой колчан» (так он выразился), не доставив проказнице даже маленького удовольствия. Ласково отчитав подростка, рабыня порекомендовала ему наблюдать за тем, как она предается любви со своим мужем. Причем, рассказывал Макр, эти уроки она проводила в открытую, не только не скрывая ученика за ширмой или за занавесом, но демонстрируя и объясняя различные уловки и приемы, способы и позы, как будто главным в происходящем был именно ее господин, а муж – так, своего рода наглядное пособие. И два раза в месяц устраивала Макру «контрольные работы», забираясь к нему в постель и проверяя, как он… «усвоил материал». Пока однажды во время одной из таких «контрольных» ученик не доказал своей учительнице, что вполне уже овладел… «стрельбой из лука». «Я приготовил немного стрел, – исповедовался Макр. – Но каждую из них тщательно выбирал, долго приспосабливал, точно соразмерял с целью! После первого выстрела она заливисто хохотала. После второго стала стонать. А после третьего задыхалась и шептала: „Хватит. Хватит! Да хватит же! Я больше не могу!“ И хотя у меня еще и четвертая стрела для нее была припасена, я ее пожалел… Теперь многие кричат подо мной „хватит, хватит“. Но мне они не доставляют такой радости, такой гордости и ощущения славы. И вы, я надеюсь, догадываетесь почему».

Когда очередь дошла до Эмилия Павла, он смутился и стал отнекиваться. Но ему напомнили о принесенной клятве. И он, смущаясь и краснея, объяснил нам, что с женщинами ему пока не приходилось иметь дела. И не потому что семья его испытывает недостаток в молодых и хорошеньких рабынях, и не потому что у него, Эмилия, нет денег, чтобы наведаться к одной из меретрик-заработчиц. А потому, что, когда Павлу было двенадцать лет, один из его дальних родственников завлек его в свою домашнюю баню и там… «Нет, клянусь ларами, вы не подумайте, что он меня совратил, овладел мной! – испуганно воскликнул Павел и сбивчиво продолжал: – Он только гладил меня. И довел до того, что у меня… произошло. И у него тоже… случилось… Ну, вы понимаете!.. И мне очень понравились эти ласки. Но мне подумалось, что такому деликатному занятию надо предаваться в одиночестве… Тем более что когда я сам попробовал ласкать себя, мне было еще приятнее, намного сладостнее и трепетнее… Я выбирал какое-нибудь безлюдное место в нашем саду или укромный уголок в доме. И в саду, любуясь цветами, а в доме – статуей или фреской… Ну, вы понимаете!.. И не надо смеяться надо мной. Я поклялся искренне вам рассказать. И вот, теперь у меня нет никаких тайн от моих друзей».

Никто из нас и не думал над ним смеяться. Все выслушали с пониманием. А Макр заметил: «Красивая история. Но это не любовь. Это скорее прелюдия к настоящей любви, своего рода тренировка в палестре».

Тут уже можно было засмеяться, и засмеялись.

Бросили предпоследний жребий. Он указал на меня.

На суд своих товарищей я представил красочную историю. Я рассказал, как однажды во время путешествия в Брундизий, в трактире неподалеку от Беневента, где нам пришлось остановиться, я договорился с молоденькой служанкой, что ночь проведу в ее комнате. Она мне заранее указала дверь на втором этаже. Но когда в потемках я пробирался по галерее, дверь распахнулась, меня силой увлекли в комнату, раздели, бросили на ложе; и если бы потолок в комнате не был дырявым и сквозь него не засветила выглянувшая из тучи полная и яркая луна, я бы, по выражению Макра, поднял лук и стал пускать стрелы; но тут, к ужасу своему, обнаружил, что барахтаюсь в объятиях мерзкой старухи с беззубым ртом и гноящимися глазами.

Случай этот, могу теперь признаться, произошел, правда, не со мной, а с моим двоюродным дядей. Но к той поре мои любовные приключения были мало занимательными и невыигрышными для публичного описания. Выбранную же мной историю я сумел не только эффектно рассказать, но, как в мимическом представлении, разыграть свой испуг, изобразить коварную старуху и ее сладострастные объятия, представить хорошенькую служанку, назначившую мне, вернее дяде моему, свидание и в праведном гневе ворвавшуюся в комнату, когда она услышала за стеной звуки отчаянной борьбы и призывы на помощь… Я даже луну пытался изобразить, какая она была круглая и яркая.

Рассказ мой имел такой успех, что про Мотылька все забыли. И слова ему не предоставили. А он о себе не напомнил.

IX. Лицо Вардия, когда он в очередной раз повернулся ко мне, сияло и лоснилось, как свежая головка галльского сыра. Но скоро оно перестало сиять, сморщилось, нахмурилось, и Гней Эдий вопросил:

– Что это я вдруг стал вспоминать наши детские рассказы?

Не ответив на заданный себе вопрос, Вардий вернулся к креслу, осторожно разместил в нем два нижних круга своего тела, бедра и торс, верхним кругом, стало быть, головой, издал какой-то неестественно высокий и чересчур протяжный звук, то ли «а-а-а-а-а!», то ли «э-э-э-э-э!». И лишь потом в нормальном регистре продолжил повествование:

– Сомневаюсь, что Мотылек мог рассказать о том, что с ним тогда творилось. Охваченный Фанетом, он гонялся за призраками.

Призраки эти часто сменяли друг друга. Они либо жили отдельно от девушек и женщин, их навеявших. Либо совмещались с какой-нибудь конкретной девицей, и наш Мотылек устремлялся к ней, как к падающему листочку, кружась и заигрывая, убеждая себя в том, что это бабочка – та Единственная, которая явилась ему в аллее в его детстве. Либо сразу случалось несколько призраков, и бедный Мотылек метался между ними, силясь угадать, какой же из них истинный.

Сейчас постараюсь объяснить на конкретных примерах.

Скажем, однажды на берегу Альмы – эта речушка впадает в Тибр – мы увидели процессию адептов… Насколько я помню, было это во время одного из праздников в честь Матери Богов… Процессию, как обычно, возглавляли нищенствующие жрецы, которые несли купать в реке статую богини. Вокруг них крутились девицы и женщины, распевавшие песенки весьма легкомысленного содержания. И была среди них диковатого вида девушка. Волосы растрепаны, одежды помяты, взгляд блуждал. Она не пела, а кружилась в медленном танце, не следуя ритмам песен и музыки и все больше и больше отставая от процессии.

Увидев ее, Мотылек остолбенел, как греческий Сократ. Ну, разве что не снял и не приложил к голове сандалию. И долго стоял, будто в каталепсическом припадке, радостно пожирая глазами медленную танцовщицу. Когда же та, тихо кружась, исчезла в отдалении, Мотылек пришел в себя, но не стал догонять процессию, а отправился домой, даже не попрощавшись со мной, своим спутником.

На следующий день после занятий он пришел на то самое место, на котором остолбенел накануне, и снова там обмер. Еще через день стал прогуливаться от храма Матери Богов до реки Альмы, словно надеялся встретить растрепанную танцовщицу или искал ее следы. И так блуждал несколько дней кряду. А однажды, идя по улице, сначала начал медленно кружиться, не прерывая движения, затем вытянул вперед руки, как бы обнял ими невидимую партнершу и стал шевелить губами, будто распевая неслышную песню или читая беззвучные стихи. Прохожие, которых немало было вокруг, смеялись и показывали на него пальцем. Но Мотылек их не видел. И меня не заметил, хотя я шел за ним от самого храма.

– Или вот еще, – продолжал Вардий. – Откуда-то с юга, чуть ли не из Африки, в Город приехал «театр зверей». На Марсовом поле разбили гигантский шатер и внутри него на протяжении десяти дней устраивали, нет, не травли, а именно театр, то есть на редкость мирные и крайне любопытные представления, в которых под музыку скакали и кружились кони; под звуки африканских барабанов ковыляли громадные серые чудовища, которых греки почему-то назвали гиппопотамами, то есть «речными конями», хотя коней они не могут напомнить даже очень пьяному человеку; под флейты и тимпаны шествовали пятнистые, длинноногие и длинношеие животные, для которых в нашем языке нет названия, а в театре их называли… Нет, я забыл, как они у них назывались… Ну и много забавного нам показывали. Обезьяны играли в мяч. Ликаоны-гепарды ездили верхом на буйволах. Птицы садились на спину слону и по знаку мима начинали чирикать на разные голоса и смолкали тоже по знаку.

Горожане, естественно, валом повалили на Марсово поле. Такая возникла толчея, что пришлось вызывать конную стражу. Мы лишь на третий день пробились в шатер и увидели представление. А некоторые ходили по нескольку раз, так им понравилось диковинное зрелище.

И только Мотылек не стал его зрителем. Дело в том, что плата за представление в театре зверей взымалась не так, как обычно. На некотором отдалении от гигантского шатра, в котором показывали животных, была установлена маленькая тростниковая будочка, и в ней сидела девица, не черная, но сильно смуглая, наверно, арабка. Глаза у нее были круглые, синие и глубокие, как некоторые индийские сапфиры. Губы – пронзительно алые, хотя не накрашенные. Зубы – как аравийский жемчуг. Она продавала маленькие лоскутки папируса, которые при входе в театр надо было отдать одному из двух рослых негров в белых тюрбанах, и тогда тебя пропускали внутрь шатра.

Впервые увидев эту арабку, Мотылек отпрянул в сторону и обмер, как это с ним теперь часто случалось. Билета не купил, на мои замечания не откликался. Я, зная своего товарища, не стал его тормошить, вошел в шатер, полюбовался представлением, а когда вышел из театра, увидел, что Мотылек пребывает в том же месте и в той же позе.

Придя на следующий день, он, дрожа от волнения, приобрел-таки кусочек папируса. Но в театр не вошел. Побродил вокруг шатра. Потом с прежним волнением на лице снова подошел к хижинке и еще один билетик купил. Затем опять побродил и в третий раз совершил покупку, дрожащей рукой протянув девице монетку. Билетики эти он, не рассматривая, прятал у себя на груди. В театр не заходил.

Днем позже, нарядившись в парадную тогу, он рано утром пришел на Марсово поле и стал помогать арабской девице устанавливать кабинку, подметать вокруг и раскладывать билетики, причем белое свое одеяние испачкал травой и вымазал в грязи, так как весь день моросил слякотный дождик.

На четвертый день оделся попроще и, раздобыв где-то пестрый тюрбан и напялив его на голову, вместе с девицей принялся продавать кусочки папируса. Застав его за этим занятием, я не сдержался и воскликнул: «Сын римского всадника торгует входными билетами на звериное представление! Ты спятил, дружище?!» А он, услышав мой голос, но едва ли увидев мое рассерженное лицо, так как все время смотрел на арабку, радостно зашептал мне в ответ: «Тутик! Милый! Купи у меня побольше билетов! Мы с ней соревнуемся, кто больше продаст!» Я в знак протеста приобрел три билетика не у него, а у девицы, хотя не собирался в четвертый раз смотреть представление…

В школу Мотылек не ходил до тех пор, пока театр не уехал из Рима. Тогда наконец явился и уселся рядом со мной на скамейку. Нет, не расстроенный и тоскующий, как я ожидал, а какой-то нежно-задумчивый, возвышенно-грустный. Лично у меня язык не повернулся о чем-либо расспрашивать Мотылька. Но Макр поинтересовался: «Что, жарко сосется? С такими-то красными губками…» Юний Галлион спросил: «Вы с ней на каком языке объяснялись?»

Мотылек глянул на Макра, как на шальную муху. А Галлиону в ответ сначала стал произносить какие-то дикие гортанные слова, а потом беспечно улыбнулся и сказал: «Зачем объясняться?»

X. Вардий цокнул языком, всплеснул пухлыми ручками, прижал их себе к груди и, издав уже не высокий, как прежде, а низкий звук «а-а-а-а-а!», воскликнул:

– Еще один пример приведу! Самый занятный!

И увлеченно заговорил:

– Одним из самых влиятельных людей в Риме был тогда Марк Валерий Мессала Корвин.

Краса латинской витийственной речи.

Знатный родом своим, знатный и словом своим, —

позже напишет про него Пелигн.

Воистину, был лучшим из ораторов того времени. И род свой возводил по отцу к Волезу, соратнику великого Ромула и основателю знаменитого рода Валериев.

После убийства божественного Юлия Цезаря Мессала примкнул к Бруту и Кассию и, будучи совсем еще юным человеком – двадцать два года ему было! – командовал кавалерией заговорщиков. После разгрома при Филиппах его простил и принял к себе Марк Антоний. Но Мессала у него не задержался и скоро перешел на сторону Октавиана. Причем так вошел в доверие к будущему Августу, что в год Актийской победы – грозном и ответственном году – был вместе с ним консулом! Проконсульствовал в Сирии. Доблестно сражался в Испании и в Аквитании. А когда мы прибыли в школу, справил в Риме триумф, и принцепс назначил его префектом Города.

Достойный и могущественный был человек. Говорю тебе: ближе него к великому Августу были только Агриппа и Гай Меценат…

– Поллион, говоришь?! – вдруг сердито вскричал Вардий, хотя я не издал ни звука. – Нет! Азиний Поллион был менее приближен!..

– Жил Валерий Мессала на Палатине (Август тогда еще обитал возле форума, над Лестницей Ювелиров), – с прежним радостным увлечением продолжал Гней Эдий. – И по всей Италии у него были виллы: три горные, четыре морские (одна из них – в Байях) и две островные – на Сардинии и на Ильве, причем последняя, как говорят, была сооружена по чертежам знаменитого Витрувия.

В Риме у себя дома учредил «коллегию поэтов», как тогда говорили, постоянными членами которой, среди прочих, считали себя грек Парфений и Корнелий Галл, знаменитые мастера элегий, а также юный Альбий Тибулл. Захаживали к Мессале и «посторонние», то есть из другой коллегии, из кружка Мецената: Барий и Вергилий, Гораций и Проперций. Вергилий, Барий и Гораций были тогда самыми знаменитыми поэтами Рима. Но Галл и Парфений, входившие в кружок Мессалы, тоже блистали.

Грек Парфений часто бывал у нас в школе. Он первым заметил Мотылька, по достоинству оценил его знания греческого языка и знакомство с древними эллинскими поэтами. Парфений о Мотыльке рассказал Мессале. Тот пришел в школу и на уроке Фуска потребовал, чтобы перед ним выступил «юноша, который прекрасно говорит по-гречески». Мотылек растерялся, выступать отказался, и вместо него из Гомера и Гесиода декламировал Помпей Макр. Но после занятий прославленный Валерий Мессала подошел не к Макру, а к Мотыльку и, будучи с виду только величественным, а по натуре своей человеком общительным и простым, пригласил Пелигна к себе домой, ласково заметив: «Алкея и Сапфо, как мне рассказали, ты хорошо изучил. Но Архилоха не знаешь. Его ямбы только у меня и у Парфения имеются… Приходи ко мне, юноша. Будем вместе читать с тобой великого Архилоха».

Мотылек еще больше смутился и поначалу идти к Мессале не собирался. Но учителя наши, Фуск и Латрон, насели на него: «С ума спятил! Пренебрегать приглашением такого знаменитого человека! Сам не пойдешь – силой тебя приведем! Отцу твоему пожалуемся!»…

Словом, заставили. И через день, надев парадную белую тогу, Мотылек, испуганно трепеща крылышками носа, явился на Палатин в дом Валерия Мессалы Корвина, тогдашнего префекта Города.

И, едва переступив порог, услышал заливистый детский плач – то плакал недавно родившийся у Мессалы младший сын его, Котта Максим. Хозяин дома в таблинуме был занят с многочисленными клиентами. Мотылька провели в экседру. Но в атриуме горестно надрывался младенец. Две няньки, которые вокруг него суетились – одна раскачивала колыбельку, другая трясла погремушками, – няньки, говорю, никак не могли успокоить ребенка. И вот Мотылек выпорхнул из экседры, подлетел к колыбели, отогнал рабынь, остановил качание кроватки и, наклонившись к младенцу, поцеловал того в лобик. Котта сразу перестал плакать и стал радостно улыбаться пришельцу.

Тут в окружении пышной свиты вышел из кабинета хозяин дома и велел Мотыльку следовать за ним в библиотеку. Но только они принялись за Архилоха, младенец опять закричал. «Ничего. Женщины разберутся», – виновато улыбнулся Мессала и продолжал читать. Но Котта кричал все громче и настойчивее. И тогда Мотылек горестно воскликнул: «Я не могу слушать стихи, когда дети плачут!» Вылетел из библиотеки и кинулся к колыбельке. А Котта, едва увидел его, сразу же плакать перестал…

Валерий Мессала души не чаял в своем меньшеньком и Мотыльку стал покровительствовать еще и потому, что крошечный Котта с первого раза к нему «прилепился улыбкой». И правда: завидев Мотылька, тут же переставал капризничать. Когда, случалось, что у младенца болел животик и он долго отказывался брать грудь кормилицы, посылали за Мотыльком, и, стоило тому появиться, уписывал, что называется, за обе щеки. Когда пришло время, и Котта стал на ноги, но падал и плакал, – только в присутствии Мотылька он бесстрашно бегал по дому, а с другими даже за ручку боялся…

Ибо не стал ты мне другом, а был ты мне другом с рожденья —

Я ведь тебя целовал и в колыбельные дни,

– позже напишет про него Пелигн…

И также с первого дня Мотылька невзлюбил старший сын Мессалы – Мессалин. Может быть, потому, что его полюбил маленький Котта. Мессалин тогда только начал ходить в школу, и было ему лет семь или восемь.

– Но я не об этом! – вдруг радостно воскликнул Гней Вардий, снова встал из кресла, снова подошел к оконному проему и выглянул в сад, где возле дерева, напоминавшего женскую фигуру, замерла служанка или рабыня в салатовом одеянии.

XI. Стоя ко мне спиной, Вардий продолжал:

– Валерий Мессала был дважды женат. Ему еще не исполнилось тридцати, когда он развелся со своей первой женой и во второй раз женился на пятнадцатилетней Кальпурнии.

Кальпурния, новая жена Мессалы, помимо своей знатности, была еще восхитительно хороша собой! Не стану описывать ее красоту, а лишь отмечу, что все в ней было прекрасно: лицо, фигура, царственная стать и жреческая походка. И руки! Дивной красоты и чарующей грации руки, от которых взгляда нельзя было оторвать!

Вардий повернул ко мне возбужденное лицо, снова отвернулся и по-прежнему увлеченно продолжил:

– Через год после замужества Кальпурния родила Мессалина, а еще через семь лет – Максима Котту, которого Коттой прозвали в честь Аврелиев.

Когда Мотылек появился в доме Мессалы, Кальпурнии было двадцать четыре года, но красота ее лишь пышнее распустилась и благоуханнее расцвела.

И вот началось. Сперва Мотылек обмирал и завороженно созерцал красавицу, когда она появлялась в атриуме или, шурша одеждами, заходила в кабинет к мужу.

Затем, когда хозяин дома не беседовал с ним о греческой поэзии и не угощал его собственного сочинения буколическими стишками – стихи у Мессалы были слабенькие, и он, чувствуя это, читал их лишь восторженной и благодарной молодежи, а серьезным поэтам читать не давал, – когда, говорю, Мессала оставлял Мотылька в покое, и маленький Котта его не требовал, Пелигн наш отыскивал в доме Кальпурнию и порхал вокруг, куда бы она ни шла – если, разумеется, туда можно было впорхнуть, и его не гнали.

Потом наступила третья стадия той же станции фанетизма. Оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил, он стал поглаживать стулья, на которых Кальпурния недавно сидела; нюхать, прижимать к лицу и иногда целовать шторы и занавеси, к которым она прикасалась.

Она, например, приказала выбросить старые сандалии… Он эти сандалии выхватил у служанки, прижал к груди и убежал домой; поставил их у себя в спальне и каждое утро окуривал ладаном и опрыскивал благовониями, словно изображения предков или статуэтки божеств.

У нее на веере надломилось павлинье перо… И он, не дожидаясь, когда веер прикажут выбросить, и, видимо, опасаясь, что в момент выбрасывания его может не оказаться поблизости, умыкнул этот веер и с ним уже не расставался, в капсе принося его даже в школу. Он его никому, даже мне, не показывал. Но я подсмотрел, как он, полагая себя в одиночестве, достает этот веер и любовно прикладывается к нему лбом, носом и затем благоговейно губами.

– А дальше, – воскликнул Вардий, отошел от оконного проема и почти вплотную приблизился ко мне, – дальше случилось нечто почти скандальное! Мессала куда-то уехал по делам. И вот, едва ли не ночью, в спальне у себя, отослав служанок, Кальпурния обнаружила Мотылька. Он выпорхнул из-за полога, упал перед ней на колени, плакал и шептал, что жить так больше не может, что задыхается, когда ее нет поблизости, что слепнет, когда на нее смотрит.

Надо отдать должное Кальпурнии. Она не только не вызвала слуг, но ласково успокоила Мотылька, бережно подняла с пола, пообещала и поклялась, что отныне будет любить его так же нежно и верно, как любит своих сыновей.

Когда муж ее, Мессала, вернулся из поездки, Кальпурния ему, разумеется, поведала о происшедшем. А тот, посмеявшись, вызвал к себе Мотылька и сперва долго беседовал с ним об олимпийских одах Пиндара, затем читал собственные буколические стишки, а потом сказал: «У тебя, мой юный друг, прекрасный вкус. Человек с таким врожденным чувством красоты просто не может не влюбиться в Кальпурнию. Но я не могу тебе ее уступить. Я сам ее люблю. Она моя жена. Она родила мне двух сыновей. Но обещаю: когда ты подрастешь, и если отец твой не станет возражать, мы с женой подыщем тебе прекрасную невесту, ничуть не хуже Кальпурнии».

Мудрый и великодушный был человек – Марк Валерий Мессала Корвин, знаменитый полководец, оратор и милостью Августа префект Рима.

На том дело и завершилось. Мессала и Кальпурния случившееся долгое время держали в секрете… Мотылек же скоро вообще перестал обращать внимание на Кальпурнию и принялся гоняться за новыми призраками, так что жена Мессалы чуть ли не обиделась на своего юного поклонника: дескать, только что боготворил, а ныне даже не смотрит.

XII. Вардий сел в кресло, масленым взглядом ощупал мое лицо и спросил:

– Я, наверное, утомил тебя?

И не успел я ответить, как Вардий властно воскликнул:

– Все, все, будем заканчивать! Однако сперва о Тибулле!

Переведя дух после этих внезапных и резких выкриков, Гней Эдий изобразил на пухлом своем лице капризную мину и стал будто жаловаться:

– У дедов и прадедов наших почти все время уходило на военные походы, на возделывание полей и на управление делами общины – три занятия, которые только и считались достойными римлянина. Но при Юлии Цезаре войну стали вести профессиональные солдаты, поля обрабатывали пленные рабы, а то, что греки называют политикой, превратилось в борьбу за власть, в которой выигрывали лишь единицы… Образовался досуг. Этот досуг надо было чем-то заполнить.

Чем? Чернь издавна убивала время праздниками, зрелищами и пьяным разгулом. Всадники и сенаторы, освобожденные от хозяйства, избавленные от войн и выставленные вон из политики, поначалу последовали примеру низких плебеев. Но скоро опомнились и решили: так не годится, мы все-таки сенаторы и всадники, а не сволочь последняя.

За помощью обратились к Теренцию и Плавту, к Катуллу и Кальву. И те, уже умершие, им посоветовали своими сочинениями: гуляйте и пейте, но не на площадях и не на улицах, а у себя дома, в кругу друзей, под музыку и танцы; любите женщин, но не на Марсовом поле под кустом, а в спальнях, окуренных и надушенных благовониями и усыпанных цветами; не жадничайте и не скрытничайте в своих любовных утехах; о достижениях своих, словно с ростры, вещая в пирах и попойках, вместе с друзьями празднуя любовные триумфы, досадуя на размолвки и оплакивая поражения. Безделье ваше сделайте достойным бездельем. Любовь из досуга превратите в дело. Головы свои увенчайте розами и лилиями, а души украсьте тем, что Цицерон называет столичностью – учтивостью, изяществом, легкостью, остроумием. Сердца свои наполните поэзией. Воспевайте свою любовь, застольные свои экспромты отделывайте и отглаживайте, эти якобы безделки собирайте и издавайте, дабы, по слову Катулла, «они пережили столетия». А кто сочинять неспособен, дружите с сочинителями, вместе с ними любите и наслаждайтесь, празднуйте и веселитесь, «ловите день», – по мысли и по образу поэтов.

И вот на Палатине и на Капитолии, на Квиринале, Виминале и Эсквилине стали возникать любовные компании, или гетерии, или фиасы – их по-разному называли. Но Корнелий Галл однажды обмолвился, Тибулл подхватил, и вслед за ними и я, и Пелигн стали называть эти сообщества амориями.

Дружеские беседы, вино и женщины составляли в амориях главное содержание жизни. Амории были чисто мужскими. «Розы рвали», как правило, порознь. Но вместе пировали, в стихах и в прозе рассказывали друзьям о своих похождениях, а кто уклонялся, тому выговаривали. Помнишь, у Катулла?

Выйди на свет, друг мой, без боязни.

К нежным девушкам, верно, в плен попал ты?

Коль язык ты держишь за зубами,

Наслаждений теряешь половину:

Болтовня всегда мила Венере.

В наше время аморий возникло уже предостаточно. Но самые известные и многочисленные группировались вокруг двух знаменитых поэтических кружков или коллегий: Гая Цильния Мецената и Валерия Мессалы Корвина. В первом, Меценатовом, было сразу несколько аморий: две или три. А у Мессалы – только одна.

И самым ярким ее членом был, без сомнения, Альбий Тибулл.

XIII. Вардий замолчал и обеими руками стал оглаживать свои рыжие кудри сначала вокруг лысины, а затем на затылке и вниз к плечам. И продолжал, погрустнев взглядом и уже не капризничая лицом:

– С Тибуллом Мотылек познакомился у Мессалы. Тибулл чаще других бывал у Марка Валерия, причем являлся не только на вечерние сборища поэтов, но чуть ли не каждое утро вместе с клиентами приходил пожелать Мессале доброго дня.

На Мотылька этот рослый и мужественный красавец не обращал внимания.

Но однажды вечером придя к Мессале, Мотылек увидел, что Тибулл сидит в атриуме на краешке имплувия и плачет, ничуть не скрывая своих слез и даже не смахивая их со своего прекрасного и словно окаменевшего теперь лица.

Поэты уже собрались и возлежали в триклинии. Тибулл же к ним не присоединялся.

Мотылек сел рядом с Тибуллом и тоже заплакал. О чем? Он ни тогда, ни позже не мог объяснить.

Тибулл скорбел о безвременной кончине Корнелия Галла, префекта Египта, которого Август обвинил в предательстве и который покончил с собой. Тибулла только что известили об этом трагическом событии, и он оплакивал своего учителя и друга. Но Мотылек о гибели Галла ничего не слышал. С чего же заплакал? – «Не знаю, – говорил. – Увидел плачущего Тибулла, и слезы сами навернулись мне на глаза».

Так они молча плакали, друг на друга не глядя. Пока не вышел Мессала и, с опаской покосившись на Мотылька, дескать, не в урочный час пожаловал, тихо и нежно позвал Тибулла: «Пойдем, Альбий. Мы ждем тебя. Помянем несчастного».

А тот покачал головой и ответил: «Нет, спасибо. Пойду домой. Юноша меня проводит. Вместе поплачем по дороге».

Вместе вышли из дома Мессалы, спустились с Палатина, прошли вдоль Большого цирка, миновали общественный пруд и по северному склону поднялись на Авентин, – Тибулл жил неподалеку от храма Луны. Ни слова не произнесли, но плакать перестали…

Галл, он тебе наследником был. И Парка скупая

Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести,

– позже напишет Пелигн…

Дружбы, возможно, и не было. Но с той поры Мотылек стал часто бывать в амории Тибулла. Амория эта собиралась не у Мессалы, а либо в доме Корнута, на Велийском холме, на той улице, которая ведет от форума на вершину и вдоль которой располагаются фруктовые лавки; либо на Целии, у поэта Эмилия Макра, который писал о птицах и целебных травах. Мотылек был у них виночерпием.

XIV. Вардий перестал оглаживать волосы, вдруг просиял лицом, выскочил из кресла и, повернувшись ко мне, стал говорить, вернее, выкрикивать:

– Тибулл! Альбий Тибулл! Воин Тибулл! В двадцать два года сражался в Галлии под руководством Валерия Мессалы. В двадцать три года с ним же воевал в Испании. В двадцать четыре года с Мессалой отправился в Сирию. Но тяжело заболел на Керкире, с трудом оправился от болезни, в Сирию не поехал и… стал поэтом! Многие считали, что болезнь перевернула ему душу, отвратила от военного дела и заставила писать стихи.

– Красавец Тибулл! – продолжал выкрикивать Вардий. – Клянусь острой стрелой Амура, красивее его не было в Риме мужчины! Рослый, широкоплечий, с лицом Алкивиада, с глазами и кудрями Аполлона, с Марсовой статью, с легкой поступью Меркурия, с вальяжностью Вакха. Всегда элегантен, безупречно одет и обут…

Слава меня не влечет, моя Делия: быть бы с тобою, —

Может, кто хочет, меня вялым, ленивым бранить…

Да, иногда, словно нарочно, выглядел вялым и ленивым. Но вялость его была изящной, ленивость – изысканно столичной… Одним словом, аристократ, которых давно уже в Риме не встретишь! Загадочный и противоречивый был человек! Строил из себя свободного и независимого. В элегиях даже имени Августа не упоминал. Но у Мессалы был, что называется, самым «ежеутренним» клиентом, в стихах своих чуть ли не раболепствовал перед ним. Перед приятелями потом словно оправдывался: «Другие воспевают Августа, Агриппу, Марцелла, того же Мецената. Почему же мне не позволено славить Мессалу, которого преданно люблю?»

Поэтом себя провозгласил! Но о поэзии не любил говорить, стихи писал редко и мало, называл их безделицами и весьма презрительно к ним относился. Издал лишь одну книгу элегий. Вторая книга увидела свет лишь после его смерти…

Часто о смерти писал.

Видеть бы только тебя на исходе последнего часа

И, умирая, тебя слабой рукой обнимать.

Плачь, о Делия, плачь, когда лягу на ложе сожженья,

Слей поцелуи свои с горькой слезою любви!

…В элегиях его много смерти. Но выглядел всегда отменно здоровым; за исключением того случая, на Керкире, никогда не болел и даже не простужался… И умер внезапно, ничем не болея, в самом расцвете сил, в день своего гения, когда ему исполнилось тридцать три года.

XV. Вардий вдруг направился к выходу из кабинета. Распахнул дверь и сердито выкрикнул в перистиль:

– Делия!

Он будто звал ее, эту Делию. Но тут же дверь захлопнул, вернулся ко мне, больно ткнул меня пальцем в грудь и уже не так громко, но тоже сердито повторил:

– Делия!

А затем сел в свое кресло, закрыл глаза, сцепил на круглом животике пухлые ручки и продолжал тихим вкрадчивым голосом:

– Делия – главная загадка Тибулла. Из стихов его следует, что он эту женщину нежно любил, настойчиво ее домогался, как заправский любовник страдая перед запертой дверью. Что Делия провожала его, когда он с Мессалой отправился в Сирию, и молила за него Изиду, когда он опасно заболел на Керкире. Когда он вернулся в Рим, радости их не было конца. Но скоро сама Делия заболела, и сострадающий ей Тибулл ухаживал за возлюбленной денно и нощно. Из стихов также можно было заключить, что Делия была замужем, что с мужем ее, имя которого, разумеется, не называлось, Тибулл был в приятельских отношениях.

Но где она, эта Делия? Кто она? Загадка и тайна. Тибулл ни разу не только не показал ее своим друзьям, но по собственной воле ни разу не заговаривал о ней ни в застольях, ни на прогулках. О ней можно было узнать лишь из элегий, которые, кстати сказать, Тибулл, в отличие от других поэтов, никогда не зачитывал вслух, а изредка приносил в аморию, начертанные изящным почерком на дорогих, благоухающих заморскими ароматами и перевязанных серебряным шнурком пергаментах.

Мессала однажды пошутил: «Клянешься в любви ко мне. А Делию свою ни разу не показал. Мне-то хоть покажешь, „великому другу"?»

Тибулл задумчиво улыбнулся. И скоро появилась элегия, в которой между прочим говорилось:

Скоро приедет в деревню Мессала, и яблок румяных

Нашему гостю нарвет Делия с лучших дерев. —

И далее:

Славного мужа почтив, сама пусть обед приготовит

И, хлопоча, как слуга блюда ему подает…

Разумеется, Мессалла никуда не приехал, потому что никто его в деревню не пригласил, и даже ближайшие к Тибуллу Эмилий и Корнут никогда в деревне той не бывали.

Загадка, говорю, которую члены амории всячески пытались разгадать: как следователи, вынюхивали, будто судьи, рассматривали и взвешивали улики. Но с каждой «уликой» все больше запутывались и недоумевали.

Ну, скажем, мытарства под дверью, которые описывались в некоторых элегиях. Альбий Тибулл был настолько хорош собой, холодная и чуть презрительная его красота так властно притягивала женщин; они заглядывались на него издали, лезли под ноги, пытаясь обратить на себя внимание, многие сами назначали ему свидания, отчаянные письма писали, и некоторые даже угрожали наложить на себя руки… Тибулл, который ночи напролет томится под дверью, а его не впускают? Представить такое было невозможно!

Далее. В обществе женщины – так, чтобы она шла с ним рядом и он хотя бы на нее смотрел – Тибулла, как подсчитали, видели лишь четырежды. Женщина провожала Альбия, когда он с Мессалой уезжал в Сирию. Женщина встречала его, когда он вернулся с Керкиры. С женщиной его видели на правом берегу Тибра, в укромном уголке Помпеевых садов. Однажды в Субурре он вышел из дома, и женщина провожала его на пороге, махая рукой… Но, юный мой друг, все четыре женщины были разными лицами. Четвертая же оказалась меретрикой, или «заработчицей», а дом ее – лупанарием. Правда, все они, когда их стали расспрашивать, поклялись, что они – Делия… Но Делия одна! Четырех Делий быть не может! Так единогласно постановили в амории.

Стали дожидаться новых элегий. И скоро появилась элегия о болезни Делии.

Помни, я тот, кто тебя во время тяжелой болезни

Спас (это ведомо всем) жаркой молитвой своей:

Сам вкруг постели твоей курил очистительной серой

В час, как звучал над тобой заговор ведьмы седой;

Сам я, чтоб страшные сны тебе не вредили, старался:

Сыпал священной мукой, трижды свершая обряд…

Ну, и так далее…

Этой элегии в амории особенно обрадовались, так как обнаружили в ней множество «улик», или примет, а также признание, – это ведомо всем. И тотчас, разделив между собой римские кварталы, стали разыскивать женщин, недавно перенесших тяжелую болезнь, окуриваемых серой, ошептываемых ведьминскими заговорами, осыпаемых священной мукой и далее по приметам. Одиннадцать женщин обнаружили. И трое из них показали, что, дескать, во время болезни их, среди прочих, навещал прославленный красавец и поэт Альбий Тибулл. Однако два показания были тут же отвергнуты, так как слуги болевших, как выяснилось, никакого Тибулла в доме не видели. Лживым оказалось и третье свидетельство, поскольку тщательное расследование выявило, что слугам велели врать про Тибулла и про его ухаживания за больной госпожой. – Делия опять ускользнула!

Но скоро появилась элегия о муже.

Сколько я раз, под предлогом взглянуть на кольцо или жемчуг,

Помню, тебя не таясь, руку ее пожимал;

Сколько я раз тебя побеждал, вином усыпляя,

Сам же расчетливо пил, в чашу подбавив воды.

И розыски возобновились с прежним рвением. Делию теперь пытались вычислить посредством обманутого мужа. И, видимо, разыскивая, расспрашивая, цитируя элегию и указывая на детали, переусердствовали. Потому что почти одновременно два уважаемых отца семейства – сенатор и всадник – явились к претору и подали на развод, обвинив своих жен в прелюбодеянии с Тибуллом. А третий – не всадник и не сенатор, но очень состоятельный ростовщик-вольноотпущенник – на форуме и на Марсовом поле, у театра Помпея и возле Большого цирка стал радостно объявлять встречным и поперечным, что женушка его принимает у себя красавца-поэта, что ей он посвящает свои элегии, что он, банкир, в отличие от заносчивых аристократов, не ханжа и не лицемер, а потому искренне дружит и весело бражничает с Тибуллом. Как бы то ни было, деньги стали занимать именно у него, несмотря на высокие проценты.

Тибулл, как и всегда, сохранял полную невозмутимость. Суду, в который его вызвал один из разводящихся, представил убедительные доказательства своей невиновности, – это было нетрудно сделать, имея своим защитником Мессалу, а также учитывая тот факт, что дом истца он ни разу не посетил.

В амории же долго смеялись над этими событиями. А потом решили наконец подвести итог и предложить версии.

Версии были разные. Мессала объявил, что Тибулл заточил Делию в деревне и там ее тщательно скрывает от друзей, дабы никто из них, и он, Мессала, в первую очередь, не мог ее соблазнить и похитить у Тибулла.

Корнут заявил, что Делия была у Тибулла до его отъезда на Восток, а после его возвращения с Керкиры Делия заболела и умерла, но он, Тибулл, не может смириться с ее смертью и, вспоминая о своей возлюбленной, описывает ее так, как если бы она была жива.

Эмилий же Макр – не путай его с Макром Помпеем, нашим одноклассником – Эмилий, сам поэт и самый старший в амории (ему тогда исполнилось сорок лет), возразил, что Делия не умерла, своим возлюбленным сделала другого человека; Тибулл же, горделивый красавец, изысканный аристократ и истинный поэт, решил в воображении своем и в элегиях своих создать образ женщины, которая никогда ему не изменит и никогда его не покинет.

Тибулл при этом консилиуме присутствовал, таинственно молчал и загадочно улыбался.

Но скоро стали появляться новые элегии. В первой говорилось о подлой сводне и богатом любовнике, который завелся у Делии. Во второй Тибулл обращался к мужу возлюбленной и требовал, чтобы тот следил за своей женой. В третьей поэт сетовал на то, что не может отвлечься с другими женщинами. То есть красочно и последовательно описывались измена Делии, ее отдаление от Тибулла, его, Альбия, страдания и попытки избавиться от злосчастной любви.

XVI. Вардий выполз из кресла, подкрался ко мне и, заглядывая мне в глаза, почти зашептал:

– А вот мое мнение, мальчик. Этой Делии вообще не существовало. Тибулл придумал и воспел ее, чтобы мистифицировать своих друзей и прославить себя и свою поэзию.

Еще ближе склонившись ко мне, Вардий продолжал:

– Но Мотылька эта тайна притягивала. Ведь он, охваченный Фанетом, гонялся за призраками. А тут на его глазах и в его присутствии взрослый мужчина – Тибулл был на девять лет старше Пелигна – воин-красавец, столичный аристократ, покоритель женских сердец сам создавал и воплощал в поэзию мечту и призрак, который заворожил не только юного виночерпия и других членов амории, но и весь Рим от Авентина до Пинция, от Эсквилина до Яникула.

Вардий взял меня за подбородок, стал гладить по щеке и продолжал:

– Завороженный и влюбленный, Мотылек повсюду следовал за Тибуллом, упивался его элегиями, бредил его Делией. Пока однажды…

Правой рукой продолжая гладить меня по лицу, левой рукой Вардий стал распускать пояс на моей тунике.

– Однажды, когда, по установившемуся у них обычаю, Мотылек после вечерней трапезы на Квиринале проводил красавца-поэта до его дома на Авентине, Тибулл пригласил его зайти, еще в атриуме принялся целовать в шею и в губы…

Тут Вардий влажно поцеловал меня в шею и одновременно распустил на мне пояс.

– А потом, как пушинку, подхватил на руки, принес к себе в спальню, уронил на постель…

Отпрянув от меня, Вардий резким движением задрал мне тунику. Я в ужасе оттолкнул его руки, вскочил и отдернул тунику вновь на колени.

А Вардий захохотал, захлопал в ладоши, на несколько шагов отступил в сторону и, насмешливо меня разглядывая, ласково сообщил:

– Не знаю, чем у них кончилось дело. Мотылек мне до конца никогда не рассказывал. А когда я приставал к нему с вопросами, поворачивался и уходил.

Вардий повернулся, направился к двери и вышел из экседры.

Я поднял с пола пояс, привел себя в порядок и сел в кресло.

Через некоторое время вошел старый слуга и объявил, что его хозяин в настоящий момент так занят, что не может выйти ко мне попрощаться, что он весьма сожалеет об этом и о дне следующего визита непременно меня известит.

Рассказ о Фанете и Мотыльке на этом завершился.

Мема 5

Фламин Пелигна

Помятую о том, как однажды, когда в нашем разговоре было впервые упомянуто имя Гнея Эдия Вардия, ты к этому человеку сразу же проявил интерес. Позволю себе также высказать предположение, что твой интерес к нему должен был возрасти после того, как этот самый Вардий неожиданно исчез из поля зрения Службы, и в то же время стали поступать разрозненные сообщения, что у Гнея Эдия сохранились отношения если не с самим Квинтом Невием Макроном, то с его доверенными людьми. Учитывая все это, продолжаю предложенные тобой воспоминания и докладываю.

I. Гней Эдий Вардий, как ты понял, внешне был малопривлекательным человеком. К тому же он часто потел, у него на губах иногда пузырилась слюна, изо рта шел неприятный запах, особенно когда он приближал свое лицо к лицу своего собеседника, а он любил это делать.

Но в своем восхищении Пелигном, в той нежности и в том пиете, с которыми он о нем рассказывал, Вардий был поистине великолепен! Порой он казался чересчур выспренным, иногда – слишком откровенным, подчас – чуть ли не безумным. Но его выспренность, откровенность и безумие передавались тебе, охватывали и заражали. И ты забывал о том, что он кругленький, толстенький и потный. И слушал его как замечательного оратора, нет, как жреца, творящего славословия герою, демону, божеству.

Я часто ощущал к Вардию не то чтобы брезгливость, а скорее испытывал неудобство, иногда беспокойство и даже досаду оттого, что рядом с ним нахожусь, что он меня своими влажными глазками ощупывает и своими горячими пальцами ко мне прикасается.

Но стоило ему заговорить, начать рассказывать, воспевать своего ненаглядного…

II. На шее Гней Эдий носил золотой медальон с изображением Амура. У медальона была потайная пружина, и когда на нее нажимали, крышка с изображением Амура откидывалась, а под ней в углублении оказывался портрет Пелигна. Вардий иногда проделывал эту операцию у меня на глазах и, с обожанием глядя на портрет, беззвучно шевелил губами, словно молился…

У Вардия было множество перстней и колец с драгоценными камнями. Он их все время менял. Но на безымянном пальце левой руки – том самом, про который медики говорят, что он ближе других к сердцу, – на этом пальце Вардий носил простенькую, дешевую медную печатку со стершимися инициалами, которую никогда не снимал. И однажды, заметив, что я с удивлением эту безвкусицу разглядываю – представь себе, справа от печатки сверкал на солнце массивный перстень из желтого аравийского золота, а слева притягивал взор и заманивал в свою таинственную глубь величественный парфянский или индийский изумруд! – заметив мое недоумение, Вардий бережно погладил медяшку и, сладко сощурившись, прочел стихи. Вот эти:

Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила

Дева Ээи, иль ты, старец Карпафских пучин,

Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой

Или под платье ее левой проникнуть рукой…

Во второй раз, вроде бы совсем не к месту, посреди рассказа он вдруг стал жадно целовать этот перстенек и следом за этим продекламировал:

Или печатью служа для писем ее потаенных, —

Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, —

Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным…

А в третий раз, брезгливо свинтив с пальцев два драгоценных кольца, принялся задумчиво оглаживать медную печатку и сказал: «Это сокровище мне досталось в наследство от Пелигна. Он некогда воспел его во второй книге своих элегий»…

III. У Вардия была богатая библиотека. Но в ней не было ни одного сочинения нашего героя. Все его произведения, роскошно оформленные, хранились в отдельном помещении, которое Вардий именовал «святилищем Пелигна». Гней Эдий утверждал, что владеет полным собранием его сочинений, что его новые элегии и послания, которые он создает в Гетии, прежде чем они попадают в Рим, доставляются ему, Вардию.

На самом видном месте среди книг красовался серебряный футляр, в котором на тончайшем фиатирском пергаменте, расшитом мельчайшим бисером, были каллиграфическим почерком начертаны стихи. Вардий на моей памяти лишь однажды к нему притронулся, извлек и развернул пергамент со жреческим благоговением и с осторожностью ювелира, долго его созерцал, затем прослезился и шепотом вслух прочел:

Другу, которого знал чуть ни с мальчишеских лет

И через всю череду годов, прожитых бок о бок,

Я, как брата брат, преданным сердцем любил.

Сверстник мой, поощрял ты меня, как добрый вожатый,

Только я робкой рукой новые взял повода…

«Боги! – воскликнул Вардий, смахивая слезы. – И он меня называет вожатым! Как же он любит меня! Как же его я люблю!»… Не думаю, что Вардий заранее приготовил для меня это восклицание. Но получилось, однако, стихами…

Помимо книг, в святилище Пелигна на высоком мраморном постаменте стоял бюст поэта с обозначением его личного, родового и семейного имени.

Слева горел факел. Справа висели лук и колчан со стрелами.

Когда мы входили в святилище, Вардий непременно воскурял ладан.

IV. В тринадцатый день до апрельских календ Гней Эдий торжественно отмечал день рождения Пелигна, день его гения. Я был приглашен на дневную трапезу, потому как вечером собирались знатные люди города, и мне среди них было не место. Вардий извлек из подвалов бутылку формийского вина и обратил мое внимание на печать. «Видишь, Гирса и Панса, – сказал он. – Они были консулами того великого года, когда на свет появился Пелигн. Мы пьем вино ему современное…»

V. Он знал наизусть все стихи Пелигна. Но, как я скоро заметил, не считал его великим поэтом, предпочитая его стихам Вергилия, Горация, Тибулла и даже Проперция, которых, кстати сказать, тоже свободно цитировал, в пергаменты и папирусы не заглядывая.

Пелигн был для него – нет, не поэтом, а великим Любовником, чуть ли не самим Амуром. Вернее, неким почти демоническим человеком, в которого в разные года, на разных станциях вселялся то Фатум, то Фанет, то Приап, то Протей…

А он, Вардий, был при нем словно Пилад или Патрокл. То есть как Пилад повсюду следовал за Орестом, как Патрокл во всем содействовал Ахиллесу, так и он, Гней Эдий, еще в школе встретившись с Пелигном, решил посвятить себя своему великому другу, став его верным спутником, преданным соратником, интимным поверенным во всех его любовных делах. «Ибо истинный талант Пелигна, – однажды признался мне Гней Эдий, – его почти божественное величие – не в поэзии его, как считают некоторые, и не в стремлении к свободе, как полагают другие. Более великими поэтами, чем он, были Вергилий и Гораций. Свободой упивались и жизнью за нее расплатились Корнелий Галл и Юл Антоний. Но доблестного солдата Амура, бесстрашного соратника Купидона, прославленного воина Эрота, преданного каждой каплей своей крови и до последнего дыхания раба Венеры – таких божественных влюбленных не было, нет и не будет, наверное. И тут ему Тибулл и Проперций, провозгласившие себя рабами и воинами любви, даже в подметки не годятся! Вергилий же и Гораций, я тебе прямо скажу, по сравнению с влюбленным Пелигном, вообще выглядят унылыми карликами!»

Открыв это для себя, Вардий стал, с позволения сказать, патрокличать и пиладствоватъ для Пелигна: прилепился к нему душой и телом, стал его «возницей», секретарем, глашатаем, поверенным, старостой в амурных садах, своего рода историком его любовных похождений.

Верой и правдой служил ему более тридцати лет, забыв о себе и своих дарованиях. «Я ведь тоже поэт, и много у меня разнообразных талантов! – скорбно и радостно восклицал Гней Эдий. – Но все принес на алтарь! Все кинул к ногам его и Венеры!..»

Именно – на алтарь, Луций! Ибо, обожествив Пелигна, он, Вардий, стал как бы его фламином, пелигналом, если тебе будет угодно.

VI. Забегая вперед – хотя я не люблю забегать вперед, но здесь приходится, чтобы тебе, Луций, было понятнее, – забегая вперед, скажу, что Вардий был не одинок в своем прославлении Пелигна, в постоянном воспоминании о нем, в попытке создать некую как бы коллегию друзей и поклонников этого великого человека. Многие люди, преклоняясь, скорбя и тоскуя, учредили своего рода тайные общества, фиасы, гетерии или триклинии – они их по-разному называли.

Фортуна, искушая и наставляя, последовательно знакомила меня с руководителями трех таких тайных сообществ: в Гельвеции – с Гнеем Эдием Вардием, в Германии – с Педоном Альбинованом, в Риме – с Корнелием Севером. Каждый из них претендовал на то, что был самым приближенным, самым доверенным, единственно истинным — прости мне это неуклюжее выражение – другом Пелигна, или Амика, или Публия… Опять чуть было не назвал то его имя, по которому его знает весь мир…

Стало быть, хватит забегать вперед!

Мема 6

Приап

I. Гней Эдий Вардий обещал известить меня о дне следующей встречи и выполнил свое обещание, за день до нашего свидания прислав ко мне не одного, а трех своих слуг.

Рано утром к дому Гая Рута Кулана – ты помнишь, это был наш новый хозяин (см. 1.1) – пришел старый раб неопределенной национальности – тот самый, который в последний раз выпроваживал меня из экседры (см. 4.XVI). Он сообщил, что на следующий день я приглашен на виллу Гнея Эдия. Но времени не уточнил.

В разгар школьных занятий, когда я сидел на уроке, в класс бесцеремонно вступил здоровенный детина, по виду фракиец, и, не поздоровавшись с учителем, даже не посмотрев на него, подошел ко мне, отвесил поклон и торжественно объявил на довольно-таки чистой латыни:

– Хозяин ожидает молодого господина за час до полудня. Просит не опаздывать.

Я испуганно посмотрел на учителя Манция и нарочито громко возразил:

– Я не могу. У меня занятия.

Посыльный умильно улыбнулся, как улыбаются малому ребенку, болтающему разные глупости, и, вновь окаменев лицом, провозгласил:

– Завтра. За час до полудня. Нельзя опаздывать.

Я растерялся. И за меня ответил учитель Манций:

– Обязательно придет! Я прослежу! Передай досточтимому Эдию Вардию мой привет и мои наилучшие пожелания.

Не стану описывать те укоризненные замечания, которые я выслушал от Манция по окончании уроков: дескать, когда такой человек приглашает, когда мне, и в моем лице школе, оказывается подобная честь… ну, и так далее…

А вечером было третье явление. Ко мне домой от Вардия пришла молодая рабыня, по виду гельветка. Она вызвала меня в прихожую. Из прихожей вывела на улицу. Попросила отойти подальше от двери. И сказала:

– Завтра за час до полудня… Но лучше приди немного пораньше… Скажи, что тебя ждут в купидестре… Завтра. Ты помнишь? Ты не забудешь?

Вроде бы, простые слова и ординарное сообщение. Но между предложениями она делала длинные паузы. И, произнеся первую фразу, стала гладить меня по голове. После второго предложения надвинулась на меня и своим телом прижала меня к стене. После третьего – стала губами искать мой рот. А бормоча «Завтра. Ты помнишь? Ты не забудешь»… Нет, не стану описывать ее телодвижения! Я отстранил ее. И она тут же исчезла в сумраке вечера.

II. Но лекцию Вардия – четвертую по счету? – мне предстоит вспомнить и описать. А потому заранее приношу извинения и предупреждаю: хотя я постараюсь смягчить выражения, а некоторые чересчур скабрезные подробности вовсе опущу, но так или иначе мне придется передать тебе, Луций, рассказ о Кузнечике и Приапе, и как бы я ни смягчал, как бы ни подвергал цензуре, я не могу же вообще никаких, так сказать, «терминов» не использовать и все проделки Пелигна выбросить за борт повествования!..

Да и сама обстановка, в которой все происходило! Сам посуди, целомудренный мой господин:

Вардий принял меня в помещении, которое он и его слуги именовали «купидестрой». Это был портик в саду, отдаленно напоминающий палестру. Там были ложа различной формы и различные приспособления, о которых я пока могу позволить себе не вспоминать. Я насчитал три статуи Приапа с различными размерами и положениями – да простят меня Веста, Минерва и Диана! – «скакуна», или «стержня жизни», или «челнока восторга» – Вардий вслед за Пелигном использовал множество обозначений для того, что в приличном обществе вообще принято не обозначать.

Напольные мозаики и настенные фрески изображали эротические сценки, в которых одетые и обнаженные мужчины и женщины «купидонились» и «приапились» друг с другом; этих выражений мне никак не удастся избежать, ибо они были главными терминами в рассказе Эдия Вардия. А потому сразу же объясняю различие: купидонить означает ухаживать и соблазнять, приапить — то самое, что обычно следует за удачным ухаживанием и соблазнением.

И вот еще, Луций! Поначалу все было пристойно. Вардий усадил меня на ложе, сам сел на соседнее и принялся рассказывать. Но скоро появилась та самая молодая рабыня, которая накануне прижимала меня к стене. Одеяние на ней было совершенно прозрачное. Вардий возлег на кушетке, и она принялась массировать ему лицо. А он продолжал разглагольствовать, лишь изредка прерываясь и отплевываясь, когда благовонные мази попадали ему в рот. Затем она сняла с него тунику, перевернула на живот и стал массировать спину и ноги. Потом перевернула на спину и принялась за грудь, за живот…

Дальше я уже старался не смотреть…

Потом рабыня ушла. Но некоторое время я все еще избегал смотреть в сторону Вардия…

Словом, заранее прошу извинить, если мой рассказ тебя покоробит. Потому что он должен покоробить любого добродетельного человека! А тем более такого, как ты, Луций, известного своим благонравием!

Гней Эдий Вардий принялся рассказывать буднично и просто, без обычных для него придыханий и восклицаний. И начал так:

III. – В школе Амбракия Фуска и Порция Латрона мы с Пелигном проучились два года. Потом Мотылек упорхнул. Помпей Макр – помнишь? – внук известного историка Феофана из Митилены, я уже рассказывал о нем – Макр предложил ему продолжить образование в Греции, отец Мотылька поддержал идею, изыскал необходимые средства, вот и отправились вместе, Помпей и Пелигн. Меня тоже звали с собой. Но я не поехал. Во-первых, греческим языком я тогда плохо владел. Во-вторых, отец мой – мир его праху! – всегда был жаден до денег. В-третьих, в нашем роду никто никогда не учился ни в Ахайе, ни на греческих островах… Что сел на краешек? Устраивайся поудобнее. Рассказ будет длинным… Короче, улетел Мотылек с Макром. А меня, своего самого близкого и преданного друга, бросил на произвол судьбы. Надолго…

Два года они путешествовали. Месяц жили в Коринфе. Потом едва ли не год обучались в Афинах. Потом, как тогда было принято, отправились в Троаду: посетили гробницу Протесилая, поклонились кургану Ахилла, облазили развалины Трои, в Скамандре совершили омовение, на Иду поднялись, читали друг другу Гомера, вспомнили про Энея, про Париса, про Елену Прекрасную… На материке побывали в Смирне, в Колофоне и в Милете. Потом перебрались на острова. С месяц жили на Лесбосе, у деда Помпея по материнской линии. Потом посетили Самос и Родос. А возвращаясь в Италию, высадились на Сицилии и долго по ней путешествовали… Из каждого города Мотылек слал мне письма. Он знал, что я по нему тоскую, и сам без меня скучал… С Макром он лишь развлекался. Поведать ему о болезненном и сокровенном он не мог. Ведь только я, «милый и чуткий Тутик», как он меня тогда называл, мог почувствовать и понять, что творится в его душе.

IV. Вардий умильно улыбнулся и продолжал:

– Когда Макр и Пелигн гуляли по развалинам Трои, у нас, в Риме, великий Август выдал свою дочь Юлию за своего племянника Марцелла. Марцеллу было семнадцать, Юлии – тринадцать лет. И вот в Риме, на Палатине, в бывшем доме Гортензия, который Август превратил в свой дворец, пылают факелы, юноши и девушки под аккомпанемент флейты поют эпиталамы, молодоженов ведут в брачные покои. А в далекой Троаде, в захудалой гостинице Пелигну снится сон. Тоже горят факелы. Но нет ни людей, ни звуков. Факелы жарче и жарче пылают. Будто от них зарождается ветер. Ветер его подымает. Выносит из дома. Мчит на восток: над горами, над морем, навстречу восходу. Жаром наполнилась грудь, колючки вонзились в пах и в живот. И мнится Пелигну, что он будто цикада или кузнечик… Прости, увлекся. Он мне этот сон в прозе описал, а не в стихах… Письмо пришло из Троады. На нем стояла дата, по которой я потом вычислил, что сон приснился Мотыльку в ту самую ночь, когда Юлия с Марцеллом возлежали на свадебном ложе.

V. Дней десять спустя прибыло письмо из Милета. В нем Пелигн сообщал мне, что, когда они осматривали порт, Макр чуть ли не силой затащил его в блудилище. Выбрав самую разбитную и самую игривую из поры – так греки называют своих шлюх, – Помпей поручил ей своего друга, вошел с ними в комнатку, заставил Пелигна раздеться и лишь затем удалился искать подругу для себя. Порна, с которой оставили Мотылька, в совершенстве владела ремеслом. Но от робости и непривычности ощущений Пелигн почти не запомнил своего первого в жизни соития с женщиной. «Это было как вихрь, – писал он мне. – Меня подхватило, перевернуло, уронило во что-то мокрое и душное. А дальше я ничего не помню. Не помню, как оделся, как оказался в общей зале, как вместе с Макром вышел на причал. Сначала – вихрь схватил и упрятал, а потом – волна выплюнула и выбросила». Так мне по-гречески писал Пелигн, будто стеснялся писать на латыни.

В письме, которое доставили с Родоса, Пелигн извещал меня, что вновь побывал у порн. На этот раз, отказавшись от услуг Макра, он сам выбрал себе подружку – молоденькую и хрупкую телом. Предавшись с ней любовным утехам, он хорошо запомнил свои ощущения, начало и конец их. А после сполз с ложа, сел на пол и разрыдался. Он мне писал: «Слезы сами брызнули у меня из глаз, и я не мог остановить их. Мне было горько и жалко. Жалко ее, которая, нежная и беззащитная, вынуждена торговать своим телом, отдавая его… – я даже представить боялся, каким грязным и грубым скотам ей приходится уступать себя… Еще больше мне было жалко себя! И я сейчас не могу объяснить почему… Мне было горько за весь мир и стыдно перед всеми людьми, живыми и мертвыми». Так с Родоса писал мне Пелигн.

Иное письмо я однажды получил с Сицилии. Пелигн в нем писал: «Мы с Макром часто заходим к меретрикам. Гней их усердно приапит (впервые я услышал, вернее, прочел это слово). А я люблю, выбрав глупышку, увести ее в закуток и расспрашивать о детстве, о том, как попала в блудилище, стыжу ее, что торгует самым прекрасным из чувств человеческих, предлагаю подумать, как вызволить ее из порока, выкупить из грязной неволи, деньги даю и друзей предлагаю в сообщники. Некоторые слушают и благодарят. Но некоторые начинают плакать, жалуются хозяйке или хозяину. А те на меня набрасываются: дескать, искушаю я их овечек и сбиваю с пути истинного!.. Ты за меня не волнуйся: иногда и мой скакун заглядывает в стойло Венеры. Но чаще люблю шутить и болтать». Так мне писал Пелигн, не помню: из Мессены или из Сиракуз.

Вардий сладенько ухмыльнулся и сказал:

– Как видишь, Мотылек уже перестал быть Мотыльком, но еще не успел стать Кузнечиком. Приап его еще не объял. Но Фавоний уже подхватил, вырвал из лунного света, разогнал призраков, увлек и понес на восток, в царство Венеры Родительницы, на встречу с веселым Приапом.

VI. – В Рим они с Макром прибыли за несколько дней до того, как великий Август отказался от должности консула, которую занимал уже одиннадцать раз, и сенат предоставил ему высший империй и пожизненную должность трибуна… Вы вообще-то изучаете близкую к нам историю?.. Что?.. Да, в год смерти Марцелла. Умница! Вижу, что изучаете… Но когда Пелигн вернулся в Рим, бедный Марцелл еще был живым, – сообщил мне Вардий и продолжал:

– Пелигну едва исполнилось двадцать лет. Апий, отец его, настаивал на государственной карьере. Он говорил: я кучу денег истратил на твое образование, ты его теперь получил, тебе покровительствует Валерий Мессала, один из первых людей в Риме… Да, я забыл сказать, что брат Пелигна, Сервий, умер в предшествующем году, когда Мотылек с Макром путешествовали по провинции Азия. Так что Пелигн у своего отца, потомственного провинциального всадника, остался теперь единственной надеждой.

От армейской карьеры Пелигн наотрез отказался.

Я, мол, не то, что отцы, не хочу в свои лучшие годы

В войске служить, не ищу пыльных наград боевых.

– «Пыльным ремеслом» всегда казалась ему воинская служба, и он ее часто так называл в своих стихах.

Пелигна сначала устроили триумвиром по уголовным делам.

Должности стал занимать, открытые для молодежи,

Стал одним из троих тюрьмы блюдущих мужей.

– Ничего остроумнее не могли придумать, как его, недавнего трепетного Мотылька, отправить работать тюремщиком!.. Естественно, на службе он редко появлялся и, по его признанию, старался не приближаться к северному подножию Капитолия, где находится Мамертинская тюрьма.

Полгода не прошло, как его решили выгнать с поста уголовного триумвира. Но тут по просьбе отца в дело вмешался влиятельный Валерий Мессала, и вместо позорного отстранения оформили перевод на судейскую должность, сделав Пелигна одним из судей-центумвиров, занимавшихся разбором имущественных, завещательных и изредка уголовных дел.

Я не обидел ничем порученных мне подсудимых

Там, где вершат дела десятью десять мужей.

Я безупречно решал в суде гражданские тяжбы,

Из проигравших никто не усомнился во мне.

– Естественно, никого не обидел, потому что совершенно затерялся среди сотни судей, многие из которых были на десять, на пятнадцать лет старше его, двадцатиоднолетнего. Разумеется, «безупречно решал», ибо, когда человек ничего не решает, его и упрекнуть не в чем. Действительно, «из проигравших никто не усомнился». Но скоро судейское руководство стало сомневаться в том, что судьей-центумвиром может быть человек столь, мягко говоря, легкомысленного и, грубо говоря, развратного поведения.

VII. Вардий ненадолго замолчал. Потому что в этот момент в купидестре появилась рабыня-гельветка с флаконами для притираний. Глядя на ее прозрачное одеяние, Гней Эдий продолжал:

– Едва появившись в Риме, Пелигн тут же примкнул к одной из молодежных аморий. Ее называли аморией Эмилия Павла или аморией Юния Галлиона, потому что первый был самым состоятельным ее членом, а второй – самым активным. Завсегдатаев было пятеро: Галлион, Помпей Макр, Павел, я и Пелигн – все старые приятели и одноклассники по школе Фуска и Латрона.

Как водится, вместе пировали, ухаживали за женщинами, в застольях обсуждали и смаковали свои любовные похождения и все, так или иначе, пописывали стишки.

Купидонили все по-разному. Юний Галлион, наш сверстник, брал настойчивостью и неотвратимостью. Одна из его купидонок мне однажды призналась: «Мой Юний – из тех мужчин, которому, хочешь – не хочешь, придется отдаться. Потому что рано или поздно все равно уговорит, уломает, доконает. Так стоит ли трепыхаться?!» Воистину, для жертв своих Галлион был неизбежен. Как бы они от него ни скрывались, он их выслеживал, куда бы ни шли, возникал перед ними, как приговор, как рок, как греческая Ананка – богиня Необходимости. Затратив на своих женщин столько усилий – он ночи проводил под дверями, в холод и в дождь, иногда простуженный и больной, но бдительно бодрствующий и неотвратимо ожидающий! – столько усилий приложивший, он их потом хранил и сортировал, как ювелир, каждой своей драгоценности отводя словно футлярчик или мешочек и никогда не вынимая их одновременно, то есть, бережно не убрав и надежно не спрятав первую, никогда не прикасался ко второй или к третьей. И жили они у него всегда в различных районах города, о существовании соперниц обычно не догадываясь… Умел, однако, как он говорил, «развести стражу».

Макр Помпей женщин «вычислял». Он считал, что у каждой женщины есть свое «первоначальное число» и, если это число обнаружить, женщину можно «поместить в любую плоскость и сделать из нее любую фигуру» – его выражения. Как он производил вычисления, не берусь сказать. Но купидонок приобретал быстро и точно. А дальше начинал «строить графики», «сопоставлять числа», «доказывать теоремы». Строить графики означало исследование и опробование эротических особенностей и, так сказать, «планиметрических» предпочтений женщины в любовных утехах. Сопоставлять числа значило предаваться любви одновременно с двумя или с тремя партнершами. Доказывать теоремы — ну, это когда между купидонками или между ними и Помпеем возникали ревность, упреки, скандалы и драки и Макру приходилось «прибегать к аксиомам», то есть, воздействуя на «первоначальное число» каждой женщины, возвращать ее в состояние покоя и равновесия, дабы, по словам Помпея, «не развалилась вся моя геометрия»… Макр был почти на два года старше нас с Пелигном и, как можно заметить, увлекался тогда математикой.

Эмилий Павел женщин не преследовал и не вычислял – он их подкупал богатыми подношениями и роскошными подарками… Базилику Эмилия видел?.. Ты в Риме никогда не бывал?.. Так вот, эту базилику за свой счет построил консул Луций Эмилий Павел, отец нашего Павла, тоже Луция… Богатое семейство. В те годы – особенно богатое!.. Стало быть, покупал своих купидонок. Всегда одну. И очень ненадолго, потому что быстро терял интерес. И, расставаясь со своими козочками – так он их называл, – еще щедрее их одаривал, чем когда привлекал. Об этом было известно. И они расставались с ним еще радостнее, чем сходились.

VIII. Вардий стал говорить отрывисто, потому что рабыня принялась накладывать ему на лицо маску из водорослевой массы.

– В нашей амории были и другие члены. Непостоянные.

Иногда заглядывал Юл Антоний. Помнишь? Сын злокозненного триумвира, любовника Клеопатры.

Юл был всего на два года старше Пелигна, но выглядел намного взрослее. Величавый красавец, чем-то похожий на Альбия Тибулла. К тому же умный. Образованный. Красноречивый. Но красноречие его было язвительным и циничным. Ум – злым и как будто обиженным.

О своих похождениях Юл никогда не рассказывал. Но о его победах шептались на улицах и шушукались в портиках.

Женщин он выбирал для обычных людей труднодоступных. Как правило, знатных девиц и часто замужних матрон. Брал, что называется, влет: суровым и властным взглядом, коротким призывным жестом, повелительным жестким словом. И напыщенные становились кроткими, своенравные – покорными, гордые – униженными. Ибо, покорив их в угоду своей гордыне, поправ их, дабы самого себя утвердить, он их всегда презрительно и зло унижал. Как мстительный полководец унижает пленных врагов. Как жестокосердный хозяин притесняет попавшего в немилость раба. А после, насытив мрачную страсть… Хватит накладывать маску! Ты мешаешь мне говорить!.. Наигравшись с ними, он их безжалостно прогонял от себя, будто выбрасывал в сточную канаву. Некоторые из выброшенных ненавидели его до конца своих дней. Но многие продолжали тайно любить и трепетно ждали, когда вновь остановится взглядом, поманит рукой, велит прибежать и отдаться.

Отцы и мужья, понятное дело, помалкивали. Связываться с человеком, который живет в доме великого Августа?.. Один, правда, пытался затеять процесс. Но его быстро образумили и утихомирили…

Тут Вардий оттолкнул рабыню, потому что она не подчинилась его приказанию и продолжала накладывать маску. А потом выплюнул изо рта водоросли и сказал:

– Когда у Пелигна началось приапейство, Юл некоторое время соревновался с ним в числе завоеванных женщин. Но скоро оставил это занятие. Силы были слишком неравны.

IX. Вардий снова сплюнул. Потом сел на ложе и, глядя на меня зеленой личиной, восторженно продолжал:

– Мы все – даже Юл Антоний – оставались обыкновенными людьми и были обычными любовниками. В Пелигна же вселился Приап – этот бог или демон! Снова во сне! Опять сон!

Явилась ему женщина ослепительной красоты – буквально ослепительной, потому что на груди у нее сияло золотое ожерелье, пропитанное солнечными лучами. Женщина эта предстала перед Пелигном под миртом в окружении стаи голубей и воскликнула то ли в печали, то ли с радостью: «Фавоний умчал Фанета на восток! Я теперь свободна! И ты свободен, мой милый козленок!» И принялась царственной рукой гладить козлика, неожиданно появившегося рядом с ней, прижавшегося к ее бедру и пытавшегося пролезть между ее ног. Голуби испуганно вспорхнули. Пелигн проснулся…

Кстати говоря, на следующий день умер Марцелл, и Юлия, дочь Августа, овдовела. То есть сон приснился Пелигну ночью. А к вечеру следующего дня в Риме было объявлено с ростр о кончине Марцелла… Запомнил? Это нам потом пригодится.

Вардий провел пальцем по верхней губе, палец поднес к губам и принялся изучать приставшую зеленую мазь.

– Во сне его, как ты слышал, назвали козленком, – радостно продолжал Гней Эдий. – Но я буду называть его Кузнечиком. Во-первых, слово locusta ему больше подходит, чем haedus, и намного больше, чем caper и hircus. Во-вторых, в нашей амории именно «Кузнечик» к нему приклеился в качестве главного прозвища. В-третьих, охваченный Приапом, он воистину уподобился локусте, цикаде или кузнечику, который, представь себе, трещит без умолку, легкий, внезапный, стремительный, неразборчивый, неуловимый… Он мелькал среди нас, неожиданно появляясь, оглушая нас своими рассказами, и так же неожиданно исчезая. Расставшись наконец со своими призраками, прозрев и с небес опустившись на землю, он в женщине увидел плоть и жадно накинулся, прыгая из засады.

Влюбился Кузнечик и сошел с ума, говорили про него. Но сам он, объятый Приапом, слово «любовь» никогда не произносил. Он говорил: «Когда ты хочешь съесть яблоко или сорвать грушу, разве ты любишь их? Ты просто протягиваешь руку, рвешь и съедаешь». Он говорил: «Женщина – это еда, которую алчешь, когда ты голоден, и от которой мутит, когда ты пресытился».

Он говорил о страсти, а не о любви! О вихре страсти:

Вихрь куда-то опять бедную душу стремит!

Так и кидает меня, словно корабль на волнах!..

Огонь страсти, вожделеющей страсти Приапа, он потом опишет в «Странствиях Венеры». Помнишь? Я уже в прозе рассказывал тебе (см. Приложение 3.XIII): «Огонь его – знойный, удушливый, сладострастный – почти не задерживается в сердце и тотчас опускается в нижнюю часть живота, проникая…» Душа, сердце – это для поэтов и для тех, кого не мучит Приап. Помнишь? «Сети его – лианы и дикие виноградные лозы, в которых, запутавшись, не освободишься, пока не обессилишь». «Стрелы его – колючки и занозы, которые зудят и подталкивают, свербят и подгоняют, мучат и устремляют»… Однажды он поймал какого-то большого кузнечика или цикаду, неожиданно прижал его к моему животу, и это зеленое страшилище так больно укусило меня, что я вскрикнул от боли. А он жарко и оглушающе закричал мне на ухо: «Вот так и они меня жалят, когда я гляжу на них! И жалю в ответ своим жалом! Вкручиваю в них Веретено Страсти! Протыкаю их Стержнем Жизни! И так мы жалим друг друга, дико и радостно, по-фракийски, иногда до бесчувствия!»… Давай, Юкунда, снимай маску. Она мне стягивает лицо. (Это – рабыне. Молодую гельветку, как выяснилось, звали Юкундой)… Однажды в жаркий июльский полдень я встретил его на Священной дороге и с трудом успел ухватить за полу плаща, так он летел и стремился. «А! Тутик! – воскликнул безумный Кузнечик. – Умоляю, не задерживай меня! Я должен немедленно найти себе женщину. Иначе я замерзну и превращусь в камень»… В другой раз он мне признался: «Когда иногда случается и я ночью лежу в одиночестве, мне кажется, что я уже умер и скоро придут друзья, чтобы отнести меня на погребальный костер»… Позже он напишет:

Я пожелал бы врагу одиноко лежать на постели,

Где не мешает ничто, где ты свободно простерт.

Нет, пусть ярость любви прерывает мой сон неподвижный!

Лишь бы не быть одному грузом кровати своей…

– «Ярость любви» в его лексиконе появится позже. А тогда он называл свои безумства «приапейством»… Представь себе, Кузнечик часто ходил на Эсквилин в сады Мецената и там поклонялся статуе Приапа: совершал перед ней медовые возлияния, увенчивал голову статуи миртовым венком, деревянный уд обматывал плющом, просом кормил прожорливых воробьев и похотливых голубей… Приапейство свое считал «делом», а все остальное – «досугом»…

Вардий вновь возлег на кушетке, и Юкунда-рабыня принялась осторожно снимать с лица его жидкие водоросли. При этом Гней Эдий умудрялся шевелить губами и, хоть и с паузами, прочел мне целую стихотворную строфу:

«С неба она к тебе не слетит дуновением ветра —

Чтобы красивую взять, нужно искать и искать.

Знает хороший ловец, где сети раскинуть на ланей,

Знает, в какой из ложбин шумный скрывается вепрь;

Знает кусты птицелов, и знает привычный удильщик

Омуты, где под водой стаями рыбы скользят…»

Когда рабыня освободила ему лицо, Вардий снял с себя тунику и, оставшись в одной набедренной повязке, лег на живот, а Юкунда принялась натирать ему спину маслом – судя по запаху, не оливковым, а нардовым. И продолжал рассказывать, несколько пришепетывая, так как его губам мешала двигаться бархатная подушечка.

Признаюсь: вспоминая эти рассказы, я потом стал учиться вербовать своих «птичек», с той лишь разницей, что Пелинг, как мы говорим, работал исключительно по женщинам, а мы, в нашей прокураторе, работали главным образом по мужчинам.

X. – Удильщиком и птицеловом был заправским. В городе главными его омутами были Священная дорога, так называемая «Помпеева тень» – портик при театре Помпея – и Апиев фонтан возле храма Венеры Прародительницы на форуме Юлия. В этих местах всегда крутятся, вертятся и плещут одеждами разного рода купидонки.

Особенно широко раскидывал сети по праздникам, в частности, на Флоралиях, в пятый день перед майскими нонами.

Все за столами себе венками виски оплетают,

Всюду на светлых столах видны покровы из роз.

А почему на играх у Флоры толпятся блудницы,

Нет никакого труда это тебе объяснить:

Вовсе она не ханжа, надутых речей избегает,

Хочет она, чтоб ее праздник открыт был для всех,

И призывает жить всласть в цветущие годы,

А о шипах позабыть при опадении роз.

С позволения сказать, ложбины, а точнее – лежбища, отыскивал на пирах и попойках. С Юнием Галлионом и с Помпеем Макром, когда им надоедало осаждать и вычислять своих купидонок, переодевшись в дрянные одежды, отправлялись в харчевни и кабаки, в общественные бани, в Мраморную гавань к матросам на корабли. Случалось, примыкал к Эмилию Павлу и Юлу Антонию, которые приводили его в пышные застолья к распутникам-сенаторам, щеголям-всадникам и толстосумам-вольноотпущенникам.

Из птичьих кустов самым богатым добычей считал цирк. Тут можно было, как он это потом опишет в своей «Науке», не разговаривать знаками пальцев и не ловить тайные взгляды в ответ, а сесть рядом, подушку под локоток подложить, к ногам поставить вогнутый валик, веером обмахивать, речью зацепиться, боком прижаться, на соседа из заднего ряда накинуться, чтобы —

В спину ее не толкал грубым коленом своим!…

Цирк – на первом месте. А на втором – амфитеатр:

Здесь над кровавым песком воюет и отрок Венеры.

– Метко он ранит сердца тем, кто на раны глядит.

На третьем месте – театр:

Здесь по себе ты отыщешь любовь и отыщешь забаву

– Чтобы развлечься на раз или увлечься всерьез.

Модные птички на модные зрелища рвутся:

Толпы красавиц текут, в лицах теряется глаз.

Все хотят посмотреть и хотят, чтоб на них посмотрели,

– Вот где находит конец женский и девичий стыд.

– Не трогай левое плечо! Оно у меня сегодня болит! – вдруг капризно вскричал Эдий Вардий и с раздражением вытолкнул из-под лица бархатную подушечку.

XI. – Чем брал, спрашиваешь?! – продолжал Гней Эдий, поначалу сердито, но быстро вдохновляясь и теряя сердитость. – Нет, за внешностью своей в ту пору не следил, на щеголя не был похож; ростом не вышел, красотой не блистал, зачем-то на мизинце отрастил длинный ноготь… Прежде всего, брал напором. Он сам говорил, что перед его стремительностью и внезапностью мало кто мог устоять. И еще говорил, что ему помогает «бесстыдное бешенство желаний» – любимое его выражение.

К бешенству желаний, которым с некоторых пор преисполнился этот худенький двадцатилетний юноша, которым кипел и брызгал, словно окутывая паром, он присовокупил оглушительное красноречие и головокружительную лесть. Наметив себе жертву, нацелившись и прыгнув, Кузнечик буквально оглушал ее своим жарким стрекотом, очаровывал призывным пением. Глаза его загорались вдохновенным огнем, холеные кисти рук птицами взлетали ввысь, голос наполнялся чарующим очарованием.

Льстил, вроде бы, грубо, но точно в цель, так что жертва грубости не чувствовала, а испытывала головокружение от меткости попадания:

Если в тирийском она – похвали тирийское платье,

В косском ли выйдет к тебе – косское тоже к лицу;

Если пробор в волосах – не надобно лучшей прически;

Если она завита – честь и хвала завиткам…

Чувствовал, что именно надо хвалить. И хвалил неустанно:

Не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки,

Пальцев тонких изгиб, ножки-малютки следок.

Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада:

Каждая собственный вид ценит превыше всего…

Особенно умел расхваливать то, что никто, кроме него, не хвалил и сама женщина считала своим изъяном:

Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет

Та, что чернее была, чем иллирийская смоль;

Если косит, то Венерой зови; светлоглаза – Минервой;

А исхудала вконец – значит, легка и стройна.

Говорю: головокружительный в лести своей!

Вардий замолчал, потому что рабыня сняла с него набедренную повязку и стала массировать голые ягодицы.

XII. Спросишь: а что его самого привлекало? – продолжал Гней Эдий. – Отвечу: в разное время разные части женского тела. Сперва – ноги, настолько, что, купидоня свои жертвы, он даже не заглядывал им в лицо. «Вся тайна – в женской ножке, чем выше, тем больше скрытой от взоров», – говорил Кузнечик и все свое бурлящее красноречие, всю свою кипучую лесть на ноги направлял, будто к ним одним обращался и именно их соблазнял.

Затем охладел к ногам и прикипел к грудям. «Грудь – главное достоинство женского тела! Олимп и Ида восторга! А между ними – океан сладострастия! Пойми, Тутик!» – кричал мне безумный Кузнечик.

Потом увлекся руками, кистью и пальцами. «Руки все создали на свете: одежды, светильники, ложа, хлеб и вино. Рука ласкает и нежит, и это – лучшее из всех ее деяний».

Потом стал восхищаться женскими волосами, локонами, проборами, завитушками.

Но эдакая избирательность длилась недолго. И скоро Кузнечик стал купидонить под новым девизом: «я пылаю от всякой причины!» Когда стал писать элегии, мысль свою, как мне кажется, великолепно продолжил:

Определенного нет, что любовь бы мою возбуждало,

Поводов сотни – и вот я постоянно влюблен!

Стоит глаза опустить какой-нибудь женщине скромно, —

Я уже весь запылал, видя стыдливость ее.

Если другая смела, так, значит, она не простушка, —

Будет, наверно, резва в мягкой постели она.

Эта походкой пленит, а эта пряма, неподвижна, —

Гибкою станет она, ласку мужскую познав.

Ты меня ростом пленишь: героиням древним подобна, —

Длинная, можешь собой целое ложе занять…

– Ну, и так далее. В элегии у него длинный перечень.

Рабыня закончила массаж ягодиц, и руки ее перешли на ноги Гнея Эдия. И Вардий, как мне показалось, с облегчением стал восклицать:

– Но главное – легкость! Главное – побыстрее пустить в дело свой стержень жизни! А где он найдет для него пристанище, кем на самом деле явится нимфа, – это Кузнечика не очень-то занимало! Долгие осады – это для Галлиона. Тщательные вычисления – пожалуйста, но для Макра. Кузнечик брал только тех, кто, утром ему встретившись, в полдень улыбнувшись, тем же вечером падали в объятия и увлекали в грот Венеры… Да, если цинично говорить, брал тех, кто ему подворачивался.

XIII. Но надо признаться, ему очень многие подворачивались! Вернее, он их подворачивал под себя! О заработчицах не говорю – их было бесчисленно. А прочих я тогда сосчитал и теперь могу перечислить. Субуррских вольноотпущенниц было одиннадцать. Семь актрисок, три певички и шесть танцовщиц. Пять провинциалок, которые недавно приехали в Рим и устроились торговками или разносчицами.

Были и благородные, общим числом восемнадцать. Три римские молодые девушки, не имевшие опекунов и потому беспрепятственно распоряжавшиеся собой и своим имуществом. Пять разведенных женщин, две из которых официально объявили себя гетерами. Шесть вдовых матрон. И четыре замужние, склонные к любовным интрижкам, причем одна из них – жена сенатора.

Двадцать четыре рабыни-служанки; от них оттолкнувшись, Кузнечик запрыгивал на хозяек.

Некоторые были намного старше Кузнечика. Но это его не смущало.

К одной тридцатипятилетней матроне он каждую ночь лазил с крыши по веревке.

Как-то одной, то другой рукою хватая веревку,

Я опускался по ней прямо в объятья твои…

– Это не его стихи. Проперций их написал, а Кузнечик прочел их и стал лазить.

Но скоро ему надоело карабкаться. Он закупидонил другую, сорокалетнюю, чужую женушку – ту самую, у которой муж был сенатором – и на несколько дней поселился у нее на чердаке. Она приносила ему туда пищу и выносила его ночной горшок. Там же, на чердаке, они приапились…

Однажды, проезжая по улице верхом на лошади, он через раскрытую дверь увидел в глубине атриума хорошенькую молодую головку, повернул коня, въехал сначала в прихожую, затем в атриум. Девица упала в обморок. Но Кузнечик, выпрыгнув из седла, быстро привел ее в чувство, вместе с ней искупавшись в имплувии и тут же, по его словам, овладев ею… Девица была одной из трех, у которых родители умерли, а опекунов не успели назначить…

Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада

И что бесчестье она воспринимает как дар.

Если ж она, хоть могла претерпеть, а нетронутой вышла,

То под веселым лицом тайную чувствует грусть.

– Так он познакомился с одной тридцатилетней вдовушкой. Они оказались соседями в придорожной гостинице. Днем Кузнечик закупидонил и отприапил ее служанку, а вечером скакнул в соседнюю комнату и прыгнул на госпожу. Он мне потом рассказывал: «Всю ночь мы боролись, словно атлеты. В кромешной тьме и в полном молчании. Наши руки были вытянуты, перекручены, судорожно сжаты, по коже струился пот. Иногда мы наталкивались на перегородку, на ложе или на стул; тогда, не разжимая объятий, мы замирали на некоторое время, в страхе, как бы наш шум не разбудил кого-нибудь в доме. А затем возобновляли ожесточенную борьбу… Я овладел ею перед рассветом, на жестком полу… И, веришь ли, Тутик, на прощание она мне призналась: „Если бы ты, проказник, не добился своего, я бы пошла к местному претору и засадила тебя в тюрьму. За то насилие, которое ты собирался совершить надо мной. Но не совершил, подлец…“».

Тут Вардий захихикал и задергался. Рабыня Юкунда стала массировать ему пятки, а он, по-видимому, боялся щекотки.

– Все! Хватит! – вскричал Вардий и выпрыгнул с ложа. Срамные части своего обнаженного тела он и не подумал прикрыть.

Но велел рабыне переложить подушку и лег на спину так, чтобы оказаться ко мне лицом.

XIV. Юкунда принялась массировать ему грудь. А Гней Эдий продолжал, уже не вздрагивая и не хихикая:

– Кузнечик лишь с первого взгляда казался хрупким и маленьким. На самом же деле роста был чуть ниже среднего. И тело у него было мускулистое, гибкое, хорошо развитое гимнастическими упражнениями. Он славился как неутомимый ходок пешком, был страстный охотник до плаванья в озерах и в море, уроки фехтования брал у Веяния – тогдашнего самого известного гладиатора.

Члены изящны мои, однако нимало не слабы;

Пусть мой вес невелик, жилисто тело мое.

Часто в забавах любви всю ночь проводил, а наутро

Снова к труду был готов, телом все так же могуч…

Он тогда очень гордился своим телом. И было чем гордиться, клянусь поясом Венеры!

Потом у него этот дар постепенно отобрали. Но тогда, в двадцать и в двадцать один год, в эпоху приапейства, на станции Венеры Паренс, Приап или сама Великая Матерь наделили его поистине сатировой силой. Сила эта, с одной стороны, доставляла ему и его купидонкам неиссякаемое наслаждение, но вместе с тем, как он мне однажды пожаловался, причиняла ему едва ли не танталовы муки. «В Аиде, – объяснял Кузнечик, – Танталу не дают есть и пить. Я ем и пью. Но с каждым новым глотком жажда моя лишь усиливается. С каждым новым кушаньем меня охватывает все более лютый и мучительный голод… Как у Проперция: „Тот, кто безумствам любви конца ожидает, безумен: у настоящей любви нет никаких рубежей'».

Сам посуди. Чтобы утихомирить сидящего внутри него Приапа, Кузнечик должен был рано утром встретиться с молодой и выносливой заработчицей, перед обедом – с одной или несколькими театральными плясуньями, вечером – с гетерой или с провинциалкой-вольноотпущенницей. И все это лишь для того, чтобы ночью не истерзать и не измучить какую-нибудь вдовушку, замужнюю матрону или римлянку-молодку. Он мне однажды признался: «Милый Тутик! У меня на дню должно быть сразу несколько купидонок. Если у меня будет одна, она умрет через несколько дней».

Обычный человек если не с первого раза, то со второго и с третьего уж точно утолит свою страсть и блаженно обессилит. Кузнечик же выдерживал десять, пятнадцать, двадцать заездов — его выражение. «Трижды обогнув мету, – говорил он, – я не испытываю ни малейшей усталости. После десятого заезда мне обычно хочется съесть яблоко или грушу. После пятнадцатого поворота – осушить чашу цельного вина. После двадцатого мне надо немного поспать, чтобы с новыми силами продолжить гонки».

Самый короткий заезд, по его словам, длился около четверти часа. Самый продолжительный – более семи часов.

Ты скажешь, преувеличивал?.. Я тоже однажды позволил себе усомниться. Тогда Кузнечик повлек меня в ближайший лупанарий, выбрал трех заработчиц и у меня на глазах с каждой из них совершил по шесть заездов подряд!

Одна из его замужних купидонок, как тогда говорили, страдала лидийской болезнью, то есть в приапействе была ненасытной. Муж ее, всадник-публикан, так устал от ее аппетита, что заставлял ее носить обвязанное вокруг талии мокрое холодное полотенце, надеясь таким образом хотя бы слегка остудить ее пыл. Она потому и прилепилась к Кузнечику, что тот снимал с нее проклятое полотенце и приапил ее повсюду и беспрерывно: в крытых носилках, когда они ехали к нему или к ней домой; в роще на плаще и под деревом, если по дороге попадалась им роща; в саду, «в беспорядке вокруг свежих роз накидав» — так у Проперция; один раз – на заброшенном кладбище, потому что они шли пешком и его несчастной купидонке так сильно приспичило… Однажды он ворвался ко мне в дом, упал передо мной на колени и взмолился: «Тутик! Пойди, погуляй на часочек! Лесбия моя умрет, если твой кров не придет нам на помощь!» И я еще не успел выйти из дома, как они сплелись, будто плющ вокруг дуба, вцепились друг в дружку, как египетские кошки, и тут же, в прихожей, на холодном полу… Когда часа через два я вернулся, у них в самом разгаре была навмахия в имплувии… Вернувшись еще через час, я застал их под лестницей на ложе рабыни; она была в позе филлейской матери, а он – парфянского стрелка… Увы, мне пришлось нарушить гостеприимство и прервать их заезды. Ибо к вечеру ожидался возврат из деревни моего отца. И, надо сказать, остававшиеся в доме рабы были так сильно смущены и перепуганы, что заперлись в винном погребе и едва не окоченели…

Лесбия – так Кузнечик называл эту женщину в честь возлюбленной Катулла – Лесбия, уходя, обхватила меня руками за шею и закричала мне в ухо: «Он демон! Он бог! Я с ним теряю рассудок и превращаюсь в менаду!.. Вакх! Приап! Аполлон! Мне хочется умереть! Я не хочу возвращаться на землю!..» Она бы совсем меня оглушила, если б Кузнечик не пришел мне на помощь и не вытащил свою подружку сначала в прихожую, а затем – на улицу.

Преувеличивал, говоришь? Нет, полагаю, преуменьшал.

Юкунда-рабыня уже массировала Вардию живот, все ниже и ниже спускаясь руками. Я старался теперь не смотреть в их сторону.

А Гней Эдий все больше оживлялся:

– Помнишь, у Катулла:

Ты меня поджидай, приготовься

Девять кряду со мной сомкнуть объятий.

Разрешай же скорей: нету мочи, —

Пообедал я, сыт и, лежа навзничь,

И рубаху и плащ проткну, пожалуй.

Так вот, однажды, когда мы гуляли с Кузнечиком, он, описывая мне очередное свое любовное ристание, вдруг рассмеялся, словно малый ребенок, тряхнул кудрями и, указав пальцем на статую Приапа – мы прогуливались по садам Мецената, – воскликнул: «Я как он! То есть в любой момент. И даже без всякого повода!» – Я не понял его восклицания. Тогда Кузнечик распахнул плащ и велел: «Смотри на тунику». Я стал смотреть и увидел, как туника медленно приподнимается… – «В любой момент могу вывести из стойла моего скакуна», – смеясь, объяснил мне мой друг…

– Не надо на меня смотреть! Я этого не умею и никогда не умел! – крикнул мне Вардий, хотя, повторяю, я уже не смотрел в его сторону.

XV. А он продолжал игриво и радостно:

– Мы все ему в подметки не годились! Даже Юл Антоний, к которому, насколько я знаю, Приап всегда был благосклонен.

Заметив, что я испытываю определенные трудности в купидонстве, Кузнечик, чуткий друг и верный товарищ, велел мне в больших количествах поглощать куриные яйца, гиметтский мед, пеласгийский чеснок и разные горькие снадобья: сатурейские травы, крапивное семя с белым перцем, растертый пиретр в многолетнем вине, «орехи с веток колючей сосны». Все это у него перечислено в «Науке». Но сам он этих зелий никогда не принимал. По крайней мере в эпоху приапейства, на станции Венеры Паренс.

Я избегал смотреть в сторону Вардия. Но догадывался, что руки проклятой Юкунды уже покинули его живот и теперь массировали… ну, ты меня понимаешь, Луций!.. Я думал, Вардий если не умолкнет, то по крайней мере заговорит сбивчиво и с паузами.

Но голос у него возвысился, речь полилась свободно и гладко, как у искусного оратора на форуме или в сенате:

XVI. – Запомни, юноша, и разъясняй всякому, кто будет расспрашивать и, тем более, обвинять. Клянусь всеблагими богами и свидетельствую перед алтарями их, что, охваченный Приапом, Пелигн воистину воспламенялся божественным огнем и готов был умереть в исступлении своего чувства!

Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,

Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст!..

Похотливыми кобельками, сладострастными козлищами были мы, его сверстники. Он же всегда оставался Великим Любовником, жрецом Амура и почти что богом.

Свидетельствую, что в любых, даже самых безудержных своих похождениях был он искренен и чист, как горный родник. Мы, вступив на стезю Амура, лукавили и обманывали, развратничали и, пачкаясь, замутнялись. Он же, Пелигн, сверкал чистотой своего страстного откровения, сиял радостью и солнечной силой. Как никто из нас, он умел наслаждаться своей молодостью. Не лжет играющий ребенок, потому что он играет с богами и боги играют с ним! Не пачкается он, ибо проникнут первозданной чистотой и окутан божественным покровом, защищающим его от грязи жизни!

– Ты слушаешь меня? – вдруг насмешливо спросил Вардий. Я кивнул, не глядя в его сторону.

XVII. И Вардий с той же запальчивостью продолжал:

– Однажды я присутствовал при разговоре Кузнечика с Юлом Антонием. И Юл сказал: «Женщины не совсем люди. Это зверьки, которых заводят, чтобы от скуки ими забавляться».

«Да, да, зверьки. Но очень ценной породы», – тут же откликнулся Кузнечик.

«Женщины пусты и ограниченны, потому что зрелость их ума приостанавливается на восемнадцатом году жизни», – далее сказал Юл Антоний.

«Ты прав. Они – дети. А мы свое детство, к сожалению, быстро теряем», – отозвался Кузнечик.

«Женщины коварны и лживы. И это – главный порок женской натуры», – сказал Юл Антоний.

«Совершенно верно! Они игривы и изобретательны. И это их главное достоинство!» – воскликнул Кузнечик.

«Они чужие нам, – уже сердясь, сказал Юл Антоний. – Мужчина и женщина всегда будут воюющими сторонами».

«Правильно! Но мы завоевываем их и сливаемся в единое целое!» – рассмеялся Кузнечик.

«Что бы ты ни говорил, женщина – это зло, которое, по возможности, надо избегать», – объявил Юл Антоний.

«Совершенно с тобой согласен. Но такое сладкое зло, что избежать его невозможно», – почти прошептал Кузнечик.

Стало быть, обменялись мнениями писаный красавец и худенький юноша-переросток, столичный щеголь-аристократ и скромный провинциал, поборник злой похоти и жрец божественного вдохновения!.. Чувствуешь разницу?

Я снова молча кивнул. А Вардий рассерженно скомандовал:

– Довольно, Юкунда! Ты мешаешь нам беседовать! Ступай и оставь нас одних!

…Я не видел, как рабыня ушла, потому что некоторое время по-прежнему избегал смотреть в сторону Гнея Эдия.

XVIII. А тот, пока я на него не смотрел, говорил сердито и будто обиженно:

– Некоторые утверждают, что он уже на службе стал писать элегии. Неправда. Элегии он стал сочинять на следующей станции. А в эпоху Приапа изредка писал сатиры и эпиграммы: на меня, на Макра и Галлиона, ни разу – на Юла Антония, но однажды – на Валерия Мессалу, своего благодетеля. Ямбы его были колючими и острыми. Он в них подражал – нет, не Горацию, а Эннию и Луцилию, основоположникам латинских сатир. Никогда свои ямбы не отделывал и, прочитав нам, тут же уничтожал.

Некоторые из них он потом вставил в свои любовные элегии, поменяв им размер. А тогда, на станции Венеры Паренс, оборонялся ими, словно дротиками, от тех, кто на него нападал.

Ведь далеко не все, подобно мне, способны были почувствовать и оценить божественность его приапейства. Многие порицали и осуждали.

Элий Ламия, друг Горация, который в то время председательствовал в суде центумвиров, например, предлагал не только отстранить Кузнечика от должности судьи, но упрятать его в тюрьму за распущенность и нарушение древних законов о добродетели. Ламии он ответил стихами, которые потом попали в «Метаморфозы»:

Долг соблюдать – старикам, что дозволено, что незаконно

Или законно, пускай вопрошают, права разбирая, —

Дерзким нашим годам подобает Венера. Нам рано

Знать, что можно, что нет, готовы мы верить, что можно

Все, – и великих богов мы следуем в этом примеру.

Грецину и Атею Капитону, нашим бывшим одноклассникам по школе Фуска и Латрона, которые рассказывали про него разного рода небылицы и прилюдно обвиняли в грязном разврате, Кузнечик ответил язвительной эпиграммой, которая заканчивалась следующими стихами:

Вы, пресмыкаясь во прахе, как змеи

Ползете наверх, чтобы к солнцу пробиться.

Я ж, как бычок, выбегаю из стада,

Чтоб свободы вкусить и ветром напиться.

Стихи эти потом никуда не вошли, но я их хорошо запомнил.

Валерий Мессала долгое время, что называется, сквозь пальцы смотрел на проделки Кузнечика. Но когда жалобы на его поведение стали почти непрерывными, когда самого Мессалу стали обвинять в покровительстве развратнику, когда в кружке Мессалы Кузнечик закупидонил и отприапил начинающую поэтессу Сульпицию, Мессала, наконец, осерчал и ласково, но твердо и укоризненно, как он это умел, стал внушать своему любимчику, что молодость молодостью и проказы проказами, но надобно все же чтить благонравие, проявлять скромность, не уступать соблазнам, не допускать буйства. Кузнечик же, как рассказывали, ни мгновения не раздумывая, ответил ему стихами, которые потом попали к нему в «Амории»:

Я ненавижу порок. Но сам ненавистного жажду!

Нет, себя побороть я не смогу ни за что!

За спину руки загнув, влекут за мной Благонравье,

Скромность и всех, кто ведет с войском Амура борьбу.

Рядом со мною Соблазны идут, Заблуждение, Буйство, —

Где бы я ни был, всегда эта ватага со мной.

Услышав эту импровизацию, Мессала, говорят, рассмеялся и отпустил Кузнечика. Однако тотчас отправил письмо Марку Агриппе, в котором просил быстро и незаметно освободить Пелигна от должности судьи-центумвира… Мессала в ту пору уже отошел от политики, перестал быть префектом Города. Но связи у него по-прежнему были широчайшими, влияние – преогромнейшим, и Август, хоть и сетовал на его уклонение от государственной службы, считал Мессалу одним из самых близких к нему и преданных ему людей.

Говорю: стихов почти не писал, – продолжал сердиться Вардий. – Но множество знал чужих стихов и ими тоже отбивался от своих критиков. Гораций, который дружил с Меценатом, иногда заходил к Валерию Мессале, и как-то раз, встретив у него в застолье Кузнечика, принялся его распекать: дескать, бог знает на что тратит время своей юности. Кузнечик его некоторое время слушал, а потом, глядя на Мессалу, укоризненно воскликнул:

Мы говорим, говорим, время ж завистное

Мчится. Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему!

Все возлежавшие за столом рассмеялись, потому что то были известные стихи самого Горация. Гораций самодовольно улыбнулся, но решил продолжить наставления и сказал: «Днем надо пользоваться. Но надо ли устраивать буйные кутежи?»

А Кузнечик ему в ответ:

Я сгораю, когда тебе, Лидия,

Буйный хмель запятнал плечи прекрасные

Иль пламенный юноша

Зубом запечатлел след на губе твоей.

Под общий хохот Гораций насупился, запыхтел и пробурчал: «Надо же знать меру».

А Кузнечик:

И бессилен пред натиском

Я Венеры: она с Кипром рассталася.

Так подайте ж, прислужники,

Дерна мне, и ветвей свежих, и ладана,

И вина с чашей жертвенной;

Да богиня грядет, жертвой смиренная!

То есть, ты понимаешь? На каждое замечание Горация Кузнечик отвечал ему его же собственным стихом!

А Марку Порцию Латрону – бывшему своему учителю, – когда тот тоже принялся прилюдно шельмовать его, Кузнечик процитировал Катулла:

Пусть ворчат старики, – что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Дай же, Лесбия, тысячу сто поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста.

XIX. Вардий замолчал. И сохранял молчание до тех пор, пока я не повернулся и не взглянул на него. Он уже был в тунике и сидел на ложе, насмешливо на меня глядя.

– Тут, в самый разгар приапейства, Кузнечика женили! – хихикнув, объявил мне Вардий и продолжал, изображая на лице то растерянность, то испуг. – Отец его, Апий, желая утихомирить теперь единственного своего сына, повадился тайно захаживать в дом Мессалы, секретничать с женой его, Кальпурнией. И, видимо, совместными усилиями подыскали дочку какого-то обедневшего сенатора. Ей было пятнадцать, Кузнечику – двадцать один.

Кузнечик не возражал. Свадебные торжества были пышными и длинными, по полному чину конфарреации. Кузнечик, обычно кипучий и нетерпеливый, тихо и покорно участвовал во всех обрядах. Но когда наступил момент и под музыку и пение юношеского хора новобрачного следовало ввести в спальню, вдруг обнаружилось, что Кузнечик так сильно пьян, что не может передвигаться, ни опираясь на друзей, ни держась за стену, ни даже ползком. Мы, то есть я, Помпей Макр и Юний Галлион, в полном недоумении, потому что ни разу до этого не видели друга своего пьяным, – мы на руках отнесли его на брачное ложе и хотели раздеть, потому как хор за стеной в этот момент с особым усердием стал распевать: «Призови в это жилище ту, которая должна здесь царить; пусть она возгорится желанием к своему молодому мужу, пусть любовь увлечет ее душу, пусть тело ее обовьется вокруг его, как плющ обвивает вяз»… Мы готовы были его раздеть. Но та, которая должна была возгореться желанием и обвиться, в ужасе закричала: «Не надо! Не трогайте! Ради всего святого!» Мы оставили его в одежде. А Макр на прощание пошутил, обращаясь к дочке сенатора: «Ты не сердись на него. Утром он свое отработает. Клянусь Приапом!»

И зря поклялся. Потому что, проснувшись утром, новоиспеченная супруга обнаружила, что муж ее исчез.

Дней десять его разыскивали: в городе, в окрестностях, в Остии – в порту и на кораблях. Нигде его не было.

Он объявился так же неожиданно, как исчез. Свежий, бодрый, веселый, без малейших следов попойки в глазах и без единого укуса или синяка на губе или на шее.

Отец его чуть не избил.

«Ты где шлялся, подлец?!»

А Кузнечик в ответ: «Ты меня женил. И я решил совершить брачное путешествие».

«С кем, негодяй?!»

И Кузнечик: «С моим другом, Проперцием».

А отец, сотрясаясь от гнева: «Ты должен жить с женой! А не шататься с проклятыми поэтами!»

«Как скажешь, отец… Хорошо, отец… Будь по-твоему…», – покорно отвечал учтивый Кузнечик.

И стал жить с женой… Но так, как никто на моей памяти с женами не жил!

Вардий скорчил такую испуганную мину, что закашлялся. А кончив кашлять, с брезгливым выражением на лице продолжал:

– Он каждую ночь возвращался домой и ложился спать с супругой. Но пальцем ее не трогал и ей запрещал к себе прикасаться, словно от ночного кошмара в ужасе вскрикивая и будто от судороги выпрыгивая из постели, когда она случайно или нарочно до него дотрагивалась.

Ели они обособленно, потому что Кузнечик вдруг объявил, что не может смотреть на женщину, когда она ест или пьет.

Жена его сначала вздыхала и плакала. Потом принялась следить за ним, когда он выходил из дома. Но он в то время редко покидал свое жилище, сидел в саду или в кабинете и читал греческих поэтов, эпиков и лириков, трагиков или комедиографов. А выйдя из дома, навещал обычно Проперция или его друзей, у которых случались, конечно, веселые застолья, но сугубо мужские; разве танцовщиц иногда приглашали, но с ними никогда не приапились. Когда Кузнечик после застолий возвращался домой, эта женщина – он ее только так называл: «эта женщина», так что скоро и мы стали звать ее Гекфемина и настоящее имя ее запамятовали, – устраивала ему сцены ревности с битьем посуды, с плачем и проклятиями, с призывом в свидетели рабов и соседей. Кузнечик же чуть ли не с нежностью смотрел на нее, и когда из соседних помещений появлялся отец – жили они под одной крышей, в доме с двумя атриями и с двумя отдельными входами, – Кузнечик радостно объявлял родителю: «Видишь, теперь мы – образцовая семейная пара».

Позже он напишет в своей «Науке»:

Жен мужья и жены мужей пусть ссорами гонят,

Словно меж ними в суде длится неконченый спор.

Это – супружества часть, в законном приданое браке…

И еще позже:

Чуть не мальчишкой меня на пустой, ничтожной женили

Женщине, и потому был кратковременным брак…

Действительно, жили они вместе месяца два или три. А после Гекфемина, «эта женщина», убежала к отцу-сенатору. И тот стал упрашивать Мессалу, чтобы он уговорил Кузнечика дать его дочери развод.

Кузнечика, как ты понимаешь, не надо было уговаривать. Он тотчас дал развод и собирался вернуть все приданое. Но отец его, Апий, воспротивился: дескать, девица сама бежала от мужа, никаким притеснениям не подвергалась и даже девственности не лишилась, и если подать в суд, если исчислить, сколько посуды она перебила, сколько сковородок помяла ударами об пол, ну, и так далее… В суд не подали, и через некоторое время сенатор с Апием сошлись на возвращении лишь трети приданого.

Вардий встал с ложа и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по купидестре: семь шагов в одну сторону, семь – в другую, чтобы не отдаляться от меня и чтобы я мог слышать.

XX. – С Тибуллом Кузнечик теперь не общался, – глядя себе под ноги, заговорил Гней Эдий. – Помнишь? Красавец-поэт, воспевавший некую Делию, о которой все гадали, существует она или не существует (см. 4.XV–XVI). Когда однажды я напрямую спросил моего друга, почему он избегает Тибулла, которым раньше так восторгался, Кузнечик солнечно улыбнулся и простодушно ответил: «Два года назад, как ты помнишь, мы жили в доходном доме на Целии. А теперь отец арендовал дом на Эсквилине. Тибулл живет на Авентине. До него мне теперь далеко добираться. Поэтому я хожу к Проперцию, который живет в двух шагах от меня».

Такое вот лукавое объяснение… В «Науке» он потом напишет:

Я ненавижу, когда один лишь доволен в постели.

Вот почему для меня мальчик-любовник не мил…

К однополой любви Пелигн всегда относился, мягко говоря, с предубеждением.

Вардий остановился, с тревогой на меня глянул и сказал:

– Знаю, знаю, ты уже давно проголодался. Но потерпи еще немного, мой юный друг. Я еще должен рассказать тебе о Проперции.

XXI. – Стало быть, Проперций! – воскликнул Гней Эдий и снова принялся ходить туда-сюда. – Секст Проперций был на шесть лет старше нас. Родился он в Перузии – в год, когда божественный Юлий вернулся из Галлии и перешел Рубикон. Когда Сексту было восемь лет, его отец потерял часть земельных угодий, которые раздали солдатам. Когда Секст прибыл в Рим, я не знаю. Но в двадцать один год он опубликовал свою первую книгу, так называемое «Единокнижие». На следующий год его взял под свое крыло Гай Цильний Меценат.

Когда Пелигн вернулся из Греции, у Секста Проперция вышла вторая книга стихов. Меценат продолжал ему покровительствовать, и стихи его читали по всей Италии.

По сравнению с красавцем Тибуллом, внешности он был, я бы сказал, прямо-таки смешной. Лицо крючконосое, мелкоглазое, с впадинами вместо щек. Тело – как жреческий посох, длинное и наверху искривленное, ибо Секст сильно сутулился. К этому посоху крепились две длинные, узловатые жерди – его руки, локти у которых остро торчали в разные стороны, а огромные кисти, со вздувшимися венами, с кривыми пальцами и с круглыми ногтями болтались чуть ли не возле колен.

Вардий остановился, хихикнул и продолжал:

– Представь себе, у этого уродца была своя собственная амория, в которой он заправлял. Входили в нее, как и положено, девять человек, чтобы было удобно возлежать за столом. Но непременными членами были… Впрочем, не стану перечислять. Их имена тебе ни о чем не скажут.

Так вот, в эту аморию, в дом Секста Проперция на Эсквилине, повадился ходить наш Кузнечик. Часто захаживал, иногда возлежал за трапезой, но чаще, будто малый ребенок в древние времена, садился на стульчик в уголку триклиния и молча внимал рассказам, стихам, быстро приучив пировавших не обращать на себя внимание.

Некоторые умники теперь утверждают, что Кузнечик, дескать, бегал к Проперцию учиться поэзии, что однажды он якобы принес с собой палку и, вручив ее Сексту, сказал: «Я пришел к тебе, как Диоген к Антисфену: побей, – но выучи!»

Чушь! Пелигн у Проперция никогда не учился. А ходил к Сексту по двум причинам: убегал от Гекфемины, своей ненавистной жены, и еще потому, что его весьма заинтересовала Кинфия, которую Проперций воспевал в своих элегиях и о которой, в отличие от Делии Тибулла, все знали, кто она такая. Противоречивое несоответствие образа оригиналу – вот что привлекло нашего Кузнечика.

XXII. Ну, сам посуди, – продолжал Вардий. – Если верить элегиям, Секст познакомился с Кинфией, едва из Этрурии перебрался в Рим: тут же в нее влюбился и тотчас принялся воспевать, мгновенно обнаружив в себе дар поэта.

Если верить элегиям, между ними вспыхнула и запылала трепетная и пламенная любовь. Да, они часто ссорились, иногда изменяли друг другу. Но не от пресыщения и усталости чувств, а от обостренной ревности, гневливого желания отомстить, наказать. И всякий раз терзались и страдали, винились друг перед другом, клялись в верности и снова сходились, празднуя триумф примирения и сливаясь в блаженстве любви.

В элегиях Кинфия предстает перед нами самим совершенством. Она прекраснее троянской Елены, сродни великим богам!..

Ну вот, скажем:

Место ли здесь на земле такой красоте несравненной?

Старых, Юпитер, твоих не признаю я проказ.

Станом высоким стройна, белокура, пальчики тонки,

Шествует гордо – под стать и Громовержца сестре

Или Палладе самой…

Кинфия – не только образец красоты, но и источник поэзии!

Ни Каллиопа, ни бог Аполлон мне стихов не внушают,

Нет, вдохновляет меня милая только моя.

Ну и, разумеется, с Кинфией – навеки, до гробовой доски!

Матери прахом клянусь, клянусь я родителя прахом

(Горе мне, если солгу: тяжек мне будет их прах!) —

Верным остаться тебе, моя жизнь, до загробного мрака:

Верность единая в нас, будет единой и смерть!

Так никто не воспевал женщин, ни до, ни после Проперция!

Вардий так возбудился, что все у него задрожало и задергалось: нос и щеки, губы и брови. Руки, которыми он взмахивал то вверх, то в стороны, так затряслись, что он, пытаясь унять дрожь, сцепил их перед грудью. Но они продолжали трястись.

– О всесилии любви писал еще Вергилий. О жертвенности любви – Гораций. Воином Венеры и Амура провозгласил себя Альбий Тибулл. Но Проперций был не просто воином – он был рабом любви! Кинфия терзала его и мучила, надолго отлучала от себя, пировала с другими мужчинами, грозилась уехать в Иллирию с претором-богачом. А он все сносил, все терпел, на все закрывал глаза.

…Он собакой Кинфии готов был стать, чтобы лежать у ее ног, издали восхищаться своей ненаглядной, поклоняться своей богине! Такой силы любовь, юный мой друг!!!

XXIII. На этом восклицании вновь сотрясшись лицом и телом, Вардий прекратил дрожать и дергаться. Он вдруг засмеялся: сначала, задрав лицо к небу, на очень высокой ноте захихикал «хи-хи-хи-хи», а затем, опустив голову и прижав к груди подбородок, на низкой ноте, почти басом прокашлял «хэ-хэ-хэ-хэ». А после подтянул свое ложе поближе к моему, возлег на него, оперся на локоть, подмигнул и заговорил спокойно и насмешливо:

– О Кинфии я поведал тебе. Это, как ты понял, поэтический образ. Теперь расскажу о реальном его прототипе. Звали ее Гостия. Она была на десять лет старше Проперция. То есть, когда он с ней познакомился, ему было девятнадцать, а ей двадцать девять. Женщиной она была родовитой, но замужем никогда не была. Потому что еще в юности своей стала гетерой… Я уже несколько раз употреблял это греческое слово. А ты знаешь, кто такая гетера?.. Нет, боже упаси, не заработчица и не порна. Гетера – женщина образованная, владеющая не только наукой любви, но также искусством беседы, знающая поэзию, играющая на различных музыкальных инструментах и многими другими навыками и умениями обладающая. Но свои умения и свое искусство – да, продающая; боже сохрани! не первому встречному, а кому-нибудь из богатых и уважаемых мужчин, которых гетера сама выбирает себе по вкусу и в любой момент может отправить в отставку, если он ей разонравится… Гетер этих греки придумали. Но во времена Гракхов греческие гетеры появились у нас, в Риме. А после восточных походов Помпея Великого некоторые римлянки стали официально объявлять себя прелюбодейками, чтобы избежать судебных преследований и открыто дружить с богатыми и привлекательными; ведь «гетера» по-гречески означает «подруга».

Такой подругой, или гетерой, была Гостия. «Друзья» у нее были весьма состоятельными и уважаемыми. Жила она на широкую ногу в собственном доме на Квиринале. Но не было в ее окружении ни одного поэта. Так что, когда ей вдруг подвернулся юный Проперций и тотчас стал строчить элегию за элегией, Гостия сначала побрезговала: уж больно уродлив на вид и то ли беден, то ли скуп на подарки; а позже поразмыслила и решила: стишки его по всему городу расходятся, меня он в них прославляет, здравый расчет велит удержать его подле себя и пригреть.

Она его именно пригрела… Почитай внимательно, и сам догадаешься. Ну вот, например:

Сколько мы ласковых слов сказали при свете лампады,

Что за сраженья у нас происходили во тьме!

То она, грудь обнажив, со мною борьбу затевала,

То затихала совсем, тело туникой прикрыв.

Разнообразили мы так часто объятий сплетенья!

Часто сливались уста в долгом лобзанье у нас!

Заметил? В постели они лишь целовались, «сражались» и глядели друг на друга. Ибо в ранней юности Проперций еще кое-что мог, но к двадцати пяти годам стал полным импотентом.

О я несчастный! Ее не меняют потоки Лиэя!

Пей! Ты прекрасна: вино вовсе не портит тебя…

– Встретившись, они тут же начинали «согреваться» и пили весь вечер, всю ночь осушали чашу за чашей.

Но еще чаще они согревались ревностью, ссорами, обидами и расставаниями. Вернее, Гостия, конечно же, не ревновала Проперция – к кому и с чего бы она стала его ревновать? – но ссорилась с ним и отлучала от себя достаточно часто, ибо, во-первых, как всякая женщина, нуждалась в здоровом и полноценном плотском соитии, а во-вторых, ей как гетере нужно было зарабатывать на содержание приличного дома, на дорогие наряды – одним словом, на яркую жизнь. Проперций же одаривал свою Кинфию-Гостию одними только элегиями и в качестве материального источника использован быть не мог. Поэтому, под разными предлогами устраивая скандалы, Гостия периодически прогоняла несчастного поэта и падала в объятия какого-нибудь очередного своего воздыхателя, богатого и щедрого, который наполнял ее сундуки косскими одеждами, сидонскими чепцами, лекифами с оронтской миррой, киликийским шафраном, тирским костом и ладаном, египетскими и индийскими жемчугами, кольцами и ожерельями. Этих «спонсоров», как она любила их называть, имея в виду, что они «претендуют» на нее, «торжественно обещают» ей свое финансовое и общественное покровительство, у Гостии год от года становилось все гуще и прибыльнее, ибо элегии Проперция делали свое дело, и все больше появлялось желающих переспать с «прославленной Кинфией». Тем более что поэт, описывая измены возлюбленной, в элегиях набрасывал словесные портреты своих соперников, но никогда не называл их имен. Так что, с одной стороны, спонсоры Гостии быстро обретали пикантную популярность, а с другой стороны, оставались неуязвимыми для официальных обвинений… Но Август, который начал уже надзирать за нравственностью и наказывать нарушителей отеческой добродетели, ни Гостию, ни ее спонсоров не трогал. Ибо Меценат ему объяснил, что нет тут никаких нарушений, а все это не более чем материал для любовных элегий, почва и источники для творчества его подопечного – молодого, талантливого поэта Секста Проперция.

Так что, насытившись подарками и напитавшись утехами, Гостия, извинившись перед своими благодетелями и самым сладострастным и богатым из них пообещав в скором времени еще более пылкое и радостное продолжение, возвращалась к сутулому импотенту. А тот, дрожа от восторга, разражался новыми элегиями, в которых превозносил красоту Кинфии, клялся в верности, прославлял свое рабство, воспевал свой триумф, блаженство, бессмертие…

Есть, значит, Музы еще и мил Аполлону влюбленный:

Дали они мне тебя, Кинфия, счастье мое!..

Если захочет она дарить мне такие же ночи,

Год я единый сочту равным всей жизни моей;

Ежели много их даст, то стану тогда я бессмертным:

Каждого ночью одной в бога она превратит…

XXIV. Кузнечик, посещая Проперция, – продолжал Вардий, – с любопытством наблюдал за его поведением, изучал его элегии. И когда не было рядом других членов амории – Басса или Понтика, Тулла или Пета – и они с Секстом оставались наедине, задавал вопросы. Однажды спросил: «Она тебе изменяла, изменяет и будет изменять. А ты страдаешь и терпишь. Зачем?»

«Затем, – виновато ответил Проперций, – что истинная возлюбленная не может быть верной. Если не будет измен, расставаний, страданий, не будет радости примирения, восторга прощения, торжества над соперником, блаженства новой любви».

XXV. Когда же от Кузнечика сбежала к отцу Гекфемина, его первая жена, Пелигн попросил поэта: «Познакомь меня со своей Кинфией».

«С удовольствием», – ответил Проперций, достал дощечку и собирался прочесть новую элегию, которую только что сочинил и еще никому не читал.

«Да нет, с Гостией, а не с этой, что у тебя в стихах. Очень хочется на нее посмотреть», – сказал Кузнечик.

«С Гостией?! – радостно встрепенулся Проперций, отбрасывая в сторону дощечку. – Ты хочешь ее видеть?! Давай прямо сейчас к ней отправимся!»

Пошли на Квиринал. Гостия их приняла. Как выглядела? Привлекательно выглядела, несмотря на возраст (тридцать пять – не пятнадцать!). Я потом ее несколько раз встречал на празднествах и готов подтвердить: свежей и соблазнительной была особой…

Пили сначала пятилетнее каленское вино. Проперций читал свои новые элегии. Кузнечик разбавлял вино, Гостия и Секст не смешивали.

Затем, быстро охмелев, Проперций перестал читать стихи, до пояса раздел Гостию, уткнулся ей головой между грудей и оттуда велел мальчику-виночерпию подать молодого минтурнского вина, а Кузнечика попросил почитать что-нибудь «игривое». Кузнечик стал читать из своего любимого Катулла.

Но читал недолго, потому что Проперций скоро заснул и стал похрапывать. Гостия бережно вынула его голову из своей груди, осторожно уложила на ложе, взмахом руки отослала мальчишку, явившегося с кратером минтурнского, и, перебравшись на ложе к Кузнечику, внимательно его разглядывая, спросила: «Ты тоже поэт?»

«Нет, не поэт», – ответил Кузнечик.

Гостия еще придирчивее его осмотрела и спросила: «Но ты друг Сексту?»

«Мне хотелось бы быть его другом», – скромно ответил Кузнечик.

Гостия понимающе улыбнулась и строго сказала: «Эту честь надо заслужить – честь называться другом великого поэта».

«Постараюсь», – вздохнул Кузнечик.

Гостия стащила со своих бедер скомканную тунику и, теперь совершенно нагая, прижавшись к Кузнечику, прошептала ему на ухо: «Ну, давай, милый, старайся».

«Перестань… Так не поступают с друзьями…» – попытался возразить Кузнечик.

Но Гостия слегка укусила его за ухо, затем стала быстро целовать в шею, в подбородок, подбираясь к губам, и жарко шептала: «Правильно, юноша… Друзей не бросают в беде… Друзьям приходят на помощь… Он меня раздел, но, видишь, устал и ослаб… Помоги ему… Не дай опозориться…»

«Перестань… Не могу… Не буду…» – продолжал отбиваться Кузнечик.

Но тут, как он выразился, Гостия стала уговаривать не его, а его скакуна, и шипела: «Можешь! Врешь! Еще как можешь!»… «Этого я уже не мог вынести и стерпеть, – признавался потом Кузнечик. – И только просил ее не кричать во время заездов… Две меты она выдержала, во время второго оборота до крови прокусив мне щеку. На третьей дистанции стала громко стонать. Я зажал ей рот поцелуем. Но она вырвалась и завопила, как фракийская менада… Секст проснулся. Я соскочил с колесницы и убежал. Мне было стыдно, стыдно, стыдно!» Так он мне сам рассказывал.

Вардий встал со своего ложа, пересел на мое и, пристально на меня глядя, сообщил:

– С той поры Кузнечик перестал ходить к Проперцию. Но жили они на одном холме. Поэтому уже через несколько дней встретились. Заметив ковылявшего по улице Проперция, Кузнечик устремился к нему, радостно стал приветствовать. Но Секст отшатнулся от него, как от заразного больного, и таким раненым взглядом глянул ему в лицо… Именно раненым, Кузнечик на этом слове настаивал…

Вардий тоже ранено на меня посмотрел и боязливо спросил:

– Ты его осуждаешь?

– Кого? – спросил я в свою очередь.

Гней Эдий сначала от меня удивленно отпрянул, потом кинулся на меня, обнял и чмокнул в лоб.

– Умница! – воскликнул он. – Гениальный ответ! Действительно, все виноваты. И нечего пенять на одного бедного Кузнечика!

Вардий встал, укоризненно покачал головой и ласково сказал:

– Пойдем завтракать, юноша. Мы с тобой заслужили.

Мема 7

Хозяин

Из купидестры мы отправились в триклиний: обогнули бассейн для плавания, сбоку прошли сквозь галерею, соединявшую два перистиля, и по гравиевой дорожке, обрамленной кустовыми розами, подошли к пиршественному корпусу.

Полагаю, мудрый и прозорливый мой командир и благодетель, тебе будет небезынтересно, если я опишу виллу Гнея Эдия Вардия, ибо в ней, как мне кажется, отражался и раскрывался характер ее хозяина.

I. По сравнению с италийскими горными и морскими виллами эта вилла была небольшой. Но оригинальностью планировки, разнообразием архитектурных приемов и внутренней отделки могла поспорить едва ли не со всеми нашими усадьбами.

Начать с того, что в ней отсутствовал атрий. Было два строения, соединенных между собой открытой галереей, и оба представляли собой перистили, как и положено, с фонтанами, цветниками, небольшими деревцами изысканных пород и многочисленными вазами.

В первом, восточном, перистиле колонны были из белого мрамора и с ионическими капителями, во втором, западном, – с коринфскими капителями и из мрамора розового, точнее, розоватого, с темными сетчатыми прожилками.

В первом перистиле вазы были из мрамора, порфира и гранита, во втором – из бронзы.

В первом перистиле фонтан являл собой мраморную мужскую фигуру, развернувшую свиток и углубившуюся в чтение; с трех сторон фигуру окружали бьющие под сильным напором струи. Во втором перистиле фонтаном была бронзовая обнаженная женщина; женщина эта обеими руками прикрывала нижнюю часть тела, и три струйки прозрачной воды извергались из женщины: одна, сильная, – изо рта, две послабее – из обеих грудей, а в том месте, которое она прикрывала, сочилась четвертая, едва заметная струйка.

Оба перистиля, восточный и западный, сверху были крыты ярко-красной черепицей. Но в первом здании потолки были плоскими, деревянными, с узором, образуемым правильно перекрещивавшимися стропилами, а во втором корпусе – каменными и сводчатыми.

Второго этажа не было ни у первого, ни у второго строения. Но на крыше восточного перистиля был небольшой, изящно оформленный садик с просторной, обвитой плющом деревянной беседкой.

Обзорной башни в усадьбе не было, так как и с крыши, и из многих мест на земле открывались великолепные виды на озеро и на снежные вершины далеких Альп.

Входной двери в первое здание также не было, и с центральной, подъездной, аллеи ты сразу попадал в небольшую прихожую и скоро оказывался среди колонн, цветов и ваз первого восточного перистиля.

II. Слева от входа располагался таблинум. По левую сторону возле стены стоял громоздкий сундук, обшитый металлическими пластинами и большими гвоздями, запертый на два висячих замка, один из которых был к тому же опечатан. Вдоль задней стены тянулись деревянные полки, на которых хранилось множество восковых дощечек, чистых и исписанных. Каким был пол в таблинуме, не помню – видимо, ничего примечательного.

От перистиля Вардий, если желал, мог отгородиться портьерами. Статуй и бюстов в кабинете не было. Как не было и ларов с пенатами; Гней Эдий разместил их в своем городском доме.

Из кабинета через перистиль или через проем в западной стене можно было пройти в следующее помещение – библиотеку. Тут все три стены были заставлены высокими ящиками с папирусными и пергаментными свитками. Ящики, разделенные вертикальными и горизонтальными перегородками, громоздились чуть ли не до потолка, и каждый был пронумерован. Вардий как-то признался мне, что его библиотека – самая богатая «на всем Севере империи». Он утверждал, что она насчитывает более двух тысяч рукописей. Обслуживал ее всего один человек, вольноотпущенник и грек по происхождению, но он трудился, что называется, не покладая рук: разыскивал, приобретал, подновлял, вносил в каталог, сберегал, вытирал, подчищал, выглаживал, подклеивал, иногда переписывал.

Три мраморных бюста стояли в библиотеке – Гомера, Платона и Вергилия. И одна бронзовая статуя – Аполлона Бельведерского, копия с оригинала Леохара.

Пол в библиотеке я запомнил: он представлял собой мозаическую картину, изображавшую двух голубков между цветами на берегу озера; по озеру плавал одинокий лебедь.

От перистиля библиотеку можно было отгородить тремя деревянными ширмами.

Дверь в библиотеке имелась – богатая, с черепаховыми вставками – в южной стене. Она вела в пристроенное к первому зданию святилище Пелигна. О нем я уже, кажется, вспоминал (см. 5.III).

Справа от входа в первом перистиле располагались сначала экседра – я ее уже тоже успел описать (см. 4.1), – а следом за ней просторная комната, которую я сперва принял за гинекей, или женский конклав, так много в ней было различных ручных зеркал, гребней, флаконов и пузырьков с притираниями и тому подобного mundusmuliebris («женского мира»). Но Вардий признался, что это его орнаторий. Он так сказал: «Когда тебе перевалило за пятьдесят, приходится следить за своей внешностью… Подружек своих, которые меня навещают, я сюда не пускаю. Они мне тут все перероют и перепутают. Они прихорашиваются в аподитерии, жертвенные козы и овечки мои. А здесь – для жреца святилище».

Из первого перистиля во второй вела, как я уже говорил, открытая галерея. По обе стороны от нее были небольшие бассейны. Слева – с проточной водой, в которой, блестя на солнце, кишели и сновали маленькие серебристые рыбки, похожие на карасей, но, думаю, не караси, а какой-то иной породы. Справа – с водой недвижной, но чистой и прозрачной, в которой будто дремали большие, пронзительно-красные рыбины с растопыренными плавниками, выпученными ртами и вытаращенными глазами.

III. Во втором корпусе находились три спальни. Между собой они не сообщались, и попасть в них можно было только из перистиля.

Первой слева была спальня Фанета — так она именовалась. От колоннады она отгораживалась двустворчатой дверью, всегда украшенной миртовым венком. В спальне были окна, снаружи прикрывавшиеся ставнями, а изнутри – персидскими шторами нежного цвета. Сводчатый потолок и карнизы были украшены живописными арабесками, гирляндами листьев и цветов вперемешку с крылатыми гениями. А сами стены были выложены набором пластин, подражавших разным сортам мрамора и разноцветным камням.

На полу – смирнский ковер.

Но лучшим украшением спальни была кровать – превосходной работы, из слоновой кости, в которую были вделаны драгоценные камни: ониксы, топазы и смарагды, окруженные тонкими и изящными арабесками из золота. Одеяло и простыни привлекали красивыми оттенками цветов, блистали великолепной вышивкой. Перина, как мне поведал Вардий, была набита легчайшим пухом, который выщипывался из крыльев молодых куропаток.

«Кровать, мой юный друг, – любил повторять Гней Эдий, – кровать – это вся наша жизнь. На ней рождаются, на ней любят, на ней умирают».

В «спальне Фанета» Вардий всегда спал в одиночестве.

Второй слева была спальня Приапа. В ней отсутствовали и двери, и окна. Стены… Как бы мне их тебе поделикатнее описать?.. Они были выполнены в так называемом «стиле канделябров». То есть центральная часть стены делилась на отделы продольными и вертикальными полосами, будто сделанными из металла, которые роскошно светились и дорого сверкали. А в клеммах между полосами располагались яркие мифологические картины: Венера с Марсом, Либер с Ариадной, Персей с Андромедой, Геркулес с Деянирой, Тезей с Антиопой, Язон с Медеей, Ахилл с Брисеидой, Одиссей с Пенелопой и еще двенадцать или шестнадцать пар богов или героев. И все в разных, неповторяющихся позах – будто методическое руководство. На потолке же были нарисованы два крылатых… Нет, Луций, уволь меня от описания потолка!..

Однажды, когда мы проходили мимо «спальни Приапа», Вардий завел меня внутрь, заставил внимательно рассмотреть живопись, а потом прочел из Проперция:

Тот, кто впервые писать непристойные начал картины,

Гнусности все напоказ выставив в чистых домах,

Тот без стыда развратил простодушные девичьи глазки

И в непотребства свои их захотел посвятить.

Стонет пускай под землей, кто таким искусством посеял

Столько раздоров, укрыв их под личиной утех!

– Все это зачитал возмущенным тоном, хихикнул и сказал: «Пусть стонет. А мы пока будем разнообразно утешаться».

И тут же стал демонстрировать мне кровать. Он была деревянной и таким образом устроенной, что ей можно было придать разные положения, разные углы наклона; ее можно было раздвинуть или сузить, удлинить или укоротить, превратить в длинное кресло, вздыбить или запрокинуть… ну, сам понимаешь… Подстилкой на ней служил тонкий мешок, набитый соломой, грубый солдатский плащ представлял собой одеяло, подушка была маленькой, круглой и жесткой.

На полу – словно в противовес этому солдатскому аскетизму – лежал пышный, ворсистый, широкий финикийский ковер.

Третьей и последней спальней была спальня Протея. Она располагалась справа в глубине колоннады, напротив «спальни Приапа».

От перистиля она отгораживалась подвижной перегородкой.

Окно в спальне было достаточно широким и выходило на северную сторону и на бассейн, так что в спальне никогда не бывало жарко, а солнечные лучи, отражаясь от водной глади, часто сверкали, рябили и будто плескались на потолке волнами и бликами. Когда солнце уходило, комната наполнялась зеленым полумраком – от развесистого платана, росшего чуть в стороне от окна.

Стены были расписаны в «театральном стиле». Полуоткрытая «царская дверь» на левой стене и за ней в просвете статуя греческой Афродиты. На правой стене – остров Фарос со стадом тюленей, и среди них – Протей, со змеиным хвостом, с туловищем льва, с копытами вепря, с головой юного царевича. Руки у него – словно пальмовые ветви. Изо рта хлещет вода. И в этом потоке расплываются в стороны по стене, вниз к полу и вверх к потолку театральные маски: комические, трагические; личины вакханок, сатиров, селенов.

Кровать тут стояла бронзовая, в форме лебедя, сложившего крылья и голову опустившего в воду. Простыни и одеяла – из тонких материй, но не такие дорогие и пышные, как в «спальне Фанета».

Ковер на полу, как ты, наверное, догадываешься… Правильно. Ковер был египетский, александрийский.

Вот, собственно, все, что мне захотелось вспомнить о спальнях.

В этом перистиле было еще одно помещение – святилище Венеры и Амуров, напротив «спальни Фанета». Но я, с твоего позволения, не стану его сейчас описывать.

А равно опущу описание бани. Баня была обычной, четырехчастной: аподитерий, калдарий, фригидарий, тепидарий. В баню можно было попасть по узкому коридору в конце колоннады.

IV. Теперь о парке. Его разрезали три аллеи. Первая, въездная, широкая, с плотно утрамбованной почвой, чтобы по ней было удобно ехать в экипаже, шла с юга на север, от главных ворот к дому, так что дом, по мере движения, возникал слева… Представляешь себе?.. Сама же первая аллея, миновав дом, упиралась в начало второй аллеи.

Эту аллею обычно называют gestatio. Но Вардий именовал ее «аллеей гармонии». Ее образовывали темные пинии и серебристые тополя, смыкавшие в вышине свои ветви. И Гней Эдий мне однажды объяснил: «Пиния посвящена изнеженному любовнику Венеры Аттису. Тополь – любимое дерево мужественного Геркулеса. И если они соединили свои ветви, то это свидетельствует о дружеском союзе противоположностей, о гармонии мира»… Аллея эта шла с востока на запад.

А начало ее было фактически концом третьей аллеи – «аллеи Странствий Венеры», которую я тебе уже подробно описал (см. Приложение 3). Она, как ты помнишь, поднималась по склону, со стороны озера, от прудика к дому, и справа и слева от нее за плетеной оградой разместились виноградники Эдия Вардия.

Разумеется, в парке было множество мраморных скамей и лож, мраморных и деревянных беседок, увитых различными ползучими растениями. Как я заметил, ни одно из растений не повторялось, так что Вардий именовал свои беседки «виноградная», «вьюнковая», «хмельковая», «плющевая», «кирказоновая», «клематисовая», «фазеолусовая». «Плющевая пергола» находилась между триклиниарием и открытой галереей, соединявшей два перистиля, была самой просторной, и в ней иногда выставлялись ложа, накрывался стол и устраивались трапезы.

Конечно, тут и там располагались фонтаны, водометы, декоративные бассейны, дабы освежать растительность и услаждать слух всплесками и журчанием. Водопровод, который недавно начали строить и который еще не успел войти в город, к вилле Вардия подвели в первую очередь.

Возле «плющевой перголы» красовался колодец, обнесенный каменной оградой с рельефными изображениями. Его, кстати сказать, вырыли и оформили уже после того, как было обеспечено центральное водоснабжение.

Естественно, в парке и в доме неустанно трудился топиарий – выписанный из Рима садовник-художник, который не только насаждал, ухаживал и подстригал, но, по утверждению Вардия, обращал внимание на игру красок, присматривался к характеру освещения, колдовал с формами и прислушивался к гармонии звуков. «Ведь особым образом шумят пинии, по-своему шелестят тополя, шепчутся розовые кусты, шушукают тростники и шуршат травы. И все это надо сочетать, мой юный друг», – объяснял Гней Эдий.

V. В довершение идиллической картины по парку разносились гулкие удары кузнечного молота, хотя ни кузницы, ни кузнецов в усадьбе не было, но по этим ударам, непонятно откуда раздававшимся, можно было точно определять время дня. Или: три раза на дню из кухни, словно лебеди, выплывали две молоденькие рабыни с кувшинами на плечах и устремлялись к колодцу, протяжно скрипели воротом, наполняли фигурные сосуды, распевая при этом древние, якобы марсийские песни, а потом плыли обратно; воду эту, как я однажды увидел, они тут же за ненадобностью выливали. Или: напротив кухни на куче навоза – как мне показалось, специально высушенного, фигурно скрепленного зеленой травой и чуть ли не ароматизированного – в окружении множества мелких аквитанских куриц царственно восседал великолепный паризийский петух. Время от времени он нехотя снисходил с кучи, избирал одну из своих подопечных, кружил около нее с призывным квохтанием, накрывал ее своим мощным телом, так что курица исчезала из виду, а после, придирчиво отряхнув перья, победоносно взлетал на свой капитолий и оглашал окрестности триумфальным любовным криком.

Он только что совершил этот обряд, когда мы с Эдием Вардием, миновав «плющевую беседку», подошли к триклиниарию.

VI. Это было отдельное помещение с просторной прихожей и тремя триклиниями-столовыми.

В прихожей нас встретили две пестро одетые, черноволосые, носатые и смуглолицые девушки-эфиопки, почти не отличимые друг от друга (позже я узнал, что они были близнецами и стоили в два раза дороже, чем две обычные эфиопские рабыни). В руках они держали серебряные кувшины. Тонкие и стройные в нижней части, кверху кувшины расширялись, образуя выпуклые гладкие бока. Изящные края кувшинов были окружены чеканными гирляндами из виноградных листьев, а изогнутые ручки украшены масками, фигурками и пальмовыми листьями.

Из этих кувшинов нам дали умыть руки. Вода, которую нам лили, пахла полевыми цветами, нагретыми на солнцепеке.

Затем нас переодели в легкие трапезные туники. А после надушили и увенчали. По распоряжению Вардия, мне на голову надели венок из бледных лилий, переплетенных плющом, а Эдию, на его лысину, – розы с сельдереем. Вардию волосы помазали ореховым маслом, а мне – аравийским мирром, так что голова моя заблестела.

– Тебе можно и нужно блистать. А мне уже поздно, пожалуй, – пошутил Вардий.

Из прихожей мы вошли в малый триклиний. Это было сравнительно небольшое помещение с нарочито простыми стенами и полом. Стены были выбелены известью и раскрашены незатейливыми узорами. Пол был сделан из толстого слоя светлой глины, в которую замешали маленькие кусочки кирпича, черепицы, камушки и раковины, и все это тщательно утрамбовали и разгладили. Белые розы, рассыпанные по полу, источали нежный аромат.

С беленого потолка свисали три лампады: медная лукния (с одним фитилем), бронзовая билукния (с двумя) и серебряная трилукния.

Горящие лампады освещали стол и окружавшую его сигму, устланную тирским ковром с золотыми узорами.

Стол был овальным. Он был накрыт мантилией пурпурного цвета с золотой бахромой, а поверх скатерти лежала прозрачная льняная ткань тончайшей работы… Хочешь, верь, хочешь, нет, но я впервые в жизни увидел стол, покрытый скатертью, и не одной, а сразу двумя!

Салфетки, которые лежали сбоку на столе, были тоже пурпурными.

Мы, стало быть, обосновались в малом триклинии.

Но в триклиниарии Гнея Вардия были еще две трапезные.

Так называемый средний триклиний располагался у восточной стены трапезного комплекса. Стены и пол в нем были облицованы мрамором и покрыты фигурами, будто нарисованными тушью, – так издали казалось.

Большой триклиний разместился на южной стороне. На полу посредством мелкой мраморной мозаики изображен был Вакх, восседающий на пантере, – настолько рельефный и живой, что на него было боязно наступить. А в стене – широкое и высокое окно, через которое открывался великолепный вид на Леманское озеро. То есть, впервые оказавшись в большом триклинии, я лишь спустя некоторое время сообразил, что озеро должно быть с востока, а не с юга, что во всем триклиниарии нет ни единого окна и, следовательно, передо мной – фреска!.. Каким же должно быть мастерство художника, чтобы обмануть меня, Луция Пилата, такого внимательного и зоркого?!

В среднем триклинии светильники были сплошь из терракоты, в две или в три горелки, а одна – в целых двенадцать.

В большом триклинии лампы были исключительно бронзовые, все непохожие одна на другую и каждая изумительной работы. Один канделябр был статуей подземного бога, голову которого окутывало сияние, яркие лучи исходили из обоих глаз, и сноп света вырывался из широко открытого рта, ибо лампы располагались внутри его головы…

Знаю, что ты, мой всеведущий руководитель, на своем веку повидал много дворцов и шикарных вилл. Но на всякий случай напоминаю, что я сейчас описываю не римский дворец, не сенаторское поместье в курортных Байях, а весьма скромную по площади и ограниченную в материалах и в мастерах усадьбу в богами забытом Новиодуне, в более чем захолустной Гельвеции, на обочине империи, на границе с дикими германцами и полудикими ретами!..

VII. Ну, ладно. Возлегли на сигму и стали трапезничать. Было часов семь, то есть на час позже полудня – Вардий пригласил меня на прандиум, или на большой завтрак.

Прислуживали нам два человека: повар-грек, который вносил блюда, и, как бы сказал Гораций, «меднолицый гидаспец», то есть индиец, который подавал кушанья на стол.

Перед тем как возлечь за стол, Эдий снял с рук все свои кольца, что выдавало в нем человека, привыкшего следовать древним затрапезным обычаям.

Закуски состояли из свежих овощей, жареных трюфелей и куриных яиц. Яйца были четырех типов: сырые, только что вынутые из-под курицы и завернутые в теплое сено; варенные вкрутую, очищенные и обложенные маленькими кусочками белого куриного мяса; цельные печеные яйца и разрезанные вареные половинки, поверх которых были положены раковые шейки.

На первую перемену подали жареного молочного поросенка, которого повар принес и ловко разрезал, придерживая большой серебряной двузубой вилкой.

На вторую перемену предложили запеченного в тесте губана, от которого я вынужден был отказаться. И Вардий укоризненно заметил:

– Губан этот пойман в Аквитанском заливе. Там лучшие в мире губаны. У нас, в Гельвеции, никто тебе не предложит. Зря брезгуешь.

Клянусь улыбкой Фортуны, я вовсе не брезговал! Даже на званых обедах – много ли у меня их было тогда! – не едал я таких свежайших овощей, восхитительных трюфелей, вкуснейших яиц и поросенка, который таял во рту. Я объелся уже закусками, а после молочного поросенка с трудом мог дышать! А я ведь, как тебе известно, человек воздержанный. Но тут не мог удержаться! И ты, Луций, живое воплощение самообладания и сдержанности, готов поспорить, не удержался бы, попав на пир к гельветскому отшельнику Гнею Эдию Вардию.

VIII. Объедательные трапезы – есть такое слово в нашей богатейшей латыни? – и шикарные пиры Вардий устраивал, когда из Рима приезжали знатные гости, или когда приглашал к себе на виллу новиодунских дуумвиров и декурионов, или когда принимал у себя друзей и знакомых, влиятельных или просто ему симпатичных. Я на этих пирах не присутствовал. Но о них потом весь город гудел, щелкал языком, чмокал губами, пальчики целовал и, глотая слюну, описывал каждое кушанье. Так что и я могу тебе в общих чертах описать.

Когда в большом триклинии собиралось много гостей, их обслуживали разные трапезные слуги. Повар-грек оставался на кухне, а пиром управлял, как положено в богатых домах, специальный триклиниарх. За светильниками следил лампадарий. Особый раб – забыл, как он называется, – придавал кушаньям изящный вид. Структоры накрывали на стол. Сциссоры разносили порции. Поциллаторы и пинцерны смешивали вино, разливали его по сосудам, а пронус доставлял из погреба бочонки и маленькие амфоры… Кого из рабов я забыл? Охранника, который следил за драгоценной посудой? Нет, такого прислужника у Вардия не было: гостям своим он всегда доверял и нескольких кубков и серебряных тарелочек из-за доверчивости, понятное дело, лишился.

Мясные блюда, если тебе интересно. На закуску и для успокоения желудка между главными переменами подавались столь любимые в Гельвеции ветчина и колбаски. Но ветчина непременно иберийская, а колбаски – всегда галльские и чаще всего эдуйские… Помнишь, у Горация? Плечи чреватой зайчихи знаток особенно любит… Вот эти плечи зайчихи – чреватой или не чреватой, кто сейчас проверит – Гней Эдий тоже подавал среди закусок, а остатки отдавал слугам и рабам.

Основным мясным блюдом чаще всего служил кабан… Вспомни, у того же Горация: Вепрь луканийский при южном, но легком, пойманный ветре… Докладываю: во-первых, у Гнея Эдия подавались только гельветские кабаны, а во-вторых, Вардий утверждал, что, в отличие от италийских, гельветских вепрей надо ловить при холодном северном ветре, ибо мясо у них тогда якобы намного вкуснее.

Чтимую в Гельвеции баранину Вардий считал грубой, простонародной пищей. Но молодого барашка иногда допускал на стол, предпочитая ему, впрочем, козленка, только что оторванного от матери и еще не щипавшего травы и не грызшего ивовой коры; дескать, в нем больше молока, чем крови.

Птица. Ее Гней Эдий весьма уважал, дикую и домашнюю, в различных видах. На густаций подавал паштеты из птичьего мяса, гусиную печень и гусиные потроха с неожиданной начинкой, сочных домашних цыплят, голубей без гузков, дроздов с поджаренной грудью.

Когда в Новиодуне случились волнения и из Рима прибыла комиссия (подробнее см. I.V.), Вардий накормил ее председателя и секретаря жареными соловьями: председателю соловьи были поданы на золотом блюде, секретарю – на серебряном; блюда, разумеется, покинули гостеприимный дом Вардия и отправились в Рим в качестве памятных подарков… Соловьи, конечно же, на закуску.

А на цену подавали сочных и жирных кур, гусей, откормленных фигами. Павлинов никогда не готовили. И когда однажды один из гостей стал описывать павлина, которого он недавно вкушал в Лугдуне, Вардий сначала, усмехнувшись, возразил ему: «Теперь каждый норовит пустить пыль в глаза, лугдунские толстосумы – в особенности», – а затем процитировал из Горация:

Это все суетность! Все оттого, что за редкую птицу

Золотом платят, что хвост у нее разноцветный и пышный;

Точно как будто все дело в хвосте! Но ешь ли ты перья?

Стоит их только изжарить, куда красота их девалась!

Мясо ж павлина нисколько не лучше куриного мяса!

– Павлинов, стало быть, не подавали. Но тушеными аистами, запеченными в тесте журавлями, жаренными на вертеле альпийскими куропатками и рябчиками-франколинами – этим добром можно было почти до смерти объесться, ибо повар-грек готовил их прямо-таки с палаческим мастерством.

Хуже было с рыбой и другими дарами Нептуна. Потому как в свежем виде доставить в Новиодун рыбу «высоких сортов» и лукринские устрицы было никак не возможно. А посему краснобородок, мурен и ромбов подавали в соленом или в маринованном виде. Устриц иногда заменяли леманские раки. Из Помпей – подчеркиваю: из италийских Помпей, а не из Иберии! – заказывали превосходный гарум… Знаешь, что это такое?.. Я сам не знаю, как приготовляется это жидкое рыбье объедение. Знаю лишь, что туда входят икра и потроха из рыбы, которую помпейские греки называют «гарон».

Из свежих рыб готовили на пару, на вертеле, на сковородке, в печи пресноводных леманских рыбешек, а из морских – скара и губана, которых, если верить Вардию, из-за их исключительной живучести можно было сотни миль везти в специальных бочонках: скара – с массалийского побережья, губана – с аквитанского.

Овощи не стану перечислять, а лишь скажу, что у Вардия они были удивительно сочными, не водянистыми, как у нас теперь в Риме.

Из молочных продуктов Эдий уважал творог, едва загустевший из молока, и терпкие суховатые гельветские сыры.

Мед Гнею привозили из Греции, с родины древних кентавров, с фессалийской горы Пелион, а не с афинского Гиметта, потому что прославленному гиметтскому меду Вардий поставил следующий диагноз: «Его так долго славили, что он зазнался, растерял свежесть, утратил вкус и стал таким же убогим, как горький сардинский».

Всякую выпечку — различные печенья, медовые пирожки, сдобные слойки, пироги с трюфелями, с сыром, с капустой и с мясом – Вардий неизменно приветствовал у себя на столе.

Хлебы выпекали разных размеров и форм. Но чаще всего – круглые, разделенные ложбинками на десять частей, которые легко и удобно отломить рукой.

Но более всего удивляли, как говорится, «очаровывали нёбо» и «пленяли желудок» соусы и подливы, которыми повар-чудодей снабжал чуть ли не каждое кушанье. Соусы эти я не возьмусь описывать, потому что Вардий хранил их в строжайшем секрете. А когда кто-нибудь из гостей – знатоков и гурманов, будучи не в силах самостоятельно распознать ингредиенты и разгадать загадку, начинал требовать рецепт, Эдий обычно отшучивался и говорил: «Читайте великого Горация. В „Сатирах“ у него почти все соусы описаны. Вы любите „Сатиры“ Горация?»… Подозреваю, что большинство из приглашенных гостей Гнея Вардия не только не читали «Сатир» Горация, но даже имени поэта не слышали…

Ну и чаши, кубки, бокалы — от них рябило и сверкало в глазах. Коринфские каликсы, аттические патеры, милетские скифосы, пергамские киафы, гладкие или с рельефным орнаментом, некоторые – украшенные гранеными рубинами, сапфирами, изумрудами. Драгоценные каркезии с тонкими изогнутыми ручками, в которые можно было смотреться, как в зеркало. Если надо – глиняные алифские кружки, в которые можно было влить чуть не целую бутылку вина. Сирийские чаши из непрозрачной мирры. Германские янтарные кубки…

Но вернемся к нашему с Гнеем Эдием завтраку.

IX. Когда главная менза завершилась и раб-индиец убрал со стола посуду, появился огненно-рыжий и ослепительно-белокожий мальчик, судя по всему, явно не галл, а какой-нибудь совсем северный германец, готон или скандий. Он смешал красное вино в серебряном кратере, затем аккуратно перелил его в серебряную леписту, поставил на стол два хрустальных бокала на тонкой ножке и из леписты наполнил прозрачной розовой смесью. В чистом горном хрустале свет лампад отразился и засверкал будто топазами и аметистами.

Индиец тем временем принес и поставил на стол плетеную баскавду, из которой выглядывали грозди золотистого винограда и красные яблоки. Признаться, я никогда не видел до этого не только британской баскавды, но и таких багряно-красных яблок и такого пронзительно-золотого винограда. Заметив мое удивление, Эдий Вардий понимающе улыбнулся и ласково пояснил:

– Это Гораций первым придумал подавать виноград вместе с яблоками. Яблоки выращены в одной из моих усадеб. Они тибуртинского сорта и, разумеется, уступают по вкусу пиценским. Но пиценские у нас не растут. Для них здесь слишком прохладно. А красные мои яблоки потому, что сняли их при ущербной луне… Виноград – примечательный: ломкий для зубов и нежный для языка. Я сам его вырастил, мне кажется, очень удачно скрестив альбанскую лозу с псифийской… И вино попробуй. Оно очень мягкое, весеннее. Много нужно выпить, пока почувствуешь опьянение, легкое, приятное.

X. «В одной из моих усадеб»… Докладываю: у Вардия их было две. Усадьбы, как говорили, были обширными и доходными. Но Эдий их редко посещал, всецело доверяя богатые хозяйства своим управляющим. На вилле же у стен Новиодуна не выращивались зерновые, не насаждались плодовые деревья, не устраивались огороды, не разводились животные и птицы. Почти не было здесь хозяйственных построек. Были лишь маленькая прачечная, небольшая пекарня, помещение для винного пресса, скромный амбар и уютная кладовая. Зато под триклиниями располагался поместительный погреб, заполненный пузатыми, похожими на тыквы, долиями; глиняными амфорами, кампанскими и сабинскими, с ручками и без ручек, врытыми в землю и прислоненными к стене; деревянными кадиями – бочками и бочонками. На каждом сосуде – аккуратные ярлыки с обозначением года и консулов, и все это – в строгом хронологическом порядке. Так что, спустившись в погреб и двигаясь между рядов амфор и бочек, можно было повторять про себя римскую историю: эту амфору запечатали, когда в курии Помпея заговорщики убили божественного Юлия Цезаря; эту долию наполнили той самой осенью, когда в битве при Филиппах были разгромлены Брут и Кассий; этот вот бочонок ровесник первого свидания Марка Антония с Клеопатрой; эту амфору заткнули пробкой после битвы при Акции; эту залили смолой, когда по просьбе сената и под восторженные крики народа Гай Юлий Цезарь Октавиан принял короткое имя – Август…

Хорошо бы и нам в Главном лагере учредить подобный винный архив!

Однако вилла Гнея Эдия Вардия была задумана, спланирована и выстроена для досуга, а не для работы.

И лишь одно дело было допущено и разрешено – виноградарство и виноделие.

XI. Все, что происходило в его виноградниках, совершалось под его ежедневным, неусыпным и придирчивым руководством. Причем, как он сам мне признавался, виноградарствовал и винодельничал Гней Эдий, следуя советам Вергилия, вдумчиво изучая его «Георгики».

Перед новыми посадками велел выжигать траву, изрезать склоны канавами, отваливать глыбы и «Аквилону их подставлять».

Сажал либо «румяной весной», когда

Белая птица к нам прилетит, ненавистная змеям…

Либо в середине осени,

Как придут холода, но пока еще знойное солнце

Не донеслось на конях до зимы, а уж лето проходит.

Начинал посадки всегда на семнадцатый день месяца, будь то весной или осенью. Расстояния между посадками тщательно вымерялись.

Если ж на склоне горы у тебя расположен участок,

Можешь ряды выверять не так уже строго, но все же

Свой виноградник сперва поровнее разбей на квадраты.

Так на войне легион…

И точно! Если смотреть на его виноградник снизу, со стороны озера, то возникало ощущение, что над тобой выстроился и замер легион, четко разделенный на когорты, манипулы и центурии.

Сажал не только местные, галльские и ретийские сорта винограда, но также иллирийские и эпирские, а некоторые кампанские лозы скрещивал с македонскими и фракийскими. И это было его собственным открытием – Вергилий этой темы не затрагивал.

Колышки приказывал готовить только из вязов и в виде «рогаток-двурожек». Для подвязки работники нарезали лесной терновник, береговую очерету и вербу. Но самые ценные и капризные лозы Вардий подвязывал америйским лозняком, который ему специально доставляли из Умбрии.

Четыре раза в год заставлял разрыхлять и окучивать почву. Причем стоял над своими работниками и покрикивал нараспев: «Рыхлите комья мотыгой, зубьями кверху, дробите усердно!» Или: «Землю, давай, шевели, в порошок превращая!» (Это, как ты догадываешься, тоже из «Георгик», от Вергилия.)

Дважды в год подрезали листву. Весной – непременно «до кукушки». Сам, представь себе, карабкался на лестницу и часть листочков бережно обрывал рукой.

Нежной покамест листвой зеленеет младенческий возраст,

Юную надо щадить. Пока жизнерадостно к небу

Веточки тянет она и, свободная, в воздух стремится,

Листьев касаться серпом не следует острым, а нужно

Только рукой обрывать, – однако же часть оставляя.

Чуть ли не каждую неделю обходил виноградники и проверял ограждение.

И, разумеется, руководил сбором винограда, выжимкой его, заливом вина в амфоры и бочки, приготовлением вареных вин и нагревом виноградного сока для ускорения процесса брожения или для изготовления варенья, окуриванием старых и дорогих вин и другими винодельческими процедурами. Я уже упоминал, что у Гнея Эдия было несколько самых современных прессов для выжимания винограда. Но для себя он велел высыпать гроздья в корыто и, разувшись, быстро и ловко давил ногами.

XII. Тончайший был знаток и прихотливый любитель вин. Лучшие вина, которые нам с тобой, Луций, известны, – все они хранились у Вардия в погребе.

Из кампанских выше остальных ставил, представь себе, не фалернское, а каленское. Фалернское, говорил, многие ценят, слишком многие, для того чтобы его можно было считать изысканным вином. Массикское пил в одиночестве и лишь тогда, когда пребывал в грустном настроении… Наполни чашу скорбь отгоняющим массикским — Это, кажется, из Горация… Цекубское подавал, когда кого-то из гостей начинало подташнивать. Когда гости просили фалернского, подавал и его, но сам пил либо с медом, либо смешивая с суррентинским.

Из греческих вин хранил самые ценные: из хиосских – ареусское, из белых косских – так называемое «эскулапово», из лесбосских – осеннее метимнское, из родосских – нежное линдское.

Такой вот хозяин, такой знаток и такая вилла.

Но довольно о Вардии. Пора возвращаться к Пелигну.

III. Протей

Мема 8

От Валерии до Сабины

I. Некоторое время Гней Эдий Вардий был в отлучке. Но однажды, когда я, гуляя сначала по городу, вышел затем в Северные ворота и направился в сторону холма, на котором располагалась вилла Вардия, навстречу мне – Эдиевы носилки, а в них – самолично хозяин. Он выглянул из-за занавески, поманил рукой и сказал:

– Я как раз собираюсь покататься по озеру. Не составишь компанию?

Я охотно принял приглашение, сел к Гнею Эдию в лектику, и мы, разговаривая о том, о сем, спустились в новиодунский порт.

Там Вардия поджидала барка, которую в Риме называют камарой. Представляешь себе? Большая, с остроконечным носом и удлиненной кормой, а в центре – широкая, круглая, словно надутая, с боками, которые высоко поднимаются из воды и образуют нечто вроде крыши.

Мы сели в нее, разместились под деревянным навесом за дощатым столиком и тут же отчалили, двинувшись сперва к аллоброгскому берегу, а затем вдоль него на северо-восток, к расширению озера, к далеким Альпам на горизонте.

День был солнечный и ясный. Дул легкий юго-западный бриз. Матросы – их было шестеро, не считая кормчего – поставили парус.

Меня поначалу немного укачивало. Но Вардий велел подать ржаного хлеба, заставил меня съесть несколько кусочков и запить их сильно разбавленным цекубским. Тошноту как рукой сняло. И Гней Эдий принялся рассказывать, время от времени пригубливая из глиняной алифской чаши свое любимое каленское и закусывая булочками с альбским изюмом.

Говорил он безостановочно: и когда шли под парусом, и когда возвращались обратно на веслах. И с самого начала предупредил, что ему так много надо мне рассказать, что он, с моего позволения – как будто я мог ему не позволить! – говорить будет, по возможности, кратко, не вдаваясь в детали, а лишь обрисовывая общие контуры теории и практики (его выражение). «И если что-то покажется тебе неубедительным или неправдоподобным, – предупреждал Вардий, – то это я неубедительно и неправдоподобно рассказываю, а на самом деле все было очень точно рассчитано и мастерски исполнено».

В этот раз не было никакой театральщины. То есть Эдий не играл голосом, не взмахивал руками и не кривлялся лицом. И естественной была окружающая обстановка. Разве что вокруг шуршала, шелестела и плескалась вода. И один из матросов удил на корме рыбу: насаживал на прикрепленные к тонкой бечевке крючки маленьких рыбешек и забрасывал в воду – они так ловят в Гельвеции, на тихом ходу лодки, по два, по три крючка на бечевке, которую рыбак держит между пальцев и каким-то образом чувствует, когда у него клюет. Нескольких рыбок величиной с полторы ладони ему в итоге удалось поймать. Гельветы называют их «полосатиками», а на латыни им имя, кажется, «перки». Впрочем, не берусь утверждать.

Но, повторяю: вода, рыбалка – все это не могло быть заранее инсценировано, потому что с Гнеем Эдием мы случайно встретились, когда он уже собрался на прогулку по озеру.

II. Свой рассказ Вардий начал так:

– В год, когда Август находился с походом в восточных провинциях, Пелигн со станции Венеры Паренс перешел на станцию Венеры Венеты. Ему тогда было двадцать два года. И, как всегда в его судьбе, переходу предшествовал вещий сон.

Снилось ему, что он плывет по морю на корабле. Лежит на корабельной платформе, подстелив под себя плащ. И вдруг видит: навстречу ему идет женщина, божественной красоты, но в серой дорожной накидке. Я не оговорился: именно идет, осторожно перешагивая через мелкие волны. Поравнявшись с кораблем и увидев Пелигна, женщина ему улыбнулась и говорит: «Прыгай ко мне. Вместе пойдем».

Пелигн испугался и не прыгнул.

А женщина укоризненно покачала головой и спросила: «Ты что?»

«Я человек. Я не умею ходить по морю», – ответил Пелигн.

А женщина удивленно подняла бровь и возразила: «Ты посмотри на себя. Какой же ты человек?»

Пелигн глянул и увидел, что вместо рук у него теперь львиные лапы, и ноги и туловище тоже львиные. И, еще сильнее испугавшись, сказал женщине: «Львы тоже не умеют ходить по воде. И даже плавать не умеют».

«А ты попробуй, трусишка», – предложила женщина.

Пелигн прыгнул за борт и тотчас воспарил над морем, потому что лапы у него превратились в крылья.

«Придумают тоже! – развеселилась женщина. – Какой ты лев?! Ты – птичка из моей свиты. То ли ласковый голубь, то ли хищный чеглок. Не рассмотрю тебя. Ну-ка, сядь на воду».

Пелигн исполнил ее повеление и опустился на морскую поверхность.

А женщина сказала: «Ты – нырок. Попробуй, нырни поглубже».

Пелигн, который уже перестал бояться, нырнул под воду. И сначала превратился в тюленя, затем – в рыбу, потом – в водяную змею. И с каждым превращением, с каждой, как греки говорят, метаморфозой, все глубже и глубже погружался.

Но сверху его позвал властный голос: «Не надо так глубоко. В глубине ты сам себя испугаешься. Выныривай к солнцу. Но не взлетай слишком высоко».

Пелигн вынырнул. И снова оказался на корабле, в человеческом обличье.

Женщины уж и след простыл. А перед Пелигном на корабельной платформе, на которой он лежал, сидят Юний Галлион и Помпей Макр. И те ему сообщают, что накануне Пелигн уснул за трапезным столом, друзья решили прокатиться по Остийскому заливу, сонным перенесли своего собутыльника на корабль и вышли в море. И вот, лишь к утру Пелигн нашел в себе силы проснуться.

– Я сначала не обратил внимания, – продолжал Вардий, – а почти через десять лет призадумался и восстановил дату: сон с превращениями приснился Пелигну в тот самый день, когда Август, вернувшись из восточного похода, выдал вдовую дочь свою Юлию за своего лучшего друга и ближайшего соратника Марка Агриппу. Юлии было семнадцать лет. Агриппе – сорок два. Я не мог ошибиться. И вот почему: в тот же день были впервые открыты для народа термы Агриппы, Пелигн с Галлионом и с Макром в этом открытии утром участвовали, потом на барке отправились в Остию, вечером в портовой харчевне устроили трапезу, ночью оказались на корабле… Ошибки быть не могло.

III. Гней Эдий Вардий решительно покачал головой и продолжал:

– Приап уступил место Протею, и тот заключил Пелигна в свои объятия.

Я уже, помнится, рассказывал тебе об амуре Протее, о сетях, стрелах и огне его (см. Приложение 3.XVII). И вот, охваченный Протеем, Пелигн принялся искать себя в любви, исследовать свои чувства и желания, играть с собой и в этой игре открывать себя, познавать свою сущность, проникать в свою тайну.

Повинуясь Протею, своему властелину, он постоянно менял настроения и облики и был то лунным, то солнечным, то легким, как воздух, то влажным и текучим, как вода, то яростным и жгучим, как огонь, то тусклым, то ярким, то робким, то гневным, то радостным, то печальным.

Он, может быть, впервые увидел женщину – не как призрачную мечту (то было в период Фанета) и не как ноги и грудь, губы и плоть, предмет своего вожделения и средство для удовлетворения Приаповой страсти. Он женщине заглянул в глаза и попытался проникнуть ей в душу, признав в ней отдельное от себя существо, самобытную личность, у которой собственные чувства, особые и отличные от него желания, свои причуды, свои радости и горести.

Раньше у него были сотни любовниц. Теперь их стало намного меньше.

Раньше он рвался настигнуть, торопился пленить и жадно насладиться обладанием. Теперь же его увлекал сам процесс охоты, а достижение цели он иногда специально оттягивал и отлагал. То есть, нашим языком выражаясь, купидонство в Пелигне возобладало над приапейством.

Раньше стоило одной из бесчисленных его подружек впасть в неблагоприятное настроение, перемениться к Кузнечику, закапризничать, он тотчас ее бросал, как говорится, на волю ветра и волн. А теперь радостно и чуть ли не благодарно принимал от женщины, которой добивался, любые ее превращения, изучая их и с ними играя так же ласково и взыскательно, как с собственными переливами, переменами и переходами.

Как бы это понятнее для тебя выразить?.. Раньше любовь была вне Кузнечика, после насыщения уходила и с появлением голода возвращалась. А ныне любовь поселилась внутри Голубка и постоянно жаждала и алкала, никуда не уходя.

IV. Вардий опять покачал головой и сказал:

– Я первым придумал для него новое прозвище – «Голубок». Но ни разу его так не назвал. До тех пор пока Пелигн не начал обхаживать Лицинию и не стал таким хорошеньким, ухоженным, причесанным, обворожительным, что все хором воскликнули: Голубок да и только! Но они имели в виду «маленький голубь». А я, называя его Голубком, в этом прозвище видел, как минимум, три разных птицы: columbus-голубя, urinus-нырка и milvus-чеглока – если ты не знаешь, это такой маленький сокол – и, вслед за другими называя его Голубком, всегда держал в памяти, что этот голубь-нырок-чеглок не только воркует и ухаживает, но хищно охотится, глубоко ныряет и камнем падает с неба.

V. Вардий улыбнулся и сказал:

– Однажды – лет через десять после того времени, о котором я тебе начал рассказывать, – на берегу Альбанского озера Пелигн отломил тростинку и на песке написал двенадцать имен: Валерия, Лициния, Фурнилла, Сабина, Анхария, Галерия, Гатерия, Клодия, Цезония Орестилла, Эмилия, Мелания, Альбина. Затем одно за другим стал стирать имена. Но два последних оставил, не стер.

«Эти две женщины были подлинными», – грустно объяснил мне Пелигн.

Но скоро набежала неожиданно высокая волна и смыла «Меланию» с «Альбиной».

А Пелигн радостно воскликнул: «Да, Тутик, да! Вот так она пришла и стерла этих женщин из моей жизни!.. И меня самого смыла и стерла…»

Вардий ненадолго замолчал. Потом продолжил:

Валерия

VI. – Первой в списке была Валерия. Ее предложил Эмилий Павел… Но сперва надо кое-что тебе объяснить…

Раньше, как ты, может быть, помнишь, Пелигн-Кузнечик входил в аморию Павла и Галлиона (см. 6.VII), не слишком часто ее, впрочем, посещая и иногда совершенно исчезая из поля зрения своих сотрапезников. Теперь же, после сна в Остийском заливе, в котором явилась ему Венера Венета, Пелигн так усердно и неукоснительно стал участвовать во всех регулярных застольях, предлагал новые пиры, организовывал совместные прогулки и даже путешествия, что скоро наша амория получила новое название – «амория Голубка». И точно: он стал душою компании, ее притягательным центром, а с некоторых пор – ее славным ореолом.

Его заместителями по амории были Юний Галлион – тот самый, который, помнишь? «осаждал» и «коллекционировал» женщин (см. 6.VII) – и Эмилий Павел – который своих купидонок «покупал».

Помпей Макр – тот, который «вычислял» свои жертвы (см. 6.VII) и с которым Пелигн когда-то путешествовал по Греции (см. 6.III) – реже посещал нашу аморию, потому как вознамерился стать поэтом. Восхитившись Гомером и вдохновившись греческими киклическими поэтами, он принялся сочинять, как греки выражаются, вокруг Вергилия: о царе Дардане, о рождении Энея, о Парисе и Елене. Сам Вергилий тогда еще был жив. Но это Макра ничуть не смущало. Ибо поэтом он был настолько посредственным, что сам своей посредственности не ощущал.

По-прежнему к нам в аморию заглядывал сверкающе-холодный и мстительно-циничный Юл Антоний, сын злокозненного триумвира и воспитанник милосердного Августа.

Руфин, который когда-то служил вместе с Пелигном и продолжал служить на низких должностях, так как никакими способностями не отличался и с трудом сводил концы с концами, из второстепенных членов амории, по ходатайству Голубка, был переведен в постоянные и, как я понимаю, кормился за счет наших богатых и щедрых амористов.

К нашей компании в разное время прибавились: Педон Альбинован (тоже начинающий поэт), Фабий Максим (он был лет на десять старше нас, давно блистал красноречием, успел стать одним из самых успешных судебных защитников, дружил с Марком Агриппой и Друзом Клавдием, сыном Ливии); к брату своему, Флакку, который возмужал и перестал быть у нас виночерпием, с некоторых пор присоединился Помпоний Греции, который раньше воротил от нас нос, а теперь перестал воротить и стал наведываться…

VII. Так вот: однажды явившись в аморию и возлегши на среднем ложе рядом с Юлом и Галлионом – Павел Эмилий лежал на нижнем ложе, так как был в доме хозяином, – Голубок после десерта вдруг заявил: «Друзья. Помогите мне отыскать в Риме женщину, совершенно, на ваш взгляд, недоступную».

«Что значит недоступную? – спросил Галлион, потягивая цекубское вино. – Весталку, что ли?»

«Ну, зачем весталку? – улыбнулся Голубок. – Обычную женщину».

«Обычные женщины все доступны. Надо лишь уметь к ним подступиться», – мрачно сказал Юл Антоний, пригубливая терпкое фалернское.

«Вот я и прошу назвать мне такую обычную женщину, к которой никто из вас не знает, как подступиться», – уточнил Голубок.

«Пожалуйста, – зловеще усмехнулся Юл. – Попробуй соблазнить Ливию, жену Августа».

Голубок укоризненно покачал головой и попросил виночерпия смешать для него ключевую воду с соленой морской. А прочие сделали вид, что не расслышали бестактной шутки Антония.

Павел Эмилий, который не только во время закусок, но и на десерт пил сладкие вина – в этот раз, кажется, сладкий самосский муслум, – Павел тяжко вздохнул и произнес: «Валерия».

«Какая Валерия?» – с любопытством спросил Помпей Макр.

«Валерия Рутила, жена Публия Вибуллия. Она добродетельнее весталки и мужу верна, как Ливия – Августу», – пояснил Эмилий Павел.

Имя было названо. Голубок его услышал. Охота началась.

VIII. Начал он с того, что навел справки об этой Валерии Рутиле. И действительно: в наш распутный век Валерия являла собой редкостный образец верности и добродетели. С тринадцати лет она принадлежала лишь одному мужчине – сенатору Гнею Публию Вибуллию, родила ему пятерых детей и трепетно любила своего мужа, как любят лишь в юности, лишь в первые годы супружества и только очень счастливые и благодарные женщины. Она же любила так… дай-ка сосчитать… да, тридцать долгих лет. В юные годы она, как рассказывали, была весьма хороша собой и до сих пор сохраняла какую-то особенную, грациозную и соблазнительную недоступность, от которой кружатся мужские головы. Кружиться-то они кружились, но даже в самые безумные головы, если верить городской молве, не могла прийти мысль о том, чтобы тем или иным способом попытаться… Боже упаси! Никому не приходила, и никто не пытался.

Рассказывали, что сам Август, когда принимался рассуждать о древних добродетелях и перечислять имена легендарных матрон, прославленных своей добродетелью, среди современных ему женщин непременно называл Валерию Рутилу, Вибуллиеву жену.

Валерия, как оказалось, была дальней родственницей Валерия Мессалы. А посему Голубок прежде всего отправился к нему в дом и попросил аудиенции у жены своего благодетеля, прекрасной Кальпурнии.

Уединившись с Кальпурнией в экседре, Голубок ей тут же признался: поспорил, дескать, с друзьями, что соблазню Валерию Рутилу. Кальпурния сначала рассмеялась до слез, затем принялась заглядывать Голубку в глаза, щупать ему лоб, держать за запястья, предлагала тотчас позвать Антония Музу, а пока тот придет, приготовить своему юному посетителю антикирскую чемерицу… Музой, если ты не знаешь, звали самого известного в Риме врача, а чемерицу из Антикиры некоторые до сих пор считают лекарством от умопомешательства… А после, отшутившись и отсмеявшись, Кальпурния выставила Голубка за дверь, крикнув ему вдогонку: «Лови первый корабль и плыви на Итаку!»… Видимо, эта великолепно образованная женщина тонко намекала на то, что Улиссову Пенелопу будет намного легче соблазнить, чем Валерию Рутилу.

Но уже на следующий день Кальпурния сама призвала к себе Голубка, уединилась с ним и сказала примерно следующее: «Я подумала и, кажется, нашла единственную приманку. Валерии уже более сорока. Красота ее увядает. Она чувствует это и страшится, что муж ее – нет, не разлюбит, конечно, но с каждым годом будет меньше любить, меньше, чем она его любит. Так вот, если убедить ее, что она по-прежнему молода и прекрасна, что даже юные существа, такие как ты, способны влюбиться в нее до беспамятства… Этим ее можно зацепить. Но как ее вытащить?... Пока не знаю. Приходи завтра».

Назавтра Голубок снова уединился с Кальпурнией. И та сначала говорила с ним о рыбной ловле, объясняя, что умелый рыбак, прежде чем приняться за дело, должен ответить на четыре вопроса: кого ловить? где ловить? на что ловить? и как выловить? «Кого, где, на что и как», – настойчиво повторяла прекрасная Кальпурния. А после конкретизировала: «Кого ловить — мы с тобой знаем: преданную, добродетельную, но стареющую. Где ловить? Я тоже тебе скажу: у меня будешь ловить, потому что у нас в доме Валерия часто бывает и чувствует себя в безопасности. На что ловить? Ловить будем, представь себе, на ее добродетель и на сопутствующее ей милосердие. А как выловить— это нам с тобой предстоит сейчас рассчитать и наметить лишь в общих чертах, наполняя деталями и уточняя расчет по мере того, как будет протекать ловля. И три общих правила заруби себе на носу: во всем полагаться на милость Венеры, малейший случай использовать, ничего не стыдиться».

Как ты, наверное, догадался, Кальпурния увлекалась рыбалкой и вместе с мужем, Мессалой, часто удила рыбу в реках и на озерах.

Вардий почесал за ухом и продолжал:

– Ловили эту Рутилу вместе с Кальпурнией. Долго ловили. Чуть ли не год на нее потратили. Охота состояла из семи этапов, которые сам Голубок предпочитал называть «забросами».

Первый заброс. Кальпурния стала часто приглашать Валерию в гости, с мужем и без мужа; также совершала с ней прогулки, в носилках и в экипаже, в городе – в садах Мецената, по Марсовому полю и на правом берегу Тибра, за городом – по Аппиевой дороге. И всякий раз около Кальпурнии крутился ее младшенький обожаемый сыночек, в ту пору шестилетний Котта Максим, за которым надо было присматривать. Присматривал же за ним, как ты догадываешься, не кто иной, как наш Голубок, которого Кальпурния представила своей подруге Валерии в качестве молодого наставника и учителя.

Голубок, надо сказать, уже тогда до неузнаваемости изменился. Свой длинный ноготь обрезал, постригся и привел в образцовый порядок свои прежде буйные локоны. Одевался всегда в свежую всадническую тунику и в предписанную самим Августом белую шерстяную тогу, скромную и аккуратную.

С маленьким Коттой был ласков, бережен и предусмотрителен, что редко встретишь у молодых учителей и наставников. Когда же случалось ему столкнуться взглядом с Валерией, или приблизиться к ней, или оказать какую-нибудь мелкую услугу, тут наш Голубок вздрагивал, словно птенчик, краснел и бледнел, и радостно вспархивал, трепетал крылышками, записывал круги, иногда щебетал нечто неразборчивое и блаженное, а после еще больше смущался, еще пуще робел и возвращался к маленькому Котте, растерянный и будто пристыженный.

Такая у них была установка – скромность в сочетании с рвением, робость вперемежку с восторгом… Однажды я собственными глазами видел, как Голубок кружился возле своей жертвы на Яникуле, в садах Юлия. Он так преобразился, что я с трудом узнал своего милого друга.

Второй заброс. Голубок перешел в наступление. Во время прогулок он теперь все меньше занимался Коттой и все чаще ловил взгляды Валерии, причем смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не отводила взор. В застолье он несколько раз обмакивал палец в вино и чертил на столе имя Валерии. Когда Валерия тянулась рукой к куску, он часто тоже тянулся, и руки их как бы случайно соприкасались. Однажды, когда Валерия пригубила из чаши и затем поставила на стол, он схватил эту чашу и, с другой стороны прильнув к ней губами, жадно отпил.

Он уже больше не вздрагивал и не краснел. На смену робкой застенчивости пришло то, что греки называют меланхолией. И меланхолия эта робкой не была. Она была грустной, бледной и ожидающей. То есть Голубок теперь часто грустил, особенно – в праздники, когда люди гуляют и веселятся. Лицо его стало бледным, и бледность придала его чертам утонченное изящество; он этой бледностью украсил себя, словно искусно подобранной косметикой.

Валерия, разумеется, обратила внимание. И однажды поинтересовалась у Кальпурнии: что происходит с юным учителем?.. Напомню, что Голубку в ту пору было двадцать два года, а выглядел он еще моложе…

И тут совершен был третий заброс. Кальпурния изумленно воскликнула: «Ты что, не понимаешь?! Да он, бедняга, влюблен в тебя до беспамятства!»

Валерия не поверила.

А на следующий день с нарочным рабом получила от Голубка подарок – простенькую деревенскую корзину, в которой лежали гроздья винограда, лесные орехи, несколько каштанов. Корзинка была увита цветочными цепями. И в ней лежал кусочек пергамента, на котором были начертаны две строчки из Катулла:

Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем,

Мальчик святой, к печалям людским примешавший блаженство.

Валерия тотчас отправилась к своей подруге Кальпурнии и показала ей корзину. Кальпурния же вдруг пришла в ярость и вскричала, гневно сверкая прекрасными глазами: «Ну, это уже чересчур! Теперь ноги его в моем доме не будет!»

Валерия попыталась заступиться за несчастного учителя. Но Кальпурния проявила решительность и Голубка от дома безжалостно отлучила.

Четвертый заброс тогда начался. Стоило Валерии выйти из дома, как перед ней возникала бледная тень Голубка – всегда безмолвная, всегда в отдалении, но неотступная, скорбная, горькая…

То впереди забеги, то ступай по пятам неотступно,

То приотстань, то опять скорого шагу прибавь;

Время от времени будь на другой стороне колоннады,

Чтоб оказаться потом с нею бок о бок опять…

Так он потом напишет в своей «Науке». Но тогда он, боже упаси, не «забегал», а словно летал по воздуху, будто бесплотная тень возникая то тут, то там, как в гомеровском Аиде. Когда же Валерии удавалось к нему приблизиться, на бледном лице этой тени часто блестели слезы.

Польза есть и в слезах: слеза и алмазы растопит.

Только сумей показать, как увлажнилась щека!

– спустя много лет напишет Пелигн.

Все было точно рассчитано. Валерия была добродетельной женщиной. А добродетель, среди прочего, включает в себя сострадание и милосердие. И вот Кальпурния велела Голубку: «Сделай так, чтобы она пожалела тебя. Пусть милосердие начнет теснить целомудрие. Пусть явится материнское чувство к тебе, страдающему ребенку. Мы ее за это чувство подцепим и медленно, осторожно, незаметно для нее начнем подтягивать к другим нужным для нас чувствам».

Ветку нагни, и нагнется она, если гнуть терпеливо;

Если же с силой нажать, то переломится сук.

Будь терпелив, по теченью плыви через всякую реку,

Ибо пустой это труд – против течения плыть…

– позже напишет Пелигн.

Так хитро и умело «плыли по течению», что во время одной из прогулок Валерия пригласила Голубка к себе домой. А когда он явился, первым делом познакомила со своим мужем, сенатором Публием Вибуллием. Тот на досуге пописывал стишки и, как многие никудышные поэты, обожал их читать своим друзьям, подолгу, оду за одой. Друзья, понятное дело, увиливали или откровенно скучали во время таких декламаций. Голубок же, бледный и скорбный, едва услышав первые строфы Вибуллиева эпоса, просиял от восторга, весь обратился в слух, впился глазами, просил продолжать… Отныне он чуть ли не каждый день бывал в доме у Валерии. И, когда слушал вирши сенатора, радовался и блаженствовал, а когда случалось ему встречаться глазами с Валерией, бледнел и страдал.

Валерия решила прервать его страдания и наедине объясниться. Она и не подозревала, что здесь ее подстерегает пятый заброс. Голубок в ответ на ее поистине материнские наставления: о том, дескать, что они уже давно друзья и всегда будут друзьями, что дети ее почти ровесники Голубку, что ее нежно любимый муж к Голубку привязался, ну и так далее, – Голубок наш вдруг рухнул к ее ногам и стал целовать ей сандалии… Сцена была весьма похожа на ту, что когда-то Мотылек разыграл с Кальпурнией… Помнишь?., (см. 4.XI).

«Что ты делаешь?! Встань сейчас же!» – испугалась Валерия.

Голубок с колен не поднялся, а принялся целовать нижние складки ее туники.

«Немедленно прекрати!» – уже рассердилась добродетельная Валерия.

А Голубок схватил ее руки и жаркими поцелуями принялся покрывать пальчик за пальчиком.

«Ты с ума сошел! Я сейчас слуг позову! Я тебя выгоню!» – гневно воскликнула целомудренная женщина.

Голубок вскочил на ноги и отшатнулся в сторону, словно его ошпарили кипятком. Затем посмотрел на Валерию… как он мне потом говорил, тем взглядом, которым Юлий Цезарь должен был смотреть на убивающего его Брута; он этот взгляд долго репетировал перед зеркалом… Пронзив ее эдаким взглядом, Голубок выбежал из комнаты, ни одного слова не произнеся, чтобы в ушах у Валерии остались лишь звуки поцелуев и ее собственный гневный крик: «Я тебя выгоню! Выгоню! Выгоню!»

С тех пор Голубок ни разу не появился в доме у Валерии, ни разу не встретился ей в городе.

Ибо шестой заброс начался. Голубок исчез. Валерия сначала сердилась на него. Потом стала высматривать его во время прогулок, поначалу сама не догадываясь, что высматривает. Затем муж Валерии стал требовать, чтобы позвали Голубка, так как он, Публий Вибуллий, только что закончил новую песню своей эпической поэмы о древних римских царях.

Послали за Голубком. Но слуга вернулся с сообщением, что Голубок болен.

Валерия встревожилась и отправила расторопную рабыню, чтобы та выведала причины недомогания. Рабыня вернулась и сообщила: «Он уже давно ничего не ест. Пьет только воду».

Валерия испугалась и через ту же рабыню велела передать Голубку, чтобы он срочно ее, Валерию, навестил. В ответ было объявлено, что Голубок так ослаб, что уже не может выйти из дома.

Муж Валерии, который давно знал от своей жены о злосчастной влюбленности Голубка, Публий Вибуллий призвал к себе супругу и строго велел: «Сделай что-нибудь! Не губи юношу!»

«А что я могу сделать?» – тихо спросила Валерия.

«Не знаю. Доктора для него найди. Сама к нему сходи и уговори прекратить голодовку».

«Как?» – прошептала Валерия.

«Не знаю. Сумела обидеть, сумей и утешить», – сурово ответил сенатор.

Валерия идти к Голубку не посмела.

И тут состоялся седьмой и последний заброс. Из дома Мессалы прибежал посыльный и тайно сообщил Валерии, что Голубок теперь не только не ест, но и не пьет.

Этого сострадательная и во всем только себя винившая Валерия уже не могла вынести. Она пешая, без слуг, без накидки устремилась на Эсквилин, ворвалась в дом Голубка и стала упрашивать, умолять, пав на колени, ради всемилостивых богов, ради нее, Валерии, выпить хотя бы немного разбавленного вина.

«Поздно. Дух мой уже отлетает», – пролепетал ей в ответ умирающий Голубок.

«Нет! Не поздно! Я тебя верну к жизни! Я тебя спасу!» – в отчаянии прошептала Валерия и принялась целовать Голубка в лоб, в щеки, в губы.

После первого долгого поцелуя Голубок попросил глоточек вина. Однако, испив его, стал задыхаться, глаза у него закатились. Валерия схватила его голову, прижала к своей груди, расстегнула брошку, чтобы не исцарапать ему лицо, развязала пояс, который, уж не знаю, чем ей тогда помешал…

Стоит ли перечислять?.. Уснули усталые вместе… – Этой строкой из элегий Пелигна и наш рассказ можно было бы закончить.

Однако добавлю: Голубок лишь однажды обладал Валерией. А после стал пить и есть, некоторое время посещал дом сенатора, слушал его стихи, а супругу его, Валерию, лишь одаривал кроткими улыбками и ласковыми, понимающими взглядами. Она же места себе не находила, когда он приходил к ним в дом, пыталась с ним уединиться, упрашивала Кальпурнию, чтобы та устроила им тайную встречу наедине.

Кальпурния вызвала к себе Голубка и стала отчитывать: «Так не поступают с добродетельными женщинами. Когда они вдруг теряют добродетель, то, болезненно переживая свое падение, начинают страстно желать падать все дальше, все глубже… Тебе что, трудно проявить ответное милосердие? Если несколько раз в месяц – чаще не нужно – ты будешь согревать на груди эту пойманную нами рыбку… Как будто с тебя убудет!»

«Убудет, милая Корнелия, – ласково отвечал Голубок. – Меня от нее трижды тошнит».

«Тошнит? – удивилась Корнелия. – И почему трижды?»

«Во-первых, от голода, который я из-за нее перенес, и тех зелий, которые я глотал для своей бледности. Во-вторых, от стихов ее мужа. А в-третьих, от этих ее „мальчик мой“, „сокровище мое“, „песик“, „мышонок“ „птенчик“, которые она мне и тогда шептала, и сейчас дышит в ухо, когда схватит за руку и оттащит в сторону… Скажи спасибо, что я еще хожу к ним в дом. Скоро терпение мое лопнет, и ходить перестану».

Сказав это, Голубок лучисто улыбнулся. Кальпурния же глянула на него тяжелым прищуренным взглядом и заметила: «А ты, я смотрю, жестокий…»

Голубок дернул плечами и слегка потряс головой – мы называли это «перышки отряхнул» – и нежно спросил: «А ты будто не жестокая?»

«Женщины жестоки от природы, – ответила Кальпурния. – Я думала, что мужчины добрее. Ты – по крайней мере».

«Женщина не имеет права быть недоступной. Это – грубое нарушение законов Венеры», – сказал Голубок.

…Стало быть, объяснились и подвели итог.

Лициния

IX. Вардий встал, по палубной платформе прогулялся до матроса, который на корме ловил рыбу, вернулся назад, снова уселся напротив меня и продолжал:

– Второй женщиной из недоступных была Лициния. Ее через год после Валерии предложил Юл Антоний. Он недавно сам пытался ее соблазнить, но потерпел поражение. Его угрюмая красота, бесцеремонная дерзкая сила, перед которыми словно сами собой распахивались женские объятия, нет, не подействовали. «Я так рассердился, что хотел изнасиловать эту сучку, – признался Антоний. – Но как представил себе претора, суд, адвокатов… Не люблю я этой мышиной возни… Попробуй. Говорят, ты на ложе почище Приапа… Но с ней ты до ложа не доберешься».

Голубок вызов не сразу принял. Сперва он навел о Лицинии справки. И выяснил вот что:

Лициния была нам примерно ровесницей. Недавно она овдовела. Муж ее, Квинт Марцеллин, был одним из легатов в недавнем походе Августа на Восток. В одной из стычек погиб. Август похоронил его как героя, юной вдове его выдал полмиллиона сестерциев и опекуном назначил Клавдия Тиберия Нерона, своего пасынка.

Внешне Лициния была… Помнишь, у Катулла?

Квинтию славят красивой. А я назову ее стройной,

Белой и станом прямой. Все похвалю по частям.

Не назову лишь красавицей. В Квинтии нет обаянья…

– Почти точный портрет Лицинии. Тем более что второе ее имя было Квинтия. От себя лишь добавлю, что обаяния в ней не было именно потому, что все ее душевные силы были направлены на любовь к самой себе, и эта самовлюбленность проступала в каждом ее движении, светилась в задумчивом взгляде, дрожала на ресницах и звучала в томном голосе. Казалось, что перед тобой не женщина, а Нарцисс, который, что б он ни делал, глядит на себя в воду и не может оторваться от возлюбленного отражения.

Говорили про нее, что замуж она вышла по расчету, мужа своего никогда не любила, и он, дескать, геройствовал и лез в гущу сражений, потому что обожал свою женушку, чувствовал ее полное к себе безразличие и отчаянной храбростью хотел обратить на себя внимание. И обратил наконец, после того как погиб. Ибо отныне Лициния Квинтия, помимо себя ненаглядной, стала любить еще и своего покойного, несчастного, незабвенного…

Все это выяснив, Голубок явился в аморию и спросил у Юла: «Сколько даешь мне времени на охоту?»

Юл Антоний презрительно ухмыльнулся и ответил: «С Валерией ты девять месяцев провозился… На эту еще больше уйдет».

«Три месяца, – радостно объявил Голубок. – А если Венера поможет, месяц, не более».

Вызов был принят. Спор заключен. Охота началась.

Лицинию он одолел за два месяца и в пять забросов.

Первый заброс. Голубок начал с того, что закупидонил служанку Лицинии. У нее он выведал, что примерно за месяц до гибели Квинт Марцеллин, муж Лицинии, прислал ей из Сирии или из Армении индийского попугая. И этот попугай стал отныне главной заботой юной вдовы и едва ли не смыслом ее жизни.

Наживка была найдена.

Заняв у друзей денег и одолжив у Павла Эмилия старого раба, большого специалиста по части одевания, Голубок под его руководством накупил себе разных дорогостоящих одежд и теперь тщательно укладывал складки на тоге, соразмерял длину, сочетал цвета и подбирал обувь, прежде чем выйти из дома. При этом, однако, щеголем не стал. А в своем внешнем виде пытался достичь – и с помощью раба-одевальщика успешно достиг – эдакой дорогой скромности, утонченной простоты и модной небрежности. И двигаться стал сообразно своим одеяниям. И речь приобрел плавную, учтивую, возвышенную. И всего за несколько дней, как говаривал Росций, «вжился в роль».

Услугами Кальпурнии, прекрасной жены Мессалы, он теперь не пользовался, решив «рыбачить» самостоятельно и впоследствии не выслушивать упреков.

Второй заброс. С Лицинией он познакомился на Марсовом поле, возле Септы – там около статуи кентавра Хирона была маленькая лавка, в которой продавали различные восточные сладости и заодно корм для домашних птиц. Юная вдова туда часто наведывалась, не только придирчиво выбирала корм для своего попугая, но с интересом следила за тем, что и для кого выбирают другие покупатели.

Услышав, как некий молодой господин попросил у торговца маленьких белых мышек, Лициния обернулась к незнакомцу и томным голосом спросила: «Мышки? Живые? Можно спросить, для какого питомца?» Голубок ей со скромной учтивостью поведал, что у его друга в доме живет маленький парфянский филин, которого чрезвычайно трудно кормить, потому что он питается только мелкими живыми грызунами, непременно белого цвета.

Белых мышек в лавке, разумеется, не оказалось, и Голубок лавку покинул.

Но скоро Лициния и Голубок снова встретились, в той же лавке. «Удалось найти мышек?» – спросила вдовица. «Удалось. Но не здесь», – последовал ответ. «А где? Ты знаешь другие места?»… И так, слово за слово, как бы сам собой составился небольшой разговор, из которого Лициния узнала, что юный господин увлекается птицами, исследует их повадки, изучил греческую, этрусскую, парфянскую и даже египетские мифологии и про каждую птицу может рассказать: какому божеству принадлежит, какие тайны может приоткрыть людям, ну, и тому подобное.

«А мне как-нибудь расскажешь?» – словно невзначай спросила Лициния.

«Сейчас, к сожалению, очень тороплюсь. Но в любой другой момент – к твоим услугам», – вежливо склонил красиво причесанную голову наш Голубок.

Встречу назначили на следующий день в «Помпеевой тени», в портике при театре Помпея Великого.

Начался третий заброс. Часто встречались в различных портиках, на Марсовом поле и в некоторых садах. И каждую встречу Голубок ей рассказывал о птицах: об орлах Юпитера, о павлинах Юноны, о болтливых воронах, о совах Минервы, о рыбном орле Весты, о дятле Марса и, в заключение, о голубях и воробьях Венеры. Он к этим рассказам хорошо подготовился. Специально для этого попросил Помпея Макра познакомить его с поэтом Эмилием Макром – дальним родственником Помпея, автором дидактической поэмы «Происхождение птиц». И каждый раз рассказывал о какой-нибудь одной птичьей породе, но обстоятельно, вдохновенно…

Я однажды подкрался к тому месту, где они встретились – кажется, в портике Октавии, но я могу ошибаться, – и издали прислушивался и наблюдал. Голубок был искренне увлечен своим рассказом и одухотворенно красноречивым. Голос его был певучим, мелодичным, мне показалось, чарующим. Холеные руки изредка птицами взлетали ввысь… Протействовал и преобразился, клянусь поясом Венеры!..

И после одного из таких рассказов Лициния томно и задумчиво попросила: «Расскажи мне о попугае». На первый раз Голубок сделал вид, что не расслышал ее просьбы. На второй – будто испугался и пробормотал: «О попугае?.. Ты хочешь о попугае?.. Хорошо… Я подумаю…» На третий прикинулся, что забыл о своем обещании, а когда Лициния ему укоризненно напомнила, нахмурился и ответил: «О попугае не хочу тебе рассказывать».

«Почему?»

«Очень непростая птица… Боюсь тебя напугать».

«У меня дома живет попугай», – холодно улыбнулась Лициния.

«Я знаю».

«Откуда?»

«Я видел, что ты покупаешь в лавке. Маковыми зернами обычно кормят попугаев»…

На этот раз Голубка впервые пригласили в дом Лицинии Квинтии.

Четвертый заброс. Попугай был и вправду особой породы: изумруднозеленый, красноплечий, с желтой грудкой, с пунцово-шафрановым клювом. В Риме к тому времени было уже достаточно попугаев. Но такого, как говорил Голубок, он ни разу не видел. Говорун – так звали попугая – был и вправду на редкость разговорчив и непрерывно выкрикивал какие-то малопонятные слова. Но одно слово Голубок разобрал и очень ему удивился. «Кор-р-инна! Кор-р-ринна!» – время от времени четко и картаво выговаривал попугай, вытягивал шею и растопыривал крылья. Лициния, впрочем, почти тут же объяснила, что Коринной звали одну из ее служанок, которая кормила попугая и чистила клетку.

«А где она теперь, эта Коринна?!» – не удержался и спросил Голубок.

«Я ее отправила в деревню. Представляешь, она по рассеянности чуть было не накормила Говоруна петрушкой. А это ведь яд для них! Яд и мгновенная смерть!»

Само собой разумеется, Голубок восхищался красотой и способностями попугая. Причем делал это со знанием дела: тихим голосом, вкрадчивым тоном, избегая резких движений; и одет он был в белые одежды, спокойных оттенков и без красных полос. Так что Говорун принял его не то чтобы дружелюбно, но никак не враждебно. Что весьма удивило Лицинию, казалось бы, неспособную удивляться. «Мой Говорун не выносит мужчин. На всех бросается. Ты – первый, кто не заставил его нервничать», – отметила юная вдова.

Часто бывая теперь у Лицинии, Голубок стал рассказывать ей о попугаях. В первый визит рассказал об индийском боге смерти Газмане, похожем на попугая и со всех сторон попугаями окруженном… Газмана этого, как ты догадываешься, он выдумал. Но описал в таких красочных подробностях, будто лично встречался. В следующее посещение поведал Лицинии об индийском загробном царстве, в котором трусливые мужчины претерпевают разнообразные пытки и мучения, а храбрые воины, павшие в справедливом бою, блаженствуют, возлежа на огромных лотосовых листьях, окутанные божественными ароматами и звуками райских песен. В третий раз явившись к вдовице, он ей признался, что попугаи служат своего рода посредниками между живыми и умершими, что когда попугай засыпает, душа его отправляется в царство Газмана и там… ну, давай, сам воображай, что еще мог изобрести и подвесить на крючок Голубок, увлеченный охотой.

И каждый свой рассказ он обычно прерывал раза два или три, и когда Лициния спрашивала: «что случилось», он, глядя на вдовицу, отпускал какое-нибудь восхищенное и очень деликатное замечание по поводу ее лица, или «пальцев изгиба», или «ножек-малюток». Или касался края ее одежды и радостно восклицал: «Какая прекрасная шерсть!». Или вдруг дотрагивался до ее золотого кольца и нежно вздыхал: «Прекрасное золото. Но ты его краше».

Надо ли дальше рассказывать?

Надо, мой юный друг. Ибо тщетными были усилия Голубка. Лициния его никогда не одергивала. Но всякий раз, когда он хвалил ее внешность, она либо брала зеркало и начинала любоваться собой, подчас надолго забывая о своем посетителе, либо заговаривала о покойном муже, загадочно улыбалась, томно вздыхала, пускала медленную, тяжелую, одинокую слезу, всегда почему-то – из левого глаза.

Голубок, которого на прошлой «рыбалке» Корнелия призывала к терпению, решил удвоить усилия.

Он раздобыл для попугая африканские гранаты, которые тогда были большой редкостью в Риме. Высушивал фруктовые зернышки, которые Говорун с треском поглощал в золоченой своей клетке. Приучил его есть финики, которыми попугай до этого брезговал. – «Потому что финики он любит аравийские. А ты, наверно, кормила его сирийскими финиками», – объяснял Голубок.

Мало того, в серебряной клетке он преподнес Лицинии горлинку, чтобы та стала подругой Говоруну. – «Ведь ему, должно быть, тоскливо одному. Как тебе тоскливо, прекрасная госпожа моя!»

И уже не расхваливал внешность Лицинии и качество ее одежды, а как бы невзначай дотрагивался до ее волос, поправлял пояс на талии, касался груди, колена…

Представь себе – все впустую! Потому что в ответ на свои прикосновения он встречал лишь каменное бесчувствие и мраморное безразличие… «Попробуй, соблазни статую! – однажды пожаловался мне раздосадованный Голубок. – Зря Юл боялся. Статую нельзя изнасиловать».

Спор казался проигранным. Но тут в дело вмешалась Венера. Или, как Голубок объяснил, вспомнив Катулла:

Амур мне чихнул, и теперь не налево —

Направо чихнул в знак одобренья!

Вдруг ни с того ни с сего Говорун перестал есть. На следующий день перестал пить. А на третий день лег на дно клетки и к вечеру испустил дух.

И статуя сразу ожила. Сначала, сжав кулачки, она стучала Голубку в грудь и кричала: «Ты, такой умный, такой знающий! Почему ты дал ему умереть?! Почему ему не помог?! Отвечай! Почему?! Почему?! Почему?!» Затем унялась и заплакала, как обычные женщины, в два глаза. Затем стала дергать себя за волосы и царапать лицо, однако осторожно, дабы не испортить прическу и не повредить кожу…

Юл Антоний потом обвинил Голубка, что это он отравил попугая. Чушь! Во-первых, Голубок никогда бы такой низости себе не позволил. А во-вторых, он от этой смерти поначалу ничуть не выиграл: Лициния совершенно перестала его замечать и разговаривала только с покойным мужем, к нему лишь взывая и только ему жалуясь на свое несчастье.

Но тут, вспомнив правило Корнелии, гласящее, что всяким случаем надо пытаться воспользоваться…

Был совершен пятый и последний заброс. Голубок, понимая, что все уже потерял, предложил устроить похороны. Он думал, своим надеждам. Но статуя вновь ожила и томно ответила: «Только очень торжественные. Как дорогому и любимому человеку».

Голубок велел изготовить крошечный кипарисовый гробик, подыскал живописное место в глубине садов Мецената – там раньше было кладбище, – сам вырыл могилку и перед тем, как предать земле прах Говоруна, произнес погребальную речь, вернее, прочел стихи, которые сочинил накануне.

Стихи были замечательные. Ты обязательно их прочти. Я тебе дам. Они потом были опубликованы во второй книге его элегий.

Элегия так начиналась:

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

А заканчивалась описанием птичьего рая:

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц – хоть верить и трудно! – обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах;

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны;

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…

(Полностью см. Приложение 4.)

Лициния, казалось, не слышала этого чтения. Но когда, зарыв могилку, насыпав небольшой бугорок, утвердив на нем маленький камень, на котором усердием Голубка были высечены две стихотворные строчки:

«Сколь был я дорог моей госпоже – по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц»

– когда, окончив похоронные обряды, они вернулись домой к безутешной вдове, Лициния вдруг схватила Голубка за руки и чуть ли не радостно воскликнула: «Так, значит, он теперь в своем, индийском, раю! И там, может быть, беседует с моим незабвенным супругом! Он ему рассказывает, как я о нем заботилась. Как ты мне в этом помогал. Какие замечательные стихи ты сочинил на его горестную кончину! Дай я тебя поцелую! За твою доброту к Говоруну. За то, как ты меня утешаешь!» – следом за этим воскликнула юная вдовица.

И вот, она восторженно плакала и страстно целовала Голубка. И, плача, дала себя раздеть, уложить на ложе…

Голубок мне потом признался: «Она вспыхнула в моих объятиях и тут же погасла, так что я даже не успел осознать, что я ей обладаю. Но продолжать она уже не могла. Так она обессилела. И почти тут же уснула. А когда утром проснулась, сказала мне: „Помнишь, ты мне рассказывал, что в Индии вместо траура предаются телесной любви, чтобы мертвые не печалились? Мы, римляне, этот обычай исполнили. Потому что наш бедный Говорун был родом из Индии“…» «Никогда я ей такого не рассказывал!» – клялся мне Голубок…

Лицинию он, ясное дело, почти тут же оставил в покое. А все его расходы по «рыбной ловле» взял на себя проспоривший ему Юл Антоний. Так было заранее оговорено.

Фурнилла

X. Почти без перерыва Вардий продолжал:

– Фурниллу предложил Помпей Макр, который эту стерву весьма хорошо знал, так как с ней зачем-то дружила его старшая сестра, Помпея. Не думаю, что сам Макр к этой Фурнилле примеривался, «вычислял ее». Ибо с первого же взгляда и без всякого вычисления можно было сказать, что она – фурия или гарпия. И вот, после того как Голубок закончил ловлю Лицинии, в одном из застолий, хитро переглянувшись с Юнием Галлионом, Макр взял и предложил Голубку Фурниллу.

«Это не та ли Фурнилла, которая уже дважды была замужем, и ни один из мужей не выдерживал ее более года?» – с любопытством спросил Голубок.

«Та самая», – ответил Макр и снова переглянулся с Галлионом.

«Надо навести справки», – ответил Голубок и лучезарно улыбнулся.

На следующий день, придя в аморию, Голубок объявил: «Веселую рыбку ты мне предлагаешь. Она, как рассказывают, ненавидит мужчин и остра на язык».

«Ну так вместе повеселимся!» – почти хором воскликнули Помпей Макр и Юний Галлион.

«Вместе так вместе», – задумчиво произнес Голубок. Вызов был принят.

– Голубок, стало быть, – продолжал Вардий, – настоял на том, чтобы члены амории тоже участвовали в ловле. Юл Антоний и Помпоний Греции сразу отказались. Фабий Максим обещал подумать. Остальные согласились. Но Голубок сам освободил Руфина и Флакка, сказав, что для успеха предприятия вполне достаточно Макра, Галлиона, Павла и меня. И первую встречу с Фурниллой назначил в доме у Помпея.

Макр устроил застолье и велел своей сестре, Помпее, пригласить Фурниллу. Та пришла в сопровождении двух старых рабынь и возлегла с краешку.

Это была еще совсем молодая женщина, на несколько лет моложе нас, лет двадцати или двадцати одного. Росточка была небольшого. Фигурка точеная. И крошечная головка, с чертами лица, словно ограненными ювелиром: носик, подбородок, скулы, даже мочки ушей будто обточенные и заостренные. И черные, блестящие, немного выпуклые и влажные глазки, как у ласки… Ты когда-нибудь видел это маленькое и хищное животное? Греки их держат в амбарах для ловли мышей…

Возлегла, значит, с краешку, и своими блестящими глазками принялась нас пиявить, по очереди прилипая к каждому из нас, присасываясь и будто что-то из нас вытягивая. Ни слова не произнесла, пока пиявила сначала Галлиона, потом Эмилия Павла, потом Помпея Макра, который возлежал на среднем ложе, потом меня и, наконец, Голубка, который устроился с краю. Всем нам было крайне стеснительно и неудобно от ее взглядов. Беседа не клеилась. Говорила в основном Помпея своим чарующим голосом. И изредка вставляла отдельные реплики четырнадцатилетняя Помпония, младшая сестра Макра.

К закускам Фурнилла даже не притронулась. Но когда подали первую горячую перемену – кажется, дроздов, – ухватила одну жареную ножку, затем другую и принялась жадно поглощать. Вернее, она лишь подносила пищу ко рту и чуть-чуть приоткрывала свой остренький ротик, и вроде бы не кусала и не пережевывала, но мясо почти мгновенно исчезало с птичьих ножек.

И как только разделалась с дроздами, тут же начала нас клевать: сначала налетела на Галлиона, затем перескочила на Эмилия Павла, потом на Макра, затем на меня… Клевала она неожиданно, хлестко и дерзко. Главным образом высмеивала наши отношения с женщинами: манеру Юния Галлиона осаждать и коллекционировать своих избранниц, Эмилия Павла – подкупать их деньгами и подарками, Макра – вычислять и высчитывать. При этом демонстрировала отменное знание дела: не только называя имена купидонок, но высмеивая отличительные черты характера и повадки Юния, Эмилия и Помпея, не только словесно вышучивая их, но действенно изображая. Так, выклевывая Галлиона, она приподнялась с ложа, сцепила на груди ручки и на некоторое время сама будто стала Галлионом, копируя и голос его, и слова выговаривая, как он выговаривал, и глаза закатывая… И всех нас сравнивала с животными. Галлиона – с толстым площадным голубем. Павла – с маленьким пауком, который, прежде чем совокупиться с паучихой, подносит ей завернутую в паутину муху. Не помню, кому она уподобила Макра, хозяина пира. Но тоже очень смешное и неожиданное было уподобление. Меня она сравнила с воробьем, который крутится возле голубей и ворон и, стоит им отлучиться или зазеваться, лакомится их недоклеванными объедками, воровато вспархивает и отлетает, как только голубь или ворона возвращаются на место добычи.

Младшая Помпония, что называется, покатывалась со смеху, вскрикивая и чуть ли не плача. Старшая Помпея смеялась бархатным смехом. Некоторые из нас тоже пытались смеяться в ответ – Макр и я, – но смех наш был неестественным и натянутым. Галлион побледнел и покусывал губы. Павел покрылся румянцем и часто салфеткой отирал пот со лба, при этом всякий раз забывал, куда положил салфетку, и долго ее искал, прежде чем снова отереть пот, что приводило его в еще большее смущение и вызывало еще пущее оживление у Помпеи и Помпонии.

На беду свою, сначала Галлион, а потом Павел попытались парировать клевки Фурниллы и как-то ей возражать, тоже вроде бы шутливо. Но она ухватилась за эти реплики, мгновенно отыскала в них новые зернышки, зацепки, крючочки и принялась клевать еще яростнее и злее. Так что Юнию и Эмилию в итоге досталось намного больше, чем нам с Помпеем.

Не тронула она лишь одного Голубка. Хотя, я видел, во время закусок она к нему тоже присматривалась, но не пиявила и не приклеивалась. Рассчитывала, наверное, что когда она начнет клевать его друзей, Голубок как-то проявит себя и подаст реплику, и тут-то она его закидает своими стрелами-перьями. Но Голубок за всю трапезу ни разу рта не раскрыл; то есть рот открывал лишь для того, чтобы аккуратно поглощать еду и деликатно употреблять напитки. И не то чтобы не смотрел на Фурниллу, а смотрел на нее так, как смотрел на других своих сотрапезников: молча и безразлично.

Так что, когда подали десерт, Фурнилла не выдержала и, сверкнув глазами в сторону Помпеи, спросила: «А этот, напротив меня, он что, филин? Только по ночам оживает?»

Помпея загадочно улыбнулась, Помпония сначала хихикнула, а затем покраснела. Голубок же, словно не на него намекали, осторожно отрывал от кисти одну за другой виноградины и бережно клал их в рот.

«Точно – филин. По ночам у него самая работа», – имел неосторожность откликнуться и сострить я. И тотчас за это поплатился. Фурнилла на меня накинулась. Вернее, не на меня конкретно, а на тех маленьких похотливых мужчин, которые мнят себя знатоками женской природы, а на самом деле настоящей женщины в глаза не видели. Но, говоря это, смотрела почему-то именно на меня.

…Голубок обрел дар речи, лишь когда пир окончился и мы вышли на улицу.

«Занятная птичка, – сказал он. – Больше всего она похожа на маленькую фурию».

«Не на фурию, а на гарпию, – возразил Юний Галлион. – Всю трапезу нам изгадила».

Эмилий Павел сердито объявил: «С меня довольно! Больше я в этой ловле не участвую!»

Голубок укоризненно на него посмотрел и сказал: «Нет, все будем участвовать. Иначе договор теряет силу».

Павел еще сильнее нахмурился, но промолчал.

А Голубок усмехнулся и заявил: «Долго не стану вас мучить. Фурнилла – птичка несложная».

Помпей Макр, который вышел нас проводить, усомнился в его заявлении и принялся приводить примеры, называя имена «птицеловов», которые в разные времена безуспешно пытались совладать с Фурниллой, укротить ее дерзкий нрав.

Но Голубок прервал его и сказал: «Ее не надо укрощать. Ее распалять надо. В следующий раз я вас позабавлю».

Вардий встал со скамьи, оперся спиной о высокий борт камары и, стоя, продолжал:

– Следующий пир назначили через неделю. И Голубок нас всех действительно позабавил. Он опоздал больше чем на час, и мы его сперва ждали, а потом Макр велел подавать закуски; и лишь к концу закусок объявился, наконец, Голубок. Одет он был не как обычно, со вкусом и с достоинством, а чуть ли не в рабскую темную пуллату, на ногах – грубые кожаные перы, которые не каждый крестьянин позволит себе надеть; при этом был надушен, как дешевая женщина. Вдобавок он занял не то ложе, которое было для него приготовлено, а улегся рядом с Фурниллой, которая возлежала отдельно, потому как каждый из гостей хотел иметь некоторую дистанцию между собой и этой фурией-гарпией.

И едва локоть его коснулся подушки, Голубок принялся декламировать отрывок из эпической поэмы о троянском царе Дардане – тоскливым, протяжным, каким-то почти страшным голосом. Когда же нахохлившаяся Фурнилла вдруг встрепенулась, прилипла к нему огненным взглядом и воскликнула: «Долго ты будешь портить нам аппетит тошнотворной нуднятиной?!» – Голубок просиял и с жаром стал объяснять соседке: стихи эти недавно сочинил хозяин пира, Помпей Макр, он соревнуется с недавно покинувшим нас Вергилием и с давно отошедшим в Аид греком Гомером. И принялся разбирать чуть ли не каждую строчку, сравнивая их с Виргилиевыми и Гомеровыми и показывая, что и как у них позаимствовано. Он вроде бы расхваливал Макра, но на деле выходило – одно воровство и жалкое, пошлое подобие. Макр, я видел, сначала побелел от стыда, а затем позеленел с досады. Так что под конец даже гарпия-Фурнилла за него попыталась вступиться: «А сам-то ты!..»

«Что я! – прервал ее Голубок. – Я лучше познакомлю тебя с поэзией нашего Тутика!»

И в новом порыве вдохновения стал читать мои стихи, выбрав из них самые эротические. А позже, никому не давая вставить ни слова, сверкая глазами, сияя белозубой улыбкой, принялся рассуждать о том, что лучше всего воспевают любовь… как бы мне осторожнее выразиться?., слабосильные мужчины, ибо в стихах они пытаются не только выразить, но и вкусить те чувства, которые боги не дают им пережить на ложе… Ну и так далее и тому подобное. И все это, как говорится, в мой огород.

А покончив со мной, перескочил на Юния Галлиона, на его исторические сочинения.

Потом – на Павла Эмилия, на его упражнения в красноречии…

Всем нам досталось. Безжалостно нас высмеивал. И надо признаться, на редкость был остроумен и в самую точку разил… Такого Голубка мы ни разу не видели! И даже представить себе не могли, что он способен быть таким злым и ехидным!

В середине десерта Фурнилла дождалась-таки паузы в разглагольствованиях Голубка и вставила: «За что ты так не любишь своих друзей?!»

«Я их очень люблю, – радостно возразил Голубок. – Но, видишь ли, птичка, мужчины обычно нагоняют на меня скуку. С женщинами мне намного веселее».

«Ну, раз тебе веселее с женщинами, птенчик…» – мгновенно вцепилась в него гарпия.

Но еще мгновеннее Голубок от нее отцепился. Он вдруг вскочил с ложа, чмокнул Фурниллу в щечку, а затем стремительно вышел из триклиния, громко восклицая: «Птенчик! Нежно сказано! Заманчиво! Но сейчас некогда мне! В другой раз с тобой пощебечем!»

Когда Фурнилла опомнилась, Голубка уже с нами не было…

«В другой раз пощебечем!»… Другого раза могло и не быть. Потому что Помпей Макр и Юний Галлион так разобиделись, что объявили о своем намерении никогда больше не встречаться с Голубком и на улице его не приветствовать. Но Голубок, когда я ему об этом сообщил, схватил меня за руку и повлек сначала домой к Юнию Галлиону, а потом – в дом Помпея Макра. И Юнию Галлиону поклялся в моем присутствии, что считает его замечательным историком, равным Полибию и намного превосходящим Ливия Андроника, Цецилия и Теренция, добавив, что он, Юний, как историк должен отличать истину от лжи, серьезное обвинение от дружеской шутки, искреннее признание от фарсовой пародии и так далее и тому подобное.

А Макра, к которому мы заявились уже вчетвером, захватив с собой Эмилия Павла и переубежденного Юния Галлиона, Помпея Макра Голубок сначала долго убеждал в том, что нападки на него были частью стратегии по завоеванию им же самим предложенной Фурниллы. Но, видя, что Макр никаких оправдательных доводов не принимает и продолжает дуться, в отчаянии почти воскликнул: «Хочешь, я сейчас начну сравнивать с Гомером Вергилия и покажу, что его прославленная „Энеида“ рядом с гомеровской „Илиадой“ – детский лепет, наивный и неумелый! И, помнишь, великий Эсхил не раз говорил, что всю свою жизнь питался крохами со стола Гомера… Ты что, считаешь себя выше Вергилия и Эсхила?!. Ну так полно глупой и тщеславной обидой бросать тень на творчество прекрасного эпического поэта, Помпея Макра, моего лучшего друга!»

Короче, объяснились и примирились.

Гней Эдий Вардий отошел от кормы, вернулся и сел на лавку напротив меня. Но рассказ свой прервал и смотрел на меня, как, глубоко задумавшись, смотрят на стену, или в огонь, или на гладь озера. А он так на меня смотрел. И некоторое время лицо его было безжизненным. Потом стал усмехаться. Потом рассмеялся и стал шевелить губами. Потом забормотал что-то неразборчивое. Потом стал выговаривать более внятно. И так говорил:

– Конечно, заточила коготки и навострила клювик… И в следующий раз… Какой-то был праздник. Гуляли… Народу – много. Не только наша пятерка, но Юл Антоний, Руфин, Греции с Флакком. Педон был или не был – не помню… И женщин было штук пять или шесть… Тут она вдруг накинулась на Голубка. И стала высмеивать его внешность, особенно прицепившись к его носу, который показался ей слишком длинным. Этот его якобы длинный нос она клевала на разные лады, обзывая Голубка удодом. А он, представь себе, на нее – ни малейшего внимания. И лишь под конец, когда Фурнилла ненадолго примолкла, обратился к Помпее и, улыбнувшись, заметил: «Веселая коротышка. С ней не соскучишься»…

Что тут началось! Сотни стимфалийских стальных перьев полетели в бедного Голубка за «коротышку». Досталось теперь не только его носу, но всем без исключения его членам и даже некоторым внутренним органам. А он, как Геркулес, будто щитом прикрылся и, разглядывая Фурниллу, время от времени говорил Помпее доверительно, но так, что все мы слышали: «Она, когда стоит, кажется, что сидит… С ее росточком ей не стоит ходить. Ей лучше лежать… И недурно какой-нибудь плотной тканью прикрыть ноги».

Вардий захихикал. А кончив хихикать, продолжал:

– В следующий раз – в театре, в более узкой компании… Гарпия хорошо подготовилась, собрала кое-какие сведения о былых похождениях Голубка и, опираясь на них, стала доказывать нам, что все мужчины – лживые похотливые кобели. И пока она вышучивала его любовные деяния, Голубок ее очень благожелательно слушал, кивал головой и приветливо улыбался. Но когда с него она перескочила на мужчин вообще и весь наш пол стала подвергать поклеву, Голубок не то чтобы обиделся – он вдруг искренне огорчился и, словно маленькой девочке, принялся доказывать Фурнилле, что мужчины искреннее и правдивее женщин, ибо женщины наряжают свое вожделение в тунику скромности, обманывая мужчин и нередко самих себя; что если бы мужчины сговорились меж собой не трогать женщин, то женщины в скором времени сами стали бы кидаться на мужчин и требовать их к себе, как телка на лугу выкликает своим мычанием быка, как ржаньем кобыла к себе жеребца призывает; ибо по части вожделения женщины отнюдь не уступают мужчинам, а, как правило, их превосходят, по той простой причине…

«По какой?! Может быть, скажешь?!» – накинулась на него гарпия, перекрикивая актеров, которые в это время что-то там представляли на сцене.

По той причине, радушно и назидательно объяснял Голубок, что женщина из совокупления извлекает больше удовольствия, чем мужчина.

«А ты, удод, откуда знаешь, больше или меньше?! Ты что, был когда-нибудь женщиной?!»

Не был, терпеливо и ласково отвечал Голубок. Но древние греки сохранили предание о мудреце Тиресии. Тиресий однажды увидел в лесу двух огромных совокуплявшихся змей и поразил их ударом дубины. И тотчас за это каким-то богом или демоном был превращен в женщину. Женщиной он прожил целых семь лет. А на восьмом году вновь встретил совокуплявшихся змей и, вновь поразив их ударом дубины, опять стал мужчиной. Вот этот Тиресий и подтвердил предположение Юпитера, однажды высказанное Юноне:

Наслаждение ваше,

Женское, слаще того, что нам, мужам, достается.

«Греки! Тиресий какой-то! Юпитера приплел!» – клекотала Фурнилла, и тут на нее со всех сторон зашумели, зашикали зрители, которым она своими крикливыми репликами мешала смотреть представление.

Вардий замолчал и задумался. Потом, глядя на меня, как на стену, вдруг оживился и продолжил:

– Потом мы еще раза три или четыре встретились все вместе. А Голубок стал теперь как бы подстраиваться к Фурнилле. То есть не противоречил, а развивал предложенную тему, составлял своего рода ансамбль, и когда гарпия бывала по-ателлански грубой и пошлой, деревенски-прямым и солдатски-скабрезным был с ней Голубок… Ты ждешь примеров? Да их было такое множество, этих выпадов и отражений, атак и контратак, клевков и отклевок, что все они перемешались у меня в памяти… Важно, не как они препирались и перешучивались, рекомендуя друг другу, например, различные эротические позы – «всадницы», «Аталанты», «филлейской матери», «парфского стрелка» и каждую из них примеряя к себе и к другим и цинично высмеивая… Неважно, говорю! Важно, что раз от разу эта парочка, Фурнилла и Голубок, все более и более притирались друг к другу, приспосабливались и прилаживались.

Тут Вардий наконец заметил меня. То есть посмотрел не как на стену, а как на человека, перед которым сидишь и которому рассказываешь. И сказал:

– Развязку мы проморгали. По словам Голубка, однажды, когда он после очередного застолья возвращался к себе домой, у подъема на Виминал дорогу ему преградила Фурнилла и, злобно на него глядя, проскрежетала: «Врет твой вшивый Тиресий! Не может женщина получать больше удовольствия!»

«Тиресий говорит, что может и получает», – грустно ответил ей Голубок.

«Пойдем, проверим. К тебе или ко мне?» – предложила Фурнилла.

Голубок попытался отшутиться.

Но гарпия схватила его за руку и потащила на Виминал. Дом ее находился в самом начале холма.

И вот они чуть ли не до утра яростно спорили друг с другом. Фурнилла сначала звонко кричала в потолок, а потом охрипла и шипела ему на ухо: «Ни малейшего удовольствия! Представь себе!.. А так – еще хуже!.. Хоть ты тресни – врет твой Тиресий!.. Стой! Не спеши!.. Нет! Нет! Нет!!!.. Давай еще попробуем…

Проклятый Тиресий!.. Дай хоть немного передохнуть, а то вы меня доконаете со своим греком…»

Так нам потом рассказывал Голубок. И всех нас поздравил, как он сказал, с общей победой.

Сабина

XI. – Кто следующая? Сабина? – спросил Гней Эдий Вардий. И я еще не успел сообразить и ответить, как он объявил: – Сабину давай пропустим. Ее Галлион предложил, который, как ты помнишь, брал женщин измором… Что об этой Сабине рассказывать? Пустышка. Кудрявое облачко белокурых волос и эмалевые глаза, как у некоторых медиоланских кукол. Пелигн сам не рад был, что потратил на нее время.

Вардий поглядел на все более отдалявшийся гельветский берег и ответил:

– Кажется, пора возвращаться. Назад пойдем против ветра. На веслах. Медленнее будет.

Встал со скамьи и пошел отдавать приказание капитану камары.

Мема 9

От Анхарии до Цезонии

I. Отдав распоряжения капитану, Гней Эдий Вардий торопливо вернулся ко мне и еще до того, как сел на скамью, стал рассказывать:

– Вскоре после Сабины, на третий год приапейства, Голубок однажды пришел ко мне и стал жаловаться: «Милый мой Тутик, мне стыдно, печально и тошно. Но никто этого не замечает и не понимает. Ни Макр, ни Юний, ни Павел. Они гордятся моими любовными победами. Они называют меня Голубком и считают, что любую женщину я могу покорить. А мне стыдно. Потому что я обманываю других. Я примериваю и надеваю маски и так порой преображаюсь, что сам себя не узнаю. Да, я умею преобряжаться и радостно это делаю. Но для чего?.. Они говорят, для победы… Но над кем? Над чем?!. Мне печально, потому что все эти лицинии, Валерии, сабины влекут меня лишь до тех пор, пока я за ними охочусь. А когда они наконец попадаются в сети и падают ко мне в объятия, мне становится тошно и от них, и от тех усилий, которые я на них затратил, и от себя самого… Так больше не может продолжаться!.. Надо увлекаться не недоступностью женщины. Надо любить саму любовь. И ей посвящать свои чувства, желания!.. Ведь жертвы, которые мы приносим богам, животные и птицы, они не хотят быть жертвами, не хотят расставаться со своими чувствами, со своей жизнью. Но мы их влечем на алтарь, возводим на жертвенник, посвящаем… Вот так и себя надо посвятить Любви! Не только тело, но и душу. Душу в первую очередь! Надо не тела женщины домогаться, а в себе самом искать свет Любви, чувства свои пробуждать и воспитывать…»

Так мне исповедовался Голубок. И много в его словах было действительно непонятного – даже для меня, самого близкого и самого преданного его друга.

Но я потом все тщательно осмыслил. И вот что я понял:

Первое. Голубок решил отныне не гоняться за недоступными женщинами, а выбирать женщин легко досягаемых, но мало для него привлекательных. И к этим женщинам пробуждать в себе чувства, заставлять себя ими увлечься, тем самым, как он говорил, принося себя в жертву Венере.

Второе. Он теперь специально выбирал женщину с какими-нибудь неприятными недостатками, и эти недостатки учился либо вовсе не замечать, либо заставлял себя воспринимать их как достоинства. Словами или как-то иначе он уговаривал себя – я этого точно не знаю. Но технику самовнушения он называл алтарной покорностью.

И третье, наконец. Он это называл украшением жертвы или ключиком Любви. Он в женщине – во внешности ее, в манерах, в поведении, в положении – пытался теперь отыскать нечто, за что могло бы зацепиться его любовное чувство. И вот, словно отпирал потайную дверь, за которой таилось достоинство женщины, которое до него, Голубка, никто в ней не видел и не мог оценить, и этим обнаруженным достоинством как бы украшал ее и возбуждал, взращивал в себе любовное влечение. Он продолжал оставаться рыбаком и птицеловом, но теперь себя самого удил, выслеживал и ловил.

Пока Эдий Вардий так говорил, матросы спустили парус, сели за весла и развернули барку носом на юго-запад. Капитан стал павзарием и принялся командовать гребцами. Их, я подсчитал, было восемь человек, и каждый греб одним веслом. Помощник же капитана превратился в… погоди, сейчас припомню, как это правильно называется… да, вот…в симфониака, который, играя морскую мелодию, указывает такт гребцам.

Симфониак играл на короткой флейте. И Вардий, когда услышал ее равномерные вскрики, поморщился и спросил:

– Тебя этот писк не раздражает?

– Нисколько, – ответил я.

– Ну, ладно. Так они будут лучше грести, – еще сильнее сморщил лицо Гней Эдий и спросил:

– Так кто у нас следующая? – И не дожидаясь моего ответа, провозгласил: – Следующая по списку была Анхария.

И стал рассказывать:

Анхария

II. – Анхарию он сам выбрал. Однажды пришел на форум Юлия, сел перед храмом Венеры Прародительницы, у Аппиева фонтана, и бросил кости. Выпало число шестнадцать. И Голубок решил: «Из шестнадцати женщин, которые сейчас пройдут передо мной, выберу самую отталкивающую».

Из шестнадцати прошедших мимо фонтана самой непривлекательной показалась ему Анхария Пуга. «Вот если я эту граю заставлю себя полюбить – тогда я настоящий Протей!» – испуганно и радостно, говорят, вскричал Голубок, принимая решение. Я с ним в тот раз на форуме не был, сопровождал его и был свидетелем Помпей Макр.

Анхария Пуга, во-первых, было старой… Валерия (см. 8.VIII), как мы помним, тоже была не девушкой. Но Анхарии было не сорок, а почти шестьдесят. Во-вторых, тело у Анхарии было расплывшимся, талия отсутствовала, груди были, как дыни, и свисали почти к животу, ноги были толстыми и почти цилиндрическими, заканчиваясь широкой, мужской ступней; она же эти свои мясистые колонки имела обыкновение выставлять напоказ, нося короткие полупрозрачные туники и часто распахивая верхнюю одежду… Глаз не отведешь, такая красавица!

Однако была богатой и крайне влиятельной. Муж ее, всадник-банкир Авл Стетилий, так сказать, финансировал не только Агриппу и Мецената, но иногда даже Августа. Сама же Анхария Пуга, как говорили, была с принцепсом в еще более деликатных отношениях… Но не будем пока об этом, – оборвал себя Вардий и продолжал:

– Валерию, как ты помнишь, Голубок долго обхаживал. С Анхарией сошелся за несколько дней. Обратился за помощью к Юлу Антонию, и тот ввел его в дом к Пифии — так называли Анхарию в высших кругах.

Голубок тут же обратил на себя внимание. Словно заправский мим, принялся пародировать различных известных людей: своего благодетеля Валерия Мессалу, поэтов Тибулла и Проперция, жену Мессалы Кальпурнию, и своими пародиями весьма позабавил Анхарию Пугу.

В следующий раз принялся красноречиво доказывать Анхарии, что, в отличие от всех других известных ему влиятельных римских матрон, она, Анхария, поражает своей детскостью, искренностью и простотой. Короче, воспламенил свое красноречие и размахивал этим факелом до тех пор, пока Анхария не остановила его и не пригласила в следующий раз прийти к ней не на шумное и многолюдное застолье, а, так сказать, на встречу в узком кругу.

Круг оказался слишком узким – Пифия и Голубок, лицом к лицу, с глазу на глаз. И только они уединились в экседре, Анхария сказала: «Ты меня искренней назвал. Ну так я тебе искренне признаюсь: мне про тебя все известно. Хочешь, перечислю всех женщин, которых ты соблазнил, а потом бросил?»

«Тебя я не брошу. Потому что ты сама меня выгонишь», – не моргнув глазом, ответил ей Голубок.

Анхария удивленно подняла выщипанные и накрашенные брови и сказала: «Хорошо. Раз ты считаешь меня ребенком, позволь мне задать тебе детский вопрос. Зачем я тебе понадобилась? Вокруг так много красивых и молодых женщин. Ты хочешь с моей помощью сделать карьеру? Но ты ведь нигде не служишь и, насколько мне известно, ничего не добиваешься. Старуха тебе зачем? – вот мой вопрос».

«Старуха мне не нужна. Мне нужна женщина в позднем возрасте. Ибо именно в позднем возрасте женщина становится подлинно красивой, красота ее приобретает полную выразительность… Первая свежесть – лишь лак на этой красоте, как говорят художники».

Анхария нахмурилась и сказала: «Льстить и выворачиваться ты умеешь. Мне это тоже известно… Говорят, ты и стихи сочиняешь?»

А Голубок в ответ: «Да, сочинил перед приходом к тебе несколько строк. Вот, послушай:

Женщина к поздним годам становится много искусней:

Опыт учит ее, опыт, наставник искусств.

Что отнимают года, то она возмещает стараньем;

Так она держит себя, что и не скажешь: стара.

Лишь захоти, и такие она ухищренья предложит,

Что ни в одной из картин столько тебе не найти».

Анхария, выслушав эти вирши, уже сурово спросила: «А ты, мальчик, уверен, что не ошибаешься? Что я сейчас тебя, наглеца и похабника…»

Но Голубок радостно встрепенулся и не дал ей закончить: «Может, и ошибаюсь. Но не думаю. Позволь мне хотя бы…»

Но теперь уже Анхария Пуга его перебила, гневно воскликнув: «Нет, не позволю! Сейчас муж дома… Приходи вечером. Сразу после первого рожка. Тебя встретят и проводят».

…Так у них просто и искренне состоялось. Анхария и вправду оказалась сладострастной особой. К тому же, как поговаривали, уже давно увлекалась молодыми мужчинами, чуть ли не мальчиками. Муж ее на все закрывал глаза, потому что – еще раз подчеркну – Анхария к Августу была намного ближе, чем он, Авл Стетилий…

Но для Голубка это первое жертвенное испытание было весьма мучительным. Он мне как-то признался, что поначалу испытывал серьезные затруднения не только в отыскании любовного ключика, но, несмотря на свой эротический талант, в самом приапействе вынужден был прибегать к различным мазям и травам. Или предварительно разогревал себя с какой-нибудь заработчицей, приближаясь к мете, но не огибая ее, бросал женщину и устремлялся в спальню к Пифии. Приапился с ней непременно в темноте, погасив все светильники.

Но постепенно стал нащупывать ключик, отказался от возбуждающих средств и от заработчиц. Сначала стал использовать то, что сам называл нарциссизмом: то есть в критический момент забывал об Анхарии и думал только о том, какой он красивый, упругий, ловкий и сильный. Затем и с самолюбованием расстался и во время соития вспоминал те умные беседы, которые вел с Пифией, представлял себе пышные застолья и блестящие встречи, которые их ожидают, когда это закончится… «Но разве подобные ухищрения на ложе работают?» – усомнился я. А Голубок мне в ответ: «Я себя приучил к ним и, представь себе, да, стали работать»…

Вообще-то, надо сказать, что Анхария Пуга была умной и образованной женщиной. И Голубок с ней охотно и подолгу беседовал на разные темы, в этом находя, как он говорил, «стержень сближения».

Надо также прибавить, что Анхария Пуга вывела Голубка на «римский небосклон», познакомила с влиятельными и богатыми людьми, высшими магистратами и знатными сенаторами, представила Меценату и Марку Агриппе. О Голубке заговорили в окружении Августа, его вместе с Анхарией стали приглашать в такие дома, которые были закрыты для большинства его товарищей по амории, за исключением, разве, Юла Антония и Эмилия Павла. Ему стали завидовать и ринулись дружить с ним Помпоний Греции и Атей Капитон. И он, юный и трогательный, учтивый и остроумный, засверкал подобно искусно ограненному алмазу, постоянно отдавая себе отчет в том, кто его огранил и вставил в дорогую оправу, благодарный своему ювелиру, Анхарии, которая всюду, где только могла, выставляла его напоказ, а он этим показом, этой близостью со знаменитой Пифией не то чтобы тщеславился, но в ее присутствии блистал и искрился особенно радостно и игриво.

Надо, наверное, признаться, что Анхария не только оплатила все долги Голубка – он их немало к тому времени наделал, – но сняла ему дом неподалеку от Капитолия, чтобы можно было удобно и свободно встречаться.

И, наконец, они чуть ли не с самого начала договорились, что любовную свободу Голубка никто не ограничивает и он волен влюбляться и встречаться с любыми женщинами. При трех, однако, условиях. Первое: по первой просьбе Анхарии он должен тут же бросать всех и вся и прилетать к своей возлюбленной благодетельнице. Второе: о всех своих амурных приключениях с другими женщинами он обязан рассказывать Пифии, ничего от нее не утаивая. И третье: в съемном доме у Капитолия он волен принимать лишь ее, Анхарию, а другим купидонкам туда вход заказан.

Ну как не влюбиться в такую женщину?! И когда ей, что называется, приспичит, неужто трудно закрыть глаза на ее дряблую кожу, обвисшие груди, ноги-кубышки? Неужто чувство искренней признательности, почти сыновней привязанности, юношеского интеллектуального восторга перед зрелым умом и разносторонним образованием – неужто все это возвышенное и прекрасное, воспетое еще греком Платоном, должно покориться и уступить грубой и примитивной, как те же греки выражаются, физиологии, которой наделены даже животные: козлы и бараны?.. Без всякой иронии говорю, ибо Голубок в отношении к Пифии никогда себе иронии не позволял, даже в разговоре со мной. А позже в «Науке» признался:

Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый —

Мне драгоценнее то, что из старинных амфор.

…Почти не сомневаюсь, что это он об Анхарии написал.

– Слушай! А если он не будет дудеть в эту дурацкую дудку, твои матросы вообще не смогут грести?! – вдруг истошно закричал Гней Эдий, обращаясь, по-видимому, к капитану.

Капитан не ответил. Но вскрики флейты почти сразу же прекратились.

А Вардий умиротворенно продолжал:

Галерия и Гатерия

III. – О Галерии и Гатерии очень кратко… Галерия была одной из многочисленных клиенток Анхарии. А Гатерия была ее дочерью. Обе были на редкость уродливы и обе до дрожи влюблены в Голубка. То есть они буквально начинали дрожать от восторга и желания, когда встречались с Голубком в доме Анхарии или на прогулках. А так как им часто приходилось встречаться, то Голубок не мог не заметить их мучений и повелел себе хотя бы одну из них утешить, принеся себя в жертву Венере. И из двух выбрал мамашу, Галерию, ибо та была все-таки менее безобразной, чем ее дочка.

Он долго над собой работал. И под конец стер изъяны и отыскал-таки достоинство — какое, он мне не говорил, а я стеснялся расспрашивать… потому что Галерия вдобавок к своему уродству была еще глупа, как сардинская курица.

Но став возлюбленной Голубка, мамаша в один прекрасный день припала к его ногам и взмолилась: «Меня ты осчастливил и одарил. Но у меня есть дочь. Ей уже двадцать лет. Неужели она никогда не узнает мужской ласки? Неужели она ее не заслуживает?»

Ну, как ответишь матери: нет, не заслуживает?! И разве можно отказать той, которой ты принес себя в жертву, к которой заставил себя проникнуться сердцем и прилепиться душой!.. Пришлось и дочку, Гатерию, осчастливливать и осенять… Догадываюсь, что для Голубка она была сущей пыткой… К тому же Галерия и Гатерия, пребывавшие отныне на вершине блаженства и возомнившие себя чуть ли не харитами, потребовали от Голубка, чтобы он осчастливливал их не по одиночке, а одновременно, на одном ложе одаривая и по очереди осеняя, дабы мать и дочка совместно испытывали восторг и, пьянея от наслаждения, могли тут же поделиться друг с другом родственной радостью…

В амории по-разному к этому относились. Эмилий Павел, например, сострадал Голубку. Макр над ним подсмеивался: дескать, придумал глупую теорию и теперь за это расплачиваешься. Юний Галлион советовал обратиться за помощью к Антонию Музе, придворному врачу Августова семейства и близкому знакомому Анхарии Пуги. Один лишь я, «верный Тутик», восхищался Голубком, его преданностью Венере и терпеливой жертвенностью в Любви!..

Не знаю, как долго продолжались бы его мучения. Но в дело вмешалась Анхария. Она отправила мамашу и дочку на свою виллу в Байи. А когда Голубок стал интересоваться их внезапным исчезновением, процитировала из Горация, помнится, из первой книги од:

Увлечен; но скорей впрямь сочетаются

Козы с волчьим отродием,

Чем Фолоя впадет в любодеяние.

Так Венере самой, видно, уж нравится,

Зло шутя, сопрягать тех, что не сходствуют

Ни душою, ни внешностью.

И прибавила: «Пусть в Байях поработают вилликами. Сейчас летний сезон. И много гостей прибывает».

Из Бай они нескоро вернулись.

Вардий вдруг стал прислушиваться. А потом спросил:

– Тебе не кажется, что ее стало дергать? То вправо дернет, то влево.

И, не дождавшись моего ответа – я, правду сказать, не сразу сообразил, кого это у него дергает, – усмехнулся и сказал:

– Клодия. Эта поинтересней. О ней поподробнее.

Клодия

IV. – Голубку тогда исполнилось двадцать пять лет. Благодаря Анхарии, он теперь вошел в славу. Так что выбор женщин у него был очень широкий: на него многие с надеждой и вожделением смотрели. И он предпочел из них Клодию: не потому что она ему меньше других нравилась, а потому что во взгляде ее, как он мне объяснил, он уловил нечто одновременно испуганное и дерзкое, и взгляд этот его сразу привлек, хотя сама по себе Клодия его ничуть не привлекала, а скорее отталкивала.

Фигурой своей она напоминала сдобный хлебец, который выпекают в Неаполе: кругленький такой, с ложбинками, делящими выпечку на несколько частей, чтобы легко было отламывать. У Клодии эти ложбинки по всему телу были прочерчены. Таких сдобных женщин любят вексилларии и центурионы, но у Голубка они никогда не вызывали желания. Глаза у нее были настолько светлые, что почти безо всякого цвета – рыбьи глаза, как их иногда называют.

К тому же, несмотря на свою сдобность и свои ложбинки, Клодия, как выяснилось, к дарам Приапа была довольно бесчувственна и холодна, как ни разжигал ее Голубок поцелуями. Шея и верхняя часть спины были единственным местом, которые, по признанию Голубка, хоть как-то могли впечатлить его скакуна…

Та, что красива спиной, спину подставь напоказ, –

позже порекомендует Пелигн в своей «Науке»…

Но не в шее и не в спине, разумеется, Голубок отыскал ключик. Клодия была замужем. Муж ее, Тит Атрий, был на редкость добродушным и общительным человеком. А мать его, Домиция, свекровь Клодии, – сущей мегерой, которая, зная характер сына и не доверяя своей невестке, охраняла ее, как охраняют обличенных государственных преступников: ни шагу не давала ступить без присмотра, из дому почти не выпускала, стражей окружила и сама сторожила, вставая по ночам и рыская по дому в поисках злоумышленников и посягателей.

Это-то и стало приманкой как для Клодии, так и для Голубка – встречаться, несмотря на любые препятствия, возбуждаться от скоротечности свидания, от опасности в любое мгновение быть застигнутыми на месте преступления… В тот год как раз вышел закон о браке и прелюбодеянии. Так что риск еще более возрос, особенно для женщины… И Клодия страхом своим наслаждалась, от ужаса трепетала, как не трепещут от страсти. Чем ближе и сильнее была опасность, тем жарче становились их встречи. Потому как ответно оживлялся и распалялся Голубок. В одной из своих элегий он напишет:

К женщине часто влечет не краса, а пристрастье супруга:

Что-то в ней, видимо, есть, что привязало его…

Соврал. Тит Атрий, муж Клодии, особой привязанности к своей жене не испытывал. Связывала любовников свекровь Домиция. Жертва и ключик в том были, чтобы связанное развязать и как можно чаще, как можно изобретательнее развязывать.

– Более года, – продолжал Вардий, – более года Голубок играл в эту конспирацию и, как он утверждал, все сильнее проникался любовным чувством к Клодии. Не думаю, что он себя обманывал. Слишком много стараний приходилось прикладывать и слишком много сил расходовать, чтобы не проникнуться.

Ну, сам посуди. Во-первых, стража, то есть слуги. Голубок, вообще-то, на редкость легко сходился с рабами и простонародьем, подкупал их не только деньгами, но ласковым обращением, умением сразу найти общий язык, вниманием к их заботам. Однако проклятая Домиция стражников-слуг подбирала, как правило, либо злобных и неподкупных, либо лживых и трусливых, к тому же часто меняла их, старых продавая и новых приобретая.

Пришлось разрабатывать хитрые шифры и различные способы передачи сообщений. Клодия, например, писала любовные письма, лишь когда, умываясь, оставалась одна. Доверенная рабыня – такую, после долгих и тщательных проверок, всегда находили – доставляла послания Голубку, подкладывая кусочек пергамента либо под пятку, либо под ремень, обвивающий ногу. Прочесть на этом листке неискушенный человек ничего бы не смог, так как послание писалось либо молоком, либо острием сочного льняного стебля. Дабы расшифровать «молочное» послание, надо было сначала посыпать его золой, чтобы на листке выступили буквы. А как читать «льняное» послание я уже, право, забыл… Однажды служанка принесла послание, начертанное у нее прямо на спине!.. При этом и Клодия, и Голубок, когда писали друг к другу и договаривались о встрече, обязательно меняли почерк… Помнишь, в «Науке»?

Пусть навострится рука менять по желанию почерк…

Они в этом изменении почерка тщательно тренировались.

И в той же «Науке»:

Если твоя госпожа, полулежа в открытых носилках,

Будет по улице плыть, ты подойди невзначай;

Но чтобы речи твои не попали в недоброе ухо,

Ты постарайся их смысл скрыть в двуязычный намек… —

Они сложнейший язык намеков изобрели, с каждым месяцем его все более и более совершенствуя и усложняя, так что никто из посторонних не только не мог понять эти намеки, но и не догадывался, что намек сделан и принят на вооружение.

Кстати, о носилках. Клодию сначала действительно носили в лектике. Но она стала оказывать знаки внимания проходящим мимо мужчинам. Свекровь Домиция носилки запретила и велела приобрести закрытую повозку. В эту повозку вместе с Клодией садилась старая рабыня, которая подкупу не поддавалась. Но в днище у повозки было вырезано тайное отверстие. В городской толчее Голубок забирался под днище экипажа, располагаясь между колес. Над ним оказывалась Клодия. Распил незаметно вынимался… Ты представляешь себе?.. Я сам себе это с трудом могу представить. Так как, говорю, рядом с Клодией восседала старая грымза!.. Но Голубок утверждал, что они несколько раз так общались друг с другом. Особого приапейства тут, разумеется, произойти не могло. Но изощренная непривычность общения, опасность, которой оба трепетно и восторженно подвергались…

Обычно тайные любовники встречаются на женских праздниках и в общественных банях. Но в бани Домиция никогда Клодию не выпускала. На женские праздники всегда отправлялась с нею сама.

Обычно любовник пробирается к своей возлюбленной ночью. Спускается с крыши, или влезает через окно, или, подкупив привратника и спальницу… Но ночью мегера Домиция выставляла особенно мощный и бдительный караул, и, стало быть, ночь для них была недоступна.

А потому свиданились, как правило, днем и чуть ли не у всех на глазах.

Голубок довольно быстро сошелся с Титом Атрием, мужем Клодии. Тот был близким другом Азиния Кестия. Азиний, в свою очередь, дружил с Фабием Максимом, который, как я уже рассказывал, часто заглядывал в нашу аморию… Несложно было познакомиться и сойтись, учитывая общительный и гостеприимным нрав Тита Атрия… Так вот, пируя с Титом Атрием, Голубок иногда выходил по нужде, и в одной из кладовок, охраняемая доверенной рабыней, его ожидала дрожавшая от нетерпеливого ужаса Клодия. Они запирались и начинали вместе дрожать. А рабыня их сторожила, прислушиваясь к каждому шороху.

Однажды во время дневного пира Голубок, который сам напросился в распорядители, так сильно напоил хозяина и некоторых гостей, что выпроводить их было невозможно и пришлось уложить отсыпаться. Тита вдруг стало выворачивать наизнанку. Перепуганная Домиция послала за врачом и не выходила из спальни сына, выдворив из нее Клодию. А наш Голубок, который лишь прикидывался пьяным, воспользовавшись всеобщей сумятицей, увлек свою возлюбленную – представь себе: в спальню свекрови!..

Он мне как-то признался: «Наши встречи с Клодией – словно вспышки во мраке. Но сколько их потом вспоминаешь! Как сладостно их предвкушаешь и к ним готовишься! Такой долгожданной любви я еще не испытывал. Да здравствует трепетная Клодия! Слава Протею!»

…Мы все ожидали, что рано или поздно их застукают, обличат и накажут по всей строгости нового Августова закона.

Но завистливая Фортуна придумала для них иное наказание.

Скоропостижно умерла Домиция, злобная мегера, мать Тита и свекровь Клодии!.. Ты представляешь, какое несчастье для Клодии и Голубка?!. Я объясню: никто теперь не сторожил Клодию. Вернее, некоторое время еще охраняли ее, что называется, в силу инерции. Но скоро инерция иссякла, и сторожить бросили. Ибо Тит Атрий жене своей не то чтобы доверял, но мало ей интересовался, предпочитая ее скучному обществу веселую компанию друзей и приятелей.

Отныне Клодия и Голубок могли свиданиться чуть ли не ежедневно и почти не таясь. И не было уже вспышек во мраке — было то, что Голубок стал называть «долгой копотью старой лампы», от которой глаза щиплет и в горле першит. Дабы защитить свое любовное чувство, Голубок стал прибегать к различным ухищрениям: приапил ее в тайных и неприспособленных для этого занятия местах. Но чувство, трепетное и упоительное чувство эротической дерзости, таяло, несмотря ни на что, причем в обоих.

И тогда Голубок решился на крайний шаг. Он написал элегию. Элегия начиналась так:

Если жену сторожить ты, дурень, считаешь излишним,

Хоть для меня сторожи, чтобы я жарче пылал!

Вкуса в дозволенном нет, запрет возбуждает острее;

Может лишь грубый любить то, что дозволит другой.

А заканчивалась:

Предупреждаю тебя: коль верить слепо супруге

Не перестанешь, моей быть перестанет она.

Представь себе, еще до того, как элегия распространилась по Городу, он прочел ее Титу Атрию, когда они остались наедине. А тот, придя в восторг от стихов, созвал друзей и стал упрашивать Голубка, чтобы он и им прочел свое сочинение. И некоторые строки, смакуя, вновь и вновь повторял. Например, вот эти:

Скучно становится мне от любви беспрепятственной, пресной:

Точно не в меру поел сладкого – вот и мутит.

А в довершение воскликнул: «У всех из нас, конечно же, есть любовницы! И все мы, я не сомневаюсь, готовы подписаться под этими умнейшими стихами! Ай да Публий! Ай да сукин сын!»

А сукин сын от досады чуть не разрыдался…

Гней Эдий тяжело и обиженно смотрел на меня. И вдруг закричал громко и злобно:

– Если они у тебя грести не умеют, пусть дудит в свою дудку! Слышишь, что я говорю?! Язви вас фурия, пусть лучше по ушам бьет, чем по заднице!

И, дождавшись, когда снова заиграла корабельная флейта, продолжал:

– Клодию он скоро оставил. И выбрал себе Цезонию Орестиллу.

Цезония

V. И тут же предложил:

– Учитывая, что нас впереди ожидают намного более интересные женщины, мы эту Цезонию давай вовсе пропустим, – вдруг предложил мне Вардий. – Скажу лишь, что у них все строилось на ревности. Цезония была ревнива, как греки говорят, патологически. Голубок в эту ее ревность влюбился и ею упивался. Как он мне признался, никогда еще женщины так не следили за ним и не преследовали его.

Он навещал Цезонию и одновременно встречался с другими купидонками, когда чувствовал за собой особенно навязчивую слежку.

Дошло до того, что в приступах ревности Цезония стала царапать ему ногтями лицо, до крови кусала в шею, била по виноватым глазам – он настаивал на том, что всегда в эти моменты старался сделать свой взор именно виноватым. Однажды запустила в него горящую головню. А он радостный и какой-то торжественный приходил в аморию, показывал нам свои синяки и ссадины. И когда его спрашивали: «Ты что, совсем с ума сошел? Ты это называешь любовью?!» – он принимался декламировать нам из поэтов, чаще всего из Проперция. Скажем:

Сладкой мне ссора была при мерцанье вчерашних светилен,

Милым – неистовый звук злых обвинений ее.

– Нет, сказано: пропустим Цезонию – значит, пропустим! – вдруг гневно воскликнул Вардий и с такой силой ударил себя кулаком по колену, что сначала от боли зажмурился, а затем принялся обиженно растирать ушибленное место. И обиженно продолжал:

VI. – Поэт, говорят! Стал поэтом!.. Да не было у него времени на поэзию. Любовь, служение Венере – вот чему он посвятил себя без остатка! Вот что было его главным и единственным делом!.. Стихи он начал писать лишь для того, чтобы соблазнять женщин. Он сам в этом признавался в «Амориях»:

Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает.

И позже, в своей «Науке», подтверждает и уточняет:

Бедным был я, любя, для бедных стал я поэтом;

Нечего было дарить, – праздное слово дарил.

Писал он на каких-то замызганных дощечках или старых лоскутках бумаги, которые разбрасывал у себя по дому, и часто не мог сообразить, где у него начало, где конец, и соединял так, как случайно у него складывалось… Разве так работают над своими сочинениями настоящие поэты?.. Я ни разу не видел, чтобы он их шлифовал или оттачивал. Выплеснет, выплюнет быстрые строчки на дощечку или на кусочек пергамента и потом отдаст их мне переписывать. А когда я указывал ему: «Тут надо поправить, хромает», – или предлагал: «Позволь мне обработать, я бережно сделаю», – усмехался и отвечал: «Ты только перепиши, но, ради Протея, ничего не меняй. Я ведь не поэт, как ты. Мои стихи должны быть сырыми, то есть влажными и текучими. А ты их засушишь. Или они окаменеют, как у Вергилия. Или начнут трескаться, как у Горация. Или станут лосниться, как у Тибулла, и задребезжат, как иногда у Проперция»…

Он, видишь ли, издевался над великими поэтами. Но часто, как говорится, одалживался у них, почти дословно заимствуя целые фразы и чуть ли не строфы… Свою элегию о попугае Лицинии, которая уже тогда принесла ему славу и которую до сих пор превозносят ценители поэзии, – эти свои стишки, как он мне признался, он «украл» у Катулла – он еще грубее выразился… У Катулла вторая и третья элегии посвящены воробью Лесбии…

И часто писал слишком игривые, я бы сказал, скабрезные сатиры и эподы и, зачитав их в амории, тут же рвал в мелкие клочки, чувствуя, видимо, что нельзя оставлять после себя эдакую пошлость… Но эти гадкие стишки, к сожалению, очень легко запоминались и словно сами собой выскакивали из уст Макра и Галлиона… «Кто такое посмел написать?!» – «Да это Голубок наш недавно накакал…»

Поэт, говорят!.. Но он ведь, я говорю, не считал себя поэтом. Однажды, застав Котту Максима за чтением одной из своих элегий, вырвал у него дощечку, переломил пополам, отшвырнул в сторону и сердито воскликнул: «Охота тебе читать такой вздор!» Свои стихи унижая, мог восторгаться чужой поэзией, будто ювелир, разглядывая и взвешивая:

Слезы лицо, запылавшее вмиг, орошают, и пламя

Рдеет на влажных щеках, разгораясь алым румянцем.

Словно слоновая кость, погруженная в пурпур кровавый,

Словно венчики роз, что средь бледных лилий алеют,

Так у царевны в лице с белизной боролся румянец…

Помню, этой строфой из последней песни «Энеиды» он нас чуть ли не до исступления довел, декламируя снова и снова, каждое слово, чуть ли не отдельные звуки, как извращенный гурман, поднося к носу, пробуя на язык, смакуя во рту!

VII. Все это Вардий проговорил, не расцепляя рук на животе. Но теперь поднял их вверх, потянулся и заложил руки за голову. И продолжал:

– Вергилий умер, когда нам было… дай-ка сосчитать… когда Август вернулся из Сирии… да, когда нам было по двадцать четыре года… Насколько я знаю, ни одного опуса Голубка он не успел прочесть…

Тибулл, как утверждал Корнелий Север… помнишь? вместе с нами учился и с некоторых пор с Голубком сошелся, хотя не был постоянным членом амории… Север говорил, что дал прочесть Альбию Тибуллу некоторые из Голубковых элегий. Но тот, чуть ли не брезгливо взяв дощечки, пробежал глазами несколько строк, махнул рукой и вернул стишки Корнелию… А через год после этого, в год Юбилейных игр, взял и умер.

Проперций?.. Он тоже, как я объяснял, избегал встреч с Голубком. Но Север утверждает, что, когда он прочел Проперцию Голубкову элегию на смерть Тибулла, Секст якобы чуть ли не прослезился и воскликнул: «Боги! Как стал писать этот злодей!»… Сам же Проперций под конец почти совсем перестал писать о любви и писал с каждым разом все тяжеловеснее и витиеватее… А потом тоже умер. Через пять лет после Вергилия и через три года после Тибулла…

Из великих поэтов остался один Гораций. И он внимательно прочитывал чуть ли не каждую Пелигнову элегию. А потом говорил друзьям и знакомым – в том числе Меценату и Агриппе, может, и самому Августу, который через год после смерти Вергилия предложил Горацию стать его личным секретарем! – он всем объявлял, что Голубок – подлец и преступник, потому что пишет «подлые» и «преступные» стихи. А в чем их подлость и преступность, долгое время никому не желал пояснить. И лишь когда его привлек к себе Валерий Мессала и Квинт Гораций стал бывать в его поэтическом кружке, в который и Голубок залетал время от времени, Гораций Флакк снизошел и стал объяснять, в том числе самому Голубку, что истинный поэт должен писать для избранной публики, а он, Пелигн, пишет для «всяческой черни», и посему Гораций называет его поэзию подлой.

«А преступник я почему?» – однажды полюбопытствовал у него Голубок.

«Потому что боги дали тебе зоркий глаз, чуткое ухо и точную руку», – ответил Гораций.

«Так где же здесь преступление?»

«Преступление в том, что, не следуя идеалу умеренной любви и предаваясь разврату, ты унижаешь свой талант и оскорбляешь поэзию!» – ответил прославленный поэт.

Многие восприняли это замечание как похвалу. Но сам Голубок, отойдя от Горация, удивленно шепнул мне на ухо: «Поэзия его восхитительна. Но мысли банальны. Любви он не знал и не знает. Как же он может оценивать мои способности?»…

Жили и творили, разумеется, другие поэты. Среди них могу назвать Эмилия Макра, Басса, Понтика, того же Элия Ламию. Но все это были, что называется, птицы среднего полета… Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Голубка сделал Марк Валерий Мессала! – воскликнул вдруг Вардий и уронил руки от шеи. – Стал коллекционировать его сочинения, зачитывал их в застольях, превознося и расхваливая. А потом уговорил своего приятеля Тукку – того самого, который был самым известным издателем и которому Август поручил опубликовать «Энеиду» – уговорил его издать элегии Голубка. Замысел был такой: раз умерли почти все великие поэты, почему бы не сотворить нового, которого чуть ли не с детства холил и пестовал, который многим ему обязан и хотя бы поэтому не сбежит от него к Меценату?.. Ну как? Теперь мысль уловил?

VIII. Я не успел ответить, как Гней Эдий, сев передо мной на корточки, зашептал мне в лицо:

– Его и раньше уже знали, и многие декламировали его «Попугая» и «Ты требуешь платы!»… Но после того, как Тукка издал его первую книгу «Аморий» и она стала продаваться в книжных лавках на форуме, у Соссия – в первую очередь!.. Слава на него обрушилась такая, которой не знали ни Тибулл, ни Проперций, ни даже Гораций! На любой пирушке, в любом людном месте, на каждом перекрестке о нем теперь толковали. Встретив его на улице, останавливались и указывали пальцем. На него специально ходили смотреть: отправлялись в места, где он обычно появлялся и где ожидали его появления. Сенаторы и всадники приглашали его на обеды, и он становился, как греки говорят, «жемчужиной в киафе», десертом, закуской и главным блюдом пышной и пьяной трапезы.

Его возлюбили военные, от солдат до легатов, главным образом за его элегию «Всякий влюбленный – солдат!» Помню, когда мы однажды гуляли на Марсовом поле и проходили мимо какой-то тренировавшейся центурии, несколько молодых легионеров, глядя на нас, вдруг стали скандировать: «Любовники – солдаты! Солдаты – любовники! Война – любовь! Любовь – война!». А центурион велел прекратить беспорядок, построил солдат в три линии, приказал бить копьями о щиты и кричать: «Слава поэту! Слава Пелигну! Слава любви!». И мы шли вдоль первого ряда, как полководцы, принимающие парад. И Аттик пошутил: «Будь у тебя белый конь, они бы сделали тебя триумфатором»…

Особенно молодежь его превозносила. За нами часто увязывался Котта Максим, младший сын Валерия Мессалы. Ему едва исполнилось двенадцать лет, и, щадя его юные годы, Голубок не допускал его в аморию или, когда он правдами и неправдами все же пробирался в наши застолья, строго следил за тем, чтобы никто из нас не позволил себе каких-нибудь скабрезных слов или откровенных подробностей… Ну, ты понимаешь… И Котта этот, совсем еще ребенок, смотрел на Голубка как на божество, пожирал его влюбленными глазами, кроме него, Голубка, никого и ничего вокруг себя не видя!

Примерно в это же время в нашей компании появился Аттик Курций, сын сенатора Аттика Нумерия, весьма приближенного к великому Августу. Жили они в роскошном доме на Квиринале, возле Храма Благоденствия. Аттик был лет на десять моложе нас. То есть в ту пору ему было лет восемнадцать. Он обучался у известных ораторов, блистал способностями, верховодил тогдашней золотой молодежью, что называется, задавая тон, учреждая моду… Ты знаешь, кто теперь Аттик и кто его друзья?.. Ну конечно, откуда ты можешь знать… Так вот, именно Аттику Голубок посвятил элегию, столь любимую военными:

Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь.

В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный – солдат.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.

И Аттик, разумеется, в долгу не остался: так рьяно прославлял своего кумира среди юных аристократов, что скоро не знать наизусть стихи Голубка, не повторять его остроты и не пересказывать о нем анекдоты стало считаться признаком самой подлой необразованности, самой пошлой деревенщины!

Тут Вардий встал с корточек и возмущенно воскликнул:

– Еще раз повторяю, если ты не понял! Не поэзией он был обязан своей славе! А тем ореолом Великого Любовника, который создал себе своими похождениями, своим волшебным обаянием, своей обезоруживающей искренностью, умением сходиться с людьми!..

Гней Эдий вдруг оглянулся назад, а потом повернулся ко мне и сказал, будто извиняясь за что-то:

– Конечно, как водится, многое присочинили. Придумывали такие похождения, которые Голубок никогда не совершал… Разумеется, скоро объявились завистники и клеветники. Некоторые из них себя не скрывали. Атей Капитон, например, который стремительно делал карьеру, в судах и в своих юридических сочинениях утверждая лишь то, что хотел слышать и читать Август… Он уже в школе освоил это искусство – чувствовать, куда дует ветер. Еще до того, как ветер подул…

Вардий опять опасливо оглянулся. И сказал еще тише:

– А Мессалин – помнишь? – старший сын Валерия Мессалы, который с детства ненавидел Голубка, потому что ревновал к нему своего отца. И младшему брату завидовал, потому что все Котту любили, а им, Мессалином, пренебрегали за его мелочный и подлый характер. Мессалин, который в год Фурния и Силана надел тогу, а через три года, в двадцать лет, женился на дальней родственнице Марка Агриппы, чтобы, с одной стороны, побыстрее уйти из дома, а с другой, начать делать карьеру, заискивая не только перед Агриппой, но перед всеми, кто пользовался влиянием и мог ему пригодиться, – именно Мессалин, как я догадываюсь, стал распространять слухи, что Голубок растлил юного Котту Максима и сделал своим любовником… Грязная клевета! В отличие от большинства поэтов – Катулла, Вергилия, Тибулла, Горация, – Голубок никогда мальчиками не интересовался.

Он слишком любил женщин!

Так воскликнув, Гней Эдий Вардий устремил взор в сторону близкого гельветского берега и сам себя успокоил:

– Успею… Постараюсь успеть.

Мема 10

Мелания и Альбина

И, повернувшись ко мне, спросил:

– Помнишь те два женских имени, которые Голубок начертил на песке, на берегу Альбанского озера? Но не стер их, сказав: «Эти две женщины были подлинными»… Их потом смыло волной… (См. 8.V.)

Гней Эдий вновь стал смотреть на берег, беззвучно шевеля губами, как иногда делают театральные актеры, перед выходом на сцену повторяя текст роли. А потом хмыкнул, усмехнулся и заговорил:

– О них мне будет труднее рассказывать. Потому что они были, вот именно, подлинные. И Голубок уже не охотился, не жертвовал и не экспериментировал над собой, а над ним теперь ставили опыты, на него охотились. Протей то увлекал его в глубину, то выкидывал на поверхность, превращая в дельфина или в летучую рыбу… Это во-первых. А во вторых, об этих женщинах он далеко не все рассказывал. Даже мне, своему «чуткому Тутику»!.. Так что некоторые важные подробности мне самому пришлось восстанавливать, собирая воедино разрозненные свидетельства и опираясь на мое знание Голубка… Ведь я его действительно чувствовал, как никто! Он сам себя знал и чувствовал хуже, чем я – его!

Вардий снова беззвучно зашевелил губами. А потом сказал:

– Ну, ладно, начнем.

И начал:

Мелания

I. – У Макра, как ты помнишь, были две сестры: Помпея и Помпония (см. 4.IX). Когда Голубок еще был Мотыльком, он с ними обеими заигрывал. Потом упорхнул к другим призракам… Помпею скоро выдали замуж. А младшая… На младшую он с тех пор ни малейшего внимания не обращал. При этом, как ты понимаешь, часто бывал в доме Макра, который, пожалуй, был самым приближенным к Голубку человеком. За исключением меня, разумеется!.. И мы на Помпонию не таращились: ну, тихая маленькая девочка, сестра нашего друга; к тому же она редко спускалась со своего второго этажа, когда мы собирались в доме Помпея Макра… Пока Помпонии не исполнилось четырнадцать лет. И тут на нее уже невозможно было не заглядеться!.. Было время, я даже собирался жениться на ней. Так сильно она мне нравилась. Когда вдруг расцвела и преобразилась. Там, наверху, на женском своем этаже…

II. Вардий поморщился, будто от боли, и даже приложил руку к верхней губе. И продолжал, как бы превозмогая боль:

– У нее была удивительной, обворожительной белизны кожа. Особенно – на лице и на шее. Нежная, матовая, словно александрийский алебастр. Когда она смущалась или сердилась, белизна эта вспыхивала розовым румянцем – чистым и детским, как… Я не знаю, с чем сравнить… И эту восхитительную снежную белизну оттеняли совершенно – я бы сказал, вызывающе — черные волосы. Они сами по себе были поразительной красоты: мягкие, чуть волнистые, струящиеся.

Темных ли пряди кудрей к белоснежной шее прильнули:

Славою Леды была черных волос красота…

Я понимаю, почему Пелигн сравнил ее с Ледой!..

Добавь к этому впечатлению глаза. Исполненные каким-то влажным светом, который не блистал и не сверкал, а будто струился в твою сторону, окутывая, будто наводняя тебе душу, утопляя сердце…

Да, нос был немного великоват и чуть с горбинкой. Губы чересчур тонкие… Но они не портили ее лица. Волосы и белизна кожи затмевали все недостатки.

Роста она по-прежнему была невысокого, ступни ног оставались слишком широкими. Но грудь была царственной и руки изящными.

К тому же она изысканно одевалась, подчеркивая и скрывая то, что следовало скрыть или подчеркнуть.

Белой коже – черная ткань: такова Брисеида —

В черной одежде ее быстрый похитил Ахилл…

Да, черный был ее любимым цветом. А головные накидки часто бывали багряными.

В движениях своих она была раскованна и стремительна. Но стремительность ее была грациозной, а раскованность – что называется, высшей пробы, которой только очень знатные женщины от природы наделены или вследствие особого воспитания приобретают.

Для женщины она была хорошо образована. Но, в отличие от тогдашних образованных женщин, не выставляла напоказ свои знания и умения: не цитировала кстати и некстати Вергилия, не рассуждала об ораторах и философах, не играла и не пела, даже когда ее об этом просили, хотя, как мне стало известно, знала множество песен (не только испанских и египетских) и аккомпанировала себе на набле, на лире, даже на кифаре.

Но, пожалуй, самым ярким, самым привлекательным в ней было… Как бы это точнее назвать?.. Ее мгновенная и обворожительная переменчивость. Она никогда не бывала однообразной, как многие женщины, которые однообразно веселятся, или скучают, или сердятся, или смущаются…

В ней все происходило почти одновременно и всегда непредсказуемо. То есть среди веселья она могла неожиданно загрустить, а потом смутиться и вслед за этим тут же разгневаться. И эти перемены случались в ней со стремительной быстротой и чрезвычайно искренне. И после каждой смены своего настроения она все больше и больше хорошела…

III. Вардий перестал морщиться и страдать, ласково улыбнулся мне и продолжал:

– С четырнадцати своих лет она стала изредка спускаться по лестнице со второго этажа, когда мы собирались у ее брата. Но долго с нами не задерживалась, снова удаляясь наверх. А мы пялились на нее – почти все, даже Педон Альбинован, совершенно к женщинам безразличный, – и некоторые требовали у Макра, чтобы он велел младшей сестре вновь появиться… Один лишь Голубок на нее ни малейшего внимания не обращал. Ни когда ей было четырнадцать, ни когда ей стало шестнадцать.

И лишь когда ей исполнилось уже восемнадцать и я, удивляясь, что она до сих пор не вышла замуж, отбросив сомнения и поборов стеснительность, решился, наконец, просить у Гая Макра Постумия руки его дочери, а Голубок вызывался мне поспособствовать в этом деле… Теперь он уже не мог ее не заметить. Потому что когда мы пришли к Макру, переговорили с отцом и тот призвал сверху Помпонию, она не только явилась перед нами во всем своем очаровании, но при объявлении о моем предложении сначала смутилась, потом рассердилась, а следом за этим обрадовалась и, пальчиком указав на Голубка, объявила: «Вот за него я выйду хоть завтра».

И тотчас удалилась, оставив в полной растерянности своего отца, брата, меня и особенно Голубка.

Когда, выслушав от Гая Постумия долгие извинения за возмутительное поведение его дочери, мы вышли на улицу, Голубок мне сказал: «Помпония… Какое дурацкое имя у девушки… (Как будто он впервые узнал, как звали сестру Макра!) У нее такие черные волосы. Будь я ее отцом, я бы назвал ее Меланией („мелайна“, как ты должен знать, по-гречески означает „черная, темная“)… И мать у нее гречанка… Не горюй, милый Тутик. Я твою Меланию постараюсь уговорить».

Гней Эдий Вардий еще ласковее мне улыбнулся и продолжал:

– Отныне Помпонии не стало. Вместо нее на свет появилась Мелания. И эта Мелания, как ты догадываешься, не стала моей женой. Потому… Потому что через месяц она стала возлюбленной Голубка. Подлинной, как ты помнишь.

IV. Он мне потом признавался, виноватый и радостный, когда уже не было мочи таиться: «Мы несколько раз встретились, и я ей старательно живописал, какой ты хороший и добрый. А она молчала и смотрела на меня своими влажными, ласковыми карими глазами. И взгляд ее с каждой встречей становился все упрямее, все настойчивее… Уже в первый раз я как бы унес на своем лице его отпечаток. Во второй раз, когда я ушел от Мелании, мне казалось, что ее взгляд проник мне в глаза и оттуда разлился по всей голове: в ушах зазвучал ее голосом, в нос заполз ее запахами; черные ее волосы и белое лицо постоянно возникали у меня перед глазами, особенно когда я закрывал их; и когда старался не думать о ней, все чаще и навязчивее думал и представлял… Прости меня, Тутик! Мне стыдно и трудно тебе это объяснять. Но каждый раз она будто вселялась в меня, проникая все глубже и глубже, какую-то часть меня самого вытесняя и заполняя ее сначала только своим взглядом, потом – целым лицом, потом – жестами, движениями, руками, фигурой, всею собой. Я будто поддавался и отступал в какую-то еще незнакомую мне глубину меня самого, а она меня наводняла, омывала собой, словно направляя мое отступление, одновременно меня размывая, растворяя в себе и ласково окутывая снизу и сверху, чтобы я совсем не исчез, и свою сердцевину, ту, что любит и мыслит, для нее сохранил… Тутик мой милый! Я так виноват перед тобой!.. Но нет! Это она во всем виновата! Ее взгляд. Ее волосы!»

Со мной он больше не решался заговаривать о Мелании. А выбрал себе в конфиденты Эмилия Павла и ему изливал душу. «Ты будешь смеяться надо мной, – например, говорил он, – но я до сих пор к ней пальцем не притронулся. Когда мы встречаемся, я сижу подле нее и нежусь в ее лучах, как будто она… Нет! Не солнце! Она как ночь. И если у ночи есть лучи – не лунные и не звездные, а собственные, ей самой принадлежащие и ею излучаемые – темные, пахучие, нежно-щемящие, наполненные какими-то легкими и таинственными движениями, то ли призраков, то ли наших чувств, очень глубоких и смутных, едва пробудившихся и прячущихся за другими чувствами, мыслями и фантазиями… Послушай, Павел. Если то, что было со мной до сих пор – все мои увлечения, целый рой женщин, к которым я вожделел, которыми обладал, влюблялся и разлю-бливал, – если все это было любовью, то как назвать это новое чувство, которое лишено вожделения, не требует обладания – потому что не ты, а тобой обладают, в тебе присутствуют?..»

…Она им и впрямь через некоторое время овладела, не только духовно, но и физически. Голубок об этом никому в амории не рассказывал. Но однажды не утерпел и выплеснул чувства на Юла Антония. А тот, зная, что я влюблен в сестру Макра и даже делал ей предложение, как-то встретив меня в садах Мецената, увлек в сторону от друзей и сказал: «Ты только никому не говори, но наш Голубок отприапил наконец Помпонию, или Меланию, как он ее называет. Вернее, этой Мелании, похоже, надоели его любовные воздыхания, и она его оседлала и отприапила. Думаю, в позе всадника… Он, впрочем, позы не уточнял. Но говорит, что такой страстной, ненасытной и опытной женщины он еще не встречал. Страстной и ненасытной – могу допустить. Но опытной?.. Откуда в ней опыт? Мы все считали ее девственницей… Я выразил свои сомнения Голубку. А он смеется: у нее это от природы, она, дескать, дочь Ночи, а Ночь – древнейшая из богинь… И стал мне описывать ее глаза, которые в сумерках – серые, перед рассветом – желтые, а в часы любви – синие, изнемогающие, с расширенными зрачками. И говорит: из ее трепетавших губ высовывался порой розовый, влажный кончик языка, дрожавший, как жало змеи. А я, говорит, мучился между двух желаний: убить этого зверя и обладать ею нескончаемо, неутолимо. Когда она раздевается, сбрасывает одежды и появляется сияющая и бесстыдная из волн белья, словно Венера из пены, я чувствую себя низким и подлым рабом, которого усадили на колесницу, нарядили в одежды триумфатора и повезли в храм Юпитера Капитолийского… Такая у них теперь страсть! И весь дрожал, когда об этом рассказывал… Но ты ведь знаешь эту Меланию-Помпонию. У нее карие глаза. А карие глаза разве могут быть серыми и тем более синими?.. Ты только не говори Голубку, что я тебе рассказал. Он меня просил никому не рассказывать».

Вардий посмотрел на меня теперь не просто ласково, а с какой-то словно влюбленной нежностью и продолжал:

– Юл Антоний известным был циником. И я некоторое время не мог понять, зачем ему, Юлу Антонию, Голубок стал описывать такие подробности. Но потом поразмыслил и понял: только такому человеку, как Юл, Голубок мог описать свою плотскую страсть, которую, судя по всему, считал кощунственной по отношению к новой духовной любви, его охватившей к Мелании! Он выбрал именно Антония, чтобы очиститься… как своего рода отхожее место…

Я так себе объяснил и проникся еще большей любовью к моему нежному другу. Я старался его не тревожить, не задавать вопросов. Но когда мы встречались с ним взглядами, смотрел на него… Я взглядами решил признаваться ему в своей любви.

И он оценил мою преданность, перестал стыдиться меня и однажды признался: «Милый мой Тутик! Мне в детстве было видение. Помнишь? Я когда-то тебе рассказывал. И потом несколько раз снились таинственные сны, в которых мне являлась вроде бы одна и та же девушка или женщина – Коринна. Я так ее стал называть… Так вот, когда я увидел Меланию, мне вдруг показалось, что где-то я уже видел эти жаркие влажные глаза и эти струящиеся волосы… Нет! Вроде бы нет, не она! Совсем иначе выглядела! И в то же время – как будто она, и никак я не мог перепутать!.. Понимаешь меня? Хоть ты-то должен меня понять!»

С нежностью глядя на меня, Гней Эдий все более оживлялся. И стал восклицать:

– Я его уже давно понял! Я всегда его чувствовал и понимал! Разве я мог обижаться, разве смел ревновать какую-то, в общем, чужую мне женщину к человеку, которым я с детских лет восхищался, дружбе с которым решил посвятить себя всего без остатка!.. Если я ревновал, то не к нему, а его — к Эмилию Павлу, к Юлу Антонию, с которыми он делился вместо того, чтобы делиться со мной! К той же самой Помпонии, сестре Макра…

– Кстати, о Макре, – вдруг спокойным и деловитым тоном сообщил Вардий, прерывая свои восклицания. – Он был в курсе событий. То есть знал, что его незамужняя сестра ночи напролет трепещет в объятиях Голубка. Но не вмешивался и не препятствовал. Хотя сестер своих любил, особенно младшую… И закон о прелюбодеянии уже три года назад был принят и стал применяться… От родителей, разумеется, тщательно скрывали, что их доченька утратила девственность и предается разврату с самым отъявленным римским повесой… Родители долгое время не догадывались… Но уже давно знала Анхария Пуга, могущественная покровительница и великовозрастная любовница нашего Голубка. Он, как я тебе рассказывал, ничего от нее не скрывал. Такой у них был уговор…

– Вмешалась Анхария! – снова воскликнул Гней Эдий и стал оглядываться по сторонам.

V. – То, что я тебе сейчас расскажу, – грязные сплетни и низкие измышления. Но нам без них не обойтись, – озираясь, почти шепотом продолжал Вардий, сев рядом со мной на скамью. – Августу в ту пору было лет сорок семь или сорок восемь – прости, я сейчас не буду точно высчитывать – лет было под пятьдесят. И злобные клеветники про него говорили, что он иногда развлекается с молодыми девицами. Их ему тайно поставляет Анхария Пуга. Отсюда, дескать, и влияние ее в высших сферах… Девиц он якобы часто менял. И никогда не держал в любовницах тех, кому исполнялось шестнадцать. Их удаляли от принцепса, щедро вознаграждали за прежние услуги, за будущее молчание и обычно сразу же выдавали замуж за какого-нибудь приближенного всадника или преданного банкира – то есть преданность их тщательно проверялась заранее, а приближение происходило после того, как они женились на отставленных девицах… Так злопыхатели говорили. Я лишь вынужден повторять их лживые россказни… Так вот, примерно за год до того, как Голубок воспылал любовью к Мелании, Август отдалил от себя и выдал замуж некую девицу… – Тут Вардий в очередной раз воровато оглянулся. – Нет, подлинного имени ее я до сих пор не могу назвать, потому что нынешний муж ее, ну очень, очень, поверь мне, могуществен и приближен. Причем не только к Отцу Отечества… Но прежний ее муж – между прочим, сенатор – попался какой-то то ли непонятливый, то ли неблагодарный. Жену свою он запер, как греки говорят, в гинекее, из дому не выпускал даже на праздники, а сам вовсю развлекался с игривыми вдовушками, развязными вольноотпущенницами и чуть ли не с субуррскими заработчицами. Наша девица год терпела его безобразия. А после через служанку пожаловалась Анхарии. Сенатора вызвали, отчитали и строго предупредили. Но я говорю: непонятливый. Жену он свою выпустил на свободу, но никакого внимания ей не уделял, продолжая тайно развратничать, а на пирах, когда случалось ему перепить, прилюдно унижал свою законную спутницу жизни, называя ее глупой, бесчувственной, холодной… Молодая супруга страдала. Все это видели. И тогда Анхария Пуга… Ну как? Догадался?!

Вардий снова пришел в возбуждение, вскочил со скамьи и, не дав мне ответить:

– Совершенно верно, юный мой друг! Анхария решила развлечь бедняжку и свести ее с Голубком! И, встретив ее в доме Анхарии, он сразу же был ослеплен ее красотой!

Альбина – так он ее прозвал.

Альбина

VI. – У нее были локоны цвета аравийского золота. Лицо – нежно-розовое, как у ребенка. Губы – словно припухлые, алые, с приподнятыми уголками, как на греческих масках Эригоны; и стоило этим губам хотя бы чуть-чуть приоткрыться, за ними сверкал и искрился ровный жемчуг зубов. Лоб, нос и подбородок составляли почти идеальную линию, а в промежутке между основанием носа и верхней губой виднелась едва заметная ямочка – таинственная и строгая, как у весталки.

Но главное очарование ее лица являли, пожалуй, глаза. Они у нее были темно-голубые, с бархатистой поволокой и настолько глубокие, что в них можно было утонуть. Длинные трепетные ресницы стыдливо прикрывали эти глаза и их завораживающую глубь. Но когда, будто нежные лучики, ресницы медленно поднимались вверх, видно было, что на своей прозрачной поверхности глаза ее немного косят, как у Венеры, и эта косинка… нет, не игривая и не лукавая, а какая-то грустная и задумчивая, еще сильнее завлекала.

Шея – точеная и гибкая, как у эгинских Юнон. Плечи – словно изваянные резцом великого скульптора, Лисиппа или Праксителя, с двумя обворожительными углублениями, просвечивающими сквозь тонкую ткань туники. Руки восхитительных линий, с изящными кистями и длинными белыми пальцами весталки, которая золотой булавкой ворошит пепел священного огня… Грудь – почти маленькая, но прелестной формы. Талия, как греки говорят, осиная. Чуть намеченные бедра. И длинные точеные ножки с высоким подъемом.

О стати и о походке ее умолчу, потому что слишком долго придется описывать. Скажу лишь, что двигалась она, как богиня, а когда стояла или сидела, была похожа на прекрасную статую.

При этом заметь себе, ни малейшей рисовки или, боже упаси, кокетства. Она так двигалась и так держала себя, будто ей стыдно было за свою возмутительную — так скажем – красоту и будто старалась смягчить и уменьшить ее воздействие… Губы, которые в первое мгновение соблазняли, были настолько доверчивыми, детскими, невинными, что скоро становилось стыдно на них глазеть.

Но более всего остужало и как бы накладывало запрет некое общее выражение, присущее и лицу Альбины, и ее фигуре, и даже движениям – выражение задумчивого удивления и покорной обиды… Это почти невозможно описать. Но ты представляешь себе? Прекрасная статуя, от которой глаз нельзя оторвать, будто покорно и привычно обижена на своего создателя, на тех, кто извлек ее из мастерской и выставил на всеобщее обозрение, и удивлена, задумчиво удивляется и спрашивает себя, за что к ней, несчастной, теперь липнут взглядами и пытаются тянуться руками.

VII. Гней Эдий сел на скамью напротив меня и радостно продолжал:

– Об Альбине мне будет легче рассказывать. Потому что Голубок мне подробно описывал свои к ней чувства. И только со мной делился!

Впервые увидев Альбину в доме Анхарии, он так был поражен ее красотой, что лишился дара речи: молча возлежал за трапезой, к еде не притрагиваясь и кубок с вином лишь поднося ко рту, но не пригубливая из него. Он любовался Альбиной, поглядывая на нее сначала украдкой, а после, забыв о приличии, смотрел на нее уже в упор и не отрываясь, так что Анхария рассмеялась и воскликнула: «Полно! Имей совесть! Оставь и нам хотя бы кусочек от Альбины, хоть крылышко… Ты ведь ее уже всю съел своими глазищами!»

В тот вечер, вместо того чтобы идти к Мелании, заявился ко мне, поднял с постели, но ни о чем не рассказывал, на вопросы не отвечал, изъяснялся какими-то междометиями, покусывал губы, нервно теребил пояс и разглядывал свои руки. Когда же вдруг заторопился и собирался уйти и я, сделав обиженное лицо, поинтересовался, зачем он, собственно, разбудил меня среди ночи, он мне ответил: «Ах, Тутик!.. Я сам не знаю… Со мною что-то произошло… А что, я никак не могу понять…»

На следующий день он снова видел Альбину, потому что Анхария позвала ее и сообщила об этом Голубку. А после опять не пошел к Мелании и явился ко мне. И был еще более растерянным и нервным, чем накануне. И, ни слова не упомянув об Альбине, жаловался на то, что он, судя по всему, заболел, что болезнь у него весьма странная: будто кто-то околдовал его или сглазил, медленно отнимает у него силы, похищает чувства, и надо бы сходить к жрецу и провести очищение, но он, Голубок, не хочет идти, потому что чем сильнее заболевает, тем больше ему нравится это новое состояние и само ощущение болезни.

Лишь дней через десять он мне, наконец, признался, что встретил женщину, которую зовут Альбиной, что женщина эта опустошает его, то есть: когда она уходит, то уносит с собой как бы частицу его, Голубка. И с каждым разом все больше и больше уносит, обратно не возвращая, когда они снова встречаются и видятся… «Она почти не смотрит на меня, – жаловался Голубок. – Но когда поднимает ресницы и я встречаюсь с ее взглядом… Тутик, милый! Она меня словно засасывает. Я погружаюсь в ее глубину, потом испуганно выныриваю. Но всякий раз что-то теряю… там, у нее внутри… Если это не прекратится, то она меня всего опустошит и поглотит. Я уже сейчас себя наполовину потерял. А скоро совсем тенью стану». Так, нервно и испуганно, говорил Голубок, но глаза его сверкали и радовались.

– Он тенью не стал, – продолжал Вардий. – После новых встреч и свиданий, которые устраивала для них Анхария, сначала в широких застольях, затем – в узком кругу, а позже – наедине, где Голубок любовался Альбиной, разглядывая ее, как диковинное существо, вглядываясь в оттенки ее золотистых волос и розовой кожи, всматриваясь в каждую неуловимую черточку, а она, по его словам, впитывала его как губка, взбухающая от воды, и тоже обычно молчала… Примерно через месяц после их первой встречи Голубок, неожиданно для себя и тем более неожиданно для Альбины, вдруг сорвал с нее тунику и почти силой овладел ею!..

VIII. Об этом событии он потом написал элегию (см. Приложение 5). Я дам тебе ее прочесть, когда ты в следующий раз заглянешь ко мне на виллу. Она начинается со слов:

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню… Но сразу хочу предупредить, что он в своей элегии сознательно или нечаянно допустил некоторые неточности. Она вошла к нему, ни о чем не подозревая. И не в распоясанной легкой рубашке, как он пишет, а прилично одетой; это он сам распоясал на ней тунику. И грудь у нее, как я говорил, была небольшой, и стан ее пышным никак нельзя было назвать – грудь и стан для нее он явно позаимствовал у какой-то другой женщины.

Что же касается восторга, который он описывает, то я тебе так скажу, потому что он сам мне не раз объяснял: в отличие от страстной и душной Мелании, Альбина была по природе своей холодна. Но холод ее не остужал, а пробуждал страсть в Голубке. Чем больше и дольше она его охлаждала, тем жарче и восторженнее он возгорался. «Я знаю, что это против законов природы, – говорил Голубок, – но чем глубже я погружаюсь в этот холод и лед, тем ярче воспламеняюсь». А однажды он так выразился: «Она – статуя. Прекрасная и неживая. А я в эту статую постепенно вдыхаю жизнь. И она от меня оживает и становится все более любимой!..»

Ты понял разницу? Мелания словно вторгалась в Голубка и вытесняла его. В Альбину же он как бы сам погружался, наполняя ее собой. С Меланией он терялся, ибо, сопрягаясь с нею, впитывал в себя ее страстную женственность и сам «становился почти женщиной». С Альбиной – напротив, как он утверждал, «обретал мужественного себя».

Противоречиво?.. Тут нет никакого противоречия, объяснял Голубок. Когда ты впускаешь в себя женщину, присваиваешь ее и, как тебе кажется, ею обладаешь, на самом деле она тобой обладает и скоро начинает господствовать, пленяя твои чувства, овладевая мыслями, подчиняя своей страсти, своим капризам, своим тайным желаниям даже сокровенную твою сердцевину. Когда же ты отдаешь себя, приносишь себя в жертву, то женщина уже жертвы не требует: зачем? когда ты уже подарил ей себя – она стремится сделать тебе ответный подарок… Утверждая себя в любви, ты себя теряешь. Теряясь – себя обретаешь: нового, счастливого и прекрасного. Такая вот, как греки говорят, «диалектика»…

Две Коринны

IX. Вардий ненадолго замолчал, переводя дух. И продолжал:

– Эту диалектику он поначалу весьма осторожно изучал, так что ни Мелания, растворявшаяся в Голубке, не догадывалась о том, что у нее появилась соперница, ни Альбина, якобы впитывавшая в себя своего нового возлюбленного, не знала, что у него есть другая женщина, которая чуть ли не каждую ночь в него вселяется.

С Меланией он уединялся на наемной квартире, в конце Квиринала, неподалеку от перекрестка Верхней тропы и Соляной дороги. С Альбиной – в доме у Капитолийского холма, который, как мы помним (см. 9.II), сняла для него Анхария и которым для встреч с Альбиной разрешила пользоваться. К тому же Мелания приходила вечером и оставалась на ночь, с Альбиной же он встречался только в дневное время; ложе перенес в самую светлую комнату, специально раздвигал шторы, чтобы наслаждаться ее золотистой красотой и, как он шутил, «растапливать лед».

По его словам, кипя и бурля от страсти с Меланией, он спешил к Альбине, чтобы остудить себя, а затем, чтобы не замерзнуть и не превратиться в лед, летел отогреваться к Мелании и снова бурлил и кипел.

Он клялся мне, что с Альбиной совершенно забывал о Мелании, а с Меланией – об Альбине. Он говорил: «Я словно разделил себя на две половины. Одна из них боготворит Альбину; другая – сорадуется и сострадает с Меланией, ибо в кипучей страсти всегда есть страдание. И эти мои половины, соприкасаясь, не смешиваются друг с другом, потому что они – не две части, но два целых, две совершенно особые любви, две полнокровные жизни, которые, слава Протею, я теперь приобрел и в себе заключаю!..»

Запутавшись однажды в его диалектике, я откровенно спросил: «А кто же из них Коринна?» И он мне в ответ: «Они обе Коринны». А я: «Но ведь Коринна – Единственная. Ты сам мне когда-то сказал, говоря о Мелании». И он: «Да, Единственная. Я был уверен, что Мелания – Коринна. А теперь вижу, что Коринна, пожалуй, больше Альбина… Видишь ли, мудрый мой Тутик, когда я встретил Меланию, то не признал в ней Коринны и лишь постепенно стал узнавать черту за чертой. С Альбиной же – наоборот. Я с первого взгляда увидел в ней Коринну. Но чем дальше, тем чаще мне кажется, что я, может быть, обманулся и, наверное, не разглядел». Он очень путано мне тогда объяснял и, как мне показалось, сам в своих чувствах не мог разобраться. Но любил их обеих – в этом нельзя сомневаться.

– Так длилось примерно с полгода, – продолжал Гней Эдий. – Мелания была из тех редких женщин, которые не видят и не желают видеть никого, кроме своего любимого, они настолько переполнены чувствами и мыслями о нем, что ничему постороннему не дают проникнуть в свое сознание. Как кто-то очень точно сказал про нее – кажется, Юний Галлион или Корнелий Север, – она связала себя с Голубком, как связывает себе руки умеющий плавать человек, чтобы броситься в воду и утонуть… Короче, почти все уже знали, что Голубок делит себя между двумя женщинами, и только Мелания не догадывалась.

Но всему бывает предел. И некий «доброжелатель», что называется, открыл ей глаза. Подозревали, что этим «доброжелателем» был Атей Капитон, который с детства ненавидел Пелигна. Но лично я грешу на Помпония Грецина, который – помнишь? – в школе пренебрегал Мотыльком, потом обвинял Кузнечика в грязном разврате, а когда Голубок сошелся с Анхарией Пугой и, сопровождая ее, стал вращаться в высоких сферах, Греции и к нему неожиданно прилепился, и к амории нашей приблизился… Но пес с ним, с Помпонием Грецином! У нас теперь речь о Мелании!..

X. Мелания пришла в ярость. Вернее, сначала она явилась к нему жречески-торжественная, и когда он стал снимать с нее верхнюю одежду, то порезал себе руку, потому что под пояском туники у нее был спрятан нож цирюльника. И змеиным своим язычком слизывая ему кровь с руки, целуя порез и взглядом увлажняя ему лицо, Мелания нежно шептала: «Я тебя никому не отдам. Я перережу ей горло. Я вскрою себе вены. Ты не веришь, любимый? Хочешь, я покажу, как я это сделаю?»

В другой раз она действительно явилась яростной и злой. И стоило Голубку шагнуть ей навстречу, как она стала кричать: «Не смей ко мне прикасаться! Неужели ты думаешь, что я с тобой, уличным кобелем, мерзким развратником, наглым лгуном, самовлюбленным павлином…» Она чуть ли не все известные ругательства и оскорбления собрала в кучу и выплеснула на голову бедному моему другу.

А в третий раз опустилась перед ним на колени и, глядя на него обожающими глазами, то бормотала, то вскрикивала, будто помешанная: «Ты так красив. Ты слишком красив! Я тебя ревную, даже когда ты рядом со мной. Я знаю, что если мне когда-нибудь явится бог, то он предстанет в твоем облике. Потому что ты – мой бог, мое счастье, моя надежда! Тебя боги создали для меня одной! Ты не можешь принадлежать никому, кроме меня…» Когда же Голубок, смущенный и растерянный от ее излияний, попытался поднять ее с колен, она его резко оттолкнула, вскочила, точно взлетела, отпрянула в сторону и залилась громким, хриплым, надсадным смехом, каким не хохочут даже умбрские бабы на народных гуляниях. И пальцем показывала на Голубка, как показывают на трусливого гладиатора, пытающегося убежать с арены от противника или от леопарда…

Она меняла свои настроения неожиданно и с поразительной быстротой. Она ничуть не притворялась, а взаправду испытывала те чувства, которые в ней то вскипали и били горячим фонтаном, то успокаивались, подергиваясь рябью смущения, туманом стыда.

И от каждой такой перемены она все больше хорошела. В гневе еще ярче и ослепительнее делался контраст черных волос и белой матовой кожи. А влажные лучистые глаза вдвое, втрое становились прекраснее, когда она смущалась и стыдилась.

И всякий раз после такой сцены, как признавался мне Голубок, они предавались любви еще более страстной и опустошающей.

Вардий сокрушенно покачал головой и продолжал:

– Альбину, как ты догадываешься, он не бросил и встречался с ней после полудня в доме у Капитолия.

Мелания же через некоторое время избрала другой способ воздействия. Она перестала устраивать сцены своему возлюбленному и стала восхищаться его поэзией. Она выучила наизусть все его элегии. Она не убеждала его в том, что он великий поэт. Вместо этого она, например, спрашивала: «Ты заметил, какая на мне туника? Помнишь, как у тебя…» И коротко декламировала две-три строчки, не более. Или задумчиво смотрела на брезжащий за окном рассвет и, словно в забытьи, будто бережно припоминая и осторожно пробуя на вкус каждое слово, тихим радостным голосом читала небольшую строфу из его элегии, где похожий рассвет описывался. Или страстно и мучительно восклицала: «Я не могу выразить этого чувства! Ты это сделал намного лучше меня!». И цитировала из него, нашего Голубка, из его любовных стихов.

В спальне, в которой они встречались, возле окна она велела установить изящный, инкрустированный слоновой костью столик и под стать ему кресло с одним подлокотником, купила и разложила на столике стальные, костяные и деревянные стили, первосортные вощеные дощечки и дорогую канопскую бумагу, поставила лампу – терракотовую, в виде небольшой птицы, похожей на голубя, у которого из клюва и из хвоста выступали два ярко горевших фитиля. И в перерыве между объятиями предлагала: «Отдохни от меня. Сядь подле окна и напиши, как ты умеешь, что-нибудь легкое, волшебное… Тебе ведь хочется, я чувствую. Не отказывай себе в удовольствии. А я буду тихо лежать и смотреть на тебя…»

Чтобы нам было понятнее, сообщу: Альбина поэзию не ценила, ничего в ней не понимала, стихов Голубка не слушала, даже когда он ей их изредка читал. Не знаю, правда иль клевета, но Греции мне рассказывал, что ту самую элегию, которую Голубок посвятил Альбине и которую я упоминал – та, где описывалось, как он сорвал с нее тунику, – Помпоний утверждал, что Альбина порвала ее на мелкие клочки, скомкала и накручивала на эти катышки свои золотистые локоны… Но Голубок, ты думаешь, он обижался?! Вовсе нет. Он мне как-то радостно объяснил: «Тутик мой сладкий! Мне совершенно неважно, любит она меня или не любит. Важно, что я ее люблю и в ней, теряя себя, себя нахожу! И, слава Протею, не нужны ей мои стихи! Наша любовь ни от чего постороннего не зависит! Неужели не понимаешь?!.»

Понял не только я – скоро поняла Мелания, что новый ее прием тоже не действует. Она перестала декламировать Голубковые элегии. И ничего лучше не придумала, как… У Мелании, я уже несколько раз повторял, были удивительной красоты черные волосы.

Право, так были тонки, что причесывать их ты боялась, —

Только китайцы одни ткани подобные ткут.

Тонкою лапкой паук где-нибудь под ветхою балкой

Нитку такую ведет, занят проворным трудом…

Он восхищался ее волосами. Он описал их в нескольких элегиях, хотя там, вроде бы, о других женщинах идет речь… Так вот, эти божественные волосы она коротко остригла. Вместо них купила у парфюмеров на Этрусской улице германский парик, напялила на голову и предстала перед Голубком.

Он дара речи лишился, скулил, как побитая собака, в ужасе повторял: «Зачем?.. Зачем?!. Зачем?!!!». А она, невинно и кротко в ответ: «Я знаю, ты любишь светлые волосы. Теперь я – самая светлая женщина в Риме».

Она так точно и больно его ранила, что он на время даже оставил Альбину: встречался только с Меланией, с отвращением сдергивал с нее сугамбрский парик, в перерывах между сплетением рук и ног плакал и целовал ее стриженую голову. И она плакала вместе с ним.

Горе мне! Плачет она, удержаться не может; рукою,

Вижу, прикрыла лицо, щеки пылают огнем.

Ей тяжко, – Горе мое!..

Они оба плакали. Но разными слезами. Он – от досады и жалости к ней, она – от радости и торжества…

XI. Гней Эдий тут сам, похоже, пустил слезу. Но так быстро смахнул ее со щеки, что я не успел удостовериться, была слеза или ее не было. И, усмехнувшись, заметил:

– Рано торжествовала. Альбина хоть и выглядела со стороны холодной и непритязательной, как оказалось, на деле была не так уж холодна и по-своему тоже расчетлива – сама по себе или с помощью своей покровительницы Анхарии Пуги. Когда Голубок вдруг перестал с ней встречаться, она никоим образом не выразила свою обеспокоенность: ни посыльного не отправила, ни письма не прислала. А вместо этого в обществе различных щеголей – но всякий раз только с одним из них – стала прогуливаться по Священной дороге, на Квиринале и на Виминале, то есть в тех местах, где чаще всего бывал Голубок. И несколько раз, как ты догадываешься, попалась ему на глаза. И вовсе уже не холодная: какая-то новая, оживленная, почти игривая.

Голубок, не то чтобы взревновав, а скорее удивившись, тут же, при очередном щеголе, назначил ей свидание. Она не пришла в дом у Капитолия. Голубок еще сильнее удивился и уже начал ревновать, послав к ней слугу с любовной запиской. Она опять не пришла. Но на следующий день сама явилась без приглашения и, ни слова не сказав Голубку, отдалась ему. А он, после того как они расстались, прилетел ко мне, защебетал, чуть не захлебываясь: «Статуя ожила! Меня не обманешь! Я знаю у нее каждую черточку. На щечках и на подбородке у нее появились совершенно особые ямочки. Улыбка теперь как будто летает вокруг лица. Глаза лучатся. Дружбой нашей, Тутик, клянусь, она меня полюбила! Я разбудил в статуе женщину! Можешь себе представить?!.»

Рано, говорю, обрадовалась Мелания. Соперничество не кончилось. Началась настоящая схватка за Голубка.

На сцену выступили Анхария, Макр и зачем-то Греции. Анхария деликатно, но с каждым днем все настойчивее стала намекать Голубку, что все свое внимание он отныне должен сосредоточить на Альбине и только на ней одной. Макр без долгих намеков заявил Голубку, что у него, дескать, связаны руки и он не желает сделать несчастной свою любимую сестру, не смеет осуждать своего лучшего друга и тем более не в праве препятствовать истинной любви. Но если эта проклятая Альбина… или как ее там?., ежели Голубок ее наконец не оставит и не забудет о ней раз и навсегда, то у него, у Помпея, руки тотчас развяжутся, и он посмеет, и самым решительным образом потребует…

А тут еще Помпоний Греции, как греки говорят, выбежал на орхестру, и не с глазу на глаз, а прилюдно, в амории, в присутствии не только бывалых Павла и Галлиона, но юных Флакка и Аттика и чуть ли не Котты, стал стыдить Голубка и требовать, чтобы тот из двух возлюбленных выбрал одну – какую, это его, Голубка, дело, но непременно одну надо выбрать, а другую оставить в покое. Ибо немыслимо одновременно любить двух женщин, двумя разными Любовями, что ли? – утверждал и вопрошал Греции.

Голубок не смутился, тихо и ласково посмотрел на Грецина, как смотрят на близкого друга, и, улыбаясь, спросил: «Ты ведь ценишь Проперция?»

«Да, ценю как поэта», – ответил Помпоний.

«Так вот, у Проперция, – сказал Голубок и, прикрыв глаза, продекламировал, смакуя каждое слово:

Ты посмотри: небеса то луна освещает, то солнце,

– Вот точно так же и мне женщины мало одной.

Пусть же вторая меня согревает в объятиях пылких,

Если у первой себе места я вдруг не найду». –

Так он ответил Помпонию.

XII. – Одним словом, – продолжал Гней Эдий, – все стали требовать, а белокурая статуя все более и более оживала. Она тоже потребовала от Голубка, чтобы он бросил Меланию. Вернее, не так. Встав с ложа и ничем не прикрыв безупречную свою красоту, а лишь велев Голубку подать ей зеркало, Альбина, задумчиво себя разглядывая, вдруг предложила: «Установи, мой милый, десятидневный срок и за эти десять дней реши, кого ты действительно любишь и с кем хочешь остаться»… Сомневаюсь, чтобы она сама придумала этот ход. За ним вполне могла скрываться Анхария. Хотя… Эти ожившие статуи иногда на многое бывают способны и часто непредсказуемы в своих поступках. Они ведь не такие, как мы, не до конца люди – наверное, потому, что в костях у них слишком много мрамора, а в крови – бронзы… Короче, потребовала и предложила. И Голубок полетел сначала ко мне – с рассказом, а потом к Мелании – с сообщением.

Он ко всему приготовился. Но не к тому, что уготовила для него Мелания. Узнав о том, что ей назначен испытательный срок, Мелания, струясь своим влажным взглядом, слепя белизной своих щек и сверкая черным шелком волос – они уже понемногу стали отрастать у нее, – Мелания душно и нежно шептала Голубку, обжигая своими объятиями: «Мне нужно только одно от тебя – чтобы ты был счастлив. Со мной или с другой – какая разница? Я для тебя создана богами, для тебя, а не для себя! Вся моя жизнь, прошлая и будущая, не стоит даже атома твоего счастья, твоего покоя. И если с другой женщиной тебе будет счастливее и безмятежнее, чем со мной, ни мгновения не раздумывай – приноси меня в жертву, радостно и бестрепетно, как боги принесли меня в жертву тебе».

Когда срок истек, Голубок встретился с Альбиной и сказал ей: «Десять дней прошли. Но я не могу выбрать».

«Хорошо. Я сама выберу», – ответила Альбина и стала развязывать пояс на тунике.

Пока Гней Эдий Вардий все это мне рассказывал, барка наша успешно продвинулась на юго-запад и подошла уже к самому Новиодуну.

Это заметив, Вардий вскочил со скамьи, сделал несколько быстрых шагов в сторону капитана, но, не дойдя до него, принялся вскрикивать фальцетом, довольно визгливо:

– Стой!.. Стойте!.. Не надо грести!.. Кому говорю?!. Пусть вынут весла!.. Не надо якоря!.. Пусть себе сносит!.. Вот так хорошо!.. Пускай отдыхают!

Прокричав эти команды, Гней Эдий вернулся ко мне, сел на скамейку напротив и извиняющимся голосом пояснил:

– Чуть-чуть не успели. Но ничего. Нам немного осталось.

И продолжал:

Три женщины

– Итак. Альбина обещала сама выбрать. И на следующий день заявилась к жене Голубка, то ли наученная хитроумной Анхарией, то ли по собственной изобретательности, которая в ней теперь появилась. Женщины друг другу, как я понимаю…

Вардий не договорил, так как я прервал его:

– К жене? Откуда у него жена? Ты ведь говорил, что он давно развелся.

XIII. Вардий с неудовольствием на меня глянул, но вслед за этим снисходительно ухмыльнулся и стал объяснять:

– Именно к жене, юный мой друг. Он уже почти два года был женат. Во второй раз. Более того, эта вторая жена уже родила ему ребенка. Девочку, Публию… Я просто забыл тебе рассказать. Мы так с тобой увлеклись Меланией и Альбиной… Звали ее Эмилией. Она была дочерью вольноотпущенника. На этой Эмилии Пелигн в конце концов и женился. Еще до того, как впервые сошелся с Меланией… Если мне не изменяет память, женился он в тот год, когда Август вступил в сан великого понтифика, а Публия у него родилась, когда доблестный Друз вернулся из похода за Альпы, покорив ретов и винделиков…

– Смею тебя заверить, – продолжал объяснять Эдий Вардий, – у Голубка и в мыслях не было жениться. И никто бы не разрешил ему совершить эту глупость: ни друзья, ни тем более родители. Но ее пройдоха-отец, похоже, специально подсунул дочурку нашему Голубку, чтобы подловить их на «ложе разврата». «Не выпущу из своего дома, пока не женишься на моей дочери», – объявил он. И правда несколько дней не выпускал его, держа под стражей в спальне Эмилии, так что бедному

Голубку от нечего делать пришлось дать своей ученице еще несколько уроков ars amandi.

Когда же учительство ему опостылело, он велел сторожившим их рабам вызвать в спальню отца Эмилии и согласился: «Ладно. Женюсь. Но сделай все быстро и незаметно. Иначе несдобровать нам троим. Дочь твою посадят за прелюбодеяние, тебя – за сводничество, а мне будет совестно, что вы из-за меня пострадали»… Напомню, что за два года до этого, в консульство обоих Лентулов, был принят закон против разврата…

Свадьбу сыграли в тот же день. Шествий никаких не устраивали. Претора за большое вознаграждение вызвали на дом. Роль «свободного весовщика» играл сам отец Эмилии. Вместо пяти свидетелей удалось собрать только трех полномочных. Когда, следуя обычаю, невеста вопросила жениха: «Хочешь ли ты быть отцом моего семейства?» – Голубок ответил: «Отец твой хочет». – «Так нельзя отвечать, – возразил магистрат. – Ты должен объявить о своем желании». – «Ну я и объявляю, – рассмеялся Голубок. – Я ведь не хочу обижать своего будущего тестя».

Когда же Голубка выпустили на свободу и он сообщил родным и близким, что теперь снова женат, едва не вспыхнул пожар и не поднялась буря. Апий, отец Голубка, собирался тут же подать в суд. Фабий Максим, наш друг и соратник по амории, предложил свои услуги в качестве обвинителя. Но Голубок их всех успокоил. Фабию он заметил: «Брак был совершен с такими нарушениями, что никакого обвинителя не требуется». А отцу заявил: «Побереги силы и деньги. Дней через десять с ней разведусь. Я ведь не впервые женат – знаю, как это делается».

Но, как ты видишь, нет, не развелся. Почему?.. Затрудняюсь сказать. Я, честно говоря, никогда его не спрашивал. В жизни Голубка, в наших с ним отношениях эта самая Эмилия, после того как стала его женой, никогда не играла даже мало-мальски заметной роли. Знаю лишь, что к утехам Приапа она ни способностями не обладала, ни желаний не испытывала. К тому же почти тут же забеременела; Макр-математик подсчитал, что чуть ли не с первого же «урока».

Эмилия продолжала жить в доме своего отца, – так было заранее оговорено. Пока она была беременной, Голубок ее редко навещал. Когда она родила Публию, стал несколько чаще к ней наведываться.

XIV. – К этой самой Эмилии, – продолжал Вардий, – ко второй жене Голубка, Альбина и нагрянула с визитом. Как протекала встреча, какие чувства при этом испытывались и какие темы затрагивались, мне так и не удалось узнать, хотя, видят боги, я приложил немало усилий. Но между двумя женщинами, Альбиной и Эмилией, был заключен союз.

Потому как в один прекрасный день, придя на свидание с Альбиной, Голубок обнаружил в капитолийском доме не только Альбину, но и жену свою Эмилию. Они рядышком сидели на ложе, взявшись за руки и чуть ли не обнявшись. И Альбина ласково объявила: «Мы решили. Ты остаешься с нами и прогоняешь от себя… как ее?., ну эту полугречанку, сестру Макра Помпея».

А Эмилия красноречиво пояснила: «У всякого уважающего себя мужчины, и тем более у поэта, помимо жены должна быть еще и возлюбленная. Не жену же ему воспевать в своих элегиях!»

«Но две любовницы – это чересчур. Надо ведь и о жене не забывать. И маленькую дочку воспитывать. И с друзьями пировать на досуге», – добавила Альбина и завершила: «Мы так решили. И требуем, чтобы ты подчинился нашему решению».

«Нашему совместному и единодушному решению», – изящно уточнила Эмилия, законная жена Голубка.

Гней Эдий Вардий расхохотался. И, глядя на меня, хохотал все радостнее и заливистее, словно специально себя распаляя. А потом вздрогнул, перестал хохотать, изобразил на лице страдальческую гримасу и жалостливым тоном продолжал:

– Голубок оказался в безвыходном положении. Ну, сам посуди. Альбина и Эмилия теперь часто встречались, а когда не виделись, обменивались письмами и записками, в которых сообщали друг другу о поведении Голубка. Анхария Пуга теперь уже не намекала, а требовала, чтобы Голубок расстался с Меланией. Макр объявил, что поведет Голубка к претору и затеет против него судебный иск, если тот не оставит в покое его сестру.

XV. Но главное – против Мелании выступила сама Мелания! Узнав об альянсе Альбины с Эмилией, она прошептала: «Ну вот. Нагнали тучи и затянули ими солнце. Теперь, как ни озирайся, ты меня не увидишь. Исчезла Мелания, твоя тень, твоя мука».

Она и вправду исчезла. То ли отец с братом сослали ее в деревню, то ли сама она туда спряталась от своих страданий, но с месяц примерно ее никто не видел в городе, и слышно о ней ничего не было… Скрылось «солнце».

Но через месяц стала являться «луна». В людской толчее на форуме, или из-за дальней колонны театра Помпея, или позади нищих на мосту через Тибр, или за зеленой оградой садов Мецената то мерещилась, то мелькала, то выглядывала тень Мелании, трепетная, мимолетная, пугливая. Однажды, я помню, когда наша амория собралась у Юния Галлиона… Все почти были, кроме Макра Помпея, который, порвав с Голубком, всякий раз выяснял, будет Голубок или не будет, и если узнавал, что придет, то сам никогда не являлся… Говорю, возлежали за трапезой в доме у Галлиона, и наше веселье время от времени прерывали собаки… У Юния две цепные собаки сторожили вход в прихожую… Так вот, эти собаки сначала лаяли, потом стали выть, затем заскулили. Когда же хозяин вызвал привратника и потребовал объяснений, раб доложил: «Ходит тут какая-то женщина. То вниз по дороге скользнет, то вверх прошмыгнет. Псы на нее и нервничают. А мне что делать? Одета как госпожа. И ходит по улице, где всякому можно ходить»…

– А еще через месяц и «солнце» стало выглядывать, – продолжал Вардий. – Но лишь на мгновение, на раннем рассвете или на позднем закате.

Предзакатная, она встретилась Голубку, когда, навестив родителей на Эсквилине, он мимо храма Минервы шел в сторону Целия. Солнце еще не скрылось за Ватиканским полем. Мелания шла навстречу в сопровождении раба, подсвеченная опускавшимся солнцем, отбрасывая впереди себя длинную, изломанную тень. Когда тень ее коснулась ног Голубка, Мелания остановилась и радостно воскликнула: «Я счастливее той другой, которая тебя захватила! Потому что ей надо тобой обладать. А мне этого не нужно! Великое счастье, когда ты просто знаешь, что человек, которого ты любишь, живет на свете! Само сознание, что твой любимый ходит по земле, делает тебя счастливой. Это и есть любовь! Я это поняла!» – И радостной, легкой походкой устремилась на север, к садам Мецената.

– Ты спросишь: а что Голубок? – продолжал Гней Эдий, уже не страдая лицом. – Голубок, как он мне признавался, прошел через три стадии ощущений.

(1) Когда Мелания исчезла из города, он ощутил свободу; свобода эта была легкой, воздушной, но какой-то пустой и туманной, как небо, лишенное солнца.

(2) Когда начался лунный период, свобода постепенно стала тоскливой и щемящей.

(3) Когда же стало выглядывать солнце, легкое щемящее ощущение переросло в досадливое раздражение.

Так сам Голубок мне описывал свои состояния.

XVI. – С Альбиной Голубок прошел через похожие стадии, – продолжал Вардий.

(1) Когда Мелания исчезла из Рима, он жадно набросился на Альбину, пытаясь заполнить образовавшуюся внутри себя пустоту. Теперь Альбина и впрямь стала для него Единственной, потому что другую женщину у него отняли. По его признанию, он никогда так сильно не любил Альбину, как в этот месяц, на первой стадии. И никогда до этого ему не было так пусто и свободно, когда он уходил от нее.

(2) Но вот наступила лунная стадия, в которой, ты помнишь, свобода стала тоскливой. Теперь, когда Голубок встречался с Альбиной, он уже не мог оставить за порогом свою тоску, и она, словно лунный свет, проливалась теперь на Альбину, делала ее красоту призрачной и таинственной. А он, погружаясь в ее красоту, по-прежнему в ней растворялся, но уже не радостно, а с каким-то душевным томлением, с опасливым ощущением, что там, в таинственной глубине, его как бы опутывают и обманывают, лишают его, Голубка, той свободы, которую он недавно счастливо обрел и с которой уже не хочет расстаться.

(3) Солнечная стадия развеяла ощущение обмана. Но одновременно исчезли призрачность и таинственность в Альбине.

Красота ее теперь была освещена до каждой точеной черточки, до каждой очаровательной ямочки на щеке и укромной ложбинки на теле. Он ими по-прежнему любовался, по-прежнему наслаждался, но он их теперь слишком отчетливо видел, слишком хорошо успел изучить, и они стали терять свою укромность и очарование… Как бы мне точнее тебе описать? Голубок мне очень путано описывал… Он все еще был очарован Альбиной, но так давно и столько раз уже ею очаровывался! И порой, целуя и обнимая Альбину, вдруг пугался, что очарование может пройти и Альбинина красота перестанет его привлекать. И уже, похоже, перестает…

XVII. Именно тогда, пытаясь отделаться от тягостных ощущений, Голубок стал сочинять «Героиды». Это были стихотворные письма женщин, которых покинули их мужья или возлюбленные. Как всегда, ничего нового он не придумал. Незадолго до этого Проперций написал элегию, в которой сицилийская Аретуза обращалась с письмом к своему далекому супругу Ликоту. Подражая ему, Голубок принялся строчить свои «Героиды»: Пенелопа писала горестное и укоризненное письмо Улиссу, Филлида – Демофонту, Брисеида – Ахиллу, Федра – Ипполиту… Повторяю, все это он затеял, чтобы избавиться от той мучительной свободы, которая охватывала его, когда он уходил от Альбины и оставался наедине с самим собой.

Встречи с Альбиной, до этого ежедневные, он все чаще стал откладывать и переносить, на день, на два, на три дня.

Альбина не возражала. Вместо Голубка она стала посещать Эмилию, его жену. Они так подружились, что их теперь все время видели вместе: у ювелиров на Священной дороге они подбирали для себя украшения, на Субуррской улице приобретали косметику, на Целии примеряли и покупали обувь. Вместе ходили в храмы: к Доброй Богине, к Изиде на Марсовом поле и к другой Изиде близ оливковой рощи, к Венере Родительнице и к Миртовой Венере. Ну, в общем, сошлись и расставаться не собирались. И это, как я понимаю, еще сильнее отдалило Голубка от Альбины.

Гней Эдий кисло мне улыбнулся и вдруг истошно закричал, глядя не на капитана, не на матросов, а мне в глаза:

– Эй, там! Вы что, уснули?! Не видите, нас относит от берега?! Гребите в порт, орел вам в печень!

Гребцы поспешно опустили весла, и барка устремилась к Новиодуну.

Я выждал какое-то время и спросил:

– А дальше?

– Что дальше? – продолжая кисло мне улыбаться, переспросил Вардий и тут же заговорил сбивчивой и ворчливой скороговоркой, с брезгливым выражением на лице:

XVIII. – Помнишь: волна набежала и стерла два имени? Тогда, у Альбанского озера (см. 8.V). А на самом деле – проза стерла поэзию. Вернее, своими стишками Голубок взял и перечеркнул…

Альбина вдруг заболела. Так тяжело, что несколько дней была чуть ли не при смерти. Анхария привела к ней Антония Музу. И тот, осмотрев ее, говорит: «Что ж вы хотите. Аборты у нас не многие умеют делать. Я умею. Почему ко мне не обратились?» Ты представляешь себе, что тут началось!

Не будем вдаваться в подробности: как она на это решилась? почему не посоветовалась с Анхарией? почему ни слова не сказала Голубку? Тем более, что мне эти подробности неизвестны. Говорю: эти ожившие статуи непредсказуемы!

Короче, тяжко болела. Но потом – слава Венере или Изиде! – поправилась.

А Голубок наш бросил писать «Героиды» и вдруг настрочил две элегии. Стишки были вдвойне, втройне бестактными. Во-первых, они определенно указывали на Альбину.

Бремя утробы своей безрассудно исторгла Коринна

И, обессилев, лежит. С жизнью в ней борется смерть. –

Многие ведь знали, что Альбина больна, что лежит при смерти, но никто не догадывался, что она «бремя утробы исторгла». А он теперь взял и объявил об аборте своим читателям, которых у него был целый город!

Во-вторых, в той же элегии он написал:

Все же она понесла – от меня, я так полагаю.

Впрочем, порой я готов верным возможное счесть. —

Это что такое? Намек на неверность Альбины? На то, что она от другого могла забеременеть: от мужа, например? Разве не бестактно в такой-то щекотливой ситуации?!

И, наконец, в другой элегии, написанной и разошедшейся по городу следом за первой, содержались уже обвинения и чуть ли не проклятия. Элегия начиналась:

Подлинно ль женщинам впрок, что они не участвуют в битвах

И со щитом не идут в грубом солдатском строю,

Если себя без войны они собственным ранят оружьем,

Слепо берутся за меч, с жизнью враждуя своей?

Та, что пример подала выбрасывать нежный зародыш, —

Лучше погибла б она в битве с самою собой!

А заканчивалась еще грубее:

Женщины ж этим грешат, хоть нежны, – и ждет их возмездье:

Часто убившая плод женщина гибнет сама, —

Гибнет, – когда же ее на костер несут, распустивши

Волосы, каждый в толпе громко кричит: «Поделом!»…

Ты знаешь, как я любил и люблю Пелигна, как перед ним преклоняюсь. Но даже я, когда прочел эти элегии, не удержался и сказал: «Что же ты делаешь? Зачем порочишь себя и позоришь свою любимую?»

А он, ничуть не смущенный, радостный и беззаботный, стал мне в ответ щебетать, что его любимая – поэзия, что ее он никак не мог опозорить, потому как элегии, по его мнению, вышли и славные, и поучительные.

Действительно, ославил на весь Город! Так что мужу Альбины пришлось надолго уехать из Рима и жену с собой увезти.

Анхария же вызвала к себе Голубка и сказала: «Боги накажут тебя за Альбину. А пока они этого не сделали, забудь дорогу к моему дому! Я тебя знать не желаю. И проклинаю тот час, когда я в тебя поверила!»

Думаю, она просто перепугалась, что дело может дойти до Августа и ей, Анхарии, в первую очередь не поздоровится.

Не знаю, дошло или не дошло. Но Анхария Пуга с той поры возненавидела Голубка.

Камара наша в это время уже причаливала к пирсу.

Мема 11

Учитель

I. Стоит начать вспоминать и в воспоминания углубиться, как самые эти воспоминания вдруг начинают задавать тон и выбирать направление, и ты, для себя незаметно, будто выпускаешь из рук поводья, а лошади влекут твою повозку совсем не туда, куда ты вначале собирался отправиться. Так странно и противоречиво устроен человек… Во всяком случае я так устроен.

Я вроде бы юность свою хотел вспомнить. А вместо этого вот уже несколько часов вспоминаю о жизни человека, который родился… дай-ка сосчитать… да, за тридцать девять лет до того, как я сам появился на свет. Стоит ли тратить на него свое драгоценное время?

II. Я уже докладывал, что считаю Гнея Эдия Вардия одним из своих учителей.

Рассказывая мне о Пелигне, он, может быть, сам того не желая, приобщил меня к римской поэзии. Собственно о поэзии он мало говорил и, как ты заметил, зачем-то всячески принижал поэтическое мастерство Пелигна. Но рекомендовал мне читать некоторые его стихи. Другие же стихи Кузнечика-Голубка я сам брал из Вардиевой библиотеки и дома самостоятельно изучал их, прежде всего для того, чтобы лучше понимать Гнеевы рассказы. Многие из стихов я выучил наизусть – не потому что специально их заучивал, а потому что в те годы мне достаточно было два-три раза прочесть, чтобы запомнить каждое слово. И до сих пор, разбуди меня среди ночи и вели мне продекламировать из его «Любовных элегий», или из «Героид», или из «Науки любви», или из «Метаморфоз» и даже из «Фастов», – уверен, что добрую половину строф я с легкостью воспроизведу для тебя по юношеской своей памяти.

Мало того. Поскольку Гней Эдий иногда упоминал в своих рассказах Вергилия и Горация, Тибулла и Проперция, я этих поэтов тоже брал у него читать. И, скажем, у Вергилия очень хорошо знал не только «Энеиду», но также «Буколики» и «Георгики».

Катулла я также весьма основательно изучил.

И хотя ценителем поэзии я побоюсь себя назвать, но знатоком запросто объявлю. И эти мои знания, в юности приобретенные под воздействием Вардия и посредством великолепной его библиотеки, мне потом не раз послужили и пригодились: полагаю, что благодаря им Корнелий Север, ныне предавший великое дело и справедливо наказанный, в прежние времена обратил на меня свое высокомерное внимание и, сделав меня своим секретарем и клиентом, вытащил из горестной нищеты и унизительных мытарств по Риму. Ты, мой заботливый опекун и, надеюсь, могущественный друг, когда меня впервые тебе представили, задумчиво произнес: «Ты, как я слышал, знаток поэтов? Очень хорошо. Мне в Когортах как раз нужен такой человек»…

III. Пелигн и Вергилий своими поэмами заметно расширили мои знания греческой и латинской мифологии.

Мифология подтолкнула меня к изучению истории, в которую мифы как бы перетекают. И если в нашей городской библиотеке я мог достать лишь разрозненные книги Тита Ливия, то в библиотеке моего нового учителя – или «старшего друга», как он сам велел себя называть, – в его богатейшей библиотеке и Ливий проживал в полном объеме, и Помпей Трог, и Гай Саллюстий Крисп, и Делий, и греки Полибий и Геродот. Не было лишь Ксенофонта и Фукидида. С ними я впервые познакомился у Корнелия Севера, моего римского патрона.

Были у Вардия и сочинения многих философов. Но я никогда не имел склонности к философствованию. Политика – вот что с детства меня привлекало. Хотя я тогда не знал, что взаимоотношения между людьми, между сословиями, между различными государственными институтами, между народами следует именовать политикой. Но именно ее, политику, я, еще не отдавая себе в том отчета, искал и впитывал в себя, слушая о любовных похождениях Пелигна и его друзей. Знакомясь с Пелигновой биографией, я в этой биографии прежде всего примечал и радостно запоминал все, что так или иначе касалось божественного Августа, его добродетельной жены Ливии, его пасынков и внуков, его ближайших друзей и сподвижников.

Иными словами, поэзия увлекла меня в историю, а история стала причащать политике – той великой и всемирной Сети, которая управляет не только поступками людей, но их желаниями, мечтами, осознанными и неосознанными страхами и, в конечном счете, даже любовью – самым древним и самым стихийным людским чувством. Ибо давно уже все боги подчиняются Величайшему и Всеблагому Юпитеру. Даже Венера!..

IV. Ну и, разумеется, я, как мог, впитывал в себя красноречие Гнея Вардия. Ибо никогда до этого я не встречал такого во всех смыслах захватывающего рассказчика, такого просвещенного и яркого оратора, такого искусного мастера располагать материал, строить фразы, подыскивать выражения, модулировать голос и организовывать паузы. Видят боги, не зря он учился в прославленной декламационной школе Амбракия Фуска и Порция Латрона! А то, что его речи в моем пересказе звучат, может быть, совсем не блистательно и порой колченого, – тут нет ничего удивительного. Во-первых, я воспроизвожу их по памяти, а память – даже очень хорошая, как у меня, – не может зафиксировать всю общую стройность и все отдельные красоты. А во-вторых, это ведь моя память, мой пересказ, моя скороспелая и вторичная декламация…

Но почти каждый раз, уйдя от Вардия, я записывал на табличках его речи-рассказы. Не потому, что боялся забыть их содержание. А потому что хотел в точности запечатлеть некоторые особенности его слога, неожиданные сравнения, красочные выражения, незнакомые мне слова, которые надо было прояснить и сделать знакомыми; и все это, записав, впитать в себя и внедрить в свою речь так, чтобы, как говорится, от зубов отскакивало. Скоро я стал замечать, что, о чем-то рассказывая матери, своим приятелям по школе, я иногда начинаю вскрикивать фальцетом, или, закатив глаза, делаю длинные паузы, или складываю на груди руки, или вроде бы совершенно некстати исподлобья насмешливо смотрю на своего собеседника. Я даже в этом ему подражал – в том, что мне самому претило.

V. Что же ты хочешь? В доме у нас было скучно и бедно. У Вардия на вилле роскошно и занимательно.

В городе разговаривали на тусклой и пошлой латыни. Вардий, что называется, сверкал Цицероном.

В школе нас обучали заунывным и быстро набивавшим оскомину вещам. Гней Эдий рассказывал мне о сияющей и увлекательной жизни Великой Столицы. И я, уйдя от него, старался как можно дольше удержать в себе радостное впечатление, представить, что вокруг меня не гельветское захолустье, а яркая и сочная жизнь, величественные храмы, сверкающие мрамором дворцы, кипящие народом улицы, наполненные пением и танцами театры, гудящие криками восторга и боли песчаные арены. А я не от новиодунского тесного причала ковыляю к узким Западным воротам, а по Священной дороге шествую от театра Помпея к театру Марцелла, или вступаю на форум, любуясь двуглавием Капитолия, или мимо святилища Минервы восхожу на Эсквилин к садам Мецената… В библиотеке у Вардия я отыскал план Рима, на несколько дней одолжил его у своего старшего друга. Я этот план внимательно изучил, запоминая и радостно впитывая в себя каждое обозначенное на нем строение, каждую улицу. А потом запирался в кладовке или в ином темном помещении, дабы ничто не отвлекало взора, и мысленно странствовал по Риму: толпился с народом на форуме возле ростральных колон; прятался от палящего солнца в портике Октавии, или в портике аргонавтов, или в портике Европы; по мосту Фабриция переходил на Тиберинский остров; на Марсовом поле наблюдал за военными упражнениями всадников и пехотинцев… Часами так развлекал и тешил себя.

Ведь если положить руку на сердце, и дома и в школе я был одинок. Лусена? О чем нам было с ней разговаривать? Чему необходимому и увлекательному могли научить меня наши школьные учителя?

Вардий же каждым своим рассказом, каждой с ним встречей будто поднимал завесу или раздвигал горизонт, и оттуда на сцену моего воображения выступали великие поэты, выходили прославленные государственные мужи, выплывали величественные римские матроны: престарелая Октавия, сестра Божественного; царственная Ливия, мудрая и преданная жена Всемирного Принцепса; таинственно-ослепительная Юлия, единственная дочь Единственного на Земле. Именно они, а не мои одноклассники, не учителя Пахомий и Манций и даже не многострадальная Лусена заполняли мою тянущуюся к свету юность и в полной мере составляли ее! Потому что я с ними хотел встречаться и встречался! Их все чаще и чаще представлял рядом с собой! С ними делился своими радостями и горестями и в трудные минуты как бы просил у них совета!

Ты понимаешь меня, Луций? Ты, про кого все знающие жизнь говорят, что ты видишь людей насквозь! Ты должен меня понять.

При этом, представь себе, мой новый учитель, нисколько не стеснял моей свободы, как так или иначе стесняли ее Лусена и Манций с Пахомием. Он не поручал мне никаких работ и заданий. Он не лез ко мне в душу, как неизбежно лезут близкие люди, расспрашивая: а как ты живешь? как себя чувствуешь? о чем думаешь? почему у тебя такой грустный или такой веселый вид? Казалось, сам по себе я его мало интересую, он меня иногда словно и не замечает вовсе, а все эти «юный мой друг», все эти прикосновения ко мне и взгляды на меня использует, будто ораторские приемы.

Клянусь моей Фортуной, мне часто казалось, что он, Гней Эдий, тоже лишь пребывает в Новиодуне, а живет, дышит и радуется жизни в Риме, рядом со своим обожаемым Пелигном, среди его возлюбленных и любовниц, в гомоне площадей и в тишине римских садов!

Он тоже, я думаю, был одинок. А я заполнял его одиночество, как он заполнял мое. Он, может быть, сам с собой говорил и себе самому рассказывал. А я слушал его, как слушают журчание ручья или шум водопада.

VI. Скажу более. Хотя не знаю, как это лучше сказать… Может быть, главным образом потому, что Вардий был мне физически неприятен, моя независимость от него лишь укреплялась. Достаточно мне было взглянуть на его круглое брюшко, на его часто пенящийся от слюны рот, на лоснящиеся длинные волосы по бокам лысого черепа, и мне легко удавалось отделаться от тех впечатлений, которые он мне навязывал, а я не желал принимать в себя, чтобы не испачкать свободно и радостно возникающие во мне картины.

Ну, например, Гней Эдий, как я уже отмечал, упорно принижал поэтическое дарование Пелигна: дескать, подражал, чуть ли не копировал, легкомысленно и небрежно стихотворствовал. Но он ведь, Эдий Вардий, часто декламировал стихи Пелигна и других поэтов, давал мне их читать на дом, и я, хоть и мало тогда разбирался в поэзии, однако не мог не почувствовать, что стихи Голубка ничуть не уступают стихам его предшественников: они легче и воздушнее, чем у Вергилия, гармоничнее и музыкальнее, чем у Горация, глубже, чем у Тибулла, и чувственнее и искреннее, чем у Проперция. И нет в них подражания, а скорее – перифраз того, что было раньше написано, но иначе понято.

И некоторые из сочинений Пелигна полностью соответствовали той картине, которую рисовал передо мной мой учитель. Но некоторые из тех, которые он мне давал или я сам брал читать, представь себе, лишь частично соответствовали и даже противоречили Вардиевым рассказам. И эти сочинения я особенно внимательно изучал, любопытствуя, как Гней Эдий потом разрешит эти противоречия и как вывернется из несоответствия.

Я уже давно стал подозревать, что какие-то речи Голубка и Кузнечика, какие-то его похождения Вардий, может быть, сам сочинил, приписал их Пелигну, дабы создать столь желанный ему образ Великого Любовника, которому и сам хотел поклоняться и меня желал приобщить.

VII. И я, конечно же, приобщался, потому как – еще раз повторю – рассказы Гнея Вардия были в те годы главным содержанием моей начинающейся юности. Но я не желал быть просто слушателем. Я тоже хотел стать спутником и другом этого замечательного человека, о котором мне рассказывали. И перевоплощаясь вместе с ним, становясь то мечтательным Мотыльком, то сладострастным Кузнечиком, то копающимся в себе и пытающимся познать себя Голубком… Нет, не то! Я жаждал этих превращений, но слишком хорошо понимал, что мне они недоступны, потому что по своей природе я совершенно иной человек. Но, наблюдая за превращениями другого, пусть даже наполовину выдуманного человека, я, Луций Понтий Пилат, смогу ответить на многие вопросы, которые я уже, оказывается, давно себе задавал, но пока не понимал, что я их себе задаю. Я не только вступлю в Рим, из которого вытеснили и изгнали моих предков, не только наполнюсь поэзией, причащусь истории и прикоснусь к богам и героям, я почти наверняка усовершенствую и дальше разовью свой Метод, если постараюсь изучить природу и внутренние механизмы той новой силы, которая теперь во всю ширь и во всю глубину открывалась передо мной и которую Вардий называл Любовью. Я уже тогда ощутил, что сила эта по своей мощи лишь немногим уступает Политике. Но если ее правильно использовать, если подчинить себе и заставить на себя работать…

Представь себе, уже тогда, в пятнадцать лет, в далекой Гельвеции, благодаря Пелигну и Вардию, я это почувствовал и осознал. А через десять лет – нет, через двенадцать, – когда ты милостиво позвал меня, и я радостно и усердно стал на тебя работать, обратил на себя внимание и заслужил уважение коллег тем, что плодотворно и результативно применял и «стрелы Амура», и «сети Венеры», и так называемые «медовые ловушки», в которые заманивал самых различных людей, казалось бы, придирчиво-осторожных, подчеркнуто-бесстрастных, торжественно-неподкупных; и с помощью разнузданного Приапа добывал информацию, которую, кроме меня, никто не мог добыть; с помощью текучего Протея врагов обращал в друзей, друзей – если на то было указание свыше – во врагов. А с помощью Фаэтона многих мог воспламенить и заставить лететь за государственной колесницей до тех пор, пока они не сыграют отведенной им роли, пока надобность в них не отпадет и их можно будет оставить на съедение их собственному огню…

Но я опять слишком забежал вперед. Прости меня, мудрый и чуткий Луций Элий Сеян.

Вернемся к Пелигну и вступим на следующую станцию, которую Гней Эдий Вардий именовал «станцией Венеры Урании» или «станцией Фаэтона».

IV. Фаэтон

Мема 12

История Юлии

I. Вот я сказал: вернемся к Пелигну и вступим на следующую станцию. На самом же деле тогда, в Гельвеции, на берегу Леманского озера, прошло по меньшей мере несколько декад, прежде чем Вардий снова заговорил о Пелигне. И не потому, что после нашего плавания по озеру мы так долго не виделись. Нет, мы встречались, и довольно часто: я несколько раз заходил к Гнею Эдию на виллу, мы, по его приглашению, дважды совершили совместную прогулку: один раз – пешком и другой раз – в лектике.

Но о Пелигне, представь себе, – ни слова! Вместо этого Вардий вещал мне на исторические темы: об убийстве Юлия Цезаря, о войнах сторонников божественного Юлия с его убийцами, Брутом и Кассием, о кровавом соперничестве Гая Октавия и Марка Антония, о самоубийстве Антония и Клеопатры, об Актийской победе, об утверждении во власти Октавиана Цезаря, о присвоении ему имени Августа, о его многочисленных консульствах, о предоставлении ему пожизненной трибунской власти и пожизненного проконсульства. Почти не обращая на меня внимания и лишь изредка взглядывая на меня пустым и прозрачным взглядом, Гней Эдий словно самому себе прочел курс лекций по недавней истории Рима.

А я слушал его с возрастающим интересом. Потому что ни от одного из моих школьных учителей я не слышал такого последовательного, увлекательного и доходчивого рассказа о знаменательных исторических событиях. А также потому, что долго не мог взять в толк: зачем и к чему, собственно, он мне все это рассказывает.

Скоро я обратил внимание, что о войнах и государственных преобразованиях Вардий трактует лапидарно и без особого к ним интереса, а оживляется и в подробностях описывает и характеризует фигуры самого Августа, его ближайших сподвижников и членов его многочисленного и разноликого семейства. Причем особое вдохновение, я заметил, Гнея Эдия охватывало, когда речь заходила о Юлии, единственной дочери великого принцепса. Именно Юлия служила как бы центром его повествования, сначала скрытым, а затем все более явственным, вокруг которого он группировал события, живописал другие исторические образы. Я понял также, что этими историческими экскурсами мой учитель меня к чему-то приуготовляет. Он мне, попросту говоря, преподносит биографию Юлии, но в историческом обрамлении.

Так что не взыщи, строгий наш Луций: придется мне для начала пересказать тебе Юлину историю, суммировав пространные исторические экскурсы Вардия. Я знаю, что римская история этого периода тебе самому известна до мельчайших подробностей. Но я ведь буду Вардия пересказывать, которого ты едва ли слышал. И излагать буду кратко и только то, что до Юлии касается.

Итак:

II. Как ты знаешь, в год заключения Брундизийского договора между двумя триумвирами Октавиан, будущий великий Август, развелся со своей первой женой, Клодией, дочерью Марка Антония и Фульвии, и, как говорят, нетронутую, не лишенную своего девства, отослал ее к матери, с которой поссорился во время Перузийской войны. И в том же году, опасаясь, что Марк Антоний может объединиться с Секстом Помпеем, могущественным предводителем морских пиратов, и вместе они, Помпей и Антоний, установят морскую блокаду и доведут Италию до голода, Октавиан решил, еще до прибытия Антония в Брундизий, если не переманить Помпея на свою сторону, то по крайней мере связать ему руки.

Как это сделать? То ли сам Октавиан, то ли его мудрый соратник Гай Цильний Меценат придумали следующую комбинацию: у Секста Помпея был тесть Луций Скрибоний Либон. А у того – сестра Скрибония, которая недавно во второй раз овдовела. Так вот: наш Октавиан – ему тогда едва исполнилось двадцать три года – посватался к этой уже видавшей виды женщине, получил радостное согласие ее отца, престарелого Луция Либона, и, спешно женившись на Скрибонии, стал, можно сказать, свойственником страшного пирата, Секста Помпея – тот был женат на родной племяннице Скрибонии. Тем самым отнял у Марка Антония всякую возможность сговора с Помпеем у себя за спиной.

Блестящий политический маневр! Но, как утверждал Вардий, эту самую Скрибонию, свою вторую жену, Октавиан никогда не любил и с ней, как и с первой своей женой, не собирался делить ложе. В объятия Скрибонии Октавиана, дескать, толкнул поэт Вергилий.

Дело было так: Антоний, дабы не отстать от соперника, решил также упрочить свои семейные связи и женился на сестре Октавиана Октавии. И когда в Риме пышно праздновали свадьбу, на свадебном пиру Вергилий во всеуслышание прочел свою пресловутую «Четвертую эклогу». В ней, как ты помнишь, поэт возвещал переход от железного века к веку золотому и предрекал, что век этот начнется с рождения чудо-ребенка, который, унаследовав качества своего великого отца, будет достоин жизни богов и учредит на земле мир и благоденствие Рима и его клиентов… Отпрыск богов дорогой, Юпитера высшего пламя…

Марк Антоний со всей серьезностью отнесся к этим поэтическим пророчествам и чуть ли не в первую брачную ночь обрюхатил — так выразился Вардий – Октавию. Он увез ее с собой в Афины и не покидал до тех пор, пока та не родила на свет обещанного ребенка… Но, к досаде Антония и к разочарованию его сторонников – не мальчика, а девочку, Антонию. Девочка чудо-ребенком никак быть не могла.

Как утверждал Вардий, Марк Антоний яростно накинулся на жену и во второй раз ее обрюхатил. И через десять лунных месяцев она разродилась… Да, снова девочкой, Антонией Младшей, сатир ее побери!

А что юный наш дядя, Гай Юлий Цезарь Октавиан, как он тогда называл себя? Вардий не сомневался, что когда у его соперника родилась первая девочка, двадцатичетырехлетний Октавиан усомнился в том, что Вергилиево пророчество предназначалось Марку Антонию, сделал над собой усилие, стал регулярно делить ложе с нелюбимой своей женой и мучился до тех пор, пока Скрибония не объявила, что она тоже беременна.

Теперь не только на Востоке, но и в Риме стали ожидать чудо-ребенка, «Юпитера высшего пламя».

Скрибония, гордая своим высшим предназначением, как говорится, «окунулась в политику» и вместе со своим братом, Скрибонием Либоном, можно сказать, принудила мужа заключить с Секстом Помпеем Мизенское соглашение, которое Октавиан, дескать, никогда бы не заключил, если бы на него не давили его новые родственники и Секст Помпей не шантажировал его, зная, под каким давлением он находится.

Уже за одно это Октавиан горел желанием расстаться со Скрибонией. К тому же он встретил женщину, которая во всех смыслах была достойна его гения и которую он полюбил настолько, насколько этот великий и одинокий человек способен был полюбить. Но… Мы помним, что в Риме с нетерпением ожидали «отпрыска богов». Ребенок этот должен был родиться от Скрибонии. И если Скрибония родит мальчика… Ну, ты понимаешь.

…Скрибония, однако, тоже родила девочку.

В тот самый день, когда его жена разрешилась от родов, двадцатипятилетний Октавиан вручил ей уведомление о разводе, с древней, Ромуловой, формулировкой: «отсылаю тебя от себя, устав от твоего дурного нрава».

И чуть ли не на следующий день объявил, что вступает в брак с семнадцатилетней, знатной, хорошо образованной, во всех отношениях прекрасной Ливией Друзиллой. Та, правда, была замужем за Тиберием Клавдием Нероном. Более того – была беременна от него вторым ребенком. Но Октавиана, решившего сделать тот или иной шаг, как ты знаешь, ничто не могло остановить. Мужу Ливии, Нерону, он напомнил о его «преступном пособничестве» в Перузийской войне, о его «шашнях» с Помпеем на Сицилии и с Антонием в Афинах, и тот не только согласился уступить Октавиану свою жену, но и дал за ней приданое.

Стало быть, с первого дня ее жизни у дочки Августа отобрали родную мать. Девочку нарекли Юлией, в честь великого деда.

III. Маленькая Юлия росла и воспитывалась на Палатине, в бывшем доме Гортензия. Отца своего она редко видела, ибо в те годы он был слишком занят борьбой за власть… Давай вспомним: три года сицилийской войны, затем три года войны в Далмации, потом Актийская кампания, затем Александрийский поход… Юлию окружали главным образом женщины. И в первую очередь тетка Октавия – суровая и горделивая матрона, брошенная своим мужем, Марком Антонием, уже на втором году сицилийской войны, а в консульство Марка Эмилия Лепида и Луция Мунация Планка официально с ним разведенная. В те годы именно она заправляла хозяйством, а Ливия, новая жена Октавиана, держалась подальше от хозяйственных дел и поближе к политическим занятиям мужа. Она была на двадцать семь лет моложе Октавии, но уже тогда намного умнее, расчетливее и дальновиднее своей обиженной жизнью золовки.

Детей было много. У Октавии от первого брака были две дочки Марцеллы и сын Марцелл. От Марка Антония, как мы помним, у нее тоже были две дочери: Антония Старшая и Антония Младшая. Когда же Антоний уехал в Египет к своей Клеопатре, Октавии словно в наследство достался малолетний Юл Антоний, сын Марка и Фульвии – тот самый, который наведывался в аморию Пелигна. Этого Юла Антония Октавия оставила при себе и после развода с его отцом, и после гибели Марка Антония в Александрии.

Юл был на шесть лет старше Юлии, Антония Старшая – на год, а Антония Младшая с Юлией были одногодками.

Двое детей было у Ливии, но не от Октавиана, а от прежнего брака – Тиберий и Друз. Друз был ровесником Юлии, а Тиберий был на четыре года ее старше.

Итого, общим счетом десять детей.

Клеопатриных близнецов от Антония, Александра Гелиоса и Клеопатру Селену, Вардий не учитывал, так как они очень недолго жили на Палатине.

Девочек – двух Марцелл, обеих Антоний и нашу Юлию – воспитывала Октавия. Воспитывала, как говорится, в добрых старых традициях, то есть, прежде всего, учила ткать полотно и шить одежду, а от прочих наук и искусств брались и прививались воспитанницам лишь самые необходимые начатки.

Мальчики – Юл, Марцелл, Тиберий и Друз – были поручены вниманию Мецената, который подобрал им опытных и добронравных учителей, одного грека и трех римлян: грамматика, математика и ритора. И он же, Гай Цильний Меценат, по словам Вардия, добился того, что Юлия, ототкав и отшив положенное со своими двоюродными сестрами, присоединялась к мальчикам и вместе с ними осваивала не просто грамоту и счет, но изучала историю, знакомилась с поэзией, упражнялась в риторике. Строгая тетка Октавия пыталась было воспротивиться этим вольностям. Но Мецената поддержала мачеха-Ливия: дескать, в отличие от своих сестер, Юлия наделена особыми способностями и посему ей пристало особое образование и воспитание. О том, что Юлия – единственный родной ребенок Октавиана, Ливия не упомянула. И прежде всего потому, что сам первый консул никого не выделял из детей, живших в его доме, ко всем относясь с одинаковым радушием и вниманием; даже к Юлу Антонию, мать и отец которого причинили ему столько волнений и неприятностей.

Он-то никак Юлию не выделял. Но мудрая жена его чувствовала, что если она, Ливия, проявит к своей падчерице особое внимание и выразит предпочтение, то муж ее, может быть, виду не подаст, но в глубине души поддержит и оценит. Ливия, как я говорил, сама была образованной женщиной и прекрасно понимала, что дочери первого римского гражданина хорошее образование не должно помешать и, скорее, ей может повредить его отсутствие. Ливия не раз наблюдала, как в редкие минуты досуга Октавиан сначала благодушно общался с Марцеллом, Тиберием, Друзом и Юлом, с ними беседовал, иногда забавлялся детскими играми. Но после всякий раз призывал к себе… нет, не Марцелл, не обеих Антоний, а дочь свою Юлию: сажал на колени, гладил по рыжей головке, рассказывал сказки. При этом смотрел на нее каким-то особенным взглядом, одновременно ласковым и внимательным, радостным и задумчивым, которым никогда не смотрел на других детей…

Юлия, как утверждал Вардий, с раннего детства стала проявлять самостоятельный и свободолюбивый характер. Подчиняясь Октавии и Ливии, добросовестно выполняя их поручения, учтиво к ним обращаясь и терпеливо выслушивая их замечания, она, однако, избегала всяческого прикосновения к себе: когда ее собирались взять за руку, она свою руку будто случайно опускала, когда хотели погладить по голове или поправить прическу, она как бы ненароком наклоняла голову, или отступала в сторону, или сама оглаживала волосы; всегда находилась на некотором расстоянии от тетки и от мачехи, словно боялась… Вардий употребил слово «испачкаться».

Со своими двоюродными сестрами Юлия не только никогда не играла, но редко с ними вообще разговаривала, словно не замечая их и не слыша к себе обращенных вопросов. Так же сторонилась она Тиберия и Друза, сыновей Ливии. Но с Юлом Антонием она перешучивалась и иногда чуть ли не кокетничала. А Марка Марцелла, который, напомню, был на четыре года ее старше, двоюродного своего брата Юлия даже заставляла играть с собой, и не в чет и нечет, не в «голову» и «кораблик», не в прятки и не в «Чур другим!» – чаще всего она играла с ним в «колесницу», где Марк исполнял роль лошади, а она, рыжая, зеленоглазая, уже в семь лет горделивая, встав в маленькую повозку, правила длинными вожжами, подражая цирковым возницам… Марцелл был тихим, кротким, задумчивым мальчиком, и Юлии нравилось выводить его из задумчивости, заставлять двигаться и смеяться…

Матери своей, Скрибонии, Юлия разрешала до себя дотрагиваться. Но делала это крайне неохотно, с каким-то почти страдальческим выражением на лице, когда та прижимала ее к своей груди и долго не выпускала из объятий, уткнувшись лицом в ее огненные волосы. До второго консульства Октавиана Скрибонию пускали в дом на Палатине раз в месяц, в ноны. Со второго и до четвертого консульства стали пускать не только в ноны, но и в иды. А с той поры, как Октавиан принял имя Августа, Скрибония получила право навещать свою дочь в нундины и, стало быть, семь раз в месяц. Право это выхлопотала для нее Ливия, мачеха Юлии и жена принцепса, которая к Скрибонии, родной матери Юлии, когда та появлялась в ее доме, относилась с неизменным почтением и подчеркнутым дружелюбием.

Но Ливию, как утверждал Вардий, Юлия с детства своего недолюбливала. Причем неприязнь ее лишь усилилась после того, как Юлии стало известно, что именно Ливия настояла на том, чтобы Скрибония чаще посещала свою дочку.

Гней Эдий мне так прокомментировал это обстоятельство:

– Она не могла простить Ливии, что ей, разлучнице, она обязана своими встречами с матерью. Когда Ливия не обращала на нее внимания, предоставив падчерицу тетке Октавии, Юлия Ливию просто не любила. Когда Ливия с семилетнего Юлиного возраста стала заботиться о Юлином воспитании, советоваться о ней с Меценатом, заговаривать и заигрывать с девочкой, Юлия Ливию стала презирать. Когда же она стала любезничать с ее матерью Скрибонией, Юлия Ливию возненавидела. И хотя Юлия тщательно скрывала свои чувства, прятала их за улыбчивой невозмутимостью и безукоризненной почтительностью, Ливия была достаточно внимательной и проницательной женщиной, чтобы не почувствовать такого к себе отношения.

И чем сильнее и затаеннее Юлия ненавидела Ливию, тем радостнее и открытее она обожала своего отца. Она его ни в чем не винила. Стоило ей лишь услышать его голос в прихожей, она, у себя в комнате, вздрагивала и расцветала, словно маленький рыжий цветочек. Глазки ее начинали лучиться изумрудным светом, когда ее звали к отцу. Когда он сажал ее к себе на колени и гладил по головке, она мурлыкала, как египетская кошка. Он, только что вернувшийся из Египта и еще не ставший Августом, уже был для нее верховным богом. А она – его жрицей, маленькой Бубастис, нильским кошачьим демоном.

Так мне рассказывал Вардий.

IV. В девятое свое консульство, когда во второй раз был закрыт храм Януса, Август неожиданно для всех усыновил Марка Клавдия Марцелла, своего племянника. Тому тогда едва исполнилось семнадцать лет. Говорят, что даже Октавия не знала о том, что ее брат собирается усыновить ее сына. А принцепс поднялся на ростры и во всеуслышание объявил, что усыновляет Марцелла, как его, нынешнего Августа, восемнадцатилетним мальчишкой когда-то усыновил божественный Гай Юлий Цезарь.

Через два месяца, когда Элий Галл отправился с войском в Аравию, Август объявил, что выдает за Марцелла свою дочь Юлию. И это объявление уже не было неожиданностью, так как Август перед тем, как принять решение о свадьбе, советовался и с сестрой Октавией, и с женой Ливией, и со своими ближайшими соратниками: Гаем Цильнием Меценатом и Марком Випсанией Агриппой.

Собственно, с Меценатом не он советовался, а, как утверждал Вардий, сам Меценат первым предложил Августу женить Марцелла на Юлии.

Дескать, лучшего жениха для Юлии не сыскать: юноша по отцу происходит от достойных предков, а по матери – отпрыск Юлиева рода и прабабкой своей числит Юлию Младшую, родную сестру божественного Юлия Цезаря.

Октавия, ясное дело, обрадовалась братнему намерению и со своей стороны заверила Августа в том, что пара обещает быть замечательной, ибо невеста умна и привлекательна, жених молод и прекрасен собой, оба примерно воспитаны и хорошо образованы под ее, Октавии, заботливым надзором.

Ливия также радостно брак поддержала. И как ни вглядывался ей Август в глаза, ни тени разочарования, или огорчения, или – боже упаси! – обиды во взгляде своей любимой жены не обнаружил. Ведь напомню: у Ливии были собственные сыновья, Тиберий и Друз; и если младший еще не созрел для женитьбы, то старший, Тиберий Клавдий Нерон, был ровесником Марцелла и, стало быть, мог рассматриваться другим кандидатом… Нет, Ливия даже взглядом не намекнула, что на другое решение рассчитывала.

Свадьбу не одобрил один лишь Агриппа. «Рано, – ворчливо сказал он, – слишком рано женить Марцелла, который едва вышел из детского возраста. К тому же, – обиженно добавил Агриппа, – хотя дальние родственники Марцелла и произвели на свет некоторых способных людей, нет никакой надежды ожидать, что из самого Марцелла вырастет нечто достойное того, чтобы быть зятем Августа и в перспективе…» – тут Агриппа замолчал и мысли своей не продолжил.

А принцепс ласково улыбнулся и тихо заметил: «Я бы хотел за тебя выдать Юлию. Но… Ты ведь уже женат на Марцелле Младшей, сестре моего приемного сына».

На это замечание доблестный воин и усердный строитель Марк Випсаний Агриппа лишь с досадой махнул рукой и возражать перестал. Но на следующий год, в десятое консульство Августа, покинул Рим и отправился в Митилены, на остров Лесбос, куда его никто не посылал и где у него не было никаких государственных или военных обязанностей.

А что наша Юлия? С ней кто-нибудь посоветовался, прежде чем выдать ее за Марцелла? Вардий рассказывал, что перед самой свадьбой Август призвал дочь к себе, в этот раз не усадил ее к себе колени и не гладил по голове, а, задумчиво прищурившись, спросил: «Тебе ведь всегда нравился Марцелл?»

Юлия долго не отвечала, тоже задумчиво и так же прищурившись глядя в глаза отцу – некоторыми своими чертами лица и своими манерами они были очень похожи друг на друга, дочь и отец, – а потом на вопрос ответила вопросом: «Ты хочешь, чтобы я стала его женой?»

«Да, я собираюсь вас поженить, тебя и Марцелла», – ответил Август и сжал свои тонкие губы, будто приготовился к сопротивлению.

Но Юлия ласково и обезоруживающе улыбнулась и снова спросила: «Тебе это нужно?»

«Лично мне нужно, чтобы моя дочь была счастлива. Но брак твой с Марцеллом нужен Риму, – несколько высокопарно ответил Август, но тут же запросто усмехнулся – словно высокопарности своей усмехался – и добавил: – Я пока не могу объяснить тебе всех деталей…»

Юлия не дала ему договорить. Она взяла отца за руку, весело заглянула ему в глаза и еще раз спросила: «Когда ты меня о чем-нибудь просил, я тебе хоть раз отказала?»

Вот и весь разговор. Юлии было тогда тринадцать лет…

Судя по всему, рассказывал Вардий, жили они если не счастливо, то по крайней мере дружно. Марцелл оставался тихим, кротким, малоразговорчивым юношей привлекательной наружности. И с Юлией они и впрямь представляли собой прелестную пару, когда по праздникам являлись в храмах, или в театре, или на Марсовом поле.

Были ли они в полном смысле мужем и женой? Некоторые говорили, что да, были, и Юлия, дескать, приложила немало усилий, прежде чем сама лишилась девственности и Марцелла ее лишила. Другие утверждали, что Юлия с Марцеллом не только не стала женщиной, но и не могла ею стать, так как у ее юного мужа были некие неполадки с тем, что иногда называют мужским здоровьем.

Марцелл и вправду часто болел. А через два года после свадьбы умер от лихорадки.

V. В тот самый год, когда был раскрыт заговор Мурены и Цепиона, когда Август перенес тяжелую болезнь, а восстановив здоровье, принял пожизненный трибунат и проконсульскую власть, – именно в год окончательного возвышения великого Августа его сын и зять, надежда его, Марк Клавдий Марцелл, умер в Байях, едва достигнув девятнадцатилетнего возраста. От погибельной лихорадки его не спасло даже искусство Антония Музы, личного врача Августового семейства. Некоторые, правда, злословили и утверждали, что виноваты ледяные ванны, которые Муза нередко предписывал Августу и теперь прописал их Марцеллу, – якобы именно он, Муза Антоний, своими проклятыми ваннами отнял у Юлии «юношу дивной красы»… Октавия, мать Марцелла, открыто обвиняла врача в том, что он, дескать, специально погубил ее сына, и даже назвала имя заказчика – «митиленский изверг», определенно намекая на Агриппу. Но Август ни малейшего внимания не придал этим обвинениям, сестре своей грустно посоветовав искать обидчиков среди богов, а не среди людей.

Были устроены пышные похороны, с гладиаторскими боями в новом амфитеатре на Марсовом поле, за несколько лет до того сооруженном Статилием Тавром.

Сам Август на форуме произнес надгробную речь, в середине которой разрыдался, и речь за него оканчивал Меценат.

Вергилий, стоя у погребального костра, прочел отрывок из шестой книги своей «Энеиды» – то самое место, где Эней спускается в подземное царство и рядом с древним Марцеллом, покорителем Сицилии, видит:

Юношу дивной красы в доспехах блестящих, который

Шел с невеселым лицом, глаза потупивши в землю…

Октавия, Юлина безутешная свекровь, грохнулась в обморок – то ли когда брат ее зарыдал на рострах, то ли когда Вергилий стал читать свои божественные стихи.

Лишь Юлия, вдова покойного, ничем не выразила скорби. Она не только не испачкала себе платья, не распустила волос, не исцарапала лица, не только не кричала и не стенала, как было положено по обряду; она даже не плакала. Величественная и бесстрастная, заботливо причесанная, тщательно уложившая каждую складку на своем темно-синем траурном платье, стояла она возле погребального костра, никого и ничего вокруг себя не замечая, словно изваяние некой юной богини… Какой?

Вардий, представь себе, уточнил:

– Более всего она была похожа на юную Медею, внучку Солнца, но солнца закатного, подземного. Которое светит мертвым…

Юлии в тот год исполнилось пятнадцать лет.

VI. Год Юлия носила траур. Затем разразился продовольственный кризис, и Августу было не до дочери. Но еще через год, во время восточного похода, Август стал обдумывать кандидатуру будущего мужа для Юлии. Тиберию тогда исполнился двадцать один год. Друзу, второму сыну Ливии, было семнадцать. Юлу Антонию – двадцать три. Однако последняя кандидатура была решительно неприемлемой: сделать своим зятем и возможным преемником сына своего заклятого врага, Марка Антония, принцепс не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах. Таким образом, оставались только два кандидата: Тиберий Клавдий Нерон и Друз Клавдий.

Август вернулся в Рим и из двух кандидатур выбрал… третью и для всех неожиданную – Марка Випсания Агриппу!

И тут же отправился советоваться. В первую очередь к своей любимой и умной жене Ливии.

Ливия, когда произнесено было имя Агриппы, сначала нахмурилась и сказала: у этого кандидата есть два недостатка. Во-первых, возраст: Юлии всего семнадцать, Агриппе же сорок три, и, стало быть, он в два с половиной раза старше своей невесты. Во-вторых, Агриппа уже женат на племяннице Августа, Марцелле Младшей. И чтобы женить его на Юлии, придется его сначала развести с женщиной, от которой он имеет детей.

Услышав эти возражения, Август ласково, но весьма пристально посмотрел на жену и поджал тонкие губы. А Ливия освободила свой лоб от морщин и заметила, что эти два обстоятельства лишь на первый взгляд представляются недостатками. Зрелость и опытность мужа, скорее всего, пойдет Юлии на пользу. Что же до того, что Агриппа женат… Тут Ливия игриво улыбнулась и напомнила супругу, что у нее, Ливии, тоже было двое детей, когда Август забрал ее от ее бывшего мужа, Нерона.

Август еще сильнее поджал губы и еще пристальнее стал разглядывать Ливию. А та вдруг оживилась и стала перечислять достоинства предложенной кандидатуры.

Первое. Три года назад Агриппа самовольно покинул Рим и удалился на Лесбос. Но перед отъездом посетил Ливию и признался ей, что делает это от обиды на Августа, который ему, Марку Агриппе, самому преданному и самому деятельному другу и соратнику принцепса, предпочел какого-то желторотого и ничем не примечательного Марцелла на том лишь основании, что он, видите ли, племянник и из рода Юлиев; как будто Август – не римлянин и не консул, а какой-то восточный царек, желающий учредить в восстановленной республике наследственную монархию. Более того, Агриппа недвусмысленно намекнул Ливии, что организатором «всей этой заварухи» он, Марк Випсаний, считает Гая Цильния Мецената, который с помощью Юлии и, «прибрав к рукам Марцелла», собирается вытолкнуть Агриппу из ближайшего окружения Августа. Оба обвинения, разумеется, смехотворны. Но, продолжала Ливия, если сейчас предложить Агриппе руку овдовевшей Юлии, он радостно вернется в Рим, с благодарным усердием возобновит свою плодотворную деятельность, помирится с Меценатом и приобретет статус, достойный его преданности, его военного и инженерного гения.

Второе. От Марка Агриппы Юлия «родит Августу» – именно так выразилась Ливия – достойных сыновей, которые, возмужав, научатся командовать легионами, привыкнут управлять сенаторами и всадниками, римскими магистратами и союзными царьками и князьками. И даже в самом прискорбном случае, о котором и думать не следует, ибо великие боги никогда этого не допустят!., если, вопреки воле богов, это все же случится и Юлины сыновья к тому времени еще вполне не созреют, никто лучше Агриппы не справится с управлением государством, с этой великой и тяжелой задачей: ни Меценат, ни Валерий Мессала, никто другой из живущих!

А в-третьих, продолжала Ливия, она любит свою падчерицу, как родных своих сыновей, и хорошо ее изучила: Юлия пребывает в расцвете женственности, при ее внешней сдержанности у нее пылкая и самобытная натура, и ей нужен такой мужчина и такой муж, который бы эту красочность и пылкость мог удовлетворить, а самобытность ограничить и направить в нужное для государства и безопасное для нее самой, Юлии, русло. И в этом отношении Агриппа – не только лучший, но и единственный кандидат.

«Решение твое превосходно», – тихо и восхищенно заключила Ливия.

А принцепс, с любопытством ее разглядывая, усмехнулся и сказал: «Не преувеличивай. Превосходное решение – не это, а то, которое я принял в начале Сицилийской войны. Когда решил жениться на тебе, драгоценная моя Ливия».

…Своих сыновей, Тиберия и Друза, Ливия помянула лишь однажды, когда заявила о своей любви к Юлии…

Посоветовавшись с Ливией, Август отправился к Меценату. Он сообщил ему о своем решении и аргументировал его почти что словами Ливии, но в обратной последовательности: дескать, Юлии как женщине нужен именно Агриппа; она родит от него достойных преемников Августу; Агриппа умерит свою нетерпимость, оставит пустые подозрения и, ко всеобщему удовлетворению, вернется в Рим.

Гай Цильний Меценат, первый советник принцепса и вдохновитель многих замечательных решений, некогда принятых Октавием-Октавианом и вознесших его на вершину власти, – мудрый и преданный Меценат выслушал своего великого друга, но, вопреки его ожиданиям, стал возражать.

Он долго и красноречиво говорил. Но основными его аргументами были следующие:

Агриппа – дальновидный человек и верный друг. Он и так вернется, если Август его призовет и поручит стоящее дело.

Агриппа с Меценатом никогда не ссорился. Все это – пустые россказни.

Агриппу не надо разводить с его женой и женить на Юлии прежде всего потому, что брак этот заранее обречен на неуспех: Юлия не уживется с Агриппой, а Агриппа – с Юлией, ибо разные характеры, разные темпераменты, разные амбиции, разные представления о супружестве при одинаковом свободолюбии и одинаковом эгоизме.

«Мужа для Юлии надо искать…» – хотел заключить свою речь Меценат. Но Август не дал ему предложить свои кандидатуры. Он улыбнулся и насмешливо спросил: «Это твое мнение? Или мнение Теренции?»

Меценат растерялся.

«При чем здесь… моя жена?» – спросил Гай Цильний.

«Ну как же, – продолжал улыбаться Август. – Ведь в прошлом, нет, в позапрошлом году ее брат, Мурена Варрон, составил против меня заговор… Он тебе кем приходился?»

Меценат тотчас вышел из растерянности, укоризненно покачал головой и ответил: «Брата жены обычно называют шурином… Но при чем тут я и моя Теренция?»

«Совершенно ни при чем! – весело воскликнул принцепс и, мгновенно перестав веселиться, холодно добавил: – Хорошо. Я тщательно взвешу твой совет. Спасибо тебе, мудрый мой Меценат».

И, выйдя от Мецената, отправился к сестре Октавии.

Как он ее уговаривал, какие приводил аргументы, какие давал обещания, – Вардий об этом не знал и мне не рассказывал.

Но дней через десять не Мессала Валерий, не Азиний Поллион, не входивший тогда в силу Фабий Максим, а лично Меценат был отправлен на Лесбос для переговоров с Марком Агриппой.

Через месяц, встреченный народным ликованием, Агриппа вернулся в Рим, сначала развелся с женой, затем был объявлен верховным трибуном и получил проконсульские полномочия, а вслед за этим его обручили с Юлией, дочерью Августа.

Поговаривали, что Юлия узнала о своей судьбе лишь в самый день помолвки.

Но Гней Эдий Вардий эти слухи опровергал. По его рассказу так выходило:

Когда после прибытия Агриппы в театре Помпея несколько дней кряду игрались ателланы, Юлия, сидя рядом с Ливией и глядя на актеров, изображавших обманутого мужа и вертлявого любовника, вдруг всплеснула руками и воскликнула, обращаясь к своей мачехе: «Ливия! Какая же ты счастливая! Ты любишь моего отца! И он тебя любит! Вам вовсе не надо друг друга обманывать!»…Ливия, никогда не терявшаяся, тут якобы растерялась и не нашлась с ответом.

Когда стало известно о разводе Марка Агриппы с его женой, Юлия, встретившись с Тиберием, старшим сыном Ливии, вдруг обняла его за плечи, заглянула в лицо и игриво спросила: «Ты не знаешь, зачем понадобилось разводить Агриппу с Марцеллой? Вот ты, например, не женат, хорош собой. Квестором уже был. Скоро станешь претором. Потом – консулом. Чем не жених? Я тебя спрашиваю?»…Тиберий тоже будто бы растерялся.

Когда после предоставления Агриппе проконсульских полномочий на Марсовом поле была устроена травля зверей, Юлия, на этот раз сидя рядом с теткой своей Октавией, вдруг спросила ее: «Интересно, а вы за кого меня принимаете: за кровожадную пантеру? или за упрямого буйвола? или за тупого носорога?»

Накануне помолвки Август не вызвал к себе Юлию, а сам к ней отправился в дом ее прежнего мужа Марцелла, где она, вдовая, тогда проживала под присмотром Скрибонии, ее матери… О чем они говорили, можно только догадываться.

А на следующий день, когда совершался обряд обручения, Юлия даже взглядом не удостоила Агриппу, все время отводила глаза, горделиво взирая то на отца, то на мачеху, на Мецената, на других гостей. И лишь когда церемония подошла к концу, она, уже окольцованная, торжественная и величественная, вдруг, словно впервые заметив своего жениха, тряхнула огненными волосами, вспыхнула зеленым взглядом и воскликнула: «Воистину! Лучшего мужа мне никто не мог отыскать!»…И некоторые утверждали: она эти слова произнесла с искренним восхищением. Другие же возражали: нет, с обидой и с упреком.

Через месяц Юлия стала женой Марка Випсания Агриппы.

Его бывшую жену, Марцеллу Младшую, через год выдали замуж за Юла Антония, который, как мы помним, входил в аморию Пелигна, тогда – Голубка.

VII. Агриппа был почти ровесником Августа, на год его старше. Это был крепкий, коренастый, широкоплечий и коротконогий мужчина, похожий на пень, который трудно выкорчевать из земли и который потому оставляют торчать среди поля или на пастбище. По виду – грубый мужлан, суровый римский плебей, практичный крестьянин старой латинской закалки, воспетой Вергилием и подробно описанной историком Титом Ливием. Происхождение его было неясно, и он, говорят, стеснялся своего простого имени Випсаний. Патриции и прочие аристократы, несмотря на то, что заискивали перед ним, домогаясь для себя должностей и места в сенате, брезговали однако с ним тесно сходиться и, добившись желаемого, сторонились своего благодетеля; впрочем, до той лишь поры, пока снова не надо было ходатайствовать и заискивать.

Великий был воин. Двадцати девяти лет отроду отличился в Сицилийской войне. Не только стремительностью действий, дерзкой отвагой и железной выдержкой одолел грозного противника, но в кратчайшие сроки отстроил флот, создал для него опорную базу, Новую Гавань. И в битве у Навлоха применил изобретенную им новую технику захвата кораблей: особые гарпуны, выстреливаемые из катапульт и цеплявшие маневренные сицилийские суда на значительном расстоянии… Да что я тебе рассказываю, как будто сам ты не знаешь!.. Я лишь хочу подчеркнуть – и Вардий мне это подчеркивал, – что, не будь этого мужлана, этой деревенщины, этого неотесанного сельского пня, Марка Випсания Агриппы, утонченный, раздумчивый и осторожный Октавиан не выиграл бы ни Сицилийской войны, ни Актийского сражения, ни Александрийской кампании, а значит, никогда бы не стал ни великим, ни Августом.

А каков был строитель! Когда Гней Эдий принялся перечислять храмы, портики, акведуки, общественные бани, воздвигнутые самолично Агриппой или под его руководством сооруженные другими людьми – Марцием Филиппом, Луцием Корнифацием, Азинием Поллионом, Мунацием Планком, Корнелием Бальбом, Статилием Тавром, – одно это перечисление заняло у него немало времени. А Вардий еще стал описывать различные новые технологии, которые Марк Випсаний настойчиво внедрял в нашу архитектуру. Ну, например, велел строителям смешивать цемент не только с водой и песком, но также со щебнем и гравием, и из этого нам непривычного, но крайне прочного и удобного материала возводить стены строений… А карта Агриппы, огромная карта, высеченная на мраморе в портике Аргонавтов, на которой были указаны все римские владения – это восьмое и воистину римское чудо света!

Кипящий энергией, сокрушающий яростной решимостью, не знающий усталости, ничего не страшащийся и не признающий границ для своих замыслов и намерений – таков был Марк Випсаний Агриппа, новый муж Юлии, дочери принцепса Августа.

VIII. Вардий подробно описывал достоинства и достижения Агриппы, словно хотел отсрочить рассказ о том, как Юлия и Агриппа жили в своем супружестве. Когда же я об этом сам спросил, Гней Эдий сначала захихикал, а потом мне подмигнул и ответил:

– Как жили? Жили регулярно… Через год Юлия родила своему мужу Гая Цезаря, через два года – Цезаря Луция, а еще через два года – девочку, Юлию Младшую. И с каждыми родами все хорошела и хорошела…

Но Агриппа часто отсутствовал: сначала проконсульствовал в Сирии, затем покорял Кантабрию, потом устремился в Галлию, когда туда вторглись германские племена, а после отправился в Винделику и в Ретию и подвизался там чуть ли не целый год, пока его не сменил Тиберий.

И даже когда бывал в Риме, с раннего утра и до позднего вечера пропадал либо на одной из многочисленных строек, либо на Марсовом поле среди солдат, либо в курии в сонме сенаторов, косноязычно, но яростно поддерживая предложения и решения своего великого друга, Цезаря Августа, принцепса и пожизненного трибуна.

– Пень и роза! Какое тут может быть соответствие?! – неожиданно воскликнул Вардий.

IX. И продолжал:

– В год покорения ретов и винделиков Агриппа отправился в длительную поездку по Сирии и Палестине. И тут выступил на сцену Семпроний Гракх – аристократ высшей пробы, богатый, разносторонне образованный, красноречиво-остроумный, изысканно-ироничный.

Юлия и Гракх стали встречаться, соблюдая все необходимые меры предосторожности. Но когда Август вернулся из Галлии, ему, понятное дело, доложили. Улучив момент, когда они остались наедине с дочерью, Август пристально глянул на Юлию и тихо сказал: «До меня дошли слухи, что ты часто встречаешься с Семпронием Гракхом».

«Меня многие молодые люди окружают. Не только Семпроний», – невозмутимо ответила Юлия.

«А тебе не кажется?..» – осторожно начал Август. Но дочь его перебила: «Не кажется. Я уже четвертый месяц беременна твоим новым внуком или внучкой».

«А муж твой об этом знает?» – спросил Август.

«Да, знает. О своей новой беременности я узнала перед самым его отъездом и поспешила его обрадовать».

На том разговор и окончился. А Юлия теперь уже не таясь стала встречаться с Гракхом и с некоторыми из его приятелей, например, Клавдием Пульхром, Корнелием Сципионом и Квинтием Криспином…

Ребенок родился на следующий год. Это была девочка. Ее долго никак не называли, потому что отец ее еще не вернулся с Востока, вместе с иудейским царьком Иродом странствуя по Киликии, Памфилии и Азии. А когда наконец возвратился, то велел наречь ее в честь себя Агриппиной: дескать, в отличие от прежних его детей от Юлии, эта девочка уже сейчас на него похожа, и, дескать, довольно Цезарей и Юлиев.

Докладывали ему о Гракхе или не докладывали, история умалчивает. Во всяком случае, Марк Випсаний Агриппа ни разу не выразил своих подозрений, малышку Агриппину всегда выделял из прочих своих детей и часто шутил, что ее-то он ни за какие деньги не продаст Августу, как продал своих сыновей, Гая и Луция…В консульство Фурния и Силана, незадолго до Юбилейных игр, Август усыновил двух своих внуков, то есть, по древнему обычаю, купил их у Марка Агриппы.

Вот вкратце те сведения, которые мне удалось избирательно почерпнуть из рассказов Эдия Вардия о войнах Октавиана и Марка Антония, о правлении Августа с момента его возвращения из Египта и до первого консульства Тиберия. Тут мой учитель и покровитель прекратил свои исторические экскурсы и пообещал, что при следующей нашей с ним встрече речь пойдет о Пелигне, о Голубке, который в консульство Тиберия и Павла Квинтилия «взошел на колесницу и, охваченный Фаэтоном, стал превращаться в Феникса».

Фаэтон вселился

У себя на вилле Гней Эдий Вардий ожидал меня в библиотеке, читая какой-то пергамент, но не вслух, как принято, а беззвучно шевеля губами.

Когда я вошел, Вардий тут же меня заметил, отложил в сторону свиток и сказал:

– Тут сам Пелигн трактует о Фаэтоне. Не забудь взять с собой и изучить.

Я потянулся к пергаменту. Но Гней Эдий отстранил мою руку.

– Не сейчас. Перед уходом, – сказал он.

Мы вышли в парк и направились в сторону аллеи – той самой, которая поднималась с востока на запад и на которой расположены были станции.

X. Едва мы сделали несколько шагов, Вардий заговорил без всякого предисловия:

– Он, конечно, несколько раз издали видел Юлию: на форуме, в театре, на Марсовом поле. Один раз Анхария привела его в какую-то компанию, где среди прочих гостей, опекаемая двумя щеголями и оберегаемая вольноотпущенницей Фебой, недолгое время находилась дочь Августа. Теперь он видел ее вблизи. Но Юлия произвела на него отталкивающее впечатление. «Она, Тутик, рыжая. А ты знаешь, я рыжих не люблю. Глаза у нее какие-то стеклянные. Одета вызывающе. Представь себе: вся в желтом, и в ушах два крупных желтых брильянта». – «Так чем же нехороши желтые брильянты?» – удивился я. «Тем и нехороши, что… я не знаю… безвкусно одета. И все вокруг крутятся, заглядывают, заискивают. А она, высокомерная и неживая, взирает на всех, как сфинкс на Эдипа… И как-то душно и тяжело в ее присутствии», – признался мне Голубок.

В «аллею Венеры» мы с Вардием вступили на уровне пятой станции. Помнишь? Там из низкорослого кустарника с огненными цветами поднималась мраморная стела с горельефом, на котором изображены колесница и юноша. Юноша – это Фаэтон. А кудри у него выложены каким-то желтым камнем, похожим на янтарь, но не таким прозрачным (см. Приложение 3.XVIII).

XI. И Гней Эдий продолжил:

– В консульство Тиберия и Павла Квинтилия ему приснился новый провидческий сон… Мне тогда еще не исполнилось тридцати лет, а Голубку уже исполнилось.

Явилось ему сначала огненное облако, у которого впереди были быстро мелькающие лошадиные ноги, а позади – два стремительно вращающихся желтых колеса. Ноги и колеса скоро исчезли, и из облака выступил юноша громадного роста, со сверкающими черными глазами и красным, словно опаленным или ошпаренным, лицом, на котором не было ни волос, ни бровей. Лицо это, однако, смеялось. А голос произнес: «Теперь я с тобою буду играть. И с нею – тоже». Тут юноша с обожженным лицом вытянул вперед руки, раскрыл обе ладони, и на одной из них Голубок увидал сидящую женщину, а на другой – окаменело стоявшего мужчину. На женщине было белое одеяние, черное ожерелье на шее и серьги с черными камнями. Мужчина же был почти что голый, если не считать набедренной повязки, которую носят восточные жрецы. Юноша-гигант соединил ладони, так что женщина оказалась рядом с мужчиной. Женщина дотронулась до груди мужчины, но тут же отдернула руку и все пять пальцев запихнула себе в рот. «Ты понял, что она сделала? – вновь прозвучал голос. – Она вырвала твое сердце и теперь его ест. Чувствуешь?» Голубок почувствовал. Нет, сердце его было пока на месте. Но у него за спиной как будто выросли крылья. Голубка потянуло вверх. Он видел под собой будто карту Агриппы в портике Аргонавтов, но чувствовал и знал, что это не карта, а настоящая и живая Земля. И когда под ним была только калига Италии, сердце его билось от восторга. Когда слева от Италии возникла Испания, а справа – Ахайя, сердце его застучало еще сильнее, но теперь уже от страха. Он поднял голову и увидел, что сверху на него быстро надвигаются не то созвездия, не то какие-то странные и страшные звери. Он зажмурился и прижал руки к груди, чтобы сердце у него не выскочило наружу. А когда снова открыл глаза, то под ногами уже ничего не увидел – все в дымке исчезло. А прямо над собой увидел женщину – ту самую, которая недавно сидела на ладони у юноши. Но теперь она плыла-парила между созвездиями, держась рукой за Аркт Ликаона, и лицо ее было так близко, что он мог его разглядеть. Волосы у нее были огненными, рот – окровавленным. Но более всего Голубка поразили ее глаза. Не цвет их, изумрудно-зеленый, а то, что глаза эти смотрели на него одновременно с радостью и со страхом, с лаской и с гневом, с восторгом и с болью. Взгляд этот не притягивал, а отталкивал. И Голубок начал падать. А женщина, выпустив из руки Большую Медведицу, за которую держалась, полетела за ним, восхваляя и сквернословя, проклиная и благословляя. Сердце у Голубка наполнилось болью, и боль эта была такой тоскливой, такой удушливой, что он снова схватился за грудь, будто пытался вырвать из себя сердце и освободиться от боли. Грудь разверзлась, сердце само выступило наружу и стало жечь руки. Он отшвырнул его в сторону и дальше стал падать, уже ничего не чувствуя, не видя и не слыша. Он ждал удара. И удар наступил.

Когда Голубок проснулся, он лежал на полу. По шее у него струилась кровь, ибо, падая с ложа, он умудрился удариться затылком о бронзовый напольный светильник, стоявший у изголовья.

Наскоро обработав ранку – она была маленькой и неглубокой, – Голубок устремился ко мне и пересказал свой сон, на каждую деталь обращая внимание, но ни одну из них не комментируя.

«А эта женщина, – сказал я, – послушай, она ведь совершенно не похожа на ту, что тебе снилась до этого».

«Да, совсем не похожа, – растерянно согласился Голубок и следом за этим радостно воскликнул: – Но это была она! Клянусь Фаэтоном, который мне приснился!»

«А почему ты решил, что это был Фаэтон?» – спросил я.

«А кто же еще?» – виновато улыбнулся мне Голубок.

«Не нравится мне твой сон, – сказал я. – Не хочешь сходить к авгуру? Пусть он как следует истолкует и по птицам проверит».

«Да что тут проверять, милый Тутик?! – вновь радостно вскричал Голубок. – Все и так ясно. Протей меня отпустил. Теперь Фаэтон будет со мной развлекаться… Сгорю. Непременно сгорю. Но перед этим все звезды будут моими!»

И больше ни на один мой вопрос не ответил, хотя я его долго пытался расспрашивать.

Вардий принялся прогуливаться по аллее: на несколько шагов то вверх поднимется, то вниз спустится. И, эдак вышагивая, сбивчиво мне объяснял:

– Помнишь? Стрелы – собственно, не стрелы, а солнечные лучи. Попадая тебе в сердце, они проникают в позвоночник, и тебе начинает казаться, что у тебя выросли крылья… Думаю, Фаэтон его этой стрелкой впервые уколол, когда приснился ему… Потом явился огонь… Огонь этот отрывает от земли и возносит к небу и к солнцу. Он душу воспламеняет, а не тело… Душа твоя вспыхивает и взлетает, а дух удивленно и испуганно взирает на это вознесение… Уздечка… О чем она говорит? Ты догадался?.. Помнишь, во сне Голубку было сказано: «Теперь я с тобой буду играть»?.. То есть тебя словно взнуздывают, и ты принадлежишь себе лишь настолько, насколько тебе позволяет уздечка. Чем больше тебе кажется, что ты свободен, тем меньше у тебя реальной свободы… Не ты взлетаешь – тебя возносят. Не ты расцветаешь – тебя преображают. Не ты любишь – тебя заставляют любить!

– Ну и, конечно, безумие! – семеня передо мной, продолжал Гней Эдий. – Тут полный обман – ни крыльев, ни колесницы! Но ты будто паришь на крыльях, взлетаешь над миром, восхищаясь своим полетом, упиваясь свободой, восторгаясь охватившей тебя любовью… Чем выше уносит тебя призрачная колесница, тем безумнее ты любишь и торжествуешь, слепнешь от света, глохнешь от жара… И лишь на самой вершине вдруг понимаешь, что нет у тебя ничего и ты перед небом совсем беззащитный – крылья отняли, колесница умчалась, и ты обречен на паденье…

И Фаэтон, чьи огонь похищает златистые кудри,

В бездну стремится и, путь по воздуху длинный свершая,

Мчится, подобно тому, как звезда из прозрачного неба

Падает или, верней, упадающей может казаться…

– Бедный Феникс! Он все это на самом себе испытал, – сказал Вардий и остановился рядом со мной, напротив стелы.

Гней Эдий замолчал и, глядя мимо меня, грустно созерцал златокудрого юношу на горельефе. А я, чтобы прервать тягостное молчание, спросил:

– Феникс, это новое его имя?

– Пойдем. Я накормлю тебя вкусным завтраком, – вместо ответа предложил Вардий и виновато мне улыбнулся.

Пока от аллеи Венеры мы шли до входа на виллу, Вардий обсуждал со мной, где нам лучше позавтракать: в малом триклинии или в одной из беседок, и если в беседке, то в какой предпочтительнее: в «виноградной», «вьюнковой» или «плющевой», обстоятельно перечисляя достоинства и недостатки каждой из них.

Но, едва начав описывать преимущества «клематисовой перголы», вдруг остановился и сердито сказал:

– Ну разумеется! Какой Голубок?! Голубка забрал с собой Протей. И надо было придумать новое имя для человека, охваченного Фаэтоном, пятым амуром Венеры… Я выбрал имя Феникс… Тебя удивляет?

– Нисколько, – ответил я. – Ты ведь мне объяснял, что феникс – священная птица Венеры Урании.

– Умница, – осклабился Вардий и протянул руку, чтобы погладить меня по голове. Но не погладил.

XII. Мы завтракали в «хмельковой» беседке. И на всем протяжении завтрака Вардий ни словом не обмолвился о Пелигне или о Фениксе, а расспрашивал меня о школе и об учителях: как и что преподают? каких поэтов предпочитают? каких историков велят читать? наказывают ли нерадивых учеников и как наказывают? Гней Эдий заинтересованно задавал мне вопросы, а я отвечал, стараясь выставить моих учителей, Манция и Пахомия, в благоприятном для них свете. Ведь школа, как ты помнишь, существовала на деньги Вардия, и, стало быть, он мог в любой момент отстранить учителей или вообще прекратить финансирование.

А после трапезы Вардий отправился меня провожать до выхода из усадьбы, чего никогда не делал до этого.

И возле фонтана у южных ворот вдруг схватил меня за руку и возбужденно зашептал:

– В тот день у него было предчувствие! У него чесался левый глаз, у него сильно билось сердце, его бросало то в жар, то в холод… Глаз у него стал чесаться еще во сне. А когда он проснулся, то от нервного возбуждения не мог оставаться на ложе, хотя было еще очень рано. Он наскоро оделся и выбежал на улицу… Город был окутан туманом. И в этом тумане он брел, не разбирая дороги… Ну прямо как в «Одиссее» у Гомера или в «Аргонавтике» у Аполлония Родосского… Туман рассеялся возле источника Ютурны… И он увидел трех женщин…

– Нет! Постой! – вдруг испуганно воскликнул Гней Эдий и, оттолкнув меня от себя, с раздражением продолжал: – Я должен предупредить, что теперь он видел не то, что видели другие люди. Он стал взлетать, а мы оставались на земле… Это я утверждаю, что в то утро он увидел трех женщин. Одна из них была Юлия, дочь Августа. Она тогда была беременна Постумом и рано утром пришла к источнику, чтобы в тишине и покое совершить положенное на последнем месяце беременности омовение. Ее сопровождали вольноотпущенница Феба и Юлина самая доверенная наперсница Полла Аргентария. Юлия сидела на узенькой переносной табуретке со складывающимися ножками, а Феба и Полла зачерпывали из источника воду, в пригоршнях несли ее к госпоже и возливали: Полла – на голову, а Феба – на живот и на колени… Я потом несколько раз проверил, расспросив Поллу и Фебу, когда у меня появилась такая возможность… Три женщины совершали обряд и были, как положено, в белых одеяниях. И Юлия не видела его, потому что сидела лицом к источнику и спиной к проходу. А Полла и Феба видели, как он в этом проходе остановился и остолбенел. И Феба даже хотела призвать на помощь двух скрывавшихся за деревьями рабов-охранников. Но Полла узнала его и шепнула служанке: это наш знаменитый поэт, пусть себе вдохновляется… Вот как было на самом деле. Вернее, для тех, кто пребывал на земле.

Вардий зачерпнул из фонтана воды, плеснул себе на лицо и стал протирать глаза. И, будто извиняясь за свой испуг и за свое раздражение, продолжал:

– А он мне совсем иную картину нарисовал. По его словам, Юлия была в одиночестве. Она сидела на мраморном бордюре спиной к источнику. На ней была нежно-розовая туника и темно-алая накидка. Взор ее был потуплен. Но когда он проходил мимо, она подняла глаза, и взгляды их встретились… Что было в ее глазах? Он говорил: в них ничего не было – и в них было все. И он сперва словно заглянул в бездонную пропасть, а затем в этой безликой бездне будто вспыхнула молния, которая разом все осветила: весь мир, всю жизнь, прошлую, настоящую и будущую. И, вспыхнув, погасла. А бездна тотчас снова замкнулась… Нет, он не остолбенел. Он пошел дальше. Потому что впереди его разлилось мерцающее голубое сияние, которое повлекло его за собой. И он, покинув Марсово поле, пошел в сторону храма Изиды и дальше, дальше, пока не дошел до Старого форума и не остановился возле трибуны и ростральной колонны Дуилия. Тут голубое свечение его отпустило. И в ушах перестало звенеть… С этого момента исчез Голубок. На свет появился Феникс.

Махнув рукой, Гней Эдий Вардий повернулся ко мне спиной и побрел в сторону виллы.

Попрощаться со мной он не счел необходимым.

Мема 13

Колесница

Лестница Солнца

I. Не помню, сколько прошло дней, прежде чем Гней Эдий Вардий снова призвал меня. Но помню, что, когда у себя на вилле он мне рассказывал о сне Голубка и о встрече возле источника, у нас в Новиодуне зацвела желтая акация и одновременно с ней – белая вишня. А когда рано утром к нам во двор постучался старый раб Вардия и велел мне немедленно следовать в храм Цезаря и Ромы, помню, что уже распустились и зацвели олеандры. И особенно пышно они цвели в небольшом садике перед главным входом в храм со стороны Северной улицы, разделявшей форум и храм.

В этом садике на одной из мраморных скамей меня поджидал Гней Эдий. Одет он был в серый плащ с капюшоном. Сопровождающих рабов при нем не было, а старого раба он тотчас отпустил. Мне он приказал сесть рядом с ним на узорчатую ковровую подстилку и, спросив: «Надеюсь, ты успел позавтракать?» и получив от меня положительный ответ на свой вопрос, тут же, не теряя времени, принялся рассказывать.

– Каждый день он вставал до восхода солнца, – рассказывал Вардий, – и с Виминала – он теперь на этом холме проживал в съемном доме, уйдя от родителей и от жены Эмилии с дочкой Публией, – с Виминала отправлялся на Марсово поле, к источнику Ютурны. Он долго стоял возле бассейна, пристально глядя на воду, и, казалось, кроме этой воды, ничего вокруг себя не видел. А после шел в сторону форума, то и дело останавливаясь и озираясь по сторонам, но опять-таки не замечая ни людей, ни повозок, а словно разглядывая углы зданий, рассматривая колонны, фронтоны и крыши, будто архитектор на прогулке. Дойдя до форума, он останавливался возле ораторской трибуны и обмирал, превращаясь в изваяние с неподвижным лицом и пустым взглядом. И лишь когда кто-нибудь громко с ним заговаривал – возле ростр даже рано утром бродят и шатаются разные людишки, – лицо его досадливо кривилось. А когда его пытались тормошить – брали за руку, хлопали по плечу и по спине, – он коротко взмахивал рукой, точно в глубокой задумчивости отгоняя назойливую муху. В этой летаргической неподвижности пробыв некоторое время, Феникс отмирал и, увидев вокруг себя людей – когда знатный человек так обомрет посреди площади, простолюдин никогда не пройдет мимо, обязательно остановится и станет глазеть, – придя в себя, он начинал виновато приветствовать стоявших возле него и смущенно объяснять, что, дескать, задумался, увлекся. «Стихи сочиняешь?» – однажды спросили его. И он, растерявшись: «Да, сочиняю». И скоро по городу пополз слух, что ежели кто хочет встретиться и поговорить с известным поэтом, то рано утром на форуме, у колонны Дуилия, он обычно сочиняет новые стихи, и у него можно взять автограф.

Но стоило Голубку дать первый автограф, как его прогулки к источнику Ютурны с обмираниями и окаменениями прекратились. И началась новая стадия. Он вдруг устремлялся за каким-нибудь незнакомым ему человеком, долго следовал за ним по пятам, по улицам и проулкам, а потом забегал вперед и заглядывал в лицо. И всякий раз, заглянув, отшатывался и извинялся. И брел в обратную сторону, грустный, словно кем-то обманутый – такое у него было выражение на лице. А люди, которых он так преследовал и в которых вглядывался, были, представь себе, все больше мужчины и лишь изредка – женщины.

– Аморию нашу Голубок забросил, – продолжал Вардий. – Ни с кем не встречался: ни с Галлионом, ни с Эмилием Павлом. А Котту и Аттика прямо-таки гнал от себя: дескать, что вы ко мне прилипли, делом бы лучше занялись… Он и меня мог прогнать. Но я, вовремя заметив его настроение, сам отошел в сторону. Но из виду не выпускал. Следовал за ним на таком расстоянии, чтобы он не мог меня заметить. И в любой момент был готов прийти ему на помощь.

Вардий замолчал. Мимо скамьи, на которой мы сидели, шел какой-то господин. Увидев Гнея Эдия, он остановился, просиял и принялся церемонно приветствовать моего собеседника. Но Вардий глянул на него как на неодушевленный предмет и, повернувшись ко мне, удивленно произнес:

– Все это очень напоминало стадию фанетизма. Помнишь? Когда Мотылек гонялся за призраками?

Господин, перед нами остановившийся, заметив, что Гней Эдий на него не обращает внимания, еще раз учтиво поклонился и пошел своей дорогой.

А Вардий, проследив за ним безразличным взглядом, снова обернулся ко мне и радостно объявил:

– Слава богам, этот рецидив фанетизма скоро закончился. И вот однажды утром Голубок влетел ко мне в дом и закричал с порога: «Я увидел, Тутик! Я наконец увидел!»

Что он такое увидел, я долго не мог взять в толк, так как Феникс был чрезвычайно возбужден и речь его была на редкость сбивчивой. Но постепенно мне удалось восстановить картину. Возле Тибуртинских ворот он увидел встававшее из-за холмов солнце. Небо на его пути было испещрено тонкими длинными облачками. И солнце по ним поднималось, будто по лестнице, над каждым из облачков зависая.

– И думаю, – продолжал Вардий, – что именно с этого момента в Голубка окончательно вселился Фаэтон. А до этого был своего рода переходный период, в который Пелигн бывал то Голубком, то Фениксом. И я, как ты, наверно, заметил, называл его то так, то эдак…

Гней Эдий ненадолго замолчал, разглядывая цветущие олеандровые деревья. Потом задумчиво продолжал:

II. – Действительно, лестница… Перестав посещать аморию, он, однако, с одним из ее членов стал встречаться чуть ли не ежедневно. То был Фабий Максим, о котором я уже вспоминал. Известный юрист и оратор. Близкий друг Друза Клавдия, младшего сына Ливии, к которому Август благоволил больше, чем к Тиберию: доверил ему легионы, поручил готовиться к германской кампании… Так вот, к Фабию Максиму, который был лет на девять нас старше, Феникс вдруг стал проявлять самые нежные чувства: смотрел на него влюбленными глазами, ходил на все его выступления в суде, записывал и заучивал наизусть его речи, восхищался его красноречием, его обширными познаниями. Когда Фабий развелся со своей прежней женой – не помню, как ее звали – и женился на Марции, новой молоденькой наперснице Ливии, Феникс в этом бракосочетании принял самое деятельное участие: сочинил свадебный гимн и настоял на том, чтобы он исполнялся во время обряда; пробился в число трех дружек жениха и завладел священным факелом – тем самым, который невеста в знак очищения и единения с мужем опускает в воду. После свадебного пира, всех отталкивая от Фабия, повел его на брачное ложе… Короче, что называется, из кожи вон лез, чтобы показать, как он любит Фабия, как он к нему близок, как гордится его дружбой.

Но после свадьбы внезапно охладел к нему и стал обхаживать человека, с которым познакомился на свадебном пире Фабия и Марции. Звали этого господина Аппий Клавдий Пульхр. Он был на несколько лет нас старше и уже тогда, в год консульства Тиберия и Павла Квинтилия, был сенатором, одним из самых молодых в курии.

Воистину был господин! Торжественно-высокомерен. Взгляд – холодный, почти ледяной и зеркальный: как бы отражающий посторонние взгляды и никому не позволяющий проникнуть в чувства и в мысли. Не то чтобы красив, но так великолепно ухожен, что глаз нельзя было оторвать от его светло-русых кудрей Аполлона, гладкого, без единой морщинки лица, белых холеных рук с безукоризненно обработанными ногтями. Одежда – ну, сам понимаешь: ткани превосходные, чистота безупречная, тщательно подобранные оттенки цветов, складки, как на коринфской статуе, и если хотя бы чуть-чуть сдвинутся и придут в беспорядок, он их тотчас поправит и вернет на место.

Он никогда не смеялся и редко говорил, но когда случалось ему разговаривать, слова произносил медленно, тихо, певуче, часто делая многозначительные паузы, во время которых его собеседникам неловко было прерывать молчание и вставлять свои реплики… Ума и образования, однако, был среднего. Думаю оттого, что все силы у него уходили на создание внешнего совершенства и аристократической недосягаемости.

В этого Пульхра Феникс тотчас же влюбился, как только с ним познакомился. Смешавшись с толпой Пульхровых почитателей и клиентов, каждое утро являлся приветствовать Аппия Клавдия в его дом на южном склоне Палатина. Когда заседал сенат, Феникс непременно был в числе тех, кто поджидал Пульхра у выхода из курии.

Как мне удалось узнать, поначалу Аппий Клавдий на Феникса не обращал никакого внимания. Но мало-помалу привык к его тихому и восторженному присутствию, оценил молчаливое обожание и однажды снизошел до того, что позволил присутствовать при своем утреннем туалете. Обслуживали Пульхра семь рабынь. Одна, держа в руках таз с теплым ослиным молоком, мягкой родосской губкой снимала катаплазм, которым на ночь Аппий Клавдий покрывал свое лицо. После этого вторая служанка освежала его лик специальными мазями и благовониями. Третья рабыня подстригала, расчесывала и чуть подкрашивала ему брови раствором сурьмы и висмута. Четвертая помогала чистить зубы, держа перед ним пузырек с толченой пемзой и мраморной пылью, растворенной в урине грудного младенца, а после чистки протягивая пастилки хиосской мастики, чтобы придать дыханию ласковый аромат. Пятая и шестая расчесывали, завивали и укладывали ему волосы. Седьмая держала зеркало. От волос переходили к ногтям на руках и на ногах. Затем следовали массаж и натирание тела. И тут уже никакие рабыни не допускались – эти важные процедуры Пульхр доверял только слугам-мужчинам: массировали его двое молодых рабов, а маникюром заведовал пожилой вольноотпущенник-египтянин… Рассказывая об этих изысках, Феникс восхищенно воскликнул: «Ты представляешь, какое внимание к своему телу! Любая женщина могла бы ему позавидовать и у него поучиться!»

III. – Но тут солнце поднялось еще выше, – продолжал Вардий, – зависло над новой облачной ступенью. И, следуя за ним, Феникс от Аппия Клавдия шагнул к Корнелию Сципиону – еще одному мужчине, который раза два или три зашел к Пульхру.

Корнелий Сципион, в отличие от Пульхра, был действительно красив, но в своей красоте нарочито небрежен. Одевался дорого, но неряшливо; волосы его часто бывали растрепаны, ногти – разной длины и некоторые чуть ли не обгрызены. Пахло от него какими-то терпкими фригийскими духами. Он был на год нас моложе. Он происходил по прямой линии от великого победителя страшного Ганнибала – Публия Сципиона Африканского Старшего и так этим гордился, что каждому встречному и поперечному непременно сообщал, иногда, что называется, ни к селу и ни к городу: «Ты ведь знаешь, я из тех самых Сципионов, которым Рим обязан своим спасением. Статуя моего предка стоит в храме Юпитера». И тут же принимался рассказывать об исторических деяниях своего пра-пра-… – сколько там этих «пра» перед «дедом», я сейчас поленюсь подсчитать.

Вам хоть в школе о Сципионе рассказывали?.. Ну, так вот. Никаких доблестей Сципиона Великого в нашем Корнелии не наблюдалось: ни ума, ни отваги, ни расчетливой прозорливости, ни природного благородства, ни той сдержанности и прямоты, которые обрамляли его величие. Были лишь наглая красота и беззастенчивая самоуверенность в своей неотразимости. Корнелий свято верил в то, что ни одна женщина не может устоять перед его презрительно-прекрасным взглядом, что именно презрение к женской породе эту породу к нему привлекает. Из тогдашних римских молодых аристократов Корнелий Сципион был, пожалуй, столь же красив, как и Юл Антоний. Но у Юла красота была умной, суровой и властной, а у Корнелия Сципиона – смазливой и пошло-нахальной.

Этого-то римского павлина, напыщенного и пустого, Феникс наш вдруг принялся радостно обхаживать: словно девица, строил ему глазки до тех пор, пока Корнелий с присущей ему бесцеремонностью не спросил: «Ты что на меня пялишься? На мальчиков потянуло? Так разве я мальчик?!» А Феникс, ничуть не смутившись, признался Корнелию, что с детства увлекался историей пунических войн и вот теперь видит перед собой потомка великого Африканца, от которого, дескать, взгляда нельзя оторвать… И с этого момента, как ты догадываешься, был снисходительно приближен к Корнелию Сципиону, милостиво допущен к его прогулкам, к его застольям, дабы в любой момент можно было обратиться к новоиспеченному приятелю и попросить его во всеуслышание красноречиво поведать о подвигах прославленного пращура в Италии, или в Испании, или в Африке. Феникс, целые дни проводя с Корнелием, по ночам изучал греческих и римских историков, начитывая и отбирая материал для своих рассказов о Публии Сципионе Старшем.

Так длилось чуть ли не месяц. Пока однажды один из приятелей Корнелия, Квинтий Криспин, в самый разгар одной из Фениксовых «сципионий» вскочил вдруг на обеденном ложе и принялся кукарекать, размахивая руками, будто крыльями. А когда сотрапезники удивленно спросили: «Что с тобой, Квинтий?» – Криспин объяснил: «Я славлю петуха, как этот (он указал пальцем на Феникса) славит Сципиона Африканца! Надоело про Сципиона! Хочу про петуха. Петух – птица Марса и тоже много деяний совершила!» И так заливисто расхохотался, что никто за столом не смог удержаться и все рассмеялись.

Веселый был человек Квинтий Криспин. Высокий, тощий, нескладный, с круглыми голубыми глазками, с маленьким острым носиком и непропорционально длинными руками и ногами; руками он часто размахивал, нередко задевая людей и опрокидывая предметы, а ноги его иногда так неловко цеплялись друг за дружку, что он падал ничком или навзничь. Друзья называли его Журавлем или Аистом и очень любили его неожиданные шутки и внезапные выходки. Никто никогда на него не обижался. Разве что когда он долго молчал и не отпускал своих шуточек, на него начинали с упреком поглядывать: чего, дескать, не балагурит и не развлекает?

Феникс же на Квинтия взял и обиделся. Сначала покраснел от смущения, потом побледнел от досады, а после вскочил и покинул застолье в самый разгар трапезы. Но когда он вышел на улицу, Криспин догнал его и, провожая, сперва шутил и острил по поводу Сципионов, древних и нынешних; затем посерьезнел и стал извиняться за то, что своим глупым кривляньем прервал красноречивые рассуждения старшего по возрасту человека – Квинтий был нас моложе лет эдак на пять. Феникс угрюмо молчал, сжав губы и часто моргая, словно таким образом сдерживая наворачивавшиеся на глаза слезы. Когда же дошли до Бычьего рынка – они двигались от Авентина на север – и Квинтий уже грустно и разочарованно принялся втолковывать Фениксу, что он всегда ценил его как поэта, что знаком со многими его элегиями и некоторыми недавно написанными «Героидами», Феникс резко остановился, вытянул шею, распластал руки и стал издавать громкие, тоскливые, хрипло-гортанные звуки. Бывшие поблизости люди шарахнулись от него. Квинтий тоже опешил. А Феникс, перестав гортанно кричать, заплакал наконец и затрясся плечами. Но плакал он и дергался от хохота. А потом объявил: «Отныне буду славить только журавлей. Пусть Сципионов прославляют ораторы и историки… Хочешь, я и аистов сейчас прославлю?»

«Не надо!» – испуганно воскликнул Квинтий Криспин, Журавль и Аист…

С тех пор они стали неразлучны. Вместе гуляли по городу, вместе являлись в застолья. Квинтий шутил вдвое чаще обычного, а Феникс, как правило, молчал, влюбленно глядя на своего нового приятеля. Ни петухом, ни журавлем ни один из них больше не кричал.

IV. – То есть я еще раз подчеркиваю и уточняю, – продолжал Вардий, – что старых своих друзей – меня, Юния Галлиона, Эмилия Павла, – он забросил, а вместо нас избрал, в общем-то, совершенно чуждых себе по уму, по манерам, по интересам людей. И к каждому из них, как мы видели, изобретательно подлаживался, дабы они обратили на него внимание и приняли в свою компанию. Причем делал это вроде бы совершенно искренне и, судя по всему, бессознательно. Он в них словно и вправду влюблялся и начинал оказывать естественные в таких случаях знаки внимания.

Нас это, конечно же, удивляло и огорчало. Тем более что, таскаясь по всему городу за Аппием Пульхром, или на каждом углу воспевая род Сципионов, или наблюдая за выходками Криспина, нас он не только не навещал, но, встретившись на улице, скажем, с Галлионом, или с Павлом Эми-лием, или с Севером, позволял себе лишь короткое приветствие, или задумчивый кивок головой, или небрежный взмах рукой, как это делают люди в отношении очень дальних знакомых, с которыми не о чем разговаривать и недосуг останавливаться. А Котту и Аттика, пытавшихся некоторое время следовать за Фениксом, он, как я уже говорил, попросту гнал от себя.

Все на него, разумеется, обиделись. Галлион, несколько раз наградив его за глаза бранными эпитетами, при встречах демонстративно перестал с ним здороваться. Мягкий Эмилий Павел здоровался и пытался заговаривать, но в одном из застолий выдвинул и стал развивать теорию, что Голубок – все они по-прежнему называли его Голубком, не подозревая, что он уже охвачен Фаэтоном и стал Фениксом, – что Феникс-Голубок решил наконец-таки заняться карьерой и посему, отказавшись от «панов и силенов», обхаживает теперь «марсов и аполлонов». Макр Помпей, который, как ты помнишь, первым разругался с Голубком, объявил… он очень грубо и цинично выразился, но смысл его высказывания был таков: пресытившись женщинами, он теперь возымел аппетит к мужчинам.

Все, повторяю, обиделись. Лишь я один не мог себе позволить обиду. Ежедневно следя за Фениксом, я, прежде всего, пытался понять, что с ним происходит и почему он так изменился.

Три вещи, одна за другой, стали постепенно для меня очевидными. Пелигн вступил на новую станцию, на которой прежняя амория и старые друзья ему не только не нужны, но мешают дальнейшему движению. Это во-первых. Во-вторых, Феникс теперь охвачен мощным влечением, природу которого сам не понимает. В-третьих, во мне он сейчас не испытывает надобности, но рано или поздно – может быть, очень скоро – наступит такой момент, когда я ему снова понадоблюсь, и к этому времени я должен подготовиться, чтобы и самому понимать, и ему объяснить происходящее с ним.

Что это за люди, к которым его теперь влечет? и почему именно к ним? и зачем он, будто по ступенькам, перепрыгивает с одного на другого? – такие я задавал себе вопросы. Воспользовавшись услугами Фабия Максима, Юла Антония и Павла Эмилия – то есть тех членов нашей амории, которые так или иначе были вхожи в высшие сферы – я навел справки. И вот что я выяснил:

Все трое – сенатор Аппий Клавдий Пульхр, претендующий на сенаторское кресло Корнелий Сципион и всадник Квинтий Криспин – были вхожи в компанию Юлии, дочери Августа. При этом из этой троицы к ней более других был приближен Криспин, а менее остальных – Пульхр. Так что, перемещаясь от Пульхра к Криспину, Феникс и вправду как бы восходил по ступенькам лестницы, ведущей к Юлии: с четвертой (Пульхр) – на третью (Сципион) и с нее – на вторую (Криспин). Сам он потом утверждал, что тогда понятия не имел, что его новые знакомые – близкие друзья Госпожи, и тем паче не знал, кого из них она больше или меньше привечает…

Юлия тогда была на последнем месяце беременности и мужских компаний у себя не собирала. Так что, таскаясь за Пульхром, Феникс ни разу Юлии не видел. Сопровождая Сципиона, он однажды дошел с ним до дома Агриппы, в который Корнелий вошел, а Фениксу велел ждать на улице. С Криспином же он дважды подходил к дому Агриппы, и во второй раз Квинтий затянул его внутрь… Он мне потом клялся, что Юлии не заметил. «Понимаешь, Тутик, – объяснял он, – на улице было пасмурно. А когда мы вошли в дом, в атрии меня ослепило светом, который, как мне показалось, лился вполне естественно – через комплувий. Может быть, солнце в этот момент выглянуло… И встретило нас много женщин: пять или шесть. И все были одинаково милыми и приветливыми с Квинтием и со мной. И Квинтий, едва мы вошли, принялся шутить. Как сейчас помню, он описывал беременную Данаю, заточенную в башне. Он так остроумно и красочно ее описывал, что я весь обратился в слух и глаз не мог оторвать от милого Квинтия… Клянусь тебе, среди этих женщин, которые тоже слушали Квинтия, смеялись и радовались, – я не заметил среди них Госпожи. Может быть, она и не вышла к нам». Так вспоминал Фаэтон. Я ему не поверил. Но теперь понял и утверждаю: Феникс не мог тогда видеть Юлии. Потому как, чтобы увидеть Юлию, ему надо было шагнуть на первую и высшую ступень. И эта ступень называлась Тиберий Семпроний Гракх.

Пока Вардий все это рассказывал, мимо нас проходили люди. Ранние утренние часы заканчивались, и людей становилось все больше и больше. Многие узнавали Гнея Эдия и его приветствовали. И хотя ни на одно из приветствий Вардий, увлеченный рассказом, не отвечал, некоторые из прохожих останавливались и ожидали, когда мой собеседник им ответит. Так что, когда третий или четвертый из остановившихся – какой-то гельвет в прямоугольном малиновом плаще без капюшона, без прорезей и до щиколоток, то есть владетельный и знатный – столбом воздвигнутся возле нас и в радостном ожидании уставился на Вардия, тот уже не сумел его не заметить, скупо, почти сердито, пожелал ему доброго утра и хорошего дня. А после, решительно встав со скамьи, объявил:

– Пойдем отсюда. Нам здесь не дадут спокойно поговорить.

Вардий направился к храму и постучался в запертую дверь. К моему удивлению, широкая и высокая кованая дверь, в обычные дни, как правило, всегда запертая, тут же приоткрылась, в просвет выглянул храмовый прислужник, который, увидев Гнея Эдия, согнулся в поклоне и, с силой потянув скрипучую дверь, распахнул ее перед нами.

Мы вошли внутрь. Вернее, я вошел и тут же был вынужден выйти. Ибо Вардий потянул меня за плащ и сердито воскликнул:

– С левой! Всегда с левой ноги надо входить в храм! Чему вас в школе учат?!

Я вернулся и вновь переступил через порог.

Мы оказались в прихожей.

Я уже где-то вспоминал о нашем храме (см. «Детство Понтия Пилата», 8.IX). С внешней стороны он был, как говорят греки, «простильным»: то есть четыре колонны и четверик храма с единственным входом. Но внутри содержал как бы «храм в антах»: то есть еще две колонны и тонкую перемычку между собственно целлой и пронаосом, передним вестибюлем. Вестибюль этот был уставлен многочисленными статуями и бюстами: мраморными, бронзовыми и деревянными. И ближе ко входу стояла мраморная статуя какого-то человека, как мне показалось, довольно уродливого.

Возле этой статуи Вардий остановился и спросил меня:

– Кто это?

– Не знаю, – ответил я.

– Чему вас учат в школе?! – вновь укоризненно повторил Вардий и объяснил: – Это Силен, предводитель сатиров. Он охраняет вход в святилище.

Я, чтобы заступиться за своих школьных учителей, Пахомия и Манция, возразил:

– Он не очень-то похож на Силена. У Силена – борода, густые курчавые волосы, на лбу, как правило, рожки, на ногах – обычно копыта.

– Правильно говоришь, – тут же одобрительно откликнулся Вардий и не без гордости заметил: – Это мое посвящение. Я заказал этого Силена нарбонскому скульптору и велел его сделать именно таким, каким ты его видишь.

– Так на чем мы остановились? – следом за этим спросил Гней Эдий.

– Мы остановились на человеке, которого ты назвал Гракхом, – напомнил я.

– Звали его и зовут до сих пор – насколько мне известно, он еще жив и его не убили – Тиберий Семпроний Гракх! – торжественно объявил Вардий и продолжал свой рассказ.

V. – Это был последний из лестничных героев, в которого влюбился Феникс. Последняя и ближайшая к Юлии ступень.

С Гракхом его познакомил Квинтий Криспин. До этого Гракх целый год – подчеркиваю: целый год — путешествовал по Ахайе!.. И вот, когда Гракх вернулся в Рим и Квинтий привел к нему Феникса, тот с первой же встречи влюбился в Семпрония.

И не так, как до этого влюблялся в Пульхра, в Сципиона, в Криспина. К предыдущим «солнечным ступенькам» его просто влекло, он им искренне симпатизировал и пытался угодить. Гракха же он прямо-таки обожествил и весь расцветал не только в его присутствии, но когда кто-нибудь лишь упоминал имя Семпрония Гракха. И видеть Гракха, хотя бы издали, стало для него столь же необходимо, как… ну, как есть или пить. Он сам мне однажды признался, что, если в течение дня он ни разу не встретится с Семпронием, к вечеру у него пересыхает горло, на следующее утро наступает головокружение, которое днем сменяется тошнотой, к вечеру – удушьем… Скажешь, вновь поэтически преувеличивал? Нет, поверь мне, я сам видел, как он физически страдает при долгом отсутствии Гракха. Так мучаются некоторые люди во время цветения деревьев или когда в Риме задует иссушающий ливийский Австр или альпийский пронзительный Аквилон…

– Гракх, – продолжал Вардий, – был года на четыре нас старше. И внешне очень похож вот на этого Силена. Такой же бритый, немного бугристый череп – он рано начал лысеть и, как египетский жрец, брил себе голову. Мощные надбровные дуги и под ними – маленькие, словно утопленные, светлые глазки. Тонкие губы. Выпуклые скулы и слегка провалившиеся щеки… Скульптор молодец: в точности выполнил лицо Силена по тому Гракхову портрету, который я ему послал.

Голос у Семпрония был завораживающий. Не высокий и визгливый, как у Криспина, и не низко-скрипучий, как у Сципиона. Среднего, самого привлекательного регистра, мягкий, бархатистый, ласкающий слух и проникающий в душу – таким был голос у Семпрония Гракха.

Гракх не чудачествовал, не проказничал и не шутил, как Квинтий, но все, что он говорил, было проникнуто какой-то тихой и мудрой иронией, пропитано осторожной, изящной насмешкой, прежде всего – над собой и над своими суждениями, и лишь потом – над мнениями и чувствами других людей; исполнено искренней симпатией к своему собеседнику и вместе с тем – как бы потаенным удивлением: за что же он, Тиберий Семпроний, этому человеку симпатизирует.

– За редким исключением, все уважали Семпрония, – продолжал Вардий, не отходя от статуи Силена. – Он происходил из знаменитого рода Гракхов. Но, в отличие от Корнелия Сципиона, не хвастался своими предками и никогда не уточнял, от кого именно он происходит: от Гая, или от Тиберия, или от боковой ветви. Несмотря на свою именитость, он был общителен, щедр и гостеприимен: повсюду его сопровождала толпа людей самых различных сословий, многие из которых с гордостью называли его своим патроном, а он их всех держал за друзей и приятелей и никого – за клиентов. Он никогда не обедал в одиночестве, в пышные свои застолья приглашая едва ли не всех желающих. Стоило ему где-нибудь появиться, все вокруг него оживлялось и расцветало, словно солнце выглядывало из-за туч.

Особенно благоволили к нему женщины. Ибо Гракх был ни с кем не сравнимым любовником.

В отличие от других любвеобильных мужчин, ищущих в женщине собственное наслаждение, Гракх сам себя предлагал как источник восторгов, высшей и единственной целью своих амурных деяний ставил доставить максимальное удовольствие своей возлюбленной, ее полагая центром чувственной вселенной, а себя – лишь чутким и терпеливым орудием любви. «Я получаю удовлетворение, лишь когда женщина, которую я избрал и которой посвятил себя, возносится на небеса и трепещет от наслаждения. Не я вкушаю женщину, а она, вкушая меня, радуется жизни и, если пожелает, делится со мной своей радостью и своим восхищением» – такой у него был девиз и такая была теория.

Теория эта на практике обеспечивалась и регулировалась четырьмя основными принципами: (1) привлечь и ослепить женщину вниманием, (2) на ложе превратить ее в богиню, (3) никогда и никому, по возможности, не причинять неудобства, (4) оставить о себе радостное воспоминание.

Мне удалось откровенно побеседовать с несколькими женщинами, «ослепленными и обоготворенными» Семпронием, и все они почти в одинаковых словах свидетельствовали:

Гракх ослеплял своим взглядом. Женщина, которой он посвящал себя, вдруг начинала ощущать на себе его неотрывный и призывающий взгляд. На улице или в помещении, вблизи или на расстоянии взгляд этот упирался в нее и не отпускал, как бы она ни старалась его избежать. Гракх смотрел на нее сквозь людей, сквозь стены, сквозь страхи ее и волнения, даже когда она запиралась у себя в спальне или всходила на ложе к своему мужу – чем дальше от Гракха во времени и в пространстве, тем призывнее и неотвязчивее ощущала она на себе взгляд Семпрония Гракха. И стоило ей внутренне уступить этому взгляду, наедине с собой сказать ему «да», как тотчас являлись жертвенные подношения и именно то, чего она больше всего желала: любовные письма, если она их ждала; прелестные цветы и изысканные фрукты, если им отдавала она предпочтение, ткани и украшения, если о них мечтала… «Представь себе! Утром на Священной дороге в лавке у ювелира я увидала два золотых браслета с розетками и чеканными листьями. И так они мне приглянулись, что глаз не могла оторвать! А вечером от него прибыл посыльный и принес мне эти браслеты. Хотя я никому о них не рассказывала. Ни единой душе!» – поведала мне одна из возлюбленных Гракха.

Еще точнее и виртуознее угадывал он сокровенные пожелания, проникал в неповторимую тайну женской природы, когда превращал в богиню или уединялся с женщиной для любовного священнодействия. На ложе он именно священнодействовал, предлагая своим нимфам то, что ни с одним мужчиной они не испытывали, но то, что было прекраснее жизни, ибо после заоблачного парения, звездного блаженства, солнечного вихря и бездонного восторга хотелось умереть и не возвращаться на землю… Знающие люди утверждали, что Гракх своему любовному мастерству учился то ли в Египте, то ли в Аравии, то ли чуть ли не в Индии. У этого искусства было даже название – «имсак». Но конкретные его приемы мне никто не мог описать, так как слишком много их было, и с каждой женщиной, в зависимости от ее настроения и физического состояния, Гракх применял какую-то особую технику: то ласковую, то жесткую, то упоительно-долгую, то ослепительно-мгновенную. Все запомнили лишь одно обстоятельство: они, как у нас называлось, огибали мету столько раз, сколько им хотелось и насколько хватало сил, в то время как жрец-Семпроний постоянно держал себя в узде и лишь два раза в месяц позволял себе сбросить напряжение, но так, чтобы не подвергнуть свою возлюбленную опасности Церериной тяжести. Таково было правило имсака.

Гракх всепоглощающе и преданно любил ту женщину, которой себя посвящал – ее одну, ни с кем себя не деля. Но длилось это недолго: месяц, от силы два месяца. А после жрец и нимфа вынуждены были расстаться. Перед расставанием Семпроний напоследок одаривал ее множеством жертвенных подношений, ценных не только своей стоимостью, но тем, что они заключали в себе нежную память. И никогда не объявлял женщине, что он ее разлюбил. «Нет, – говорил он, – я буду вечно любить тебя и никогда не забуду то счастье, которым ты меня одарила. Но вспомни о греческом Ипполите. Несчастный поклонялся одной Диане. И чем это кончилось – для него, для Федры?.. Много над нами богинь. И все они жаждут почета и жертвы».

Насколько мне известно, все женщины, расставшись с Семпронием, вспоминали о нем с радостной грустью: грустя о том, что он их покинул и теперь любой мужчина в их постели кажется им «утонувшим Нарциссом», и радуясь окутывавшей их некогда нежности, пролитому на них свету, достигнутому ими совершенству и обеспеченной им безопасности. Ибо Гракх, как уже говорилось, был всегда окружен свитой мужчин и сонмом женщин, среди которых существовали так называемые нимфы прикрытия — женщины, которым Семпроний оказывал подчеркнутые знаки внимания: первым помогал выйти из экипажа; на улице или в застолье, опережая рабов и кавалеров, подавал оброненные предметы; подолгу беседовал, ласково заглядывая в глаза; делал подарки (очень изящные, но недорогие и ни к чему не обязывающие); но не на них были устремлены его взгляды «сквозь пространство и время», и не им он дарил восторг и блаженство. А кому? – немногие могли догадаться.

Грубым языком выражаясь, побывать в постели у Гракха, с одной стороны, было весьма безопасно, с другой же – на редкость престижно. Ибо бывшие возлюбленные Семпрония в глазах мужчин из простых стекляшек превращались в драгоценные брильянты. И до того доходило, что некоторые мужья упрекали своих жен в том, что они, дескать, должным образом за собой не следят, ленивы, непредприимчивы и вследствие этого не могут обратить на себя внимание Семпрония Гракха.

– Но все эти Гракховы похождения, – заключил Вардий, – были прерваны в год покорения ретов и винделиков и поездки Марка Агриппы по Сирии и Иудее. Потому что в тот год Гракх стал любовником Юлии, дочери Августа. Семпронию тогда было тридцать два года, Юлии – двадцать три. Не думаю, что Гракх осмелился направить на нее свой магнетический взгляд. Догадываюсь, что без всякого взгляда и без ухаживаний с подарками Юлия накинула ему на шею священную веревку, посыпала ему голову жертвенной мукой и повлекла к алтарю, сиречь: к себе на ложе.

Безопасность, разумеется, соблюдалась, как никогда, и «нимфы прикрытия» действовали безукоризненно. Так что о связи Юлии с Семпронием знали лишь особо доверенные: сами «нимфы прикрытия» – сначала Эгнация Флакцилла, а затем Аргория Максимилла (на середине срока Гракх их сменил одну на другую), – а также Полла Аргентария и рабыня Феба – ближайшие из Юлиных наперсниц. Полагаю, что даже Пульхр и Сципион не были в курсе событий. Но Квинтий Криспин, похоже, был посвящен и своей болтовней и эксцентричными шутками по поводу Эгнации и Аргории ловко отвлекал внимание посторонних.

Чуть более года Гракх и Юлия, что называется, «золотили рога» Марку Агриппе, Юлиному мужу. Но месяца через три после того, как консулами избрали Тиберия и Квинтилия, Семпроний Гракх отправился в длительное путешествие по Эпиру, Ахайе и далее по греческим островам. И Постум родился не через десять, а через пятнадцать лунных месяцев после того, как Гракх покинул Рим…

– Ты понимаешь, зачем я это говорю? – спросил Вардий.

Я кивнул.

– Ну, раз понимаешь, тогда пойдем дальше, – сказал Гней Эдий Вардий.

И мы из прихожей вошли собственно в храм, то есть, как ты любишь, по-гречески: из пронаоса – в целлу.

Во дворце Гелиоса

Едва мы вступили в прохладный и гулкий сумрак храма – впустивший нас прислужник успел зажечь лишь несколько светильников, – Вардий продолжил рассказ.

VI. – Юлия разрешилась от бремени, и Постум появился на свет в последнем месяце консульства Тиберия и Квинтилия. А в новом году за три дня до январских нон Юлия уже принимала у себя гостей в доме на Палатине. Как у них часто водилось, ее муж, прославленный Марк Випсаний Агриппа, пировал с многочисленными друзьями и соратниками в большом триклинии – Августа среди них не было, так как он плохо себя чувствовал, – а Юлия уединилась со своей компанией в малой столовой. Приглашен был лишь так называемый ближний круг: Гракх, Криспин, Сципион, Аппий Пульхр и еще двое или трое всадников. Из женщин были только Полла Аргентария и Аргория Максимилла. И, представь себе, в этой тесной компании в доме Агриппы оказался и наш Феникс! Гракх накануне ему объявил: «Завтра ты приглашен на пир к Агриппе. Там будут знакомые тебе люди. И если тебя попросят почитать стихи, ты уж блесни своими самыми яркими, никого не стесняясь».

Странное приглашение. Но задним числом я могу объяснить: Феникс уже много дней таскался за Семпронием Гракхом, был дружески им привечен, и Юлии об этом почти наверняка доложили. Криспин к Фениксу также был расположен: положительно отзывался о его любовных элегиях и хвалил его чувство юмора – еще бы! ведь Феникс громче других смеялся в ответ на его шутки. К тому же Юлия несомненно слышала от Анхарии Пуги – помнишь такую? – что некий наглый развратник и бездарный поэт погубил прекрасную Альбину, которая сделала от него аборт, чуть ли не умерла, а потом вынуждена была бежать от позора в дальние провинции… Допускаю, что последнее обстоятельство более всего заинтересовало сиятельную Юлию.

Ну, стало быть, пригласили. И на третий день после новогоднего праздника наш Феникс возлежал в малом триклинии Агриппиного просторного дома. Все внимание за столом было сосредоточено на Семпронии Гракхе, который в присущей ему мягкой и ироничной манере делился своими впечатлениями о недавнем посещении Коринфа и Афин, лесбосской Митилены и родосского Линда. Криспин пытался острить, но Юлия одним недовольным прищуренным взглядом поставила его на место. Когда же Гракх замолчал и кто-то из сотрапезников – Квинтий или Сципион – предложил, чтобы Феникс при подготовке к десерту прочел некоторые из своих элегий, наш бедный поэт и рта не успел раскрыть, как Юлия поморщилась и велела: «Не надо стихов. Позовите лучше флейтисток».

«Она на меня ни разу не посмотрела, – впоследствии убеждал меня Феникс. – Даже когда сказала, что не надо стихов. И я на нее почти не смотрел, потому что слушал Семпрония. Он восхитительно рассказывал! Я был во всех тех местах, которые он описывал. Но как будто я никогда там не бывал!»

Обед закончился. Гости встали из-за стола и стали подходить к хозяйке, дабы поблагодарить и попрощаться. Феникс подошел вслед за Гракхом. Но Юлия, скользнув по Фениксу невидящим взглядом, сначала улыбчиво попрощалась с Криспином, потом со всеми, кто выстроился следом за Квинтием. И лишь потом обернулась наконец к Фениксу и холодно и внимательно стала его изучать, – так смотрят на статую или на картину, которую заказали, которую выполнили и доставили, и вот она стоит перед вами, но уже с первого взгляда вам не понравилась.

Юлия долго его так разглядывала. И лишь потом ласково улыбнулась и тихо сказала: «Дай-ка я тебя рассмотрю. – И тут же от Феникса отвернулась и, на него не глядя, спросила: – Ты, говорят, бабник?» – Юлия употребила слово, которым между собой пользуются легионеры. Феникс этого слова не знал и спросил в свою очередь: «Кто я, ты говоришь?»

Юлия повернулась к Фениксу, нахмурилась и сказала: «Это я тебя спрашиваю: кто ты?»

Феникс тут же суетливо представился, назвав свое имя, сословие, род и даже племя.

«Это я знаю, – сказала Юлия. – Ав жизни чем занят?»

«Я пишу стихи».

«Кому подражаешь? Тибуллу? Или, может, Проперцию?» – уже насмешливо спросила Юлия.

«Он подражает Тибоперцию, то есть сразу обоим!» – воскликнул стоявший неподалеку шутник Криспин.

Феникс благодарно на него посмотрел, словно Квинтий пришел ему на помощь, и ответил, смущенно глядя на Юлию: «Никому из них я никогда не подражал. А теперь – тем более».

«Почему: теперь – тем более?» — спросила Юлия.

«Потому что теперь… – Феникс смущенно потупился. Но в следующее мгновение поднял радостный взгляд и признался: – Теперь я сочиняю трагедию».

«Трагедию? – переспросила Юлия, не то чтобы удивившись, а словно не расслышав. – Зачем?»

На этот странный вопрос, который обычно ставит в тупик многих сочинителей, Феникс готовно ответил: «Она мне приснилась».

«Приснилась? Трагедия?»

«Да, грозная, в плаще до земли, в тяжелых котурнах она подошла ко мне и, взмахнув тирсом, мне приказала: „Хватит терять время и унижать свой дар! Начинай крупный труд. Воспевай деяния героев!“» – радостно и одновременно будто испуганно сообщил Феникс.

«И кого из героев она тебе порекомендовала?» – после небольшой паузы спросила Юлия.

«Медею», – также после небольшой паузы ответил ей Феникс и зачем-то оглянулся назад, словно искал поддержки у Криспина. Но Криспин уже отошел в сторону, и на его месте теперь стоял Семпроний Гракх.

«Кто такая Медея? Я о ней не слышала», – сказала Юлия.

«А ты почитай Еврипида или Аполлония Родосского. Его недавно перевели на латынь», – предложил Феникс.

Юлия приветливо улыбнулась на его «почитай» и «перевели на латынь» и строго спросила: «Разве эта Медея – герой?»

«Она – больше чем герой. Она внучка Солнца», – тихо ответил Феникс.

Юлия некоторое время молчала, о чем-то размышляя. И потом: «Ты мне почитаешь свою Медею?»

«Я не могу тебе почитать, госпожа. Я только начал работать».

«Ну, так работай побыстрее. И потом мне прочтешь», – ласковым голосом попросила Юлия, презрительно глядя на Феникса. А затем повернулась и направилась в большой триклиний, где со своими друзьями и соратниками еще вовсю пировал ее муж, Марк Випсаний Агриппа.

– Я чуть ли не клещами потом вытаскивал из него этот разговор, – с досадой признался мне Вардий. – Сначала он утверждал, что ничего не помнит. Потом стал вспоминать и воспроизводить отдельные отрывки, постепенно восстанавливая весь диалог целиком. И уверял меня, что, разговаривая с Юлией, он по-прежнему ее не видел. «Понимаешь, Тутик, – объяснял он, – так бывает, когда яркий луч солнца вдруг выглянет откуда-нибудь, упрется тебе в лицо, а ты по какой-то причине не можешь отодвинуться или заслониться рукой: либо жмуришься, либо опускаешь глаза, не имея возможности смотреть на собеседника… Лишь некоторые черточки мне удалось разглядеть… Ну, например, я заметил, что когда лицо Госпожи улыбалось, голос у нее был строгим или насмешливым. И наоборот…»

– Он никогда не называл ее Юлией. Только – Госпожой, – сообщил Гней Эдий. И следом за этим, без всякого перехода:

– У него и в мыслях не было писать трагедию. Он вдруг ни с того ни с сего сказал Юлии, что пишет трагедию. И тут же придумалась тема – Медея!.. Любопытно. Ты не находишь?

Храмовый прислужник тем временем зажег еще несколько светильников. И я обратил внимание, что вдоль стен стоят статуи и бюсты.

Возле одной из них мы остановились, и Вардий принялся ее придирчиво рассматривать. Статуя являла женственного юношу с очень знакомыми мне чертами лица.

VII. «Здесь когда-то и ее статуя стояла, – заговорил Эдий Вардий. – Но теперь, понятное дело, не стоит… Это – статуя ее отца, когда он еще был молодым и не получил священного прозвища Август… Они были во многом похожи. Вернее, Юлия в то время, которое я вспоминаю, была очень похожа вот на эту статую. Те же брови – властные и чуть приподнятые. Рот тоже властный, как у него, но с женскими очертаниями. Нос поменьше, но такой же правильной красоты. И восхитительный по своей форме разрез глаз, который Августу с его блекло-серыми глазами, вроде бы, был ни к чему; но у Юлии были яркие, я бы сказал, пронзительно-зеленые глаза, заливавшие эту прекрасную форму чарующей зеленью, магическим светом… Чудные были глаза!.. Но главное, конечно, волосы! Они у нее были солнечно-рыжие. При ярком дневном освещении они сами собой, без всяких аравийских смол и помад, которыми Юлия никогда не пользовалась, – сами собой, говорю, сверкали и светились, огненно, колюче и жестко. В тени же и особенно в сумраке теряли свой блеск и становились будто медвяными. Она их подстригала таким образом, чтобы они не прятали ее высокого и ясного лба, а сзади лишь наполовину закрывали шею, клубясь и искрясь на солнце и матово струясь в темноте… Август был светло-русым. Но его бабка по матери – нет, прабабка, мать божественного Юлия Цезаря, – рассказывали, что она, эта Аврелия, тоже была рыжей… Волосы и глаза, вернее, их сочетание, какое-то германско-египетское, почти не встречаемое в нашей породе, – противоречиво-несочетаемое – вот что приковывало к ней внимание! В остальном же обычная женщина, которую трудно назвать красивой.

Ну, сам посуди. Руки у нее от кисти до локтя были чересчур пухлыми, а в предплечье сужались. Грудь была маленькой. Талии почти не было. А бедра были слишком широкими, тяжелыми, и их массивность подчеркивалась коротковатыми ногами. Эти недостатки своей фигуры Юлия умело скрывала правильной драпировкой, длиной одеяний и формой обуви. Сандалии ее, например, были на высокой подошве. На запястьях она носила несколько тоненьких золотых браслетов. Но прежде всего подчеркивала достоинства своей головы. Более всего ей шли три цвета: желтый, белый и голубой, и только этих цветов были ее одежды. Золото она предпочитала аравийское, ярко-желтое. Волосы скрепляла изящными фигурными заколками с маленькими живыми розами, которые источали сильный аромат. Из драгоценных камней носила только брильянты, из полудрагоценных – яшму, нефрит, ляпис-лазурь. И часто украшала себя янтарем – не дымчатым лангобардским и не свевским, пятнистым, с насекомой начинкой, а каким-то особенным, чистым, прозрачным и желтолучистым, который греческие ювелиры называют „гиперборейским“. К тому же искусно сочетала цвета. Нефрит, яшму и ляпис надевала к голубым одеяниям, к желтым одеждам – желтые брильянты, к белым столам и паллам – черные…

И однако – плоская фигура, массивные бедра, коротковатые ноги, тяжелая походка… Разве такую женщину можно было назвать красавицей? Тем более после Альбины!.. И как ее, зеленоглазую, солнечно-рыжую можно было „не замечать“ „не видеть“, как он утверждал и в январе, и в феврале, патрокличая и пиладствуя для своего ненаглядного, обожаемого Семпрония Гракха?!»

Издав эти неожиданные и, как мне показалось, нелогичные восклицания, Гней Эдий Вардий с досадой махнул рукой и отошел от статуи. Выйдя на середину храма, он остановился и задумчиво уставился на прислужника, который, кончив зажигать светильники, собирался воскурить ладан. Он его уже почти воскурил, когда Вардий скомандовал:

– Не надо! Оставь нас одних! Ступай. И скажи Тенецию, чтоб нас не тревожили!

Храмовый прислужник поспешно и, как мне показалось, испуганно подчинился его указанию, словно был личным рабом Гнея Эдия.

VIII. А Вардий поманил меня пальцем и, когда я приблизился, тихо заговорил, почти зашептал мне на ухо:

– Феникс был в доме Агриппы на третий день до январских нон. А на седьмой день до ид, то есть всего через несколько дней после пира, развелся со своей женой Эмилией… Представляешь?.. В присутствии семерых свидетелей вручил ей разводное письмо, в котором подробно перечислялись все крупные и мелкие нарушения, допущенные при заключении брака… Дочку свою Публию, которой и трех лет не исполнилось, он отослал вместе с матерью… Я никак не мог выследить Феникса, потому что он ото всех скрывался. Отец его был в ярости и грозился проклясть сына за его бесчеловечный поступок. Почтенный Апий очень любил свою внучку и не мог взять в толк, зачем ее отсылают к чужим пенатам… Феникс, стало быть, скрывался. И мне удалось его обнаружить лишь дней через десять после развода, на шестнадцатый или на пятнадцатый день до февральских календ. Он стоял в портике Аргонавтов и любовался знаменитой картиной, изображавшей Колхидский поход.

«Зачем ты развелся?» – без долгих предисловий спросил я его.

Он на меня даже не обернулся. Однако, мечтательно созерцая картину, тут же ответил усталым и скучным тоном: «Она мне мешала работать. Я пишу трагедию, а она слишком громко сморкается. И Публия часто хнычет. Именно хнычет, без всякого повода».

Признаться, я растерялся от такого ответа. А Феникс тем же тоном добавил: «Оставь меня, милый Тутик. Ты мне тоже мешаешь. Но я не могу с тобой развестись. Потому что ты мой любимый и единственный друг».

Дважды солгал, негодник! Ибо, во-первых, его любимым и единственный другом в тот момент был Тиберий Семпроний Гракх, а никак не я, «милый Тутик», которого он тщательно избегал. А во-вторых…

IX. Во-вторых, никакой трагедии он тогда не писал. Обложившись книгами, он читал: не только еврипидову «Медею» и «Аргонавтику» Аполлония Родосского, но зачем-то драмы Эсхила, у которого, вроде, была тетралогия об аргонавтах, но до нас дошли только несколько строчек; трагедии Софокла, который, насколько известно, никогда не писал о Медее. Перечитав их, что называется, от первого футляра до последнего, он взялся за Гомера, потом – за Гесиода, затем – за Вергилия. И эдак запойно читал весь январь и февраль, когда у него выкраивалось время для чтения.

X. А времени для этого, начиная с февраля, у него было очень мало. Потому как через полтора месяца после рождения Постума Гракх снова сошелся с Юлией и возобновил с ней свои «тайные жертвоприношения».

Ты спросишь: при чем тут Феникс? Я тебе сейчас объясню.

В отличие от прошлых годов, любовникам приходилось действовать в осложненных условиях. Муж Юлии, Марк Випсаний Агриппа, из Рима никуда не выезжал, и стройки в том году – в консульство Публия Сульпиция и Гая Вальгия – не велись, так как старательно готовились к войне против паннонцев. Подготовкой руководили Друз и Тиберий, Агриппа же в ней не участвовал, заявив, что, дескать, устал от странствий и войн и желает восстановить свои силы. Он их восстанавливал главным образом в пирах и попойках: у себя дома, у гостеприимных и пышно-застольных Азиния Поллиона, Луция Пизона, Статилия Тавра, Корнелия Бальба, Марция Филиппа и изредка – у Мецената, с которым внешне по-прежнему сердечно дружил, а внутренне… лишь боги ведают, какие чувства он на самом деле к нему испытывал в своей буйной и обидчивой душе… То есть из Рима – ни ногой, и в любой момент, покинув пирующих, мог объявиться у себя дома.

Знал он об измене жены или не знал, люди потом по-разному судачили. Одни утверждали, что догадывался, но избегал скандала. Другие возражали: если бы догадался, то, по древнему римскому обычаю, собственноручно засек бы до смерти Гракха. Третьи усмехались: он только войной и строительством интересовался, а на Юлию ему было наплевать… Но повторяю: не было ни войны, ни строительства.

К этому осложнению прибавилось еще одно затруднение. Как я уже упоминал, в прежние годы «нимфой прикрытия» для Гракха была сначала Эгнация Флакцилла, а после нее Аргория Максимилла. Аргория стала «главным прикрытием», то есть за ней якобы ухаживал Гракх. Но было еще и «второе прикрытие» – Флакцилла и Криспин, которым было предписано своим кокетничаньем отвлекать внимание от Гракха и Аргории. Таким образом, два как бы заслона на пути к тайному жертвоприношению. Понятно? Так вот, Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла в середине февраля вдруг насмерть переругались друг с дружкой. Использовать их в совместных операциях стало невозможно. На всякий случай отстранили обеих. И дабы они сгоряча не наделали глупостей, надзор за ними поручили соответственно Квинтию Криспину и Корнелию Сципиону.

На роль «основной нимфы» пригласили Поллу Аргентарию, ближайшую из Юлиных наперсниц, женщину во всех смыслах опытную, беззаветно преданную Юлии и, если можно так выразиться, очень удобно замужнюю – муж ее, Гней Аргентарий, был квестором у Друза и уже года четыре безвыездно находился в Паннонии.

Но кого поставить во второй заслон? Криспин и Сципион выполняли другую задачу. Церемонный и медлительный Пульхр на эту роль решительно не годился.

И тут Гракх вдруг взял и предложил своего нового приятеля, Феникса.

«Поэта?.. Да ты с ума сошел!» – воскликнула Юлия. Но Гракх возразил: «Он был поэтом. Теперь я – его поэзия! Он для меня будет нем, как Плутон, Меркурия перехитрит и Минерву перемудрит».

«Совсем потерял осторожность», – ответила Юлия.

Но оказалась неправа. Во-первых, Семпроний всегда отличался безукоризненной осторожностью, и безопасность у него была поставлена на самый высокий уровень. Жил он на Эсквилине, но вокруг дома Агриппы у него были куплены или сняты три помещения: одно – возле театра Марцелла, второе – поблизости от Большого цирка и третье – на равнине Велабра. В этих различных местах он утром или в дневное время совершал свои жертвоприношения. А во-вторых, в скором времени «Поэт» очень преданно и находчиво себя проявил. Ну вот, смотри:

XI. Однажды Агриппа уехал к Луцию Корнифацию на его приморскую виллу, а Август на целый день затребовал к себе своих внуков и внучек – тогда… дай-ка сосчитать… семилетнего Гая, шестилетнего Луция, четырехлетнюю Юлию и годовалую Агриппину. Младенца Постума, разумеется, оставили с матерью… Зачем внуки понадобились принцепсу, мне выяснить не удалось. Но через Ливию поступило указание, и детей отправили.

И тут Юлия пожелала: хочу встретиться с моим жрецом в собственном доме, в спальне моего мужа. Гракху, надо сказать, затея не пришлась по душе. Но когда Юлия высказывала свои пожелания, она в них была решительна и непреклонна.

Расположились так: Гракх и Юлия – в спальне на первом этаже, Полла – в таблинуме перед дверью, ведущей в спальню, Феба с младенцем – перед завесой таблинума, Феникс – в атриуме перед бассейном, старый преданный слуга Юлии – в прихожей перед входной дверью. Прочие слуги либо отправились к Августу вместе с детьми, либо были отосланы с различными поручениями.

Надежная диспозиция. Но в самый разгар мистерии раб-привратник вдруг надрывно закашлялся. Это служило знаком опасности. Феба, как было условлено, должна была выхватить младенца из колыбельки и устремиться с ним в таблинум, дабы предупредить Поллу. А Фениксу было предписано встретить нежданного пришельца и под любым предлогом задержать его на пороге атриума. Но Феба, в это время пеленавшая мокрого Постума, замешкалась. И тут Феникс нарушил данные ему предписания. Он выхватил у Фебы младенца, опустил его в колыбельку, а Фебу толкнул за завесу, в таблинум, уронил Фебу на пол, задрал ей тунику на голову, сорвал с себя пояс и, обнажив нижнюю часть тела, прыгнул на женщину сверху…

Он думал, вернулся Агриппа. Но в дом в сопровождении двух рабов влетела Ургулания, ближайшая наперсница Ливии. Стремительно преодолев атриум, она лишь на короткое мгновение остановилась возле плачущего младенца, затем откинула занавеску и, ворвавшись в таблинум, едва не споткнулась о Фебу и Феникса, которые, как ей показалось, совокуплялись на голом полу… На самом деле, как ты понимаешь, ни до какого совокупления дело не дошло и дойти б не успело. «Безобразие!.. Как собаки!.. Немедленно прекратите!.. Как вам не стыдно?!.» – некоторое время гневно восклицала Ургулания и выжидала, пока Феникс выпустит Фебу из своих объятий, пока встанет на ноги, пока служанка отлепится от мозаики и тоже поднимется. А потом, велев своим спутникам стеречь «развратников», вернулась в атриум и по лестнице устремилась на второй этаж, где находилась спальня Юлии…

За это время Полла успела предупредить Гракха и Юлию. Гракх вместе с Поллой через окно спальни выбрались в сад… Полла последовала за ним с тем расчетом, что, если б в саду их ожидала засада, подозрение пало бы на нее, на Поллу Аргентарию… Юлия же привела себя в порядок и вышла из спальни в таблинум как раз в тот момент, когда Ургулания вернулась со второго этажа к Фениксу и к Фебе.

«А, это ты, Ургулания? – сладко зевая, спросила она. – Что-то случилось? И почему Постум кричит? Я тебя спрашиваю, Феба!..»

Стоит ли дальше описывать?.. Ливии, естественно, доложили. Но что было докладывать? Блудливый поэт, которого так поносила Анхария Пуга, до того докатился, что в доме прославленного Марка Випсания Агриппы накинулся на служанку Юлии, дочери принцепса?.. Добродетельная Ливия пожаловалась Агриппе. И тот собирался примерно высечь плетьми развратницу Фебу. Но Юлия остудила его пыл, напомнив, что Феба уже не рабыня, а вольноотпущенница, а также прибавив, что Феба, собственно, и не виновата, так как Феникс, между прочим, близкий друг Семпрония Гракха, сам на нее набросился и пытался взять силой.

Агриппа вызвал тогда Гракха к себе и запросто, по-военному, заявил: «Ты вроде бы славный малый. Но, честное слово, следи за своими кобелями. Если у них чешется, пусть на здоровье чешут. Но у тебя! А не у меня в доме! Договорились?» Гракх учтиво принес извинения великому полководцу и инженеру и объявил, что отныне нога Феникса не переступит порог дома Агриппы. А тот недоверчиво покосился на Семпрония, усмехнулся и возразил: «Зачем свирепствовать? Он, говорят, хороший поэт. Гораций его, правда, поругивает. Но Меценат хвалит. Мессала ему покровительствует… Пускай себе ходит… Но не свинячит, ламия его побери!»

На том дело и кончилось. И сам понимаешь, как после этого случая к Фениксу стали относиться Семпроний Гракх, Полла Аргентария и Феба-служанка. Не будь тогда рядом нашего поэта, посланная Ливией Ургулания наверняка бы через таблинум прошла в спальню и там успела…

Не договорив, Гней Эдий Вардий опасливо покачал головой и продолжал:

Увидел колесницу

XII. – Случай этот произошел весной, в начале марта – Агриппа как раз праздновал праздник Марса. А на мартовские иды, в день убийства божественного Юлия, Феникс сам ко мне пожаловал… Вспомнил, наконец, о «милом Тутике». Понадобился я ему.

Поведав о происшествии, он схватил меня за руку и с жаром стал доказывать, что в нем, Фениксе, в последнее время удивительным образом обострилось то, что греки называют «интуицией», а у нас, в Службе, – «внутренним взором». Он якобы почувствовал и чуть ли не увидел приближение врага задолго до того, как Ургулания вступила в дом Агриппы, и потому не только был начеку, но смог в общих чертах продумать свои действия.

А теперь, утверждал он, внутренний взор его переключился на Юлию. Он, скажем, сидит у себя дома на Виминале и видит, как Юлия в сопровождении Фебы идет по форуму, проходит через Велабр, минует Бычий рынок, и между Тибром и Палатином ее встречает Полла. И Поллу с Фебой он, дескать, видит очень расплывчато, а Юлию – ярко и ясно, вплоть до того, что может определить, какого цвета на ней украшения: черные, голубые или желтые.

«Но ты ведь и раньше так умел себе представлять. Вспомни Альбину», – напомнил я своему другу.

А он оттолкнул мою руку и обиженно воскликнул: «При чем тут какая-то Альбина! Ту я просто воображал. А Юлию – вижу! Я потом проверял. И Полла действительно встретила ее – ну, не у Тибра, а возле Большого цирка… Но это ведь совсем рядом… И выглядела Юлия почти так, как я ее увидел…»

Он убежал от меня раздосадованный. Но через день снова ко мне явился. И принялся с поистине детским восторгом – а нам ведь уже тридцать один год был! – стал мне взахлеб описывать блестящее остроумие Гракха, его неотразимое обаяние, его деликатную насмешливость, его восхитительную образованность, которая, отнюдь не выпячивая себя, под любое явление, если надо, подведет историческое, философское или поэтическое основание и каждое суждение сопроводит ярким и убедительным примером… Дословно цитирую…

А с Гракха переметнулся на Юлию и стал меня убеждать, что нет в мире прекраснее женщины, что Семпроний ничуть не ошибся, сделав ее своей тайной возлюбленной, потому как рядом с совершенным господином должна быть совершенная госпожа. А Юлия – само совершенство, возвышенное, безупречное, достойное тихого и радостного почитания со стороны смертных. И боги, дескать, сверху любуются на эту прекрасную пару – Юпитер, Марс и Венера, вне всякого сомнения, любуются, – а что до царицы Юноны, блюдущей супружество, она, может, и укоряет слегка за измену, но взоры ее не могут не услаждаться Гракхом и Юлией, настолько они друг другу соответствуют по красоте и уму и, стало быть, божественно принадлежат.

«А я, – признавался мне Феникс, – я Госпожой еще более восхитился, когда она вышла из спальни навстречу злокозненной Ургулании – невозмутимая, для грязи недосягаемая, величественная даже в домашней тунике, в беспорядке одежд и прически еще более прекрасная!.. Я гляжу на них и радуюсь, что мой лучший друг, Семпроний Гракх, такой женщиной обладает и себя ей пожертвовал! – Тут Феникс спохватился и добавил: – Ты только не обижайся! Ты тоже мой лучший друг… Но нами с тобой боги, увы, не любуются».

XIII. Вардий снова покачал головой, на этот раз укоризненно улыбаясь. И продолжал:

– Он ее часто теперь видел, потому что участвовал в каждом свидании, став неизменным спутником Гракха, подобно тому, как Полла Аргентария была спутницей Юлии. Какие конспиративные поручения он выполнял и какими сторожевыми функциями был наделен, мне неизвестно. Но знаю, что Юлия ему теперь всегда ласково улыбалась.

А незадолго до апрельских календ между Фениксом и «Госпожой» состоялся второй разговор.

Гракх с Поллой прогуливались по Велабру, чтобы сначала привлечь к себе внимание, а затем уединиться в одном из домов Семпрония. Феникс же в этом доме поджидал Юлию, которая должна была прийти туда какими-то закоулками и войти с заднего входа.

Юлия вошла в сопровождении Фебы. И тотчас велела своей служанке идти готовить постель. А Фениксу, вопреки обыкновению, не только не улыбнулась, но посмотрела на него с прищуренным раздражением. Феникс покорно склонил голову и собирался ретироваться в прихожую. Но Юлия вдруг спросила, причем голос у нее был одновременно насмешливым и ласковым: «А зачем ты, поэт, выбрал Медею своей героиней? Она ведь, как я узнала, совершила чудовищное преступление – убила своих детей. И твой Еврипид со своей трагедией провалился».

Фениксу пришлось отвечать, и он отвечал поначалу сбивчиво: «Да, провалился… Но Медея своих детей от Язона впервые убила только у Еврипида. До него была другая традиция. Детей убивала толпа коринфян, которая мстила за смерть Креонта и Креусы, царя и царевны… Еврипид традицию нарушил… Но, думаю, не только поэтому проиграл. Он, например, совершенно не показал любви Медеи. Только месть и злобу изобразил…»

«А ты что хочешь изобразить?» — спросила Юлия.

«Я хочу написать о другой Медее. Той, которая встретила Язона в Колхиде. Она еще никого не успела убить и убивать не собиралась. Но увидела Язона, вспыхнула и… влюбилась… Я эту любовь хочу… исследовать».

«А как она выглядела? Та, которая еще не успела убить?» — спросила Юлия, презрительно глядя на Феникса, но голосом почти нежным.

«У Аполлония она русая».

«Я, кажется, не с Аполлонием разговариваю. Я тебя спрашиваю о твоей Медее», – сказала Юлия.

«Моя Медея – огненно-рыжая, – не поднимая глаз, ответил Феникс и тихо прибавил: – Как ты, госпожа…»

Юлия приветливо улыбнулась, но дальше заговорила голосом сердитым и раздраженным: «А что ты, поэт, собираешься исследовать? У Аполлония ясно сказано: Гера и Афина отправились к Афродите, та уговорила своего сыночка Эрота выстрелить в Медею… Боги решили и заставили. Это – не любовь. Это – судьба».

«Да, у Аполлония так… Но я, может быть, вообще обойдусь без богов. Неужели Язон, увлекший за собой столько героев – и среди них самого Геркулеса, – неужели этот бесстрашный воин, рискнувший плыть на край света и взявший на себя совершенно невыполнимую задачу, неужели он сам по себе не заслуживал любви? Или хотя бы жалости – к своей юности, к своему мужеству?»

Как это с ним теперь нередко случалось, Феникс от косноязычия быстро переходил к красноречию и в обратную сторону.

«Жалости к мужеству?.. О чем ты, поэт?» – спросила Юлия.

«О том, что Медея представила, как он нелепо и страшно погибнет, пожалела его и решила спасти».

«Но разве жалость может вызвать любовь?» – спросила Юлия.

«В настоящей женщине – может! А Медея была великой женщиной!» – взволнованно воскликнул Феникс и впервые посмотрел в лицо своей собеседнице.

Лицо это теперь выражало некую смесь насмешливого недоверия и почти ласкового любопытства. И Феникс заговорил еще более взволнованно и витиевато: «Медея ведь внучка Солнца. А солнце не только жжет и испепеляет! Ласковое утреннее солнце способно пригреть, обласкать, обнадежить, от холода ненависти защитить и из мрака смерти извлечь!.. И от этого солнечного желания, которое в ней от рождения заключалось, Медея сначала пожалела прекрасный росток, затем стала согревать его в своих чувствах и мыслях и незаметно для себя сама стала лучиться и греться, исполнилась животворящим утренним светом, который воспротивился огнедышащему, смертоносному жару ее отца – царя Ээта, властителя полуденного солнца, ненавидящего все живое!..»

Феникс замолчал, так как от волнения у него перехватило дыхание. А Юлия его разглядывала с той же странной смесью чувств на лице. И произнесла: «Пышно сказано… Но ты смотри не влюбись в свою Медею! Опалит тебе крылышки».

И, ничего не прибавив, направилась в спальню.

…Скоро пришли Гракх с Поллой. Гракх последовал за Юлией. Полла разместилась у дверей, ведущих в спальню. Феба заняла место в атриуме. А Фениксу поручили дежурить у дверей на Велабрской улице, но так, чтобы все видели, что он дежурит и сторожит.

XIV. – Я много раз наблюдал Юлию издали и несколько раз – вблизи, – продолжал Гней Вардий. – И, забегая вперед, скажу тебе: таких женщин греки называют парадоксальными. А в латыни для них нет подходящего слова, потому что римский характер яснее и прямолинейнее. И Юлия, хотя по рождению была римлянкой и только римлянкой… Ты уже, наверно, заметил, что лицо ее могло выражать одни чувства, а голос – другие, иногда прямо противоположные. И не только голос и лицо вступали у нее в диссонанс. Лоб, например, мог быть сердито нахмуренным, брови – грозно приподнятыми, а глаза, представь себе, излучали ласку. И с этакой-то ясной лаской во взгляде она могла еще и презрительно щуриться… Как-то раз я попросил Бафилла, знаменитого нашего мима, про которого стар и млад говорили: вот истинный сын Диониса и Талии, настолько велик был на сцене и изображал людей так, что родные мать и отец не могли отличить, – я, описав Бафиллу некоторые Юлины выражения лица, попросил их скопировать. Но он лишь махнул рукой и ответил: «Ты, наверное, Юлию имеешь в виду? Нет, сыграть ее невозможно. Я пробовал. Не выходит».

Потому что она не играла. Черты лица ее жили, словно сами по себе, подчиняясь тем чувствам, которые в ней роились, будто пчелы, друг с другом перемешиваясь, то вылетая наружу, то исчезая в темной глубине улья…

Она, например, обладала редкой для женщины способностью выглядеть некрасивой, усталой, одутловатой и вдруг, в какое-то сущее мгновение, не меняя одежды, не прибегая к косметике, становилась почти ослепительной красавицей! Она преображалась, как у Гомера или у Вергилия преображаются герои, словно по велению бога или богини…

Она была презрительно-насмешливой. Колкие и едкие остроты ее были известны всему Риму, не менее чем шутливые выпады Криспина и ироничные замечания Семпрония Гракха. Но Гракх был постоянно-ироничен, Криспин – безостановочно-шутлив. А Юлины насмешки вспыхивали и поражали, как молнии: из туч невозмутимой серьезности, из радужных облаков благожелательного внимания к своему собеседнику, из ясного неба непринужденной беседы. От ее внезапной насмешливости ничто не могло защитить. И невозможно было предугадать, когда вдруг нацелится, сверкнет и ударит, припечатывая к земле.

Она могла распространять вокруг себя такой холод, что окружающие буквально мерзли и ежились. Или так могла не замечать людей, что они сами теряли себя и им начинало казаться, что уже нет их, пожалуй, на свете – растворились, рассеялись, испарились. Но стоило Юлии приветливо глянуть на человека, улыбнуться ему, заговорить с ним пусть даже насмешливо, но не презрительно, строго, но не сурово, – человек этот будто набухал от радости, расцветал от счастья и плодоносил желанием услужить Юлии, отблагодарить ее за внимание, за расположение к себе.

Не было в Риме более скрытного человека, чем Юлия. И не было более искренней женщины. Так, во всяком случае, утверждал Тиберий Семпроний Гракх. А Феникс потом многократно повторял за ним, цитируя его изречения: «Якобы добрые и честные люди лишь прикидываются, что они добрые и честные. А Юлия не прикидывается».

«То, что она скрывает, – это ее искренность».

«В мире, утонувшем во лжи, она единственно правдивая»…

Но я, похоже, слишком забежал вперед…

XV. – После второго разговора с Юлией, – продолжал Вардий, – Феникса стало бросать то в жар, то в холод. Увидев ее, он теперь то бледнел, то краснел; нежные щеки его то вспыхивали и рдели смущенным румянцем, то, будто от страха, теряли окраску и становились безжизненными, как у гипсовой маски. При этом, как он сам признавался, у его побледнения и покраснения не было решительно никакой причинно-следственной связи. Он бледнел и краснел без всякого внешнего повода. Гракх и Полла недоумевали и спрашивали: «Ты что такой бледный – ночью не спал?» или: «У тебя не жар ли – почему ты такой пунцовый?» А Юлия вовсе на него не глядела, словно не видела.

Он же то боялся поднять на нее глаза, то смотрел ей вслед остановившимся взглядом, и когда она скрывалась за дверью или фигура ее исчезала за поворотом улицы, долго еще смотрел и не мог оторваться, остолбенелый и очарованный – нет, не Юлией, а какой-то внутренней, неведомой силой… У Аполлония в его «Аргонавтике» похожие чувства испытывает Медея:

Искоса, скрыв глаза под светлым платком, дочь Ээта

Вслед глядела ему, свое сердце болью сжигая.

Мысль ее, сну подобно, за ним неслась неприметно…

Феникс уже наизусть знал Аполлония… Но боли в нем еще не было – только оторопь, жар или холод на щеках…

Эти остолбенения накатывались на него, как приступы. У Аполлония они тоже описаны:

Сил не хватало колени вперед иль назад передвинуть.

Обе застыли ступни…

Феба стала над ним подсмеиваться, обзывая «окаменевшим дубком», «барабулькой в обмороке». Полла однажды пожаловалась на него Гракху: дескать, бдительность и расторопность утрачивает. Гракх ласково предложил Фениксу отдохнуть и некоторое время не участвовать в жертвоприношениях. Но тот с жаром принялся доказывать, что ничуть не устал, и клялся, что больше остолбенения не повторятся.

Без Гракха он не мог представить существования. Да, именно без него, Семпрония! Он мне говорил: «Я должен каждый день быть рядом с ним! Он без меня пропадет! С ним что-нибудь страшное случится! Я чувствую!..»

Остолбенения действительно прекратились. Феникс теперь постоянно пребывал как бы в лихорадке. И в его речи вдохновенное красноречие соседствовало с убогим косноязычием… Представляешь? То соловьем заливается, то квакает, как придавленная ногой лягушка…

XVI. – Третий разговор случился за несколько дней до апрельских Цереалий, – продолжал Гней Эдий. – По случаю примирения Эгнации Флакциллы с Аргорией Максимиллой была устроена прогулка по правому берегу Тибра, в садах Юлия Цезаря. Были приглашены шесть мужчин – Гракх, Феникс, Криспин, Сципион, Пульхр и Секст Помпей – и было шесть женщин: Эгнация, Аргория, Полла Аргентария, Феба, Юлия и еще одна юная, но уже замужняя госпожа, которую разрешили привести с собой Сексту Помпею.

К садам Помпея, откуда начиналось движение, Аппий Клавдий Пульхр приехал в изящной четырехколесной коляске, запряженной двумя серыми мулами; Корнелий Сципион прибыл в закрытых носилках; в открытой просторной лектике доставили Юлию, Фебу и трех Юлиных наперсниц. Помпей со своей дамой приехал на реде. Остальные пришли пешком.

Гуляли сначала тесной компанией, сплотившись вокруг Юлии. Но когда добрались до южного Яникула и вступили в Цезаревы сады, Гракх и Полла куда-то исчезли. А следом за ними компания утратила Корнелия Сципиона и Аргорию Максимиллу.

Тут Юлия остановилась и вопросила: где Полла? мы ее потеряли? Криспин и Помпей тотчас откликнулись: должно быть, отстали, сейчас пойдем и отыщем. Но Юлия возразила: «Нет, идите вперед и развлекайте беседой оставшихся женщин. А я сама отыщу. Я знаю, где они спрятались с Гракхом». «Одну мы тебя не отпустим», – торжественно объявил Аппий Пульхр. «А я одна не пойду. Вот он меня проводит», – сказала Юлия и, вытянув пухлую руку, указала на Феникса.

Все было заранее спланировано. В укромном месте на западном склоне Яникула – компании было велено двигаться дальше на юг – возле закрытых носилок, заранее туда доставленных, Юлию поджидали исчезнувшие Полла и Гракх. Феникс назначен был провожатым. Фебе было поручено следить за продвижением компании по саду и не допускать их к укромному месту.

Стало быть, Юлия и Феникс от компании отделились и двинулись вспять, на север, дабы, скрывшись из виду, повернуть на запад.

И некоторое время шли молча: Юлия – впереди, Феникс – чуть сзади; так ходят египетские женщины, боясь наступить на тень мужа.

Юлия заговорила неожиданно. Не останавливаясь, спросила: «А Медея любила своего отца?»

Феникс вздрогнул от звука ее голоса, остановился и как бы одеревенел. Так что Юлии тоже пришлось остановиться.

«Медея любила отца?» – повторила она свой вопрос.

Феникс в ответ лишь беззвучно шевелил губами, остолбенело глядя на спутницу.

«Ты слышал, о чем я спросила?»

Феникс потупил взгляд и забормотал нечто совсем неразборчивое. Но постепенно слова стали складываться в неуклюжие фразы. Он говорил: «Все… У Аполлония. И Еврипид… Все говорят: безумие… Все признаки на лице. Смотрит в землю. Друзей не слушает. Мечется или обмирает… Она сама чувствовала, что ум ее как бы рушится. Страсти командуют. Разум твердит одно, а она хочет другого. И ничего поделать с собой не может… Потому что любовь и над чувствами ее тиранствует. Она заставляет ее желать того, что она сама не хочет… Все покоряет Любовь, и мы покоримся Любови! – У Вергилия это прекрасно сказано… Медея уже не принадлежит себе. Бог величайший во мне!..»

Феникс с трудом говорил. А Юлия слушала его со строгим, но терпеливым вниманием, не перебивая и не выказывая ни малейших признаков неудовольствия.

И лишь когда Феникс замолк и снова окоченел, Юлия презрительно улыбнулась и почти ласково заговорила: «Хорошо: якобы безумная любовь, ум рушится, страсти господствуют. Но разве любовь к отцу – не любовь? Разве любовь к родине – не страсть? „Бог величайший"!.. Но разве Мать Земля не древнейшая из богинь?.. Как можно было предать своего царственного отца ради какого-то смазливого греческого варвара? Как можно было…»

«Язон – не варвар. Варварка скорее Медея», – испуганно перебил ее Феникс.

«Ты плохо читал Аполлония, – возразила Юлия, медленно покачивая рыжей головой. Теперь лицо у нее стало ласковым, а голос презрительным. – У твоего Аполлония сказано, что колхи когда-то были египтянами. А египтяне – древнейший и мудрейший народ… Эдак превознося своих греков, ты скоро и римлян произведешь в варвары!»

«Нет! Никогда!» – быстро и испуганно откликнулся Феникс.

«Ну, вот и славно, – усмехнулась Юлия и прищурилась. – Но ты не ответил на мой вопрос. Как можно было ради своего развратного удовольствия сделать несчастным отца, предать родину?»

Феникс побледнел и заговорил прежним сдержанным тоном, но взмахивая руками и бросая быстрые взгляды на Юлию: «Нет, нет, не было никакого развратного удовольствия. Любовь ее, скорее, напоминала мучительную болезнь или тяжелое ранение. Она часто плакала: от боли, от страха, от стыда… Любовь разгорелась в ней сосновым факелом, который зажигают в честь великих богов. Этот факел, непрерывно пылая… Помнишь?

Все время

Боль удручала, огнем проникая по телу, до тонких

Жилок, входя в горячую голову вплоть до затылка,

Где обычно гнездится печаль неустанная… –

Слышишь? „Печаль неустанная“!»

Юлия, прищурившись, молчала.

«Она ее вырвать хотела, эту любовь, этот жуткий огонь! – продолжал Феникс. – Ибо догадалась и поняла, что не для счастья они, не для радости, а ей на погибель, на муку. Она, как ты помнишь, дважды пыталась покончить собой. Но ей помешала Юнона…»

Тут Феникс в очередной раз глянул на Юлию и вдруг, словно испугавшись своей дерзости, потупил взгляд.

«Чем глубже и пламеннее любовь, тем сильнее несчастье и отчаяние человека», – извиняющимся тоном произнес он и с тоской посмотрел на едва заметную садовую тропинку, ведущую в западном направлении – туда, где их поджидали Полла и Гракх.

Юлия этот взгляд заметила. Лицо ее перестало противоречить голосу, а голос – лицу. С гневным лицом и гневным голосом она вскричала: «Упрямый поэт! Я дважды тебя спросила, и дважды ты не потрудился ответить! Меня не интересуют страдания Медеи! Мне безразличны твои рассуждения о любви! Что вы, мужчины, вообще в любви понимаете?! Но если ты взялся писать о Медее, если ты выбрал ее своей героиней, то прежде всего изволь объяснить – если не мне, то себе самому: как внучка Солнца посмела предать своего отца, сына Солнца? Как дерзнула она похитить и отдать в руки врагов солнечную святыню – золотое руно?! Чего стоят ее божественная кровь, ее сиятельная гордость, если они не удержали, не оберегли ее от измены в Колхиде, на родине Солнца, и от диких, кровавых убийств, которыми она осквернила себя по всему свету?!. Мальчишка-Амур сильнее державного Солнца? Матерь Юнона, покровительница брака и семьи, толкнула Медею в объятья блудливой Венеры, на боль и страдания? Мудрая Минерва заставила внучку Солнца впасть в безумие и святотатство?!. Чепуха! Богохульство. Ни злобствующий Еврипид, ни слащавый твой Аполлоний ничего не поняли в судьбе Медеи. И ты, наивный поэт, толкующий мне о каком-то сосновом факеле… Пиши свои игривые стишки и развлекай ими глупых девчонок, перезрелых матрон и слюнявых мальчишек. Но Медею не трогай. Тебе тем более ее не понять… Ты ведь даже не знаешь, любила ли она отца. А если нет, то почему не любила?»

«Представь себе, знаю! – вдруг почти радостно воскликнул Феникс. Он весь теперь раскраснелся, глаза его сияли, губы дрожали; и торопливо, боясь, что его оборвут, Феникс защебетал и залился: – Медея его не просто любила – она с детства боготворила его!.. Но он, могущественный и прекрасный, властительный и лучезарный, он, Ээт, не давал ей любить себя! Он ее унижал! Он ее, такую же солнечную, как и он, сделал жрицей Гекаты, мрачной подземной богини, и каждую ночь заставлял ей прислуживать, принося в жертву бродячих собак, ядовитых змей и шершавых жаб. И звезды и Луна смеялись над ней и дразнили!..

Старшую свою дочь Халкиопу он выдал замуж за Фрикса, и та родила от него прекрасных детей. А каждого юношу, на которого хотя бы случайно падал Медеин взгляд, Ээт умерщвлял на поле Медных быков, на Марсовом поле! Мать Медеи, Идию, царь выгнал из дома, взяв себе в жены Астеродею. От нее он родил Апсирта – тщедушного, самовлюбленного и капризного уродца. Но Ээт его обожал, провозгласил наследником своей солнечной власти и своих бескрайних богатств!..

И тогда явился Язон – прекрасный, отважный, красноречивый, покровительствуемый Юноной и Минервой, сопутствуемый Венерой и Амуром. Надежда Медеи приплыла по Евксинскому понту! Спасение Медеи на корабле Арго вошло в реку Фасис и поднялось до Города Солнца, в котором для Внучки Солнца не было уже ни света, ни надежды, а лишь одиночество и тоска! И этого искреннего и влюбленного в нее юношу, вместе с другими великими героями – цветом подлунного мира – злобный Ээт собирался предать лютой смерти! На глазах у Медеи! Перед ликом Солнца, которое все видит, Правду блюдет, Юпитеру, Властителю Мира, докладывает!.. А ты говоришь…»

«Ну хватит! Довольно!» – приказала Юлия, прерывая Феникса, и пошла по дороге. Феникс следом поплелся.

Они прошли с полстадии, когда Феникс опомнился и воскликнул: «Ты прошла тропинку! Надо было раньше свернуть».

Не оборачиваясь, Юлия откликнулась, то ли возмущенно, то ли насмешливо: «Ну и наглец! Командует, как мне идти и где поворачивать».

Двигаясь на север, они из садов Цезаря перешли в сады Помпея.

У выхода поджидала лектика – та самая, на которой Юлия прибыла на прогулку.

Юлия села в нее, и когда носильщики в красных плащах, взявшись за поручни, подняли вверх носилки, сказала, глядя не на Феникса, а на город, в блеске и великолепии открывавшийся взору по другую сторону Тибра: «Вергилий для моего отца написал „Энеиду“. А ты для меня напиши „Медею“. Напишешь?»

«Я не Вергилий», – тихо возразил Феникс.

«А я – не Август, – сказала Юлия. – Так напишешь трагедию?»

«Честно говоря, я никогда не писал для театра…» – чуть громче произнес Феникс.

«Я в третий раз спрашиваю: напишешь или не напишешь?»

И Феникс тут же воскликнул: «Обязательно напишу! Я уже почти сочинил ее у себя в голове! Осталось лишь записать на табличках…»

Юлия взмахнула рукой. Носилки тронулись в сторону Фабрициева моста. Но скоро остановились. Юлия жестом подозвала к себе Феникса и велела: «Передай Гракху и Полле, что мне пришлось срочно вернуться домой. У них есть носилки. А за остальными я пришлю цизий».

…Когда, добравшись до Поллы и Гракха, Феникс передал им слова Юлии, Полла задумчиво произнесла: «Госпожа, наверное, почувствовала опасность». И Гракх одобрительно воскликнул: «Да! Она всегда ее чувствует. Умница!»

Колесница подъехала

XVII. Вардий медленно двинулся вдоль стены в глубь храма. И пока шел, говорил:

– Ты думаешь, он стал писать трагедию? Как бы не так! Зато каждый день теперь приходил ко мне и рассказывал о своем последнем разговоре с Юлией, воспроизводя не только слова, но описывая свое состояние, Юлины взгляды, ее выражения лица, ее голос. И каждый новый его рассказ отличался от предыдущего, иногда весьма заметно. Так что я пересказал тебе первый вариант, который, как мне подумалось, больше других соответствовал действительности…

И каждый раз, до прихода ко мне или уйдя от меня, отправлялся к храму Аполлона на Палатине… Он мне не говорил, что туда ходит. Но я несколько раз его выследил… Феникс долго стоял перед храмом и его созерцал. Полагаю, что внимание его привлекал фронтон. На одной из гемм был изображен Аполлон. Солнечный бог, лицом похожий на Августа, летел на квадриге над распростертым под ним божеством Нила…

Вардий остановился возле одной из статуй и, не указав на нее ни рукой, ни взглядом, ни кивком головы, объявил:

– Вот он – Марк Випсаний Агриппа, великий полководец и неуемный строитель, ближайший соратник божественного Августа, второй муж солнечной Юлии.

XVIII. И тут же, без паузы и без всякого перехода:

– Некоторые историки утверждают, что он умер в марте. Неправильно. Он умер в апреле, на празднике Палилий. Сначала в сопровождении друзей и клиентов вознес молитвы в храме Юпитера, затем участвовал в заклании беременных коров в курии, под руководством старшей весталки очистился пеплом телят, вынутых из материнской утробы. Затем отправился в загородное имение Мецената, где вместе с батраками и рабами прыгал через охапки зажженного сена. Прыгнул раз пятьдесят, даже молодежь перепрыгав.

А после пьяный, разгоряченный, измазанный в грязи, как и положено на этом празднике, улегся за пиршественный стол и стал уплетать жареную конину… В деревне в честь Палее режут куцего коня… И вдруг захрипел, закатил глаза, посинел и дышать перестал. Навеки.

Одни утверждали: он подавился куском жертвенного мяса. Другие с прискорбием возражали: в пятьдесят один год надо быть осторожным в питье и в гимнастике. Третьи испуганно шептали: его Аполлон умертвил тихой стрелой!.. Хозяин, Гай Меценат, вызвал из Рима Антония Музу. А тот, прибыв, осмотрел бездыханного Агриппу и поставил диагноз: «Умер. Теперь ничем не поможешь!»

Вечером в доме у Августа состоялось совещание. Решали, как хоронить, ибо Агриппа завещания не оставил. Меценат предложил хоронить по высшему разряду, за государственный счет, воздвигнув три арки и десять алтарей для принесения жертвы ларам и манам. Но Август возразил: хоронить надо торжественно, но скромно. Ибо умерший Агриппа происходил из простого народа, во всем любил и ценил простоту. Стало быть, «скромно, но торжественно» – таков был девиз похорон, утвержденный на совещании.

Было также решено хоронить Агриппу не на восьмой, а на седьмой день, потому как на восьмой день после его смерти приходился праздник Виналий.

Август предложил сожжение произвести на форуме. Но Меценат возразил: явится слишком много народу, вследствие скорби и чрезмерного рвения могут возникнуть беспорядки, разумнее будет воздвигнуть костер на Марсовом поле. И Август, который в последнее время все реже и реже соглашался с Гаем Цильнием, на этот раз ему уступил и сказал: «Логично. Согласен. А ты, Меценат, будешь дезигнатором».

XIX. Тело, таким образом, было выставлено не на семь дней, как положено, а на шесть. Вернее, на пять, так как целый последующий день Агриппу бальзамировали и украшали. Бальзамировщика пригласили египетского, из храма Изиды, но бальзамы использовались не египетские и не аравийские, а иудейские, с Мертвого моря – наилучшие, с добавлением индийских мазей. Траурный кипарис был доставлен с победоносного Акция, у которого Агриппа почти двадцать лет назад одержал свою великую победу, – за этим кипарисом уже в день смерти Марка Випсания послали быстроходную либурну… Все это означало «торжественно».

А «скромными» были одеяние покойного и то, на чем его выставили в атриуме: не было высокого ложа слоновой кости, не было пурпуровых тог и роскошных материй – в сером походном плаще Агриппа лежал на низкой складной кровати, украшенной папирусом.

Хотя поток посетителей привратники ограничивали, люди возле скорбного ложа стояли с утра и до вечера. Я был на пятый день: часа два отстоял на улице в ожидании своей очереди, а затем проник внутрь и имел возможность поклониться прославленному покойнику и заодно пронаблюдать за поведением его вдовы. Юлия не только не плакала, но на ее лице не было ни малейших следов от слез. Страдания и горя я также не заметил в ее глазах. Не было усталой отрешенности и тоскливой покорности судьбе, которую часто испытывают или напускают на себя скорбящие женщины, отдыхая от слез и причитаний. Напротив, Юлия была подвижна и оживлена, каждого входящего встречая если не радушным словом, то ласковой улыбкой или понимающим взглядом. И если кто-то, увидев покойного, начинал плакать или иначе выражать свою скорбь, она тут же подходила к нему и благодарила за сочувствие, утешала и призывала смириться с волей богов. Причем чем ниже был ранг человека и чем постороннее был он у нее в доме, тем заботливее и предупредительнее была с ним Юлия… На меня Юлия сначала не обратила внимания. Но заметив, что я подошел к Фениксу и тихо заговорил с ним, кивнула мне головой и благодарно мне улыбнулась…

Феникс все пять дней провел в доме Агриппы, с утра и до вечера. Сципион три раза зашел, Криспин – два, Гракх – один раз; Пульхр ни разу не появился: он боялся покойников.

XX. – Как я уже говорил, – продолжал Гней Эдий, – похороны состоялись за день до Виналий, в девятый день до майских календ. Опять-таки, с одной стороны – «скромные», с другой – чрезвычайно торжественные.

Не было пышного катафалка. Были вроде бы простые носилки, но изготовлены они были из дубовых ветвей и земляничных деревьев, украшенных густою листвой, – то есть точно такие, какие Вергилий описывает в своей «Энеиде», когда Эней хоронит Палланта.

И одет был Агриппа, почти как Паллант: поверх савана на него надели военные доспехи – говорили, те самые, в которых он бился при Акции, – а поверх доспехов… ну, точно:

Полный печали, надел он один из плащей на Палланта,

Плотно окутал вторым обреченные пламени кудри…

Поскольку расстояние между домом Агриппы и форумом напрямую было слишком незначительным, траурная процессия двинулась кружным путем: сначала к театру Марцелла, затем – к театру Помпея, а оттуда, с севера огибая Капитолий, – к рострам.

Вдоль этого пути были выстроены солдаты, без копий и мечей, но с большими щитами, которыми в случае необходимости можно было сдерживать народ.

Народа, в черных и серых траурных одеяниях, было очень много; основная масса людей с раннего утра скопилась и заняла места на Марсовом поле, возле погребального костра.

Впереди процессии, предшествуемый ликторами в синих туниках, шел распорядитель и дезигнатор похорон – Гай Цильний Меценат. Факел несли только один.

За ликторами и Меценатом двигались музыканты: старый трубач и не десять, а всего трое флейтистов. Но звуки, которые эта троица извлекала из своих инструментов, были более печальными, чем при полном составе команды.

За ними – вольноотпущенники Агриппы с колпаками свободы на головах. Сатиров при них не было, а стало быть, никто не исполнял обычный кривляющийся танец.

Далее несли изображения предков – несколько простых и грубых масок, так как, напомню, прославленный по всей империи покойник, Марк Випсаний Агриппа, родом был из крестьянской, никому не известной семьи.

За масками кавалерийской походкой, вразвалку, дергая плечами, размахивая руками и чуть припадая на левую ногу, шел… сам покойник. То есть, загримированный под него Бафилл, архимим. Он так точно и ловко копировал походку умершего, что в первый момент даже знакомому с погребальными обычаями чудилось несусветное и дрожь пробегала по телу… Бафилл был любимым актером Марка Випсания и близким другом его.

А далее на плетеных вергилиевых носилках несли тело. Из дома его вынесли и донесли до театра Марцелла принцепс Август, Азиний Поллион, Марций Филипп и Мунаций Планк. От театра Марцелла до форума, сменяясь через каждую стадию, несли прочие сенаторы. А перед форумом спереди носилки приняли два действующих консула – Публий Сульпиций и Гай Вальгий, а сзади – два любимых легата покойного: пожилой Сенций Сатурнин и молодой Гней Пизон. Легаты были в серых военных плащах, а все остальные – в черных тогах.

За носилками с телом следовали десять других погребальных носилок. На четырех из них были установлены картины, а на шести остальных – гипсовые макеты. Картины изображали знаменитые битвы Агриппы, макеты – его великолепные постройки.

За всеми этими носилками, испуганно озираясь по сторонам, шел восьмилетний мальчик, Гай Цезарь, рожденный Агриппой от Юлии, а ныне усыновленный великим Августом – наследник империи.

За ним – многочисленные друзья, соратники и сотрапезники покойного. Все – в темно-синих одеждах и без колец.

За ними двигались женщины, причесанные, аккуратно задрапированные в темные паллы, тихие, так как всем им было предписано воздерживаться от шумного проявления скорби. Женщин тоже было немало. Средь них особенно выделялись: сестра Августа, седая и немощная Октавия – несмотря на то, что было ей всего пятьдесят три года, и царственная, прекрасная, восхитительно молодая в свои сорок пять лет Ливия, властительная супруга Цезаря. Октавию поддерживала Марцелла, ее дочь и бывшая жена Агриппы, уже выданная замуж за Юла Антония. А Ливию фланкировали с одной стороны – мужеподобная Ургулания, а с другой – женственная Марция. Сама же Ливия нежно и горестно опекала Випсанию Агриппину, свою невестку и дочь покойного, будто та в этой поддержке нуждалась больше других.

Юлию, вдову усопшего, я поначалу вообще не заметил. И лишь старательно поискав глазами, увидел: она шла совсем неприметная, спрятав под черным покрывалом свои рыжие волосы и затерявшись в толпе придворных дам и служанок. Лица ее я не смог разглядеть, так как она все время смотрела себе под ноги, словно боясь оступиться.

Шествие замыкала полуцентурия легионеров. В до блеска начищенных доспехах рослые, специально подобранные великаны мерно вышагивали, высоко поднимая ноги и согласно ударяя калигами о мостовую, перевернув щиты и копья неся вниз острием, – ну точно, как у Вергилия.

На форуме погребальные носилки поставили на трибуну, но не стали поднимать их вертикально, а для всеобщего лицезрения рядом с носилками установили восковую фигуру, изображавшую покойного.

Траурную речь произнес Гай Цезарь. Но я не стану тебе ее пересказывать. Хотя бы потому, что слабенький голосок восьмилетнего мальчишки едва долетал до того места, где мне удалось расположиться. К тому же стоявшие возле меня молодые всадники, судя по всему, начинающие ораторы и юристы, принялись громко обсуждать, на каком юридическом основании Гай произносит похвальное слово своему отцу, Марку Агриппе, который, согласно закону, уже не является его отцом, так как Гая пять лет назад усыновил Август. Они замолчали, лишь когда мальчишка на ростре сбился и перестал говорить, и тотчас загудели длинные трубы и запищали флейты; – на форуме их было во множестве. А когда маленький Гай, уняв волнение, снова заговорил жалобным голоском, соседи мои принялись обсуждать, кто из прославленных риторов составил для мальчугана траурное выступление, перечисляя известные им имена… И снова глухо стенали трубы и пронзительно ныли флейты… И лишь под конец Гай Цезарь, видимо, освоившись уже с непривычной для него ролью оратора, вдруг звонким дискантом стал восклицать так, что и мне стало слышно: «Марк Випсаний Агриппа, который подарил мне жизнь и который был самым близким и самым преданным другом моего отца, Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа, он, Марк Випсаний, был доблестным воином и мужественным человеком! Я ни разу не видел, чтобы он плакал. И вы, друзья мои, прошу вас, не плачьте! Радуйтесь, что такой замечательный человек жил среди нас, защищал нашу свободу, завоевывал для нас новые богатые провинции, преображал Рим великолепными постройками, дабы наш город был самым прекрасным городом на свете! Радуйтесь и здравствуйте за него, Марка Агриппу!»

Я затаил дыхание и ожидал, что теперь скажут мои соседи. Но они ничего не сказали. Они молча плакали, не вытирая слез…

А я стал отыскивать глазами Юлию. Я ожидал, что когда маленький Гай сойдет с трибуны, он кинется к матери. Но он кинулся и уткнулся в живот скорбной и величественной Ливии, которая тут же отступила от мужа и, наклонившись, окунулась лицом в русую детскую головку. Я видел, как у подножия ростральной платформы замер и возвышался Август, глядя в толпу и сквозь нее, такой же недвижимый и безжизненный, как восковая статуя его друга над ним, на трибуне, возле носилок. Я видел, как, закрыв лицо руками, рыдала трепетная Марция, как, борясь со слезами, свирепо таращила глаза Ургулания. Я отыскал взглядом сначала Октавию и Марцеллу, а затем Агриппину Випсанию. Мне даже Поллу Аргентарию, растерянно оглядывавшуюся по сторонам, удалось обнаружить. Но Юлии я не видел нигде. Юлия исчезла…

На трибуну поднялся Луций Барий Руф, друг покойного Вергилия. Зычным, хорошо поставленным голосом Барий читал скорбную элегию, им сочиненную. Но его почти никто не слушал. Люди стали уходить с форума, спеша в сторону Марсова поля.

Гней Эдий ненадолго умолк и, тяжко вздохнув, продолжал:

– По Аппиевой дороге тело перенесли на Марсово поле. Там был устроен костер – не слишком высокий, но и не низкий, увитый цветочными гирляндами и окруженный кипарисовой оградой. Дрова, надо полагать, были дубовыми и «смолисто-сосновыми», как у Вергилия.

Плащ и доспехи с покойного снял Гай Меценат.

Глаза Марку открыла, кольца на пальцы надела, монетку в рот засунула седая Октавия; мать Агриппы давно умерла, Октавия же в императорском доме считалась старейшиной среди женщин. Никто ей не помогал, сама быстро и ловко управилась. И голосом громким и чистым воскликнула: «Прощай! Прощай! Мы все последуем за тобой в том порядке, который нам назначит судьба!»

Затрубили трубы. Тело возложили на костер.

Животных на поле не резали. Жертвы были принесены заранее. Кровь их собрали в два серебряных кубка, и кубки теперь выплеснули на скорбное ложе. А также вылили на него два больших сосуда чистого вина и две полные патеры пенного молока.

Затем родственники и самые близкие из друзей приблизились к костру и стали обходить его слева направо, одаряя усопшего духами и ладаном, миррой и нардом, кинамоном и маслом. Легаты Агриппы с четырех сторон возложили дубовые венки, а Сенций Сатурнин, сирийский его квестор, увенчал своего командира лавром.

Последним шел Август. Дойдя до головы покойного, он, глядя на мертвого друга и чуть наклонившись к нему, беззвучно шевелил губами, то ли творя молитву, то ли прощаясь. Затем распрямился и остекленелым взглядом уставился на запад. К нему подошел Меценат и что-то шепнул на ухо. Но принцепс его не слышал. Как истукан стоял над костром и смотрел на Тибр, на Ватиканское поле, на Триумфальную дорогу на левом берегу реки. И тогда Меценат за него возгласил: «У нас все готово! Благие ветры! Призываю вас на костер Марка Випсания Агриппы!»

И тут произошло непредвиденное событие. Дело в том, что на следующий день после смерти Агриппы в школах гладиаторов был проведен конкурс. От каждой из школ было выставлено по пять лучших бойцов, дабы им была оказана честь сражаться на похоронах лучшего из воинов. Но Август, когда ему доложили, сказал: «Спасибо. Не надо. Мой друг Агриппа не раз говорил, что кровь следует проливать, сражаясь с врагами Рима, а не истребляя друг друга»… Гладиаторов, стало быть, отменили. И чтобы лишний раз не возбуждать народ, даже животные, как я уже упоминал, были умерщвлены не на Поле, возле костра, а ранним утром в храме Либитины.

И вдруг незаметно проходят сквозь оцепление и неожиданно перепрыгивают через кипарисовую ограду два пожилых центуриона – как потом стало известно, Марк Пуппий и Марк Лактерий, которые с Агриппой сражались при Акции, в Сицилийской войне и чуть ли не при Филиппах. Подбежав к костру, оба Марка выхватывают из-под плащей короткие мечи и начинают сражаться, демонстрируя великолепное умение в нападении и в обороне, делая стремительные и коварные выпады и ловко парируя их, как заправские гладиаторы.

Все так растерялись, что некоторое время пребывали в неподвижности, не смея остановить ветеранов. Август лишь безразлично покосился на них и снова уставился вдаль и на запад. Решение за него принял Гай Цильний Меценат. Не отдавая никаких команд, он со скорбным выражением лица медленно направился к сражающимся. И оба Марка, несмотря на их видимое увлечение битвой, сразу заметили его приближение. Они опустили мечи, дотронулись ими до земли и поклонились лежавшему на костре покойнику. Затем, вскинув мечи над головой, как бы отсалютовали ими принцепсу Августу. А потом вздрогнули, зашатались и упали на землю: один – ничком, другой – навзничь. Как они проткнули друг друга, лично я не заметил, настолько мгновенным и обоюдным было это движение. Но люди потом говорили, что мечи вонзились им прямо в сердце…

Тела их еще не успели оттащить в сторону, когда зажигатель подал горящий факел маленькому Гаю Цезарю, и Меценат воскликнул: «Смелей, юноша! Принеси жертву жадному Диту и жене его Прозерпине!»

Гай первым поднес факел. Затем, передавая его из рук в руки, отворачивая от костра свои лица, стали поджигать сухие сосновые ветки Август и Меценат, Поллион и Тавр, Валерий Мессала и Фабий Максим, Сатурнин и Луций Пизон.

Черные клубы дыма поднялись в воздух. Марсово поле стали наводнять хриплые звуки труб и надрывные вскрики флейт. От костра над головами теснящегося народа они полетели в сторону Тибра, а там, будто ударившись о водную преграду и от нее отразившись, стали возвращаться назад уже сквозь толпу, возбуждая людей, вспенивая чувства. Тихие до этого женщины вдруг завопили. Некоторые из них сбрасывали с голов покрывала и, вцепившись в прически, выдергивали из них заколки, стараясь и волосы вырвать и отшвырнуть как можно дальше от себя, вперед, в сторону костра. Другие остервенело царапали ногтями лицо. Третьи ударяли себя в грудь и рвали на себе одежды.

Мужчины нагибались и, схватив землю или песок, сыпали себе на голову.

Некоторые настолько обезумели, что пытались прорваться к костру. Но солдаты, раз оплошав с двумя Марками, были теперь начеку и, выставив широкие щиты, никого не пускали.

Мне самому захотелось что-то сотворить с головой или с одеждой, настолько всеобщим и заразительным стало безумие. Я уже нагнулся, чтобы зачерпнуть пыли или сорвать какой-нибудь сорной травы. Но тут впереди мне раздался надрывный женский крик. Я выпрямился и глянул за кипарисовую ограду… Я стоял в первом ряду перед оцеплением, так как пришел на Поле внутри траурной процессии, в числе «друзей Агриппы», вместе с Криспином и Сципионом… Я глянул вперед и увидел, как Марцелла, дочка Октавии и первая жена Агриппы, рванулась к костру, будто вознамеривалась прыгнуть в огонь. Но Ливии удалось схватить ее за руку. И хотя Марцелла почти тут же у нее вырвалась, сильная Ургулания обняла ее сзади за плечи и удержала. Продолжая истошно вопить, Марцелла одним резким движением раздвинула на груди черную палу, а вторым рывком разорвала белую тунику, из-под которой вывалились груди… Похоже, она до этого долго и сильно била в них кулаками, потому что груди у нее были и впрямь посинелые. Как у Вергилия… В поэме его, разумеется… И Ливия, зайдя спереди, задергивала эти груди обрывками туники. А обезумевшая Марцелла вопила и снова раздергивала. А дочка Марцеллы, Випсания Агриппина, металась между костром и матерью и восклицала: «Мама, не надо! Мама, уймись! А то я сама прыгну! Вместо тебя!»… Прыгать в костер она, конечно же, не собиралась. Но на всякий случай ее тоже схватили и обняли какие-то две женщины…

Я стал искать глазами Августа и не нашел его ни рядом с Ливией, ни среди друзей Агриппы, ни среди прислужников-либитинариев, следящих за костром. И лишь после весьма продолжительных поисков я наконец обнаружил его застылую фигуру. Он стоял близко ко мне, в правом углу кипарисовой изгороди, вполоборота к костру. С ним рядом была Юлия. Она обнимала отца, уткнувшись лицом ему в плечи, отчего траурная накидка съехала ей на затылок, открыв рыжие волосы. Август бесстрастно взирал в глубину Марсова поля, вдоль Фламиниевой дороги. По лицу его текли слезы. Медленно. По обеим щекам…

Дочь и отец были в одиночестве и вдвоем. Август молча плакал. Юлия его обнимала.

Вардий, помолчав, заключил:

– Прах Агриппы из костра извлекла седая Октавия. Собравшихся за оградой трижды обошел и окропил водой маленький Гай Цезарь. И он же, по древнему обычаю, отпустил их со словами: «Вы можете уйти».

Урну с прахом погребли в Мавзолее… Август начал его строить, когда вернулся из Египта…

Вечером были устроены поминки. Только для членов семьи и для самых близких друзей покойного. Никто из друзей Юлии на них не был зван.

XXI. Так что Феникса я легко разыскал в городе. Он был в доме Семпрония Гракха, куда меня уже давно стали пускать, хотя ни разу не пригласили на завтрак или на обед.

У Гракха, как и всегда, в атриуме толпилось много разного люда. И я, отыскав Феникса, отвел его в сторону.

«Я тебя почти сразу потерял, едва процессия двинулась на форум. Ты куда делся?» – спросил я. А Феникс, не отвечая на мой вопрос, восхищенно воскликнул: «Ты видел?! Тутик, ты видел ее?!»

«Юлию имеешь в виду? – догадался я и ответил: – Я видел ее в траурной процессии. Но на форуме я ее потерял».

«Ты не заметил, что от нее исходило как бы сияние?!»

«Сияния, нет, не заметил, – признался я. – Я несколько раз оглянулся и видел, что она будто нарочно шла в стороне от других женщин…»

«Точно! – радостно перебил меня Феникс. – А мы с Гракхом шли позади нее, чтобы в любой момент, если понадобится, прийти ей на помощь… Неужто не видел, как у нее под ногами будто светилась земля?!»

Я ласково улыбнулся своему другу и промолчал. Феникс же продолжал восклицать: «А на форуме! Видел?! Среди затаенной тысячелицей скорби, этой душераздирающей траурной музыки, трогательного лепета своего маленького сына, она… Тутик, милый! Она единственная утешала и согревала собой весь мир!»

«На форуме я ее вовсе не видел», – повторил я, так как Феникс перестал восклицать и вопросительно на меня уставился.

«А я только на нее смотрел! – воскликнул Феникс. – Она не поднялась на трибуну. Она осталась стоять рядом с Бафиллом, который играл роль ее умершего мужа. Бафилл был смертью. Она – жизнью. И смерть и жизнь стояли друг подле друга, взирая на людей и изредка обмениваясь понимающими взглядами… Все были мертвыми! Она одна излучала свет и жизнь!»

Тут Феникс снова вопросительно посмотрел на меня. Теперь уже с надеждой, что я задам ему тот вопрос, которого он от меня давно ожидает.

Но я не стал задавать ему этот вопрос.

XXII. – На следующий день, – продолжал Вардий, – в Риме справляли Виналии. Но, надо сказать, весьма целомудренно, – если такое слово вообще применимо к данному празднику. Опустились до оргий лишь заработчицы и самые разнузданные поклонники Вольгиваги. Но у Коллинских ворот, за чертой города. В Риме же было пусто и чинно.

А еще через день на Тибре было устроено состязание судов. В трех местах раздавали сырое жертвенное мясо, и народ, разводя костры, жарил и ел, поминая Агриппу, приглашая его душу присоединиться к трапезе и трижды, по обычаю, возглашая – «будь здорова, ушедшая душа» и единожды – «пусть земля тебе будет легка!».

Рассказывали, что когда утром на могиле Агриппы семья Цезаря – теперь, наконец, в полном составе, так как лишь к этому дню успели прибыть из Паннонии сыновья Ливии: Тиберий и Друз, – когда на девятый день после смерти Марка Випсания зарезали двух овец и двух «черноспинных» бычков – опять-таки, по Вергилию – и, разбросав цветы, совершив возлияния, выставили на могиле жертвенные чаши и кубки и стали приветствовать прах покойного, его тень и дух, утверждали, что из гробницы вдруг выползла большая змея, все подношения обползла и ото всех яств отведала… Но я этим рассказам не верю. Потому как уж слишком по Вергилию получается. И не думаю, чтоб змеи могли читать «Энеиду», а маны покойников о ней вспоминали.

Последние слова Вардий произнес без тени улыбки на лице. И от стены двинулся в глубь храма. А я последовал за ним.

В центре храма стояла статуя Божественного Юлия. А чуть в стороне от нее, заметно превышая ее размерами, – статуя пожизненного трибуна и проконсула, принцепса сената Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа. Она была на редкость безвкусной: в три человеческих роста, мраморная, раскрашенная на греческий манер; Август изображался в воинских доспехах, с копьем, в шлеме с красным султаном.

Словно читая мои мысли, Вардий заметил:

– Да, таким… таким помпезным его только в провинциях изображают. Насколько мне известно, он даже во время походов, перед солдатами, шлема не надевал…

Вардий умолк. А я, который до этого никогда так глубоко не проникал в храм, а лишь теснился в толпе у входа, я принялся разглядывать статую Августа и массивный жертвенник.

Но Гней Эдий скоро прервал молчание и сказал:

– Феникс взял с меня клятву, что я никогда и никому не расскажу о его четвертом и, особенно, пятом разговоре с Юлией. И до сих пор я никому не рассказывал, клятвы не нарушая… Но где теперь Юлия? Где теперь Феникс?.. А мы с тобой – на краю света. Кто нас услышит? Август?.. Смотри, как он велик и непроницаем для людской суеты, человеческих жалких мнений… Боги, конечно, услышат… Но боги и мысли наши читают.

XXIII. Сделав такую преамбулу, Вардий продолжил рассказ:

– Феникс вновь увиделся с Юлией на вторые Флоралии, то есть в самом начале мая.

Как обычно, в одном из домов Гракха Феникс и Феба готовили встречу. Гракх ждал у входа, а Юлия с Поллой прибыли в закрытых носилках. Полла была разодета, как богатая матрона, на Юлии же была темная одежда служанки.

Вошли в атриум, и Юлия, ласково приветствовав своего возлюбленного, не удалилась с ним в спальню, а велела принести два кресла и поставить их возле имплувия.

Феникс принес оба кресла; рабов в доме не было. И Феба кивнула ему головой, делая знак, что пора вернуться в прихожую. Но Юлия радостно приказала: «Нет-нет! Сегодня не так! Сегодня Гракх с Поллой будут сторожить на улице. Феба – в прихожей. А мы с этим хотим побеседовать. Кресла – для нас».

«С этим», по всей видимости, означало – с Фениксом. Кстати сказать, Юлия с ним даже не поздоровалась, когда вошла, и ни разу на него не взглянула, словно он был не доверенный друг Гракха, а раб его или слуга.

Полла Аргентария удивленно подняла брови. Но Гракх взял ее под руку и повлек к выходу. Феба помогла госпоже разместиться в кресле и вышла в прихожую. Феникс остался стоять, потому что Юлия не предложила ему сесть.

Вардий немного помолчал и продолжил:

– Собственно, разговора как такового не было. Говорила одна Юлия, а Феникс стоял и безмолвно внимал… Без всяких предисловий Юлия объявила: «Нас двое солнечных – мой отец Август и я, его единственная дочь. А все остальные, которые нас окружают, – обычные люди. И хотя некоторые из них мнили и мнят о себе, что тоже горят и сияют, солнца в них нет никакого. Откуда в них, темных и землеродных, быть небесному свету? Он только в отце и во мне. Когда мы на них светим, они лишь отражают наши лучи, как это делают осколки стекла или начищенные песком монетки.

Двое нас, солнечных. И нет у отца никого ближе меня, а у меня – ближе его, породившего меня Сына Юлия-Солнца, от которого я получила и солнечный свет, и царскую кровь, и, видишь, даже огненные волосы.

Мужского наследника Августу боги не дали. Потому, что он оставил мою мать и, околдованный Ливией, женился на ней. Ливия же не способна родить от солнечного света: она для этого слишком темная, злая и лживая. Нет и не будет Внука Солнца. Есть лишь его Внучка – я, Юлия!

Но мы, увы, не в Египте. В нашем темном и варварском Риме женщине не дано царствовать и управлять. У нас только мужчины – диктаторы и триумвиры, консулы и трибуны, сенаторы и законодатели. Почти все они – неотесанные мужланы, некоторые воняют козлом. Но римская чернь их боится, солдатня почитает.

Учитывая это, мой отец долго размышлял и наконец остановил свой выбор на своем племяннике, Марке Марцелле. Этого жалобного смертного юношу он избрал мне в мужья, надеясь, что я согрею его нашим небесным теплом, просвещу солнечным светом, так что со временем из него может вырасти как бы Пасынок Солнца – нет, не ровня нам, конечно, но из земнородных людей самый светлый, более других пригодный к тому, чтобы грустным осенним вечером сесть на престол, когда Солнце уйдет и закатится. Отец мне об этом никогда не говорил, но я, Юлия дочь Августа, почувствовала его надежду и услышала просьбу.

Я принялась за работу, полагаясь на помощь богов: Юпитера, повелителя судеб, Юноны, скрепившей наш царственный брак, Минервы, у которой просила мудрости и терпения… Минерва мне помогла. Когда мой великий отец стал от меня отдаляться, все больше свой солнечный свет проливая не на меня, а на моего юного мужа, мне достало мудрости понять, что он, Август, тоже должен согреть Марцелла, чтобы тот лучше и быстрее рос, и терпения, чтобы на отца не обидеться… Но Юнона меня недолго поддерживала. Юпитер позволил обрезать счастливую нить… Через два года Марцелла не стало…

Тут заканчивается первый акт трагедии… Той, которую я для тебя теперь сочиняю… Не все же тебе сочинительствовать!»

«Переходим теперь ко второму акту, – продолжала Юлия. – На сцену выбегает козлоногий сатир, победительный, предприимчивый, вечно в подпитии. Имени не называю, потому что о покойниках, как известно… А Сын Солнца смотрит на него и понимает – с ужасом, я надеюсь, но, может быть, и без всякого ужаса, а с холодным расчетом, – смотрит и понимает, что после смерти прекрасного юноши Аттиса этот старый боец и усердный строитель, похоже, единственный, кому он, Август, может доверить свою солнечную девочку и вместе с ней – свои великие замыслы. И взгляд его, на меня обращенный, просит, приказывает: „Доченька! Боги обрезали одну нашу нить. И теперь выпрядают другую. Сатир этот – мой лучший и преданный друг. А ты у меня – мудрая и мужественная. Скрепи сердце, закрой глаза, заткни уши, зажми нос и роди нам наследника, чтобы наша солнечная судьба исполнилась, чтобы свет не погас над миром, после того как придется нам закатиться. Слышишь меня? Понимаешь?“

Как тут не услышать и не понять? Когда уже жертвенник всенародно воздвигнут и священной мукой тебя обсыпают. Подвели, распластали и посвятили.

Но не учли, что как ни старалась солнечная дева, как ни молилась богам и ни радела в своем материнстве, от старого деревенского сатира солнечной породе не произойти. Явился на свет сначала один звонкий, но пустой колокольчик, затем – рыхлый и сырой увалень. А Внучка Солнца, радостная и гордая оттого, что выполнила просьбу и подарила отцу наследника и преемника, надеялась, что уж теперь-то Сын Солнца по достоинству оценит ее преданность и любовь, мужество и жертвенность и будет любить ее, как когда-то в детстве, нежно и солнечно.

Наивная! Заполучив двух внуков, он весь свой свет стал изливать на них, этих полуплебеев. А дочь свою и истинную наследницу, жертву и жрицу одновременно, еще дальше от себя отодвинул – да, на царственном небосклоне, откуда видны все моря и все реки, все люди и народы. Но, словно луну, отодвинул и отдалил, чтобы светила вдали от него, не напоминала о своем ночном унижении с вонючим сатиром…

Дочь свою вытолкнул с колесницы. А рядом с собой усадил жрицу Гекаты. У нее, как у ее владычицы Тривии, три головы. Одна – прекрасная, которую она выставляет напоказ, ласковыми взглядами, добродетельными улыбками, сладким голосом привлекая землеродных мужчин и женщин. Но есть у нее два других лика, которые она старательно прячет. Один – ночной и собачий, а другой – подземный змеиный. Собачий вынюхивает. Змеиный жалит и убивает. И эти два лика, эти две головы – ее истинная суть, подлинное выражение ее злобной, завистливой и хищной породы.

Прикинувшись любящей женщиной, она соблазнила моего отца и лишила меня матери.

Заняв ее место, она продолжала прикидываться: я для нее, дескать, любимое дитя, более любимое, чем родные ее сыновья, Тиберий и Друз. Ибо, объясняла она, для истинной женщины ребенок любимого мужчины – еще любимее и драгоценнее… Чем сильнее она окутывала меня своей лживой нежностью и одаряла лицемерным вниманием, тем чаще, когда она отворачивалась, я видела, как у нее из шеи – из ее пленительной шеи, которая, я знаю, когда-то свела и до сих пор сводит с ума моего отца – из ее шеи торчат два других ее лика: аспида и собаки!.. Никто их не видит, потому что смертному глазу они недоступны. Но меня не обманешь! Я Внучка Солнца. А Солнце все видит и знает!

Знаю, что змеиным своим жалом она извела моего первого мужа, Марцелла.

Знаю, что собачья ее голова уговорила отца выдать меня замуж за Агриппу. Надеялась, что старый сатир подомнет меня под себя и раздавит. Когда же увидела, что я выстояла и не погибла, что с каждым ребенком я расцветаю, решила отобрать у меня моих мальчиков и вместе с ними – внимание и заботу Августа, на них отныне направленные. Дескать, позволь мне, любимый мой муж, помочь твоей замечательной дочери: пусть Юлия ухаживает за мужем и воспитывает двух дочерей, твоих внучек, а мне поручи воспитание наследников…

Таков второй акт драмы, в которой меня заставляют играть.

Ты спросишь: а третий какой?»

Юлия замолчала и, злобно сощурившись, смотрела на Феникса, ожидая если не реплики, то хотя бы ответного знака. Но Феникс, и до этого окаменевший, еще больше окаменел.

И Юлия тогда рывком поднялась из кресла и вплотную приблизившись к Фениксу, так что он ощутил на своих губах ее жаркое дыхание, прошептала, душно и нежно: «Я его никому не отдам! Теперь, когда умер Агриппа, ей не удастся меня извести! Я спихну эту подлую тварь с колесницы! Не позволю ей околдовывать отца и вместе с ним управлять империей! Она – лишь прислужница Сына Солнца. А я, Юлия – его дочь и порода! Если я его не спасу, она его тоже погубит… Ты понял меня, поэт? Или ты ничего не понял, несчастный?!»

«Понял», – закрыв глаза, едва слышно прошептал Феникс. Это единственное слово он произнес по слогам, потому что на первом слоге его губ коснулись губы Юлии, и он замер от удивления и испуга. А потом прошептал второй слог, но губ ее уже не почувствовал…

Когда Феникс открыл глаза, Юлии в атриуме уже не было.

Скоро в атриум вошел Гракх. И Феникс забормотал: «Я стоял, а она говорила. Она говорила, а я молчал… Клянусь тебе, я даже не сел…»

Семпроний Гракх смотрел на него своими мудрыми силеновыми глазами, полными ласковой иронии. И спросил: «Хочешь, я принесу тебе вина?»

«Она мне не предложила сесть. Поэтому я стоял и слушал. А она говорила, говорила… Я не смел ее перебить…» – бормотал Феникс.

«Тебе какого вина принести: цельного или разбавленного?» – спросил Гракх и, не дождавшись ответа, ушел в сторону погреба…

Вардий усмехнулся и заключил:

– Насколько я знаю, они с Гракхом легко объяснились. Вернувшись с вином, Семпроний, не желая больше выслушивать однообразные бормотания Феникса, дружески объяснил ему, что все он правильно сделал, что отныне, как бы ни вела себя Юлия, надо не смущаться и выполнять все ее пожелания, как если бы это были его, Гракха, просьбы. «Женщина в трауре – а тем более такая женщина, как Юлия, – еще более непредсказуема, чем в радости и в любви», – то ли лукаво, то ли наставительно изрек Гракх и предложил выпить сначала за благополучное странствие великой души Агриппы, а следом за этим – за здоровье его скорбящей вдовы.

Третий тост был у них за благоденствие Августа и за процветание Рима.

XXIV. – Через три дня после этого, – продолжал Гней Эдий, – Феникс был вызван в дом покойного Агриппы на Палатине. Было велено надеть темную тогу.

У Юлии он застал всю обычную компанию: Гракха, Криспина, Сципиона, Пульхра, Секста Помпея и трех женщин – Поллу Аргентарию, Аргорию Максимиллу и Эгнацию Флакциллу. Все были в скорбных одеяниях, женщины – безо всяких украшений и в темных накидках. И только вдова, Юлия, была обильно увешана крупным, ярко-желтым, прозрачным и светящимся янтарем, а рыжие свои волосы стянула у висков черной повязкой.

Собравшись, тут же отправились к Мавзолею. И когда кто-то по дороге заметил: день вроде бы неурочный, до сороковин еще далеко, Гракх ему и всем заодно разъяснил: госпожа каждое семидневье навещает усопшего мужа, следуя не римским, а египетским обычаям, более древним и заботливым в том, что касается «надолго ушедших»; а ныне как раз двадцать первый день со дня кончины Агриппы.

Правду сказать, кроме выбранного дня, ничего необычного в посещении не было. Могильный алтарь украсили гирляндами из вербены и сабинской травы, поставили на него фрукты и пироги, саму могилу обсыпали фиалками и гиацинтами и в углубление вылили две чаши молока, смешанного с медом, и две чаши вина. Вдова произнесла молитву – самую простую, какую и бедняки произносят. Никаких знамений не наблюдали: гром не гремел, молнии не сверкали, филин не ухал, змеи не выползали.

Но Феникс вернулся… я его поджидал у подъема на Виминал… чем-то напуганный. Он постоянно оглядывался. Лицо было бледным, взгляд – тревожным. Домой он меня к себе не пустил. А когда я не выдержал и спросил: «Да что с тобой сегодня творится?» – он схватил меня за руку и зашептал: «Понимаешь, она не такая!.. Не такая, как была до этого… У нее совсем другое лицо… И мне иногда было страшно на нее смотреть!.. Мне казалось, я упаду. И не просто на землю – со скалы сорвусь и полечу в пропасть!»

О том, что происходило возле могилы, он мне ни словом не обмолвился. Что все было обыкновенно, я потом узнал у Квинтия Криспина, с которым уже успел сойтись и сделать из него своего информатора.

Следующее посещение Агрипповой могилы состоялось через семь дней после первого, то есть на следующий день после Марсовых игр. К гробнице отправилось только шесть человек: Гракх, Феникс, Криспин и Юлия, Полла и Феба, трое мужчин и три женщины. Несли с собой два горшочка, увитых тоненькими веночками из полевых цветов. Один из горшочков, с полбовой кашицей и несколькими крупинками блестящей соли, поставили на могилу, а другой, с лепестками фиалок и кусочком хлеба в красном вине, Юлия велела оставить на перекрестке Широкой улицы и Фламиниевой дороги… Более чем скромные подношения. И никаких молитв не читалось: ни Юлией, ни кем-либо из сопровождавших ее.

Феникс теперь уже не был напуган. Он пребывал в тоске… В этот раз, зная теперь о Юлиных седмицах, я подглядывал за ними издали и на обратном пути как бы случайно столкнулся со своим другом. Я пытался с ним заговорить. Разные темы затрагивал. Но Феникс отмалчивался. А потом простонал сквозь зубы: «Такая, Тутик, тоска на сердце, что, прямо, не знаю… Пошел бы сейчас и…» – Он не объяснил, куда он хотел пойти и что с собой сделать. А я предложил: «Давай вместе пойдем и выпьем по чаше целительного массикского… Помнишь, у Горация: „Так же и ты, мой Планк, и печали и тягости жизни нежным вином разгонять научай-сс ся…»

«Пусть твоему Горацию белым калом вороны обгадят голову! – яростно вскричал Феникс и, тяжко вздохнув, опять простонал: – У меня не печаль и не тягости жизни. У меня тоска. Ее никаким вином не прогонишь».

И мы скоро расстались, ибо мне показалось, что со мной моему любимому другу было еще тоскливее…

Третье возлияние они совершили на тридцать пятый день после смерти Агриппы, в середине мая, за несколько дней до праздника очищения труб. Юлию сопровождали только мужчины: Гракх, Феникс, Криспин и Пульхр, так как Юлия объявила, что ее покойный супруг не любил женщин, особенно женщин из ее окружения, и душа его ни за что не явится, если они будут присутствовать.

Сороковой день, по римскому обычаю, отмечали Семьей, с Августом и Ливией во главе. Юлия в тризне, разумеется, участвовала, но никого из своих спутников на сороковины не пригласила.

Зато на сорок второй день, в самом конце мая, отправилась на мужнину могилу, взяв с собой либитарного осла с погонщиком, а из сопровождающих – одного Феникса! Вдвоем они шли по городу! У всех на виду: мимо театра Марцелла, мимо портика Октавии, мимо Фламиниева цирка, мимо терм Агриппы и храма Изиды! На них глазели со всех сторон, а они шли, глядя перед собой и иногда – друг на друга.

На могиле Юлия сначала выдергивала плющ, утверждая, что он «душит кости» ее мужа и что Агриппа ей, дескать, явился во сне и велел прополоть. А затем, велев своему спутнику отойти в сторону, что-то тихо причитала, обращаясь к покойному: про детей говорила, про мачеху, Ливию. Феникс с трудом различал отдельные слова.

Прийдя потом ко мне, он то вздрагивал и настороженно вглядывался в углы комнаты, в которой мы сидели, то вдруг расцветал в странной улыбке… представь себе: радостный блеск в глазах и печаль на губах, в морщинках у глаз… теперь он пытался описать мне свои чувства и говорил: «Мне было радостно и светло. Но радость не была легкой. А свет был каким-то печальным… Вернее, чем радостнее и светлее становилось у меня на душе, тем грустнее и тоскливее ныло под сердцем… А тут еще страх налетал… Понимаешь, радостный страх! Он словно отрывает тебя от земли и возносит. А под ногами – печаль и… сумрак…»

«Фаэтон?» – спросил я.

«Какой Фаэтон?» – удивился Феникс.

«Пятый Венерин амур, Фаэтон, который в тебя вселился. Ты мне о нем когда-то рассказывал».

«Ну да… Фаэтон… – сказал Феникс, растерянно на меня глядя. – Но почему непременно он?.. Как будто одни фаэтоны тянутся к солнцу».

Я решил наконец высказаться. Но начал издалека: «А холода ты не почувствовал?»

«Холода?.. Почему холода?»

«Потому что и Август, и его дочь должны излучать не только свет, но и холод. Царственный холод», – сказал я.

«Она – холод?! – испуганно воскликнул Феникс. – Ты думай, Тутик, о чем говоришь! Не знаю, как Август, но Госпожа – само Солнце: искреннее, вдохновляющее, животворящее!»

«А ты не боишься, что это искреннее Солнце сожжет тебя, сначала внутри, а потом и снаружи?»

«Сожжет? За что?»

«За то, что ты на нее покусился».

«Как это – покусился?»

«А так: взял и влюбился!»

«В кого?»

«В нее, в Юлию, дочь великого Августа, Сына Солнца!»

Феникс даже из кресла выпрыгнул да как закричит на меня, испуганно и негодующе: «Ты с ума сошел, Тутикан! Как я могу в нее влюбиться, когда она возлюбленная моего друга, Гракха?! Я его самый доверенный человек, посвященный в такие тайны, в которые и самых близких друзей не пускают!.. Ну, как ты у меня, так и я теперь у Семпрония!.. Да, я иногда украдкой смотрю на нее, любуюсь ее красотой, восхищаюсь ее умом и радуюсь… да, слышишь? радуюсь за моего друга, который не только на нее смотрит…

Но чтобы хоть на мгновение!.. Я люблю ее, как любят солнечный свет. Я греюсь в ее лучах, когда они вдруг на меня светят. Чувства мои самые чистые… В них нет ни малейшей примеси того, на что ты сейчас намекаешь!»

«Я ни на что не намекаю, – возразил я. – Я лишь высказал тебе свои подозрения».

«Какие, к ламиям, подозрения?!» – яростно выкрикнул мне в лицо мой несчастный друг.

Феникс смотрел на меня так, словно я неожиданно ударил его по лицу. Он даже слегка дернул головой, словно от удара. И ответил, стараясь мне улыбнуться: «Я бы назвал тебя дураком, Тутик. Но знаю, ты умный… Пошляком ты, вроде бы, тоже никогда не был…»

С этими словами он вышел из таблинума в атрий, а оттуда – на улицу…

Я понял, что уже поздно предупреждать. Колесницу уже подвели. Фаэтон в нее радостно прыгнул. Кони заржали и понесли…

Вардий грустно усмехнулся. Потом сказал:

– Разговор этот, стало быть, произошел в конце мая. А в начале июня… между Карналиями и Весталиями… я сразу не припомню… или долго придется считать… В самом начале июня Юлия начала сжигать Феникса.

– Но давай уйдем отсюда, – вдруг предложил Гней Эдий и, указав на статую Августа, пояснил: – Он меня не смущает. Но вот она, – тут Вардий махнул рукой в сторону мраморной женской статуи, стоявшей неподалеку, – ей, Ливии, не стоит знать, о чем мы будем с тобой разговаривать.

Мы покинули храм и вышли на улицу.

Мема 14

Взлетел

По Большой Северной улице мы направились в сторону Южных ворот, вышли из них и повернули налево, на площадку, с которой открывался широкий вид на озеро, на порт и на ручей, текший в распадке между Городским и Южным холмами. На этой площадке был небольшой путеал – ну, ты знаешь, огороженное невысокой оградой место, куда однажды ударила молния. В центре путеала рос развесистый дуб. Рассказывали, что до удара молнии дуб этот был хилым и маленьким, а после того, как его отметил Юпитер, чуть ли не за несколько месяцев заматерел, вытянулся и разросся.

Гней Вардий шагнул в проем, а я остановился и спросил:

– Разве можно? Это же священное место.

– Со мной тебе всюду можно. К жрецам Венеры Юпитер благосклонен. И люди не станут нам докучать, – ответил мой спутник.

Да, я забыл упомянуть, что, пока мы шли от храма до Южных ворот, Вардий мне довольно сбивчиво рассказывал о том, что в начале июня Феникс ворвался к нему в дом и закричал: «Ты был прав! Боги, как ты был прав! Почему я тебя не послушал?!» И тут же убежал. Но скоро вернулся и зашептал: «Я и вправду чуть не умер от холода. Но внутри у меня все сгорело». И снова убежал. И несколько дней не появлялся. А потом рано утром, чуть ли не ночью, разбудил Вардия и потребовал, чтобы тот срочно отыскал для него колдунью.

И сбивчивый свой рассказ – вернее, даже не рассказ, а отдельные короткие сообщения – Гней Эдий перемежал обрывками каких-то стихов. Из них я тогда запомнил лишь несколько строк. Ну, например, вот эти:

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?…

И еще:

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным…

Лишь у самых Южных ворот Вардий сообщил мне, что вскоре после этих событий Феникс «разразился» – так он выразился – элегией, из которой он, Гней Эдий, мне теперь читает отрывки и целиком может дать прочесть, так как она уцелела и у него хранится. Но в этой элегии многое либо искажено, либо придумано, либо, как он выразился, «переставлено местами» (см. Приложение 6).

Все это Вардий мне объявлял, пока мы с ним шли от храма до путеала. А когда вошли в путеал и сели на внутренний выступ стены – Вардий постелил на него ту самую узорчатую подстилку, на которой мы сидели на скамье перед храмом Цезарей; он ее не забыл прихватить с собой, и нам она снова весьма пригодилась, так как камни были еще холодными, – внутри отрады мой учитель и собеседник вновь заговорил ясно и последовательно.

I. И вот что он мне поведал:

– Как я тебе морочил голову, пока мы шли сюда, так и Феникс меня путал, вбегая и выбегая, то одно рассказывая, то другое. И еще больше запутал меня своими стихами. Но я потом внимательно изучил каждый камешек и восстановил мозаику.

Дело было на сорок девятый день после смерти Агриппы, то есть в третий день до июньских нон.

Рано утром к Фениксу зашла Феба и сообщила, что в полдень она придет за ним и поведет к госпоже.

Она снова пришла не в полдень, а за полчаса до полудня. Но Феникс уже был готов и поджидал ее. Они вышли на улицу и с Виминала отправились на Квиринал.

На Квиринале, неподалеку от храма Благой Фортуны, они вошли в какой-то незнакомый нам дом… Мне, несмотря на мои старания, так и не удалось установить, что это был за дом и кому принадлежал… В дом этот, стало быть, вошли, и Феба через просторный атрий повела его в боковую комнату.

В комнате было темно, так как шторы были опущены. Феба стала их медленно приподнимать, и Феникс, к удивлению своему, обнаружил, что его привели в спальню. Спальня по тем временам была богатой и весьма элегантной: персидские шторы нежного цвета, смирнский ковер во весь пол, потолок с золоченым карнизом и стены, пышно и ярко разрисованные соблазнительными сценами из мифологии. Но более всего Феникса поразило ложе, по форме своей напоминавшее распластанного лебедя… Ну, как у меня в «спальне Протея»… Ложе это так сильно привлекло внимание Феникса, что он не заметил, как Феба, покончив со шторами, бесшумно удалилась из спальни, оставив его в одиночестве.

В дальнем углу спальни, по другую сторону лебединого ложа, Феникс увидел задрапированную в голубые ткани статую. Статуя эта почему-то стояла спиной к Фениксу и лицом к стене. Феникс еще не успел удивиться, как статуя вдруг ожила, сама повернулась… Ну, ты догадался. Это была не статуя, а Юлия…

Принятым быть у нее я мечтая – приняла, допустила…

– Неправда! Он, как мы знаем, и представить себе не мог, что Юлия пригласит его в спальню. Он обомлел и даже забыл поприветствовать свою Госпожу… Ты помнишь, он ее так называл и никогда – Юлией…

Юлия, как он утверждал, смотрела на него зеленым огненным взглядом – такой только у нее мог быть! – и тоже молчала. А потом резким движением руки сдернула с головы и бросила на пол голубую накидку, тряхнула рыжими волосами, разбрасывая их по плечам, и сказала: «Говорят, ты хорош в постели. Не знаю, верить или не верить».

Произнеся это, Юлия расстегнула застежку и сбросила на ковер бирюзовую паллу.

«А вдруг ты хорош с другими, но со мной не сумеешь», – сказала Юлия и, быстро распустив пояс, стала снимать с себя нефритового цвета тунику.

Она была совсем обнаженной, когда сказала: «Мне любопытно. Давай, покажи. Надеюсь, ты не намного хуже своего друга и моего любовника Гракха».

Теперь Феникс стал статуей и не мог шевельнуть даже губами.

А Юлия в золоченых сандалиях – она их не сняла – легла навзничь на ложе, подложила руки под голову и спросила: «Что ты окаменел, робкий поэт? Или я тебе такой не нравлюсь? Ты другой мечтал овладеть?»

…Еще раз напомню тебе начало его элегии:

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?

То есть, ее, Юлии, слова, лишь слегка измененные! И я тебе специально не описываю, каким тоном она это все говорила. Сам представляй!.. Хотя Феникс потом божился, что не было в ее тоне ни кокетства, ни насмешки, ни тем более пошлости… Может быть, и не было…

А дальше… Дальше, как в его стихах:

Тщетно, однако, ее я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был…

Или:

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив, полумертв, мышцы утратили мощь…

Он, когда несколько раз прибегал ко мне и рассказывал, еще точнее описал свое состояние. «Понимаешь, Тутик, – в ужасе шептал он, – когда я наконец сообразил, что она не шутит со мной, не издевается, а действительно отдает мне себя, и я эту жертву должен принять, готов я к ней или не готов, – поняв это, я опустился к ней на ложе! И меня охватил такой огненный жар, которого я никогда не испытывал! Но, едва мое тело коснулось ее плоти, снизу, от пяток, у меня по ногам стал быстро подниматься мертвящий холод. Он сковал меня. Будто параличом разбило…» Это у него тоже есть в элегии, хотя более поэтично описано:

А между тем лежало мое полумертвое тело,

На посрамление мне, розы вчерашней дряблей…

И далее он воспевает:

Шею, однако, мою она обнимала руками

Кости слоновой белей или фригийских снегов,

Нежно дразнила меня сладострастным огнем поцелуев,

Ласково стройным бедром льнула к бедру моему…

Врет! Ничего этого Юлия не делала. Насколько я понял по его возбужденным рассказам, всеми своими движениями, своими немногими репликами она лишь усиливала его паралич. Например, не давая себя целовать, она восклицала: «А ты без поцелуев не можешь?» А следом за этим укоряла: «Ты хоть бы попробовал поцеловать меня. Вдруг это тебя оживит»… Ну, что я тебе буду описывать! Она издевалась над ним!..

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным.

Она долго его терзала. И когда он, в отчаянии от своего бессилия, пытался покинуть ложе, удерживала его за руку и приказывала: «Давай еще раз попробуем. А вдруг сможешь».

А потом оттолкнула от себя, поднялась с постели и велела: «А ты лежи. Я буду тобой любоваться: какой ты красивый мужчина».

И пристально, холодно и задумчиво глядела на него, не отрывая глаз, не обращая внимания на его смущение, не чувствуя его страданий.

Потом удивленно и как бы обиженно сказала: «Может, ты хотя бы поможешь мне одеться».

Он вскочил, подобрал с пола ее разбросанные одежды и дрожащими от волнения руками, одеревенелыми пальцами стал одевать ее: тунику надел и разгладил, поясом подвязал, паллу бережно возложил ей на плечи.

А она, дав себя полностью облачить, вдруг скинула паллу, пояс рывком распустила и объявила: «Я должна быть растрепанной и помятой. Я Фебе скажу, что не выдержала твоей огненной страсти и бежала от тебя, чтобы самой не сгореть… А ты прикройся и лежи на постели. Пока Феба не принесет тебе воды. Я ей велю. Ты эту воду жадно выпей. И потребуй еще вина. Ты меня понял?»

А чтоб служанки прознать не могли про ее неудачу,

Скрыть свой желая позор, дать приказала воды.

Это он тоже отобразил в своей злосчастной элегии… Только из служанок была одна Феба. И кроме нее никого в доме не было.

II. – Поведав мне о том, что с ним произошло, – продолжал Вардий, – он примерно с неделю у меня не появлялся. А потом пришел и, умоляюще на меня глядя, попросил, чтобы я нашел ему марсийскую колдунью.

«Да где ж я тебе ее найду? И зачем?» – спросил я.

А Феникс мне рассказал, что, опозорившись с Юлией — его выражение, – он в ту же ночь направился к знакомой заработчице, с которой когда-то творил чудеса. Но не сотворил с ней не только чудес, а вообще ничего сотворить не смог, ибо скакун его пребывал в неподвижности, как заработчица ни старалась взнуздать его и пришпорить.

Вернувшись домой и выждав целые сутки, Феникс устремился теперь уже не к заработчице, а к той своей давешней подружке-вольноотпущеннице, одно воспоминание о которой, лишь мысленное ее себе представление в прежние времена, как конники говорят, заставляло делать столбик. И та, обрадованная появлением своего бывшего возлюбленного, велела принести в спальню еды и вина и наказала слугам, чтобы они не тревожили их не только утром, но и в полдень следующего дня, если их не призовут специально… Однако уже через час разочарованная женщина, исчерпав все известные ей ухищрения, греческие и египетские, в том числе и такие, которые и мертвого оживляют,

Молвила: «Ты надо мной издеваешься? Против желанья

Кто же велел тебе лезть, дурень, ко мне на постель?

Иль тут пронзенная шерсть виновата колдуньи ээйской?

Или же ты изнурен, видно, любовью с другой».

Это она ему сказала, его подружка, а не Юлия, как в элегии.

«Найди мне марсийку», – теперь уже потребовал от меня Феникс.

«Да где ж я тебе ее достану? – повторил я и добавил: – И зачем непременно марсийку? Ты ведь из племени пелигнов. А Пелигны, насколько мне известно, не меньше марсов славятся своим колдовством».

В ответ на мое замечание Феникс стал рассказывать, что, как только ему намекнули на околдование, он тотчас же отправился к ворожее. И первым делом обратился именно к пелигнянке. Она довольно успешно лечила его отца от подагры, а мать – от выпадения волос. Пелигнянка поставила ему диагноз – отравление фессалийским отваром – и дала пить линкестийскую воду, которая, дескать, очищает человеческий организм от различных ядов и восстанавливает природную силу. От этой воды Феникс опьянел, как от цельного вина, так что некоторое время его шатало при ходьбе. Колдунья также повесила ему на шею амулет в виде фаллоса и еще один керамический фаллос дала, велев утвердить его в изголовье постели, вместе с дощечкой, на которой следовало написать: «Здесь обитает счастье».

Все это Феникс покорно исполнил. Но когда на следующий день решил попытать счастья с субуррской заработчицей…

«Пусть ее вытащат за ноги!» – в сердцах воскликнул Феникс вместо того, чтобы описать мне результат своей третьей попытки. И я так и не понял, кого следовало вытащить за ноги: субуррскую девку или лечившую его колдунью.

А Феникс по рекомендации Педона Альбинована… я, кажется, несколько раз упомянул о нем, был у нас в прежней амории такой полуврач, полуастролог, полуфилософ… по совету Педона Феникс обратился за помощью к авернской старухе.

Дряхлую бабку найми к очищению ложа и дома

С серой и птичьим яйцом в горстке трясущихся рук,

– позже напишет он в своей «Науке».

Старуха не только трижды окурила серой весь его дом. Она объявила, что беды его проистекают от колдовских заклятий и чародейной травы, и применила на моем несчастном друге последовательно три различных способа лечения. Сначала, облачившись в холщовое платье без пояса, она уложила Феникса навзничь на постель и бормотала заклятия, которые были абсолютно бессмысленными, хотя каждое слово в них было понятно; девять заклятий произнесла, обратившись лицом на восток, и дважды девять – лицом на запад, после каждой девятки плюя через плечо и тростниковой палочкой прикасаясь к самой теперь непослушной части Фениксова тела. Затем вместе с Фениксом отправилась в сады Мецената и велела молиться перед статуей Приапа, правой… нет, левой… дай-ка припомнить… нет, все-таки правой рукой взявшись за фаллос статуи, а левой крепко стиснув свой собственный уд… Непростой обряд, учитывая, что дело происходило днем, по саду бродило немало народу, и надо было выкраивать редкие моменты, когда никто из людей не мог видеть действий молящегося…

«Марсийку найди мне! Сотней богов тебя заклинаю! – воскликнул Феникс, прервав свой рассказ об авернской колдунье. – Неужели ты хочешь, чтобы я продолжал унижаться, приставая к малознакомым людям и шатаясь по бабкам, которые только деньги с меня дерут?!» – Последнюю фразу Феникс выкрикнул, уже с ненавистью на меня глядя.

Не стану тебе описывать, сколько трудов мне стоило отыскать эту колдунью. Но ста богам помолился, сто людей расспросил и нашел. Звали ее Саганой. Один внешний вид ее впечатлял. Представь себе: очень высокая и высохшая, будто скелет, женщина неопределенного возраста с впалыми злыми глазами и выдающимися скулами, на которых постоянно блуждала то ли улыбка, то ли оскал. Быстрые угловатые движения, низкий каркающий голос. Ну, в общем, марсийка, самая что ни на есть!.. В доме у Феникса она опоясала алтарь черной тесемкой, зажгла на нем сухую вербену, воскурила ладан. Потом вылепила из воска маленькую человеческую фигурку, навязала на нее три разноцветные нити – красную, желтую и синюю – и, что-то каркая себе под нос, принялась обносить эту фигурку вокруг алтаря, после каждого обноса снимая с фигурки одну из нитей и бросая ее в огонь. Пепел от вербены и от ниток она велела вынести на улицу и выбросить в первую попавшуюся сточную канаву – непременно через голову и ни в коем случае не оглядываясь назад – вечером, перед сном, натереть себе пах и кожу над печенью желтоватым порошком, который перед уходом вручила Фениксу. За один этот порошок она запросила… Страшно сказать, сколько потребовала!.. А когда я поинтересовался, отчего так дорого, сердито объяснила: «Нарост с жеребячьего лба. Кобыла его тут же сожрет, если зазеваешься. Ясное дело – дорого. Но ты не скупись на любовь, господин. Дороже встанет»…Она именно «встанет», а не «станет» сказала…

Я не поскупился, оплатив жеребячий нарост и другие услуги марсийки. И стал ждать результатов.

III. Вечером следующего дня Феникс пришел ко мне и, ласково мне улыбнувшись, чуть ли не радостно мне объявил: «Не надо больше искать старух. Я проверил. С телом у меня все в порядке. Мне душу повредили и сглазили. А душу никакая ведьма не вылечит».

Я ничего не понял и спросил: «Так у тебя, наконец, получилось? Ты к кому ходил?»

«Я ни к кому не ходил. Я сам проверил: все у меня работает», – ответил Феникс.

«Что значит: сам проверил?»

Феникс укоризненно на меня посмотрел и сказал: «Как будто не знаешь, как можно проверить… Но мы не о том говорим. Понимаешь, Тутик, когда слишком сильно любишь, когда душу тебе словно прокляли этой любовью, когда сделали из нее восковую фигурку… при чем тут тело? Что оно может? И вообще, зачем оно?!

Я молчал, теперь уже вообще ничего не понимая. А Феникс продолжал: «Чтобы обладать женщиной, нельзя ее так сильно любить. Душа твоя слишком возбуждена, чтобы в тебе могло возбудиться что-то другое. Она парит над миром, она отделилась от тела и им уже не владеет. Разве неясно?»

Я молчал. А потом сказал: «С Юлией – ладно… Но почему… с другими женщинами у тебя перестало что-либо получаться?»

«Да нет других женщин! – радостно воскликнул мой друг. – Есть только она, Колдунья и Госпожа! Сама Венера запрещает мне в них пачкаться!»

Я не стал возражать, хотя, мягко говоря, у меня был несколько иной диагноз, иное объяснение тому, что произошло между Юлией и Фениксом.

На следующий день мы случайно встретились в городе, возле театра Марцелла. Феникс уже не выглядел радостным. Вид у него был подавленный и виноватый. И с этим видом он подошел ко мне и спросил, не поздоровавшись со мной, без всякого предисловия, словно продолжая беседу, которая не прерывалась: «А ты не думаешь, что это было наказание?»

«Наказание?.. За что?»

«За тех женщин, которые, может быть, возлагали на меня надежды, а я их бросил, насытившись ими… Ведь их так много было в прежних моих жизнях, Тутик».

Он так и сказал: в прежних моих жизнях, во множественном числе.

Я молчал, не зная, что ответить. А Феникс продолжал вопрошать: «А может быть, наказание за Проперция?»

«Проперций тут при чем?»

«Ну, как же. Помнишь, я тебе рассказывал? (См. 6.XXV.) Я не устоял и переспал с его возлюбленной, Гостией… Это было подло по отношению к другу. И жестоко. Ведь Проперций был импотентом!..»

Я стал подыскивать аргументы, чтобы возразить Фениксу. Я почти составил утешительную речь. Но Феникс махнул рукой и быстрым шагом пошел в сторону Бычьего рынка…

А на следующий день в том же театре Марцелла игралась какая-то трагедия… Сейчас уже не вспомню, что представляли… Я знал, что Феникс собирается в театр, у входа его подстерег, и мы сели рядом на всаднических местах.

Феникс был оживлен, вдохновенная улыбка не сходила с его лица. Он радостно приветствовал чуть ли не каждого человека, на которого натыкался его взгляд. И безостановочно рассуждал о том, что трагедии нынче не в моде, что не только высокопарные трагедии, но также легкомысленные комедии, вертлявые пантомимы и пошлые ателланы вытесняются цирковыми зрелищами, бегами на ипподроме и травлями в амфитеатрах. Не глядя на сцену и на орхестру, где уже началось представление, он щебетал беспрерывно, перепархивая с темы на тему, с мысли на мысль.

Соседи стали выражать недовольство, так как Феникс своими тирадами мешал им смотреть трагедию.

Феникс на некоторое время угомонился. Но потом встрепенулся, схватил меня за руку и объявил: «Не было никакого наказания. Был урок. Смертному не дано любить богиню. Совершенством нельзя обладать. Его дозволено лишь созерцать и им восхищаться… Сегодня ночью я написал Героиду. Я тебе ее сейчас прочту».

Он принялся было читать. Но тут уже со всех сторон зашумели, призывая нас к тишине.

Феникс вскочил и повлек меня к проходу и вниз, к выходу из театра. И в портике перед театром Марцелла громко и нараспев прочел мне свое сочинение. В этой новой его Героиде Елена обращалась к мужу своему Менелаю и объясняла ему, что она, дочь Юпитера, не может любить смертных людей, так как ей их недостаточно… Эту Героиду он потом сжег, и я не успел ее переписать…

Он читал мне. А я смотрел на его горящие восторгом глаза, на нервные крылья носа, на побелевшие и подрагивающие губы и думал: «Никакая она не богиня, твоя Юлия, а капризная и жестокая развратница, решившая показать свою власть, унизить тебя, сделать из тебя импотента». Но ничего этого я не мог сказать моему любимому другу. Потому что видел и чувствовал, что для него она – само совершенство, воистину богиня. И если я сейчас начну возражать ему, называть вещи своими именами, то он этих имен от меня ни за что не примет, обидится, оскорбится и… еще сильнее будет страдать.

Он читал, а я слушал. Вокруг не было ни души. Все были в театре на представлении трагедии.

IV. Гней Эдий замолчал, почесал себе переносицу и продолжал:

– Не наказание, а урок… Этот урок для него она растянула более чем на полгода.

С сентября он снова стал таскаться к Юлии, хотя никто его туда не звал. Но он узнавал у Гракха или у Криспина, когда компания направляется на прогулку или собирается в застолье, и плелся или возлежал вместе со всеми. Его всегда пропускали в дом Агриппы, никто не прогонял его, когда он увязывался за прогуливавшимися. Но Юлия его совершенно не замечала. Она скользила по нему взглядом, как по стене в помещении, или по домам на улице, или по кустарникам в саду, и, скажем, разговаривая с Гракхом и на того глядя, а потом переводя взор на Криспина и с ним заговаривая, она пробегала невидящими глазами по лицу Феникса, как будто его вовсе не было и Гракха от Криспина отделяло пустое пространство.

Из друзей Юлии, как женщин, так и мужчин, никто не придал этому особого значения. Ибо, во-первых, никому, кроме Фебы, не было известно о встрече Юлии с Фениксом, а во-вторых, едва ли не каждый в ее свите некогда испытывал такое тотальное к себе невнимание, порой без всякого на то основания: и Пульхр, и Сципион, и даже Криспин, которого из-за его шуточек и проделок очень трудно было игнорировать и не замечать.

Феникс же старался быть как можно менее заметным: почти не открывал рта, на трапезе занимал наиболее темное и отдаленное от центра ложе, на прогулке держался в хвосте шествия.

Так было на всем протяжении сентября.

Но, начиная с октября, он вдруг перестал быть незаметным и нарушил свое молчание. Сначала позволил себе отдельные реплики, к Юлии непосредственно не обращенные, но комментирующие и дополняющие либо ее собственные слова, либо то, что ей говорили другие. Юлия по-прежнему его не видела и не слышала. И тогда он стал задавать ей прямые вопросы, ничего примечательного в себе не содержащие, но конкретно к Юлии обращенные; типа: «отличные устрицы, позволь, Госпожа, я тебе передам парочку?» или: «ты, Госпожа, не легко ли оделась? сегодня дует колючий аквилон» и тому подобное. Когда он впервые вопросил Юлию, та растерянно оглянулась, будто не понимая, откуда прозвучал голос. В ответ на второй вопрос, через несколько дней заданный, она наконец взглянула на Феникса и, словно впервые его увидав, выразила на лице искреннее недоумение: о чем это и зачем ее спрашивают? На третий вопрос Юлия откликнулась какой-то презрительной репликой, которую Квинтий Криспин, к сожалению, не запомнил… Он, Квинтий, по-прежнему был моим главным осведомителем, ибо я тогда еще не был вхож в компанию Юлии…

Тут уже Юлины адепты не могли не заметить пошатнувшегося положения Феникса в их среде. И первыми стали шушукаться у него за спиной женщины: Полла Аргентария и Аргория Максимилла. Изысканный и деликатный Семпроний Гракх стал смотреть на Феникса с состраданием; но ты ведь помнишь, что это был на редкость ироничный человек, который природную свою иронию не до конца умел контролировать, и она примешивалась ко всему, что он делал, в том числе и к сострадающим его взглядам. Клавдий Аппий Пульхр примерно с середины октября при общении с Фениксом вдруг взял манеру смотреть ему не в глаза, а в лоб, и разговаривать с ним, как некоторые патроны разговаривают со своими клиентами: вещая, словно с трибуны, не принимая во внимание ответные реплики и обрывая на полуслове; при этом то и дело поглядывал на Юлию – видит она или не видит, как он, следуя ее примеру, обращается с неугодным или наказанным.

А нагло-откровенный Сципион при открытии Сулланских игр, когда в праздничных тогах и увенчанные шли к амфитеатру Тавра, громко, так, чтобы все слышали, спросил Феникса: «Ты что, не замечаешь, какое к тебе отношение?» Феникс ему не ответил, лишь пристально и тяжело глянул в глаза попутчику. «А если заметил, что тебя ни видеть, ни слышать не желают, так зачем с нами таскаешься?» Все притихли и чуть ли не остановились, ожидая ответа. И только Юлия, не повернув головы и не замедляя шага, продолжала идти в сторону Марсова поля. А Феникс, глядя в лицо Корнелию Сципиону, тихо спросил: «Ты от себя говоришь? Или Госпожа велела мне передать?» «От себя», – ответил Корнелий. «Я так и подумал», – сказал Феникс и, убыстрив шаг, стал нагонять Юлию, чтобы идти сразу за женщинами, рядом с Семпронием Гракхом.

На гладиаторских боях он единственный из всей Юлиной компании трижды поднимал руку с большим пальцем вниз, требуя добить поверженных бойцов. А после представления, проводив Юлию до дому, Феникс, возвращаясь к себе домой, шел стремительной походкой, врезаясь в скопление людей и расталкивая их руками, или, обгоняя человека, специально задевая его плечом. Лицо у него было злобным. И некоторые встречные сами шарахались в сторону, чтобы с ним не столкнуться.

– Сулланские игры, – продолжал Вардий, – в ту пору длились до ноябрьских календ. И оставшиеся шесть дней Феникс не покидал своего дома, а раб его, парфянин Левон, никого к нему не пускал. «Неужто и меня не пустишь?» – строго спросил я. «Не могу пропустить, господин», – испуганно ответил Левон. «А ну-ка, отойди в сторону», – приказал я. А раб раскинул в стороны руки, встал передо мной на колени и страдальчески вскричал: «Не могу, клянусь Анахитой! На него снизошло вдохновение богов! Он пишет трагедию! Так велено отвечать! И тебе, господин, в том числе!»

Я ушел. Но выставил у Фениксова дома наблюдение. Три моих раба, сменяя друг друга, следили за его виминальским жилищем. И на следующий день после ноябрьских календ мне донесли, что к дому приходила какая-то женщина, по виду вольноотпущенница. Она что-то шепнула Левону и удалилась. А через короткое время из дома вышел Феникс и чуть ли не побежал в сторону Палатина.

Феникс сам ко мне заявился дня через три. Он выразил желание у меня отобедать. С удовольствием поглощая закуски, он между прочим мне объявил: «С той высоты, на которую меня занесло, я имел неосторожность взглянуть вниз на людишек, на их жалкую и смешную суету. И поначалу на них рассердился. Но, слава богам, скоро понял: не надо смотреть вниз. Ведь я уже так далек от всего, что там копошится. Я должен быть недосягаем для насмешек и зависти. Своей обидой я лишь затрудняю полет и теряю высоту… Амур мне приготовил приют. И я в него скрылся… Прости, Тутик, я даже тебя не должен был видеть!»

«Я знаю. Ты писал трагедию», – сказал я, с нежностью глядя на любимого друга.

«Трагедию? Какую трагедию?» – спросил Феникс и с искренним удивлением на меня посмотрел.

Когда подали первое основное блюдо, Феникс, с аппетитом за него принявшись, поведал мне, что Юлия и Гракх снова его призвали — так он выразился. Но теперь, когда влюбленные удаляются в спальню, у входных дверей сторожит Секст Помпей. Полла Аргентария по-прежнему дежурит возле опочивальни. А ему, Фениксу, поручено иное задание. Теперь, когда Госпожа овдовела, ей и Семпронию нет надобности встречаться в чужих домах. Они могут совершать жертвоприношения у Юлии. Почти всех Агриппиных рабов Юлия продала. Так что в доме остались лишь самые доверенные слуги. Юлины мальчики, оба Цезаря и маленький Постум, живут вместе с Августом и Ливией. А с Юлией – только две девочки: пятилетняя Юлия Младшая и трехлетняя Агриппина. Так вот, когда Гракх посещает Госпожу, няню отсылают из дома, а девочек поручают ему, Фениксу. Он их развлекает: рассказывает им сказки, истории про детей из мифологии и римской древности… Тут Феникс, не забывая про кушанье, с увлечением принялся пересказывать те истории, которые он уже рассказал маленьким Юлии и Агриппине.

А я, выслушав про детство Геркулеса, про Ромула и Рема, не удержался и спросил: «И сколько раз Гракх… навещал при тебе Юлию?»

Феникс, казалось, не расслышал моего вопроса. Но перестал рассказывать про детство героев и принялся описывать внешность девочек: Юлия Младшая – само очарование, и волосы у нее почти такие же рыжие, как у матери; Агриппина же от Госпожи почти ничего не взяла и сумрачным взглядом своим, угловатыми движениями похожа на своего покойного отца. Маленькая Юлия сразу же прониклась симпатией к нему, Фениксу, слушает его, сверкая зеленоватыми глазками и чуть приоткрыв свой обворожительный пухлый ротик. А младшая Агриппина первое время дичилась, делала вид, что не слушает, хотя на самом деле очень внимательно слушала… И обе девочки называют его учителем, – им так велено, ибо, если в «Белом доме», в доме Августа и Ливии, случайно узнают о том, что няню у девочек периодически забирают и вместо нее с ними занимается он, Феникс… «Ну, ты понимаешь. „Учитель“ – и этим все объясняется», – улыбнулся мой друг.

«Понимаю», – ответил я и велел подавать второе главное блюдо.

Феникс на него накинулся, будто до этого ничего не ел. Но через некоторое время отставил в сторону тарелку, тщательно протер салфеткой сначала губы, затем руки и, насмешливо на меня глядя, заговорил тихо и укоризненно: «Знаю, о чем ты думаешь. Но, представь себе, не угадал, не угадал! Я в первый момент испытал, нет, не ревность, а стыд перед ним, моим другом, Гракхом… Я и теперь, когда с ним встречаюсь, стараюсь не смотреть ему в глаза… Будто я, наглый самозванец, украл у жреца жертвенные орудия, которыми не смог воспользоваться и тем самым совершил не просто предательство – святотатство сотворил!.. Понимаешь?»

«Понимаю», – сказал я.

«Нет, не понимаешь, – сказал Феникс. – Когда я развлекаю детей, а Госпожа в это время принимает у себя Гракха, я ни малейшей ревности не испытываю. Я думаю лишь о том, какую мне историю вспомнить или сочинить, чтобы дети были довольны: чтобы маленькая Юлия радовалась и улыбалась и ее сестра, Агриппина, перестала хмуриться. Но стоит мне оказаться возле злосчастного дома на Квиринале, того самого, куда Госпожа меня призвала… Стоит мне лишь представить его себе! Вот тут я ревную – страшно и мучительно. К себе самому. К тому, которому позволили, а он не сумел. Просили, а он не выполнил. Я его ненавижу. Я его презираю! И, презирая и ненавидя, к нему ревную мою Госпожу… И радуюсь за нее, что она с достоинством перенесла этот позор. И бесконечно благодарен ей за то, что она простила меня и вновь позволила видеть ее, быть рядом, служить ей… Понимаешь меня?»

«Стараюсь понять», – ответил я.

«Ну, раз стараешься, то вели подавать десерт», – сказал Феникс и усмехнулся.

V. Гней Эдий тоже усмехнулся и продолжал, время от времени морщась, словно от внезапной зубной боли:

– В ноябре, стало быть, на глазах у Феникса, Юлия принимала у себя Семпрония Гракха. При этом, как мне удалось выяснить, Феникс лишь единожды собственными глазами видел, как Гракх выходил из Юлиной спальни. А в прочие разы ему лишь намекали, что Юлия с Семпронием заняты жертвоприношением.

В декабре придумала новую пытку. Гракх куда-то уехал из Города: по делам, или его отослали. А Феникса вдруг вызывают к Юлии. Он приходит и видит: Юлия сидит в таблинуме в легкой тунике с распущенным поясом – в той самой, нефритовой, которую она когда-то сбросила у него на глазах. Феба расчесывает Юлины волосы. А рядом, на скамеечке, сидит молодой Секст Помпей и любуется Юлией: ее распущенными огненными волосами, ее мраморной шеей, пухлыми предплечьями. Увидев вошедшего Феникса, Юлия мило ему улыбается и говорит: «Хорошо, что пришел. Девочки по тебе соскучились. Пойди, развлеки их, как ты умеешь». И Феникс послушно удаляется. Но перед уходом слышит, как Юлия говорит Сексту: «Что просто так сидишь? Помоги Фебе. Она будет меня расчесывать, а ты подавай заколки»…Ну, как тебе сценка? А вот еще, целая пьеска:

За день до начала Сатурналий Секст Помпей вдруг заявляется домой к Фениксу и, хотя они едва знакомы, словно старого друга просит: «Юлия хочет, чтобы я написал для нее стихи. А я стихов писать не умею. Ты мне не поможешь?» – «Какие стихи?» – «Элегию бы хотелось. Любовную». – «На какую тему?» – «На любую. Но чтобы в ней воспевалась рыжеволосая женщина, лучше – царица. И главное: чтобы Юлия не догадалась, что это не я, а кто-то другой написал»… Кто-то другой. Так и сказал. Ему, Пелигну, которого после смерти Вергилия, Тибулла и Проперция почитали чуть ли не первым поэтом!.. Был, правда, Гораций. Но он с каждым годом все меньше и меньше писал… Ну, ладно, не первым – вторым римским поэтом!.. И что ты думаешь? Феникс, оставив другие дела, несколько дней читает плохих поэтов, разных мевиев и бавиев, высмеянных еще Катуллом, чтобы спуститься с высот своего вдохновения, затупить свой стиль об их шершавые строки, замутить чистый источник илом пошлости и тиной косноязычия. Ему написать плохие стихи – почти невозможно. Но он старается. Сначала пишет хорошие стихи. Затем начинает сознательно портить, заставляя хромать и гримасничать… Секст Помпей, получив их и пробежав глазами, смущенно и благодарно восклицает: «Ну, ты даешь, детский учитель! Клянусь Минервой, эти стихи действительно я, а не ты написал!»…

Детский учитель. Квинтий Криспин однажды его так обозвал, и прозвище быстро приклеилось к Фениксу…

К январским календам в город вернулся Семпроний Гракх. С его появлением в иерархии Юлиных адептов произошли еще большие изменения. Гракх был весьма холодно Юлией встречен, о путешествии не расспрошен, на аудиенцию не приглашен. И после такого приема вообще перестал посещать Госпожу, выбрав себе в спутницы какую-то красотку из окружения Луция Корнифация – тот, несмотря на свой пожилой возраст, всегда окружен был молодыми красавицами. Секст Помпей, столь приближенный к Юлии до и во время Сатурналий, перемещен был на задний план и оказался где-то на уровне Феникса, а то и ниже его: тому, когда отсылали, доверяли как-никак Юлиных деток, а Секста, отстранив, направляли с какими-то маловажными поручениями: письмо отнести, за веером сбегать, забытым во время прогулки, ну, и тому подобное.

На первое место теперь выдвинулся Сципион. Он только что вступил в долгожданную должность претора и, как поговаривали, вот-вот должен был стать сенатором. Именно он теперь первым подавал Юлии руку, когда она садилась в лектику, при первых дуновениях холодного ветра набрасывал ей на плечи теплую накидку; в триклинии располагался на правой стороне левого ложа, на самом почетном из возможных для него мест, так как на среднем ложе, рядом с Юлией, ни один из мужчин никогда не возлежал. То есть по всем признакам – фаворит.

В спальню Юлии, насколько известно, пока не был допущен. Но всем своим поведением, своими самоуверенными жестами, снисходительно-презрительными взглядами, небрежно-покровительственными репликами подчеркивал, что он, Сципион, прекрасный потомок великого Африканца, теперь встал на место Семпрония Гракха и в любой момент готов приступить и к жреческим обязанностям, коль скоро они будут на него возложены.

Он теперь взял за правило третировать Феникса, непрестанно его одергивая: «Опять занял не свое место», «Отойди! ведь мешаешь!», «Помолчи! дай людям сказать!». И после каждого такого замечания самодовольно косился на Юлию, так как приметил, что Юлию такое обращение с «детским учителем» если не забавляет, то она внимательно и с интересом наблюдает за тем, как он, Сципион, Феникса унижает… Однажды она, впрочем, сощурилась и строго приказала Корнелию: «Оставь в покое поэта! Не видишь, что он скучает среди нас без своего приятеля Гракха?»

Феникс, как правило, ничего не отвечал Сципиону. И лишь взглядывал на Юлию – с какой-то виноватой, но светлой и радостной надеждой…

Никогда до этого он не был таким беззащитным, Феникс-Пелигн, Великий Любовник, взлетевший на колеснице под самый Зодиак!

VI. В очередной раз болезненно скривившись, Гней Эдий продолжал:

– Ты скажешь: это не взлет, а падение… Я тоже так думал. И я, сострадая ему, говорил: неужели не надоело? неужели не можешь найти в себе силы забыть и оставить? А он всякий раз по-разному мне объяснял.

В декабре, когда Гракх уехал и к Юлии оказался приближен юный Помпей, Феникс однажды мне заявил: «Любовь – величайшая из страстей человеческих. А „патос“, как ты помнишь, по-гречески означает не только „страсть“, но также „страдание" и „судьбу"…Греки это давно поняли. И я тебе больше скажу, Тутик: если ты только радуешься в любви, то любовь твоя длится очень недолго. Страдающая же любовь – вечна, как боги, как мир под солнцем и солнце над миром».

Когда Секст Помпей попросил его написать стихи и Феникс сочинил их для нового Юлиного фаворита, во время одной из прогулок, когда мы бродили вдвоем у дальних садов возле Еврипа, Феникс вдруг мне объявил: «Любовь, если она истинная и от Венеры Урании проистекает, не только ослепляет тебя. Она все прочие чувства себе подчиняет. Огненно влюбленный (его слова) человек не чувствует ни обиды, ни унижений, ни тем более ревности. Он просто не может их испытывать, потому что его любовь эти человеческие чувства сжигает или высушивает».

В январе, когда место Помпея возле Юлии занял Корнелий Сципион, Феникс поменял тему и стал рассуждать о том, что, дескать, все мы читали у поэтов – у Горация, у Тибулла и особенно у Проперция – о «рабстве любви», о «нежном иге страсти», о «жертве смиренной»…

Счастлив будет лишь тот со своей единственной милой,

Кто, о свободе забыв, будет ей верным рабом…

Он читал мне строчки за строчками, элегию за элегией и восклицал: «Это ведь не поэтические метафоры, Тутик! Это – истина, жизнь и путь для влюбленного человека. Рабство, в котором ты обретаешь истинную свободу! Страдание, которое ты переживаешь как наивысшее блаженство! Яд, сладкий и благоуханный, которым ты упиваешься и не можешь напиться… Если ты этого не понимаешь, то, значит, ты никогда не испытывал настоящей любви! Ты похоть познал, а не страсть… Как, помнишь, у грека Платона? – жалкие смертные люди сидят на дне болота, в темной пещере и видят лишь тени вещей, скользящие по мрачным, сырым стенам… Подлинного мира они видеть не могут, ибо, грязные и несчастные, сидят к нему спиной!»

Он, Феникс, высокопарно выражался. И изнутри весь светился.

Мне показалось, что друг мой сошел с ума. Но он, наверно, предчувствовал и предвкушал то, что его ожидало…

VII. В феврале истек траур по умершему Агриппе. А на следующий день Юлия собрала у себя в доме всех адептов. Гракх тоже был приглашен. При этом в триклинии ему было предложено место, на котором раньше возлежал Сципион – справа на суммусе. Лишенный своего привычного места, Корнелий хотел было возлечь в центре левого ложа, но там уже расположился Криспин и слева – Пульхр. Пришлось Сципиону перебраться на имус, правое, наименее почетное ложе, по соседству с Секстом Помпеем и Фениксом, занимавшим последнее место. Полла Аргентария и Аргория Максимилла лежали по обе стороны от Юлии. Эгнация Флакцилла и Феба сидели на низких стульчиках, справа и слева от возлежавших.

Этим новым расположением чванливый потомок великого Африканца был явно раздосадован. И принялся вымещать… На ком? Ну, ясное дело, на Фениксе. Еще когда возносили молитву, Сципион придрался к тому, что Феникс смотрит не вверх, как положено, а вбок, в сторону Гракха. «Мы великих богов прославляем, а не дружка твоего!» – прошипел он на ухо Фениксу, но так, что слышали и на среднем ложе, и даже на левом. Когда подали закуски, Корнелий сравнил своего соседа с жареным дроздом: дескать, все люди понемножку пробуют от различных лакомств, а этот налегает на одних жареных дроздов, видимо, потому, что сам на дрозда похож, и вот «сам себя пожирает». На плоскую его остроту никто не откликнулся. И тогда Сципион стал передразнивать Феникса, показывая, как тот разглядывает дроздов, как низко наклоняется к блюду, как почти соприкасается своим «длинным» носом с их обгорелыми клювами, как пальцами, словно когтями, выхватывает птичек… Он все это говорил, но непохоже показывал. И тогда, на левом ложе, не удержался и высунулся Квинтий Криспин: «Дай я покажу нашего Детского Учителя! Смотрите, как он на самом деле ведет себя за столом!» И очень похоже стал пародировать. Так что даже молчаливо-непроницаемый, торжественно-благообразный Аппий Клавдий Пульхр открыл рот и изрек: «Ты ведь римлянин, Квинтий. Берегись провинциальных замашек. Пристанут. Потом не отделаешься». А Квинтий, парируя его замечание, еще пуще разошелся и принялся высмеивать сначала всех вообще «деревенских», затем «деревенских поэтов», потом «деревенских влюбленных». Сципион вставлял в его пантомимы свои плоские шуточки, все из которых на Феникса были направлены. Секст Помпей, юный и хорошо воспитанный, – даже он не удержался и что-то острое и колкое метнул в адрес высмеиваемого.

Женщины веселились. Полла улыбалась, Аргория заливисто смеялась, Эгнация вздрагивала и хихикала. А Юлия, почти не притрагиваясь к закускам, часто пригубливая из серебряного киафа разбавленное вино, с интересом прислушивалась и внимательно разглядывала говоривших, после каждой шутки быстро переводя взгляд с шутника на вышучиваемого. На лице ее блуждало какое-то странное выражение: в нем не было ни насмешки, ни презрения, а были – досадливое удивление, почти обида, когда она смотрела на смущенного и блаженно улыбавшегося Феникса, и нечто хищное, предвкушающее, почти радостное, когда взгляд ее перескакивал на Криспина, на Сципиона или на Пульхра.

Гракх до поры до времени тоже прислушивался и наблюдал. А затем укоризненно произнес: «Зачем вы набросились на поэта? Неужели не видите…» – Он не успел договорить, так как Юлия его почти тут же оборвала.

«Не смей! – властно и зло скомандовала. – Пусть сам за себя отвечает!»

Гракх покосился на нее ласково и иронично, как только он, Семпроний, умел, и возразил: «Он не ответит. Он выше этих насмешек. Не думаю, чтобы он их даже слышал».

«Выше?! – вдруг яростно воскликнула Юлия, приподнимаясь на ложе. – Выше смазливого тупицы, надутого и надушенного индюка, шута балаганного, сопливого мальчишки?! А чем он их выше, если позволяет над собой издеваться?! Я тебя спрашиваю, благодетель и умник?!»

Тишина наступила в застолье. Всех присутствовавших охватила оторопь. Но не Гракха. Он невозмутимо откликнулся: «Не знаю, о ком ты говоришь, Юлия. Но мне в связи с твоими словами припомнилась одна басня. Мне ее Федр рассказал. Думаю, как всегда, украл у Эзопа. Можно перескажу?»

Юлия не ответила, в гневе глядя на Феникса. А Гракх, воспользовавшись тем, что не получил отказа, принялся пересказывать басню. В ней столичная мышь спорила с деревенской… Похожая история, если мне не изменяет память, описана у Горация… Но Семпроний, сославшись на Федра, иначе ее излагал.

Никто его особенно не слушал. Все боролись с оторопью и, судя по внешнему виду, внутренне переживали «смазливого тупицу», «индюка», «шута» и «мальчишку». Даже обычно непроницаемый Пульхр покраснел и, на индюка не очень-то похожий, теперь стал весьма похож.

Тем временем стали подавать основные блюда, мясные и рыбные. Феникс почти не ел: взял кусочек свиного вымени и ножку жареной утки. Юлия же, быстро успокоившись и ни на кого не глядя, с видимым удовольствием лакомилась сначала краснобородкой, а затем жарким из зайца.

Когда настала очередь десерта, Юлия встала из-за стола, но всем своим адептам и Фебе велела продолжать застолье, обещая скоро вернуться.

«Пойду проведаю детей, – пояснила она. – Учитель меня проводит»… Она впервые назвала его учителем.

Вдвоем вышли из триклиния. И в атрии, в котором тоскливо журчал фонтан и издалека доносились радостные голоса игравших детей, Юлия вдруг схватила Феникса за обе руки и, страдающе заглядывая ему в лицо, прошептала: «Что ты за человек? Откуда ты взялся такой? Разве может мужчина так унижаться?!»

«Я не унижаюсь… И никто меня не хотел унизить… Тебе показалось… Я тебе так благодарен…» – испуганно бормотал Феникс, с нежным восхищением глядя на Юлию.

А та отшатнулась от него и яростно воскликнула: «Он мне благодарен! Никто его не хочет унизить!.. Еще как хотят! Как смеешь ты так унижаться?!. Да все они, даже Гракх, недостойны поднять салфетку, если ты ее уронишь. Ты чистый. Они, кроме Гракха, все от меня зависят. Своим положением, своим богатством эти ничтожные и пустые люди одной мне обязаны! Но тебе ведь не нужны ни должности, ни деньги. Мой великий отец, из-за которого все ко мне тянутся, заискивают и лебезят… для тебя Август – всего лишь персонаж для трагедии или для поэмы, прототип для царя Ээта!.. Что тебе от меня надо? Чем я с тобой буду расплачиваться?.. Ты слышишь меня? Или не слышишь?»

«Слышу», – прошептал Феникс, по-прежнему восхищенно изучая Юлино лицо, вглядываясь в зеленые глаза, скользя взглядом по волосам, по лбу, по губам.

«Так отвечай, если слышишь», – вдруг тоже шепотом приказала дочь Августа.

Мне ничего не надо. Ты только позволь мне…» – начал Феникс. Но Юлия не позволила.

«Ничего не надо?.. Ну так ступай вон. И больше не смей у меня появляться. Терпеть не могу бесплатных удовольствий… Ты понял?» – не крикнула, не приказала, а буднично и устало проговорила Юлия.

«Понял», – покорно ответил Феникс. И остался стоять.

А рыжая стерва вернулась в триклиний, к своей компании, возлежавшей теперь за десертом.

VIII. Я не оговорился. Гней Эдий Вардий именно стервой ее назвал. И, усмехнувшись, продолжал:

– Она пришла к нему на Виналии, в третьей декаде апреля.

С утра было ясно и солнечно. Но ближе к вечеру небо затянулось и стал накрапывать дождь. К полуночи дождь усилился, так что по улицам побежали ручьи, не успевая попасть в сточные канавы. И сквозь этот сильный дождь светила луна… Так Феникс утверждал, а я, честно говоря, ни дождя не заметил, ни луны не видел на небе.

Она бесшумно миновала спящего в прихожей Левона, в атриуме возле имплувия скинула с себя паллу, и этот мокрый шлепок отяжелевшей одежды о каменный пол Феникс услышал, выбежал из таблинума и не поверил своим глазам – Юлия стояла перед ним, вымокшая с головы до пят, простоволосая, в белой тунике с черными брильянтами в ушах и вокруг шеи.

Он говорил, что она ела яблоко и что они молча стояли друг против друга, пока она это яблоко не доела и не уронила огрызок. А потом спросила: «Где у тебя спальня?»

«Не надо… Прошу тебя…» – прошептал Феникс.

«Сегодня я тебя буду просить. Возьми меня на руки и неси в спальню».

Он поднял ее и понес. Он говорил, что почти не чувствовал веса, только влагу и холод. И дрожь, свою или ее. Он не мог определить, от кого исходил трепет.

В спальне она попросила снять с нее тунику. А когда Феникс замешкался, радостно улыбнулась и тихо сказала: «Сегодня ты будешь самым прекрасным любовником. Всесильным и неистощимым».

Она сама стянула с себя тунику, скрутила и выжала из нее воду, протерла ею лицо, грудь и живот, затем, собрав в пучок, отжала волосы и принялась раздевать Феникса.

«Не надо… – шептал он. – Прошу тебя… Я не могу… С того самого дня…»

«Молчи! – нежно прервала его Юлия. – Я все про тебя знаю. Со мною сможешь. Я тебе обещаю. Я тебя вылечу. Я ведь Медея, дочь царя и внучка Солнца. Ничто и никто в мире не может сказать мне „нет“. Если я захочу. А я хочу. Слышишь?»

С этими словами она раздела его и повлекла за собой на постель.

Он хотел что-то сказать. Но она залепила ему рот своим поцелуем. А потом велела: «Только ничего не бойся и ни о чем не думай. Просто обними меня и не выпускай из своих объятий… И не торопись. Пока мы с тобой не взлетим над миром, я от тебя не отстану. У нас впереди вечность».

Он говорил потом, что с этого момента он ничего не помнил. Вернее, помнил прекрасно, но не мог описать, потому что никаких слов не хватало и не хватает, и невозможно, святотатственно это описывать… Он ходил передо мной взад и вперед, в ужасе восклицал, что не помнит, не смеет, и с радостью рассказывал о том, что не смел и не помнил.

Он говорил, что когда поборол страх, обнял ее и привлек к себе, она, Юлия, стала командовать его телом. Он чувствовал, что не может, но она будто бы приказывала, словами, или прикосновением, или какой-то необъяснимой силой, каким-то властным и жарким желанием, и тело его повиновалось, содрогалось и исполняло, сначала – упрямо и неохотно, а затем – все с большим желанием и напором. Слова ее были поначалу удивительно нежны. Но раз от разу ее реплики становились шутливее и насмешливее. Она, например, говорила: «Мой отец управляет империей. А я управляю тобой… И пока не насыщусь, не отпущу… Хоть ты сгори или совсем обессилей. Я тебя оживлю и подниму в поднебесье!» И от этих ее плотоядных шуток ему, Фениксу, становилось еще радостнее, еще упрямее и задорнее.

Он говорил, что тело ее было настолько горячим, что он об нее обжигался. Он чувствовал себя каким-то гирпином на празднике Вейовиса. «Помнишь, у Вергилия? – восклицал Феникс. —

Первого чтим мы тебя, для тебя сосновые бревна

Жар пожирает, а мы шагаем, сильные верой,

Через огонь и следы оставляем на тлеющих углях!..

– Только гирпины ноги себе обжигают, а я обжигал губы, когда целовал ее, руки, когда к ней прикасался…»

Он говорил, что не помнит, сколько раз они… Он долго не мог подобрать слово. Но потом отыскал и воскликнул – «содрогание жизни!». В этих великих содроганиях, утверждал он, небеса соединялись с землей, прошлое сплеталось с будущим, жизнь утопала в смерти, а смерть извергала из себя жизнь…

Он вдруг стал извиняться и объяснять, что дерзнул и описывает их соитие для того, чтобы я понял, что телесные их содрогания терялись и тонули в «слиянии и содрогании душ»! Что он так высокопарно выражается, ибо боится мелких и пошлых слов. Что само по себе их телесное сопряжение ровным счетом ничего не значило. И хотя она, Юлия, восклицала, что хочет им насытиться, на самом деле ей это не было нужно.

«То есть как это – не нужно?» — не удержался и спросил я.

Он весь светился, изнутри и снаружи. Щеки горели румянцем, нос раскраснелся, губы растрескались.

«Она снизошла ко мне, – объяснял Феникс, – она поняла, что телу моему тоже надо дать возможность любить. Мы, смертные, слишком зависим от плоти. Мы не можем, как боги, любить только душой, только духом. Нам в нашем скотстве, чтобы взлететь, надо сначала упасть… И она, богиня, сострадая мне, облеклась в тело и мне его подарила как жертву. Но я, кощунствуя мерзким своим телом, сердцем, однако, не святотатствовал и все отчетливее понимал, что я обнимаю, целую, вкушаю только это жертвенное тело, мне в искупление и во спасение дарованное. Сама же она, моя Госпожа, после каждого моего содрогания все дальше от меня удалялась, все больше надо мной возвышалась… Это было – как таинство в храме. Чем глубже тебя посвящают в мистерию, тем острее чувствуешь, как ты далек от богини…»

Так он рассказывал, говоря, что ни за что не расскажет.

А потом взял с меня клятву, что я никому не проговорюсь о том, что он мне следом за этим поведает…

IX. Гней Эдий усмехнулся и продолжал:

– Потом они лежали на его тесном ложе, навзничь, глядя на розовеющий от восхода потолок. И Юлия говорила, а Феникс молчал и слушал.

«Меня постоянно приносят в жертву, – говорила Юлия. – Едва я родилась, меня принесли в жертву Ливии, отобрав у меня родную мать и отдав на заклание мачехе. Ливия меня ненавидит. Но делает вид, что любит: фимиамом окуривает, священной мукой посыпает, голову мне золотит. И с детства моего у нее для меня приготовлен железный жреческий нож, длинный, остроконечный, с круглой украшенной рукоятью. Она этим ножом когда-нибудь обязательно воспользуется. И тайно, тихо, по капельке, лживая и завистливая, выдавливает из меня мою солнечную кровь, собирая ее в жертвенную чашу, чтобы разом выплеснуть на алтарь, сыночков своих ею помазать и вознести на царство…

Мне было тринадцать лет, когда меня принесли в жертву Марцеллу, – задумчиво глядя в потолок, продолжала Юлия. – Это был чудный мальчик. Не солнечный, как я, но добрый и светлый. Он должен был сделать меня женщиной. Но не мог. У него от рождения была слишком сильно натянута… врачи это место называют „уздечкой“. Ему нужно было сделать операцию. А сделать ее безопасно можно было только в Египте и в возрасте двадцати лет. Марцеллу же было всего семнадцать, когда я стала его женой… Я любила его. Так мне теперь кажется… Конечно, не как мужчину. А как сыночка или… как мальчика-флейтиста, который нежными мелодиями и ясным взглядом своих чистых и грустных глаз развеивал мою тоску и хотя бы на время отгонял призраков… Женой его я стать не могла. Я стала для него матерью… Но тут явился вепрь с кровавыми клыками… Марцеллу едва исполнилось девятнадцать, когда Ливия с помощью Антония Музы, нашего семейного врача, который когда-то спас от смерти моего отца, и тот теперь чуть ли не молится на него, как люди молятся Эскулапу, – руками этого коварного человека Ливия извела моего мужа, задула надежду, обрезала счастливую нить и скомкала ее в своей подлой руке».

Феникс, не глядя на Юлию, бережно положил ладонь на ее руку. Но Юлия свою руку осторожно высвободила и продолжала, не отводя взгляда от солнечных узоров на потолке: «Следующим моим жрецом, как ты знаешь, был покойный Агриппа. У этого все в порядке было с уздечкой. В первую же ночь, не снимая с меня брачной туники, а задрав ее мне на голову, грубо раздвинув мне ноги своими коленями конника, он, грязный крестьянин и пошлый солдат, пьяный и радостный, принялся, как он мне сказал, „вспахивать непаханое“… Он долго и прилежно трудился, потея и кряхтя надо мной, и несколько раз от натуги издал те звуки, после которых пахнет навозом… Так я впервые познала то, что люди называют любовью… (Все это Юлия произносила спокойным и размеренным голосом, как жрица читает молитву.)… Ты знаешь, что такое суоветаврилия? Это когда крестьянин закладывает трех животных – свинью, овцу и быка – и, сложив на телегу жертвенное мясо, обвозит свои поля, свои виноградники и оливковые рощи. Так и муж мой Агриппа, ближайший друг моего солнечного отца, вернувшись из похода или со строительной площадки, закладывал меня, как свинью, на шершавой постели; или чесал и кудрил, как овцу; или в бане, разгоряченный, натягивал на вертел, как греческий Зевс Пасифаю-корову. И на играх и праздниках обносил вокруг своих войск, своих водопроводов и портиков. А люди видели нас и кричали: „Да здравствует славный Агриппа и его добродетельная и плодоносная жена Юлия! Да здравствует великий Август, Спаситель и Миротворец! Пусть Солнце, вечно рождаясь, нигде ничего не видит славнее города Рима!"…А добродетельная и плодоносная с каждым днем все более превращалась в грязную шлюху. Ведь чтобы стать шлюхой, не обязательно уходить в заработчицы и отдавать себя первому встречному. Достаточно хотя бы раз позволить в себя проникнуть тому, кто тебе отвратителен, кого ты презираешь. У какого-то греческого философа – я сейчас не вспомню его имени – описывается, как души людей, до этого обитавшие в сонме богов, вдруг падают вниз, на дно глубокого колодца, в темное и зловонное болото, и там, в иле и в тине, вязнут и тонут, крылья у них слипаются, глаза залепляются грязью… Так вот и я испачкалась об Агриппу. И больше скажу тебе: наступил момент, когда я, падшая и слипшаяся, настолько привыкла к своему болоту и так с ним смирилась, что даже вошла во вкус и, представь себе, стала любить, когда этот пошлый мужлан, эта тяжелая скотина, иногда не снимая с себя калиг, наваливалась на меня, подминала, бороздила и вспахивала. Я презирала его ничуть не меньше. Но мне стало нравиться это падение, эта жадная и грубая похоть, этот запах земли и навоза, от которых в темной моей глубине взбухали и произрастали горькие колючие сорняки…»

Тут Юлия сама положила огненную ладонь на вялую и холодную руку Феникса.

«Хочешь, я тебе признаюсь? – сказала она. – Иногда, когда я смотрю на Гая или на Луция, особенно на Гая, который с каждым годом все больше становится похожим на своего папашу… Нет, слава великим богам, я не Медея. Хотя тоже Внучка Солнца… И у меня есть дочери. Маленькая Юлия на меня похожа. Даже волосы у нее рыжеватые… Но когда я смотрю на Гая и Луция, его плоть и моих выкормышей, когда вижу этот бычий наклон головы, когда слышу чуть шепелявый крестьянский выговор, когда они надевают на себя детские доспехи, набрасывают на плечи красные плащи, Тривией клянусь, я понимаю жрицу Гекаты. Твою Медею».

Когда люди клянутся, они всегда восклицают. Но Юлия произнесла свою клятву без малейшего повышения тона. И замолчала.

А Феникс чуть слышно сказал, едва шевеля губами: «Я не о такой Медее пишу».

«Знаю, что не о такой, – ответила Юлия и забрала свою руку с руки Феникса. – Но она стала такой, когда у нее забрали Язона. И у нее был когда-то Язон – с Язона она началась. А мне кого боги послали: Сатира? Старого и вонючего?.. За что?.. Я спрашиваю…»

«Я не могу ответить», – глядя в потолок, прошептал Феникс.

«Я не тебя, я себя спрашивала, – сказала Юлия. – И мучилась вопросом, не находя ответа… А потом решила перестать быть шлюхой и стать, наконец, женщиной. Я сама себя выдала замуж… Ты знаешь, ко мне многие тянутся, летят на меня, как бабочки на огонь. Не знаю, что бабочки хотят от огня, но что мужчины хотят от меня, дочери Августа, это, думаю, не стоит тебе объяснять… Я выбрала того, кто ничего от меня не хотел и на меня не летел. Я выбрала самого умного, ироничного, самого аристократа из аристократов. Я выбрала мужчину, который, как мне говорили, умеет доставлять удовольствие женщинам. Я выбрала того, кто меньше всех других смертных мужчин походил на моего мужа, прославленного полководца и знаменитого строителя… Я выбрала Семпрония Гракха. Я подошла к нему и сказала: „Говорят, у тебя богатая коллекция женщин. Не хочешь ее мною пополнить?“ Другой на его месте, наверно, смутился бы. А он мне спокойно и грустно ответил: „Такие, как ты, для коллекции не годятся. Им надо жизнь посвятить“. – „Ну, так посвяти. За чем дело стало?“ – „Не могу. Я поклялся Фортуной, что буду жить для себя. А тебе всем надо пожертвовать“. Я возразила: „Всем жертвовать не надо. Подари мне то, что, как говорят, ты даришь другим женщинам“. – „И тебе этого будет достаточно?“ – спросил Семпроний. „Давай попробуем. А там поглядим“, – ответила я.

…Мы стали любовниками. И Гракх постепенно, бережно, чутко и нежно стал делать из меня женщину. До этого я была испуганной овцой, терпеливой коровой, иногда похотливой свиньей. Женщину из меня сделал Семпроний Гракх. Женщину, которая и себе самой приятна и удивительна, и мужчину, который над ней колдует, может одарить трепетом и блаженством.

Но, видишь ли, мой бедный поэт, на дне того болота, которое вы называете жизнью, лучше быть животным, а не человеком, свиньей, а не женщиной. Свинья роется в земле и не мечтает о небе. Животное греется на солнце и не вспоминает, что когда-то его душа сама была солнечным лучиком, парила и витала высоко над землей, слушая гармонию сфер… Чем выше возносил меня Гракх в наших мистериях плоти, тем больше я понимала, что он не меня, а себя ласкает и любит. И я его не люблю. Мы лечимся, а не любим. Мы бежим в наши объятия, тела наши вздрагивают и трепещут лишь для того, чтобы хоть на время усыпить наши души, погасить небесные воспоминания и заглушить земную тоску. И ему, Гракху, смертному человеку, этого достаточно. А мне – нет. Солнечная природа слишком жжет и напоминает. И чем блаженнее и расслабленнее бывает моему телу, тем обиженнее и злее укоряет его потом моя душа: „Ну что, насытилось? А обо мне подумало? Ведь ты из меня еще больше делаешь шлюху.

Для тебя это – естественное состояние. А мне каково? Раньше я шлюхой была по принуждению. Теперь – по желанию?.. А, может, из мести?!. Но ты кому мстишь? Агриппе? Мне, своей душе? Или тому единственному, которого ты действительно любишь и которого можешь позволить себе любить?!“»

Резким движением Юлия вдруг села на постели и, страдающим, невидящим взглядом упершись в Феникса, стала то бормотать, то выкрикивать как-то придушенно: «Но он разве любит тебя?!. Он любит солнце. А в этом болоте, которое зовется Римом, есть только одно солнце. Это власть. Его власть!.. Он этот Рим выродил из своей головы. Как Юпитер – Минерву… Он не тебе, а Риму отец. Он для другой мужчина – для Ливии!.. Ты жизнь ради него готова отдать. И он, если понадобится, жизнь твою примет и принесет в жертву. Своей власти-Солнцу!..

Разве с таким отцом мне удастся найти человека, которого смогу полюбить? Я постоянно буду сравнивать. А кто из смертных сравнение выдержит?.. Я, солнечная, только бога могу любить. Но он мой отец! И его забрала себе Ливия! Его Рим у меня отобрал!.. Ты теперь понимаешь, мой бедный поэт, как они унижают твою Медею? Как они над ней издеваются?!.»

Так Юлия восклицала и бормотала, с невидящим взором, будто пифия или сивилла. Но взгляд ее теперь сфокусировался, и она увидела лежавшего рядом с ней Феникса. Юлия снова откинулась на подушку и, уставившись в потолок, продолжала, умиротворенно и радостно, как больной после приступа: «А тут ты появился. И я, наведя про тебя справки, сначала рассвирепела. Неужто я, Юлия, так низко пала, что на меня полетели какие-то кузнечики и голубки… ведь так тебя называли?.. Сначала я разозлилась. Но потом обрадовалась. Вот, думаю, проучу этого выскочку. Трагедию он, видите ли, сочиняет? Ну, так я напишу для него ателлану, которую он надолго запомнит, потому что в ней я ему дам сыграть самую потешную роль… Я велела Семпронию, чтобы он сблизился с тобой и включил тебя в свою „команду прикрытия “. То, что ты умеешь хранить тайны и болтаешь только о том, о чем можно болтать, – в этом меня заверили… Я стала тебе подыгрывать. Я сделала вид, что интересуюсь твоей трагедией. Помнишь? я несколько раз говорила с тобой о Медее и якобы так увлеклась, что отменила свое свидание с Гракхом… Ну, а потом разыграла то, что греки называют агоном. Я тогда веселилась. Медею захотел? Так на – получи! Кто ты такой, чтоб рассуждать о Внучке Солнца, о великой страсти, о настоящей любви? Что ты о них знаешь?.. Об Актеоне забыл?.. Ну так хлебни от Дианы! Пусть изнутри тебя рвут собаки – чувства твои: досада, стыд, унижение, страх, тоска – я не знаю, что ты там испытывал… Но знаю, что у всякого мужчины, даже самого сильного и самоуверенного, внутри, возле печени или в паху, всегда живет эта свора, которую только спусти с цепи – вгрызутся и будут терзать…

Я думала, ты больше никогда передо мной не появишься… Но ты, проклятый поэт… Израненный, полуживой, жалкий, как побитый щенок, но все же пришел, притащился, приполз… Ну, думаю, теперь уже не ателлану, а трагедию будем играть. За всех рассчитаюсь! За Марцелла с его проклятой уздечкой. За Агриппу. За выродков моих, которых от него родила. За моего любовника Гракха, которого я иногда ненавижу сильнее Агриппы, сильнее Ливии. Почти так же сильно, как саму себя…

Ты понял, за что тебя мучили?.. Ведь я тебя еще беременной заметила. Помнишь, у источника Ютурны?.. Я видела твой взгляд. И его никогда не забуду. Потому что так нежно на меня никто никогда не смотрел. А когда тебя привели ко мне в спальню и я стала над тобой издеваться, мне вдруг подумалось: он так испуганно, так трепетно тебя любит, за что ты его?.. Мне даже стыдно стало. И от этого я еще злее над тобой потешалась…

Когда я потом не обращала на тебя внимания, когда вновь вызвала к себе Гракха, а тебя послала развлекать моих дочек, когда дразнила тебя сначала с мальчишкой Помпеем, а потом с тупицей Корнелием, еще больнее хотела тебя унизить. И вместе с тем чувствовала, что унизить тебя невозможно, как можно унизить любого мужчину… Потому что ты – не мужчина. Ты выше их всех, болотных мужчин. Они живут и бредят своей честью и своим мужским достоинством, хотя у них нет ни того, ни другого. А ты – весь во власти любви. Она – твоя честь и высшее из достоинств!.. Но я тебя ненавидела. Я тебя презирала.

Я тебя презирала за то, что ты, как и я, унижаешься, но, в отличие от меня, своего унижения не желаешь чувствовать.

Я тебя ненавидела, потому что сначала мне лишь показалось, а потом я убедилась… Ты меня понял. Нет, ты прочел меня, как проклятого Еврипида или своего Аполлония, и меня полюбил и почувствовал, как никто из людей…

Что мне с тобой делать?.. От такого, как ты, скрывать бесполезно. Поэтому скажу тебе: как любовник ты мне не нужен. С тобой не хочется быть ни овцой, ни коровой.

Скажу тебе: ты мне не слуга и не друг. Потому что в слуги ты не годишься. А друзей у меня, дочери Августа, быть не может.

И еще скажу: я не могу отказаться от твоей любви. Мне нестерпимо оставаться одной… Люби меня, сколько сможешь. А я иногда буду презирать тебя за твое терпение и за свое унижение. Я иногда буду ненавидеть тебя за то, что ты так меня полюбил и почувствовал. Люби, пока хватит сил.

А то, что сегодня случилось… Пусть это будет ответной жертвой с моей стороны… Нет, не жертвой, а скорее нашим с тобой договором, который мы заключили на твоей постели, в твоем доме… Ты ведь не бросишь меня в моем одиночестве?.. Придешь мне на помощь, когда я снова тебя позову?..»

Тут Юлия встала с постели и стала одеваться. Феникс кинулся ей помогать, но она его отстранила.

Гней Эдий вновь усмехнулся и заключил:

– Он, Феникс, не хотел мне об этом рассказывать. Но, придя ко мне, несколько часов к ряду ходил и рассказывал.

А потом взял с меня клятву, что я никому-никому, ни единой душе… Я поклялся. Я поклялся своим счастьем.

– Так зачем мне рассказал?! – не удержался я.

X. Вардий мне не ответил. Он продолжал:

– Я смотрел на моего любимого друга, и множество разных мыслей крутилось у меня в голове. А спросил я: «Ты… ты как теперь себя чувствуешь?»

Феникс расхохотался. Он вдруг кинулся ко мне, схватил поперек туловища, как пушинку, оторвал от земли и, несмотря на мои испуганные протесты и попытки освободиться, стал со мной на руках бегать по комнате, смеясь и пританцовывая.

А потом поставил меня на пол и без малейшей отдышки, ласковым шутливым голосом, на ровном дыхании: «Вот так я себя чувствую! Когда шел к тебе, старался осторожно ступать. Боялся, что если сделаю резкое движение, то оторвусь от земли, взлечу и назад не сумею вернуться… Посмотри на мои сандалии. Ты на них крыльев не видишь?»

Я не стал смотреть на его сандалии. Я смотрел в его сверкавшие от радости глаза. А Феникс: «Хочешь, выйдем во двор. Там у тебя лежит преогромнейший камень. Я его подниму и швырну за ограду, как Язон в землеродных или как Гектор-троянец. Не веришь? Так давай выйдем. Я тебе покажу».

«Верю. Не надо выходить».

«Тогда дай мне тебя еще поносить!» – воскликнул Феникс и шагнул ко мне. Но я уклонился: «Перестань! Прекрати!»

Феникс вновь засмеялся.

«Я только с виду маленький и худой. Но я всегда был крепким и жилистым. А сейчас во мне столько силы!.. Хочешь, я тебе эту стену передвину? Но ты следи, чтобы крыша не обвалилась…»

«Не надо стену двигать!» – Теперь и я засмеялся. А Феникс вдруг посерьезнел лицом и тихо сказал: «Как я себя чувствую? Лучше Катулла никто на твой вопрос не ответит:

Кто из людей счастливей меня? Чего еще мог бы

Я пожелать на земле? Сердце полно до краев!

О, как сверкает вокруг великолепная жизнь…»

Гней Эдий тяжело поднялся с каменного сиденья, вернее, с внутреннего выступа стены путеала, на котором мы сидели.

– Он поменял строчки. У Катулла сначала идет «О, как сверкает…», а затем «Кто из людей…» И вместо «сверкает опять» прочел «сверкает вокруг»… Он нередко так поступал и с Катуллом, и с другими поэтами. Исправлял их так, как ему хотелось, – разминая затекшую спину, признался мне Вардий.

Я поднялся следом за ним. А мой собеседник сказал:

– Да, поклялся не рассказывать… Но столько лет прошло. И Юлия и Феникс сейчас так далеко друг от друга, что даже сам Гелиос их теперь не увидит вместе. Даже в зените!

Вардий вздохнул, опустил голову и принялся разглядывать свою левую руку, унизанную кольцами.

XI. – На следующий день, – сказал Эдий Вардий, – по городу поползли слухи, что Тиберий Клавдий Нерон, старший сын добродетельной Ливии, собирается развестись со своей женой Випсанией Агриппиной, дочерью покойного Марка Агриппы от его первой жены. Слухи были, правду сказать, ошеломляющие. Тиберий, как всем было известно, весьма нежно относился к своей жене. Он имел от нее сына Друза, названного так в честь дяди, младшего брата Тиберия. Более того, Випсания Агриппина тогда вынашивала второго ребенка и была на шестом или даже на седьмом месяце беременности… Но слухи вскорости подтвердились: не только собирается разводиться, но уже развелся.

Разглядывая свою левую руку, Гней Эдий указательным пальцем правой руки принялся поглаживать простенькую медную печатку, которую всегда носил на левом безымянном пальце, рядом с индийскими и парфянскими кольцами, алмазами, сапфирами и изумрудами, украшавшими другие его пальцы. Я уже, помнится, описывал эту безвкусицу (см. 5.II).

– А еще через несколько дней, – продолжал Вардий, – с ростр на форуме глашатаи объявили, что замуж за Тиберия, ныне свободного от брачных уз, выходит Юлия, дочь Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа, вдова Марка Випсания Агриппы, оплакавшая своего прославленного мужа и выдержавшая по нему положенный траур.

Вардий резким движением отдернул правый указательный палец от медной печатки, будто ожегся об нее. И, встревоженно на меня глянув, сообщил:

– Едва об этом услышав, я побежал к Фениксу. Клянусь тебе, я за него испугался! Мне почему-то подумалось… Но, слава богам, мой друг пребывал в здравом расположении духа. Прежней восторженной легкости в нем теперь не было. Но он, казалось, ничуть не был расстроен или подавлен.

«Все знаю, Тутик, – сказал он еще до того, как я успел его поприветствовать, – знаю и не удивляюсь. Она ведь сама говорила, что ее постоянно приносят в жертву… Вот, снова принесли… Она потому и пришла ко мне, что захотела меня успокоить и как бы предупредить…»

Ни во взгляде Феникса, ни на губах, ни в голосе не было ни малейших признаков горечи. Он говорил со мной не как раненый, а как доктор с больным, объясняя и успокаивая.

«Так что зря прибежал, зря всполошился… Нельзя же ей, Внучке Солнца, долго быть вдовой. Не за меня же ей выходить, милый мой Тутик!.. Вот, выбрали самого достойного человека… из всех, из кого можно было выбрать… Нас с ней это замужество не касается. Нас теперь даже Юпитер не сможет разлучить… Помнишь, у Проперция?

Тот, кто безумствам любви конца ожидает, безумен:

У настоящей любви нет никаких рубежей…

Буду любить, как она просила, пока сил у меня хватит…»

Тут Феникс разжал кулак – он все это говорил, что-то зажав в кулаке, – разжал, значит, кулак и показал мне колечко, которое лежало у него на ладони… Вот эту самую медяшку, которую я ношу на левой руке… Да, эту, эту, ты на нее смотришь… Феникс пояснил: «Это очень древнее медное изделие. Его изготовили еще до того, как люди научились из меди делать бронзу. Юлия это колечко вручила мне и сказала: пока сможешь любить меня – носи. А как только почувствуешь, что силы твои иссякли, выброси эту печатку в Тибр, с того места, с которого в мартовские иды выбрасывают в реку соломенные чучела стариков. Как только выбросишь – сразу тебе полегчает»… Так Юлия велела Фениксу. А он мне сообщил. А я тебе пересказываю.

Гней Эдий Вардий в очередной раз погладил колечко. Затем посмотрел на солнце, покачал головой и сказал:

– Ты, наверное, здорово проголодался. Пойдем, я накормлю тебя завтраком… Нет, пожалуй, уже сразу обедом.

Мема 15

Святилище Любви

I. Я так долго вспоминаю о Назоне… виноват, о Пелигне, что, честно говоря, мне уже давно кажется, что сам я стал Фениксом, что я влюблен в Юлию, дочь Августа, что я живу в Риме, хожу по его шумным улицам и тихим садам, заглядываю в храмы на форуме, на Капитолии, на Палатине, на Авентине и возношусь куда-то в поднебесье со своей безумной любовью!

Но никакой я не Пелигн и не Феникс. Я Луций Понтий Пилат, прокуратор твоей службы и префект Иудеи, сижу у себя в кабинете во дворце Ирода Великого и, по твоему настоянию, вспоминаю свою юность, вернее, главным образом рассказы Гнея Тутикана, присвоившего себе странное имя Эдия Вардия.

Безумной любви я – слава Фортуне! – никогда не испытывал. Иначе ты, Луций Сеян, никогда бы не принял меня в Когорты, не зачислил на работу в Прокуратуру внутренней заботы и тем более не поручил создать в Претории Особую службу… В разведке, как мы с тобой знаем, любая любовь опасна…

Так на чем мы остановились?

Вардий, стало быть, пригласил меня на обед. И мы отправились на его виллу, по пути ни о чем не разговаривая. Гней Эдий отдыхал от своей долгой речи, а я его щадил и вопросов не задавал, хотя у меня их множество роилось.

II. Но прежде чем мы возлегли за трапезой, мой благодетель предложил принести жертву Венере и повел меня в домашнее святилище, о котором я упоминал (см. 7.III), но которое еще тебе не описывал. Оно находилось во втором перистиле, напротив «спальни Фанета». Дверь была заперта на засов. Над дверью был прибит керамический фаллос.

Вардий возложил себе на лысину миртовый венок, а мне протянул зеленый плат, который велел набросить на голову и на плечи. «Ты, насколько я знаю, еще не посвящен. Мирт тебе не положен», – заметил Гней Эдий и, отперев дверь, сначала меня пропустил внутрь святилища, а потом сам вошел и дверь за собой притворил.

Святилище было довольно просторным, таким, как соседняя с ним «спальня Протея». Оно также имело окно, выходящее на северную сторону и на бассейн. Стены покрывали яркие фрески, но не сплошные, а разделенные продольными и вертикальными полосами в так называемом «стиле канделябров». На левой стене – если стоять спиной к двери и лицом к окну – Венера и Вулкан, Венера и Марс, Венера и Либер, Венера и Нептун, Венера и Фавн, и кто-то еще из богов тоже с Венерой. На правой стене – Венера и герои: Анхиз, Эней, Парис, Аталанта, Адонис… Пока я эти изображения разглядывал, Вардий запалил двойной восковой факел и утвердил его в подставке возле центральной статуи, а со статуи осторожно стянул и бережно уложил у основания алтаря зеленое покрывало.

Такой статуи Венеры я никогда не видел. Она являла собой бронзовую копию греческой Афродиты Каллипиги. Ну, ты представляешь: богиня ниспустила с себя паллу, туника у нее задралась, она склонила голову к правому плечу и с улыбкой как бы разглядывает свои обнажившиеся ягодицы, чуть согнув в колене правую ногу. Известное изображение. Но, дорогой Луций, обычная Каллипига стоит на постаменте. А эта, которая у Вардия, стояла на некой конструкции, представлявшей собой не то шар, не то колесо, вернее, несколько вставленных друг в друга колес, так что вместе они образовывали сферу. И еще: паллу она придерживала левой рукой, а в правой держала золотое яблоко. Именно так: из чистого золота яблоко было вставлено в медную руку Венеры! Я это потом узнал у Вардия, что из чистого золота…

– Я никогда не видел Венеру на колесе. Я думал, что на колесе изображают только богиню Фортуну, – сказал я.

– А Венера и есть Фортуна, – ухмыльнувшись, ответил мне Гней Эдий.

– То есть как это?

И Вардий принялся объяснять. Подойдя к алтарю, украшенному двумя позолоченными рогами, он стал разжигать на нем ладан и попутно мне объяснял, что римляне долгое время не знали Венеры; они поклонялись Юпитеру, небесному богу, Янусу, богу дома, Сатурну, богу сева, Церере, богине роста, Фавну, богу лесов, Марсу, воителю и защитнику общины, Термину, стражу межевых камней, а Венеры не знали. Венера прибыла с Энеем и сначала обосновалась в Сицилии, на горе Эрике. В Риме она появилась только во время Второй Пунической войны. И сразу же стала расти ее слава. Сначала она потеснила Юнону и стала богиней честных браков. Затем у Фортуны отобрала любвеобильных женщин и стала называться Фортуной мужчин. Сулла избрал ее своей покровительницей и стал ей поклоняться под именем Венеры Счастливой. Помпей Великий нарек ее Венерой Победительницей. А божественный Юлий провозгласил ее Венерой Прародительницей, то есть основательницей своей династии и матерью всего римского народа.

Так, воскуряя ладан, объяснял мне Гней Эдий и намного пространнее и подробнее рассуждал, чем я теперь вспоминаю и пересказываю.

А потом указал на небольшие бронзовые статуи, выстроившиеся полукругом позади Венеры, и стал мне по очереди представлять:

– Вот, видишь, Юнона, которая, конечно, Царица, но часто помогает Венере: называя себя Итердукой, приводит Венеру в дом жениха, под именем Унксии наблюдает за умащением, как Пронуба готовит невесту к соитию… Вот Янус, бог начинаний – он открывает дорогу для излияния семени. Вот древний Сатурн, бог урожая, который это семя оберегает внутри женской утробы… Вот проказник Приап. Ты, конечно же, узнал его по его торчащему колу. Я его статую выписал из Лампсака, где его считают основателем города… Рядом с ним – Либер. Скакун у него, видишь, расслаблен – предупреждение о том, что перед любовными забавами надо пить в меру… А это – Гермес. У него вообще не видно мужского достоинства. Потому что когда ты умер и стал тенью, зачем тебе это сокровище? Что с ним делать и кого обнимать?.. А справа, чуть в стороне – Изида и Кибела, восточные богини, которые теперь тоже находятся в подчинении у Венеры Счастливой, Венеры Победительницы. И хотя некоторые называют Кибелу «Великой Матерью», какая она «Великая»?! Венера Прародительница – вот Великая и Величайшая из богинь!

Вардий отошел от алтаря, подошел к шкафу возле двери, извлек керамическую статуэтку маленького Приапа и, вернувшись к алтарю, стал кропить алтарь благовониями. Керамический Приап оказался флаконом, а его член – узким горлышком для вытекания жидкостей.

– Приапа я видел, – сказал я. – А где другие амуры?

– Погляди, куда смотрит богиня, – велел Вардий.

– Она на свою попу смотрит, – сказал я.

Вардий укоризненно на меня покосился и строго заметил:

– Выбирай выражения, юноша. Ты в храме находишься и о богине говоришь.

Я сделал вид, что виновато смутился. А Эдий указал мне на столб, стоявший возле самого окна.

Я подошел ближе и чуть отступил в сторону, чтобы не быть против света, и тут только разглядел, что этот деревянный столб по форме напоминает фаллос и что снизу и доверху он увенчан различными венками. Я насчитал девять венков. Вардий же, священнодействуя возле алтаря и не глядя ни на меня, ни на столб, стал пояснять:

– Нижний венок – миртовый. Далее – мимозовый, розовый, фиговый, яблоневый, оливковый, терновый, тополиный. А на самом верху, как видишь, лавровый. Каждый венок отмечает одного из амуров, соответственно: Фатума, Фанета, Приапа, Протея, Фаэтона, ну и так далее… Фаллос заключает в себе главную и общую суть всех амуров, без различия стадий… Если ты еще ближе подойдешь, то увидишь на нем так называемые приапеи — довольно скабрезные и грубые стишки, однако принадлежащие великим поэтам: Катуллу, Горацию, Тибуллу, Проперцию ну и, конечно, Пелигну.

Я подошел ближе, и действительно: на столбе между венками были мелко, но четко вырезаны строчки. Я разобрал и прочел лишь одну из них: Hichabitatfelicitas (здесь обитает счастье). Но дальше прочесть не успел – так как дверь в святилище отворилась, и вошел знакомый мне старый Бардин раб. В руке он держал голубка или голубку.

Эту зажатую в кулаке птицу он протянул Гнею Эдию. А тот быстрым и привычным движением свернул ей шею.

Мертвую птицу Вардий уложил на алтарь, чуть в стороне от дымящегося ладана. А потом отпустил раба, подозвал меня и велел обкладывать алтарь маленькими пирожками или хлебцами, самых различных форм, напоминавших то дерево, то корову, то птицу, то человечка без различия пола. Эти фигурки из теста он доставал из плетеной корзины, и я ими обкладывал алтарь по всему периметру.

В заключение, подняв руки, Вардий прочел молитву. Я ее до сих пор помню почти дословно: «Венера Фата, Венера Лунария, Венера Родительница, Венера Венета, Венера Урания, Венера Диона, Венера Оффенда, Венера Эрицина, Венера Властительница, одари нас любовью, здоровой любовью, радостной любовью, счастливой любовью, изобильной любовью, благодатной любовью во всяком месте, во всякий день, во всяком деле. Молю тебя, милостивая богиня. Молю тебя, царственная богиня. Молю тебя, великая богиня».

Мы опустили руки и вышли из святилища.

III. Обед был, как всегда, изысканный. На закуску нам подали жареного голубя. Вардий сказал, что это тот самый, которого мы принесли в жертву Венере. Богине только голова его была сожжена на сухих миртовых ветках.

Мема 16

Фаэтон. Благожелательная любовь

I. Когда Гней Эдий Вардий сначала в храме, а затем в путеале рассказывал мне о вознесении Феникса, в Новиодуне цвели олеандры.

Когда же мы снова встретились, зацвел миндаль.

Никто меня заранее о встрече не предупреждал. Утром я, как обычно, пришел в школу. И едва начался урок, вошел старый раб Вардия, запросто кивнул учителю Манцию, подошел ко мне и на ухо сообщил, что меня срочно вызывают на виллу. Так и сказал: «Пойдем. Срочно вызывают». Я смутился от такой бесцеремонности и растерянно покосился на замолчавшего Манция. Но тот, не слышав слов раба, но увидев его у себя в классе подле меня, сразу же обо всем догадался и замахал обеими руками в мою сторону: дескать, делай, что тебя говорят, иди, иди и не мешкай.

Я покинул школу и следом за рабом отправился на виллу Гнея Эдия.

У центральных ворот стояли оседланные галльские лошади. К бокам одной из них были привязаны тюки. А вдоль ограды виллы прогуливался мой наставник и благодетель. Заметив меня, он велел одному из рабов – их трое или четверо стояло возле ворот – велел тому, кто держал первую лошадь, подсадить его на животное. И лишь оседлав кобылу, ко мне обратился:

– Ты ведь сын всадника и кавалериста. Умеешь ездить верхом?

Я сперва поприветствовал Эдия Вардия, а потом ответил:

– Немного умею.

– Ну так давай прокатимся. Лошади у меня смирные… Эй, подсадите его.

Я не стал дожидаться, пока меня станут подсаживать: запрыгнул на вторую кобылу, едва коснувшись руками гривы. Ездить верхом, как ты помнишь, меня научили, еще когда был жив мой отец. И Гай Рут Кулан, тот «косматый» декурион, гельвет-римлянин, у которого мы жили с Лусеной, моей мачехой-мамой, разрешал мне время от времени прогуливаться на его лошадях, не злоупотребляя, однако, галопом.

Увидев, как я совладал с лошадью, Вардий испуганно воскликнул:

– Снимите, снимите меня с коня! С таким лихим наездником я никуда не поеду!

Но едва двое рабов попытались выполнить его приказание, Гней Эдий с места пустил лошадь в рысь и, смеясь, прокричал:

– Все! Поздно, ребята! Кобыла меня понесла! Ко мне, мои верные спутники!

Я тронулся следом за Вардием. За мной, вспрыгнув на лошадь с тюками, зарысил один из рабов.

Мы обогнули город с южной стороны и поехали на запад, по направлению к холмам и Юрским горам.

Кругленький, старенький Вардий – мне тогда казались старыми все люди старше сорока лет – к моему удивлению, неплохо держался на лошади. Раб ехал от нас на некотором расстоянии; видимо, так ему было приказано. Вардий же, когда мы шли рысью, выдвигался вперед, а переходя на шаг, равнялся со мной и рассказывал. Он прерывал свой рассказ, когда снова пускал лошадь рысью.

II. Начал он без всякого предисловия:

– Несколько слов о Тиберии Клавдии Нероне – о том человеке, за которого выдали Юлию, дочь великого Августа.

Детство у Тиберия было трудное. Родился он за несколько месяцев до битвы при Филиппах. Свои младенческие годы провел в постоянных скитаниях, бегая со своими родителями, Тиберием Старшим и Ливией, по Италии, по Сицилии, по Ахайе. В Неаполе их дважды чуть не схватили враги. В Спарте лес вокруг них вдруг вспыхнул пожаром, и пламя так близко подобралось к путникам, что Ливии опалило волосы, а у двухлетнего Тиберия обгорели края одежды.

Когда мальчику было четыре года, у него отобрали мать. Помнишь? Август заставил Тиберия Старшего уступить ему Ливию… Маленького Тиберия оставили с отцом. И, как рассказывали, он очень скучал по матери. Но никогда не плакал. А когда ему становилось совсем нестерпимо, он, говорят, забирался в постель и жевал одеяло. Иногда до утра не смыкал глаз, вгрызаясь в свою тоску…

Мать ему вернули, когда старший Клавдий Нерон, отец его, умер. Август тогда принял мальчика к себе в дом. Тиберию было лет девять или десять.

Образование он получил великолепное, по всем дисциплинам, необходимым для будущей карьеры: по литературе, красноречию, праву, военной науке.

В тринадцать лет он сопровождал колесницу Августа в Актийском триумфе.

В шестнадцать получил первый воинский опыт в Испании, где полным ходом шло покорение кантабров.

В девятнадцать был избран на свою первую должность – квестора – и стал инспектировать тюрьмы для рабов, контролировать поставки зерна, а также удачно выступал в суде и перед сенатом.

В двадцать два года сопровождал своего великого отчима в длительной поездке на Восток. И очень успешно справился с порученными ему важными делами: привез в Рим из Парфии захваченные у Красса штандарты; не проведя ни единого сражения и не пролив ни капли крови, уладил сложный армянский вопрос – поставил армянам царя, нужного им и удобного для Рима.

В двадцать шесть лет стал претором и в двадцать девять – консулом, вместе с Павлом Квинтилием.

Вроде бы Фортуна ему улыбалась. Но Август, правитель мира и «земной Юпитер», как его уже давно называли, смотрел на своего пасынка без всякой улыбки. Тиберий ему, похоже, никогда не нравился.

Начать хотя бы с внешности. Тиберий был высоким, светлокожим молодым человеком, с жесткой копной волос, доставшейся ему по наследству от Клавдиев. У него был массивный, почти квадратный подбородок и угловатые движения. И эта угловатость, эдакая жесткая прямоугольность неприятно резала глаз.

Как и Август, Тиберий был человеком чувствительным и тонким, хорошо разбирался в поэзии, любил музыку, ценил ваяние и живопись. Но утонченность и чувствительность его прикрывались демонстративной приверженностью к простоте, упрямым нежеланием выражать свои чувства и иногда нарочитой грубостью. И Август однажды признался своей жене Ливии, матери Тиберия: «Люблю Мецената за его мягкую и хитрую интеллигентность. Агриппу люблю за его грубую и честную прямоту. А что за человек Тиберий, никак не могу разглядеть». Говорят, Ливия ему ответила: «А ты разгляди в нем моего сына и за это его люби»… Остроумный совет. Но я не уверен, что Август ему последовал.

Тем паче что разглядывать Тиберия было делом крайне затруднительным и неблагодарным. Он тщательно оберегал свой внутренний мир, создав вокруг него как бы крепость, никому не открывая ворот и бдительно защищая мощную и непроницаемую стену своего убежища, когда на нее кто-либо покушался извне. Он был холоден и насторожен ко всем без исключения и особенно к тем, кто пытался выражать ему теплые чувства, добивался его доверия и симпатии. Перед такими людьми ворота его души закрывались на дополнительные запоры, а стена становилась еще более шершавой и холодной. При этом внутри крепости, я охотно допускаю, цвели деревья и пели птицы. А посему снаружи ей полагалось выглядеть совсем уже неприступной. Кто-то сказал про Тиберия, что он готов поделиться последней рубашкой, но теплым чувством и ласковой улыбкой – ни с кем и ни за что на свете!.. Август сам был на редкость скрытным и непроницаемым человеком. Но внутреннюю скрытность свою он внешне преподносил как радушную сдержанность, а непроницаемость облекал в одежды задумчивой учтивости. Тиберий же в ответ на его радушие и учтивость неизменно отвечал боязливой настороженностью. Как я понимаю, он боялся открыть ворота своей застенчивой души и тем самым ранить… самого себя. Но он, в каком-то смысле, я думаю, ранил Августа. Будучи сам по природе человеком закрытым, Цезарь в других людях ценил открытость, особенно в тех, кто его окружал и с кем ему приходилось жить и сотрудничать.

И еще. Тиберий был на редкость трудолюбивым человеком. Любое порученное ему дело он выполнял с завидным усердием и поразительным тщанием, непременно добиваясь наилучшего из возможных результатов. При этом ни от одного дела Тиберий не отказывался, покорно брал на себя даже самые трудные и неприятные для него поручения, и в этих делах проявлял еще большее рвение и еще большую самоотверженность. Однако там, в глубине его крепости, словно угли в очаге, тлело обостренное чувство справедливости, в отношении его самого, Тиберия Нерона, в первую очередь. И стоило это чувство ущемить – угли вспыхивали и рдели затаенной обидой, жгли изнутри нежную и болезненную душу, стиснутую плотными мышцами выносливого тела, зажатую в холодную невозмутимость и в усердную покорность… Ты понимаешь? Чем больше ему поручали неприятных для него дел, тем сильнее он обижался и затаивался внутри своей скорлупы. А Август, будучи человеком удивительно проницательным – смело могу сказать: самым проницательным и дальновидным из всех людей, которые жили за последние сто лет! – Август, конечно же, чувствовал, что пасынок его все сильнее обижался, и эту больную обиду лечил одним средством – непрестанной работой, которую прописывал Тиберию, как врач – лекарство.

И, наконец. Август наверняка сделал бы над собой усилие и, как советовала Ливия, разглядел бы в Тиберии своего пасынка. Но у Ливии, как мы знаем, был другой сын, младший, Друз Клавдий. Друз тоже был угловат, но без скрытой утонченности, без внутренней интеллигентности, то есть мужественно угловат. Он был похож на Марка Агриппу, у которого старательно учился и которого чуть ли не боготворил; – Августу же всегда нравились люди, которые любили его ближайшего друга. Душа у Друза была, что называется, нараспашку: порывистый, улыбчивый, приветливый, по-своему обаятельный, искренний человек! Вследствие этого у Друза было множество друзей – у Тиберия по-настоящему близких друзей никогда не было. Друза обожали солдаты – Тиберия ценили и уважали, но любить не хотели и не могли.

И, может быть, самое главное и объяснительное! Как ты помнишь, Август женился на Ливии, когда та была беременна Друзом. И Друз родился уже при Августе, в его семье. Друза Ливия кормила и нянчила на глазах у своего нового мужа… Тиберий тогда жил со своим отцом. А в семье Августа появился через шесть лет, уже десятилетним отроком, уже замкнутым и холодным… Не берусь утверждать, что Ливия из двух своих сыновей именно младшенькому выказывала материнское предпочтение. Но Друза, в силу его открытого и приветливого характера, Ливии было намного проще любить. И она любила его на глазах Августа. А Август – тут ни малейшего быть не может сомнения! – Август любил Ливию… Насколько такой великий человек, еще богом не ставший, но уже полубог, насколько он способен и может себе позволить вообще любить человека, а тем более – женщину…

– Ну, так чего же ты хочешь? – обиженно на меня глянув, воскликнул Гней Эдий и, пнув пятками по бокам лошади, перевел ее в рысь.

Мы двинулись рысью: Вардий впереди, я – за ним.

III. А когда через некоторое время перешли на шаг, Вардий снова со мной поравнялся и заговорил:

– О чем думал Август, когда выбирал нового мужа для Юлии, никто не знает. И почему выбрал именно Тиберия? Казалось бы, логичнее было женить на Юлии своего любимца, Друза. Так многие считали, и среди них – Гай Цильний Меценат, после смерти Агриппы ставший единственным из ближайших соратников принцепса.

Но Август никогда простой логике не следовал, логика его была намного сложнее и, как греки говорят, диалектичнее, чем логика окружавших его людей… Может быть, именно поэтому он так высоко взлетел и возвысился над миром…

Хотя я вовсе не претендую на то, что могу восстановить ход мысли великого Августа, все же некоторые предположения я, наверное, могу высказать.

Первое. В том году планировались мощные военные действия на берегах Рейна. Германскими легионами управляли два человека: Тиберий и Друз. Тиберий выступал за осторожную и ограниченную по контингентам и захватываемым территориям кампанию. Друз рвался перейти Рейн и громить непокорные германские племена аж до Альбиса-Эльбы, всей мощью и всем числом римских легионов. Тиберия в его планах поддерживали лишь немногие из легатов и военных трибунов. На стороне Друза было подавляющее большинство военачальников, центурионов и легионеров. Одного из верховных полководцев, Тиберия или Друза, чтобы сделать из него нового мужа для Юлии, требовалось отозвать с театра военных действий. Кого?..

Второе. Оба были женаты, Друз и Тиберий. Но у Друза к тому времени было уже двое детей: тот, кого ныне называют Германиком, и Ливилла. У Тиберия же был один только сын – Друз Младший. К тому же Друз Старший был женат на дочери престарелой Октавии, Антонии Младшей… В очередной раз отнимать у своей сестры зятя? Ведь один раз уже отняли у Марцеллы Младшей Агриппу, чтобы вручить его Юлии!.. И престарелая Октавия, сестра Августа, тогда сильно болела и, как скоро оказалось, была уже на пороге смерти… Вдобавок, искреннего и порывистого Друза было намного труднее уговорить, чем замкнутого и покорного Тиберия.

Третье. Быть мужем Юлии – дело трудное и ответственное, с которым покойный Агриппа справился лишь наполовину. Стать отчимом наследников империи, Гая и Луция Цезарей, притом, что Август усыновил их, но не имел достаточного досуга заниматься их воспитанием, – поручение деликатное, требующее особой осторожности и умного терпения. Друз на эту роль решительно не подходил. Тиберий, принимая во внимание его замкнутость и, как подозревал Август, затаенную обиду, может статься, тоже не подходил. Но – не так решительно, как решительно не годился Друз.

Четвертое. В дело вмешалась Ливия, и именно она предложила кандидатуру Тиберия. Допускаю, что, выставляя его, Ливия тем самым хотела защитить своего младшего, Друза, от брака с проклятой Юлией.

Наконец, как я уже говорил, против кандидатуры Тиберия выступил Гай Цильний Меценат. И это тоже могло сыграть определенную роль: колеблющийся Август перестал колебаться и принял решение прямо противоположное мнению Мецената! После заговора Мурены это иногда случалось.

Тиберий был срочно вызван с берегов Рейна в Рим. И там лишь узнал, зачем его отозвали: ему предлагалось развестись с женой Випсанией Агриппиной и стать мужем Юлии, дочери принцепса и матери двух юных наследников. Гаю в ту пору было девять, Луцию – восемь лет.

Тиберий выслушал высочайшее предложение, не выразив ни малейшего удивления на лице, холодно и внимательно, как он всегда вел себя с Августом, и только спросил: «Мне можно подумать?»

Удивление выразил Август. Он чуть приподнял свои красивые, почти женские брови, слегка нахмурил мраморный лоб, поджал тонкие губы и переспросил: «Подумать?.. Ладно, подумай, если так тебе легче. Но завтра дашь мне ответ».

На следующее утро, явившись к Августу, Тиберий стал докладывать о том, что он испытывает глубокую сердечную привязанность к супруге своей Випсании Агриппине, что живут они в согласии и счастии, что он, Тиберий, обещал покойному Марку Агриппе неустанно заботиться о его дочери, что четыре года назад Випсания родила ему, Клавдию Нерону, здорового и бойкого мальчика Друза, а теперь беременна новым ребенком, судя по предсказаниям, вторым мальчиком… Он все это именно докладывал, четко и, несмотря на нежные слова, бесстрастно и монотонно, как центурион перед легатом, распрямив спину, чуть задрав голову, прижав руки к бокам. Август же слушал его с ласковой улыбкой на тонких губах, а блекло-серые, близко посаженные глаза свои задумчиво вперив в квадратный подбородок пасынка.

Когда же Тиберий принялся докладывать о том, как он польщен предложением, какая это высокая честь для него, как он, Тиберий, благодарен Августу за доверие, отчим прервал его выступление: «Ладно. Потом будешь благодарить, когда поживешь с Юлией».

Тиберий, наконец, позволил себе удивиться – выпучил глаза и приоткрыл чувственный рот.

«Глубоко сожалею, но, тщательно взвесив все обстоятельства, я вынужден…», – начал Тиберий. Но Август снова не дал ему договорить.

«О разводе объявим сегодня же. Помолвку устроим через неделю. А свадьбу сыграем через месяц», – удовлетворенно объявил принцепс и перестал разглядывать подбородок Тиберия.

«Но я не согласен. Я не хочу разводиться с Випсанией. Я не могу ее бросить…» – стал возражать Тиберий. А Август встал с кресла – он сидел, а Тиберий стоял перед ним, хотя тому было предложено сесть, когда он поднялся к отчиму на второй этаж, в его «Сиракузы», как принцепс любил называть свой рабочий кабинет, – Цезарь поднялся, подошел к Тиберию, обнял его за плечи и, глядя ему в глаза, доверительно объяснил: «У меня мало времени, чтобы открывать дискуссию. Дело, которое я тебе поручаю, мною тщательно обдумано и имеет государственную важность. Мне ли тебе объяснять, что всякого рода личные чувства и привязанности тут не могут приниматься в расчет. Прости меня, дорогой мой мальчик. Будь у меня другая возможность, я бы к тебе не обращался за помощью».

…«Мальчику» в ту пору был тридцать один год. И Август никогда не называл его «дорогим моим мальчиком»…

Мне об этом разговоре поведал один человек, осведомленности которого я вполне доверяю. Однако могу допустить, что все было иначе и, как некоторые утверждают, Тиберий самым решительным образом отказывался, а принцепс его сначала ласково уговаривал, приводя аргументы, затем сурово приказал и чуть ли не пригрозил… Как бы то ни было, через месяц Юлия стала женой Тиберия Клавдия Нерона.

Тут Вардий пустил лошадь рысью и вырвался вперед.

IV. А когда замедлил аллюр, вернулся и продолжал:

– У Тиберия был целый месяц, чтобы обдумать свое положение. Он его всесторонне обдумывал. Если смотреть «со стороны Палатина», женитьба на Юлии была органичным продолжением его блестящей карьеры: два года назад его сделали консулом, год назад – проконсулом ближайшей и важнейшей для Рима провинции Иллирии, в которой он, Тиберий, успешно себя проявил, покоряя далматов и бревков. Сделавшись мужем Юлии и отчимом Гая и Луция Цезарей, он фактически встанет на место покойного Марка Агриппы – второго человека в империи, ибо Меценат давно уже третий, если не шестой в государстве. И ежели вдруг случится трагическое, но естественное, ужасное, но величественное, и Август воистину станет богом, то есть следом за божественным Цезарем вознесется на небо и превратится в звезду или в комету, то он, Тиберий, учитывая малолетство Гая и Луция, вполне может рассчитывать на принципат и на верховное управление Римом… Все так, если смотреть на дело с Палатинского холма.

Но если «смотреть с Капитолия»… Друз, его младший брат, оставленный без присмотра, горящий желанием подчинить себе всю дикую Германию, от Рейна до Эльбы, от Ретии до Янтарного моря, поддерживаемый легатами и центурионами, обожаемый солдатами, дерзкий и доблестный Друз, от самого Марса Градива получивший дар полководца и воспитавший его с помощью Марка Агриппы, он, Друз Клавдий Нерон, наверняка добьется успеха, одержит блестящие победы, будет провозглашен императором, вернется в Рим, триумфатором промчится по Священной дороге, взойдет на Капитолий. А он, его старший брат, Тиберий, в это время, как мул, осознающий свою полезность, будет тихо и покорно везти телегу с капризной женой и ее детишками, солдатами забытый, легатами не ценимый, народом уважительно пренебрегаемый. Победоносный Друз и лишенный легионов Тиберий! Друз блистательный и великолепный и – очередной муж Юлии, воспитатель чужих наследников, один из нескольких десятков консуляров… Так это скоро может выглядеть, если смотреть с Капитолия.

Мнительный Тиберий перебирал в голове возможные перспективы, то гордясь своим возвышением, то болезненно переживая свое отстранение от армии, свою «ссылку в Рим», свой развод с любимой женой. Он никак не мог окончательно решить для себя, что с ним все-таки сделали: вознесли или опустили, наградили или унизили, возблагодарили, наконец, за его тяжкие труды или же в очередной раз «усадили на левую пристяжную»… Он никак не мог забыть, что во время Актийского триумфа своего великого отчима он, старший сын Ливии, ехал на левой пристяжной, тогда как племянника Октавиана, желторотого и женоподобного Марцелла, усадили на правую, повторяю, на правую пристяжную!..

С сомнениями своими Тиберий отправился к матери. Но Ливия уверенно объяснила: женитьба на Юлии – несомненное повышение. Инициатором этой женитьбы была она, Ливия, уговорившая своего мужа сделать ее старшего сына вторым человеком в государстве, учитывая государственный ум Тиберия, его полководческие таланты, его исключительное трудолюбие и беззаветную преданность делу, Семье, Империи и лично Августу. Про бывшую жену Випсанию следует самым решительным образом забыть. «Любовь, – говорила Ливия, – она – для поэтов, а не для государственных деятелей. Ты думаешь, Агриппа не любил свою прежнюю жену? Но он радостно согласился жениться на своенравной Юлии, ибо сразу же смекнул, как перспективен для него этот брак, как он возвысит его над Меценатом и над прочими соратниками великого Августа».

Когда же Тиберий стал возражать матери и заговорил о двух взглядах, с Палатина и с Капитолия, мудрая Ливия рассмеялась и ответила: «А ты смотри из Карин. Если проявишь присущие тебе мудрость и осторожность, если умело подберешь ключик к сердцу Юлии и привлечешь ее на свою сторону… Этого не удалось сделать Агриппе, который, при всех его талантах, сущим дураком выглядел в качестве Юлиного мужа… Не повторяй его ошибок. Смотри на мир и на свое будущее из Карин! И скоро, увидишь, не только Капитолий и Палатин, но все остальные холмы Рима тебе покорятся…»

В Каринах, квартале между Целием и Эсквилином, в бывшем доме Помпея Великого, жил Тиберий. Туда, после свадьбы, должны были привести Юлию, новую жену Тиберия и единственную дочь Августа…

V. Вардий опять выдвинулся вперед. А потом опять вернулся и поравнялся со мной.

– В первую брачную ночь, – продолжал Гней Эдий, – когда Юлию и Тиберия отвели в спальню, пасынок Цезаря признался его дочери: «Я все понимаю и не собираюсь домогаться твоей любви, прекрасная Юлия. Ты и я, мы оба – заложники государственного решения. Следуя обычаю, эту ночь нам придется провести вместе. А дальше… В моем доме несколько спален. И ты выберешь ту, в которой тебе будет удобнее».

«А супружеские обязанности ты не собираешься исполнять?» – спросила Юлия, не то насмешливо, не то с благодарностью.

«Главная моя супружеская обязанность, как я ее себе представляю, – быть тебе другом и помощником», – ответил Тиберий, лег на ложе и, поцеловав руку Юлии, заснул тихим и безмятежным сном.

То есть с первой минуты продемонстрировал свое понимание ситуации, свою аристократическую деликатность и разительное отличие от Марка Випсания Агриппы, прежнего мужа Юлии. И в последующие дни неукоснительно соблюдал избранную манеру поведения: на людях, особенно на глазах у Августа и Ливии, обращался с Юлией, как хорошему мужу пристало: владетельно, но ласково, предупредительно, но по-хозяйски; а стоило им уединиться в бывшем доме Помпея Великого, нынешнем доме Тиберия, предоставлял супруге полную меру свободы и уединения: спали они в разных спальнях, завтракали и обедали раздельно, встречались и разговаривали только по желанию Юлии.

Заботу о детях Юлии Тиберий целиком взял на себя. Чуть ли не ежедневно отправлялся в палатинский дом Августа и там надзирал за обучением и воспитанием девятилетнего Гая и восьмилетнего Луция Цезарей, сотрудничая в этом деле со своей матерью Ливией. А вернувшись домой, играл и возился с шестилетней Юлией Младшей, с трехлетней Агриппиной, с маленьким Постумом… Четырехлетнему Друзу Младшему, родному своему сыну, он уделял намного меньше внимания, и мальчиком занимался приставленный к нему грек-«педагог».

Юлия с интересом наблюдала за своим новым мужем. И однажды, увидев, как он, встав на карачки, возит у себя на спине Пину и Постума, развеселившись, спросила: «А меня? Когда меня, наконец, покатаешь?» Тиберий сделал вид, что не понял двусмысленного вопроса. И тогда Юлия прибавила: «Нянька ты превосходная. А мужем когда станешь?» Тиберий тут же добродушно откликнулся, ничуть не смутившись: «Как только призовешь, госпожа, тут же и стану».

Юлия фыркнула, пожала плечами и удалилась на свою половину…

– Надо заметить, – продолжал Вардий, – что как только Юлия стала женой Тиберия, она отлучила от себя всех своих прежних адептов: не только Гракха и Феникса, но также Криспина, Сципиона и Пульхра. Отстранены были и женщины: Эгнация Флакцилла и Аргория Максимилла, а Полла Аргентария вообще была отослана к мужу – в Паннонию или в Германию, я уж сейчас и не вспомню.

Юлия теперь часто отправлялась в Белый дом, занималась рукоделием в обществе Ливии и ее приближенных, пряла, ткала и шила одежды для своего отца; с мачехой была предупредительно-почтительной, а с некоторыми из ее наперсниц свела дружбу, и они стали навещать Юлию в ее каринском «супружеском уединении», например, юная Марция, жена Фабия Максима, который все ближе и ближе становился к принцепсу.

Однажды, улучив момент, когда возле Ливии не было никого из матрон и рабынь, Юлия обратилась к мачехе и сказала: «Прошу тебя, попроси Августа, чтобы он нашел для Азиния Галла какую-нибудь должность за пределами Рима».

«Не слишком ли много „просьб"? Ты меня просишь. А я должна просить твоего отца», – улыбчиво ответила Ливия.

«Спасибо за урок красноречия, – улыбнулась в ответ Юлия. – Но я действительно дважды прошу».

«А чем тебе помешала Випсания? Ведь это ее ты хочешь выслать из Рима?» – еще улыбчивее спросила Ливия.

– Випсания была первой женой Тиберия, – напомнил мне Вардий. – Когда Тиберий от нее отказался, ее в срочном порядке выдали замуж за сенатора Азиния Галла…

«Випсания не мне, а моему мужу мешает жить на свете, – перестав улыбаться, грустно отвечала Юлия. – Однажды мы встретились в городе, и я видела, с какой тоской и любовью Тиберий смотрел на свою бывшую жену».

Ливия некоторое время молчала, внимательно разглядывая свою падчерицу и невестку. А потом нежно произнесла: «Спасибо тебе, Юлия».

«За что спасибо?» – Та сделала вид, что удивилась.

«За то, как ты чувствуешь моего сына и как печешься о его душевном спокойствии», – ответила Ливия.

Через неделю Азиния Галла вместе с его женой Випсанией Агриппиной отправили пропретором на Сардинию. Во время морского путешествия у женщины случился выкидыш. Она некоторое время недомогала, но потом поправилась.

И вот, как только Галл и Випсания отплыли из Остии, Юлия среди ночи явилась в спальню к Тиберию и, не знаю в какой форме и в каких словах – об этом ни Юлия потом не рассказывала Фениксу, ни другие мои информаторы мне не докладывали, – стало быть, призвала мужа к исполнению супружеских обязанностей.

С той поры они спали вместе: то в спальне Юлии, то в спальне Тиберия. И к концу года стало известно, что Юлия беременна новым ребенком.

Радовалась не только Ливия. Радовался также и Август, наблюдая за пасынком и дочерью и все более приходя к убеждению, что правильным было решение, что замкнутый и обидчивый Тиберий расцвел и раскрылся в лучах солнечной Юлии, а она, его единственная и своенравная дочь, обрела наконец то, что смертные люди называют семейным счастьем.

Все радовались, кроме Гая Цильния Мецената. А когда Август однажды спросил его напрямик: «Ну что, мой мудрейший и дальновиднейший, с Юлией и Тиберием ты, похоже, впервые ошибся?» – Меценат вздохнул и ответил: «Я готов сколько угодно ошибаться. Лишь бы Юлия была счастлива и ты спокоен».

Август нежно обнял своего ближайшего и давнего друга. Но… Обычно в знойное летнее время Август на месяц, а то и на два перебирался из Белого дома в дом Мецената, считая, что тамошний климат улучшает его самочувствие. Так вот, ни на следующий год, ни годом позже – ни разу до смерти Гая Цильния! – Август не гостил у него на Эсквилинском холме.

Вардий снова уехал вперед и больше назад не возвращался. А я не решался нагнать его на рыси.

Скоро мы добрались до предгорий и стали подниматься наверх.

Мы остановились на просторной поляне, с которой открывался живописный вид на леса, на поля и на далекий наш город.

Сопровождавший нас раб, как говорят гельветы, «приготовил поляну»: разостлал два ковра, между ними учредил из дерна небольшой как бы столик, который накрыл белой холстиной и уставил закусками.

Мы с Вардием, совершив возлияние путевому Меркурию, принялись за еду. И сначала говорили о том, о сем – о чем конкретно, я думаю, нет надобности напрягаться и вспоминать. Говорил, разумеется, Гней Эдий, а я лишь изредка отвечал на его вопросы, ну, например, на такие: «Тебе не кажется, что свинина немного жирновата?» или: «Как тебе кобыла, которую я велел для тебя приготовить?»

И вдруг, рассуждая, как мне помнится, о галльских лошадях, вроде бы ни с того ни с сего, Вардий продекламировал:

Правда, Цезарь велик, но величие Цезаря в битвах:

Покорены племена, но непокорна любовь.

С плеч себе голову снять, поверь, я скорей бы дозволил,

Нежели ради закона факел любви погасить.

VI. И, не сообщив мне, чьи это стихи, принялся рассказывать:

– Юлия, стало быть, разогнала всех своих адептов и счастливо, как многим казалось, жила с Тиберием. А что Феникс, наш «бедный поэт»?.. Он вовсе не выглядел бедным. Он весь светился изнутри и убеждал меня в том, что Юлия теперь навеки его возлюбленная и никто, ни боги, ни, тем более, люди у него ее не отнимут.

Он меня замучил чужими стихами. Из Проперция он мне чаще всего читал вот это:

Надоедать буду я морякам, обращаясь с вопросом:

«Где же, в заливе каком милая медлит моя?»

Вот что скажу: «Пусть она теперь хоть в краях Атракийских

Или в Элиде живет, все-таки будет моя!»

Хотя он то и дело ссылался на поэтов, любовь, которую он носил и лелеял в себе, была, как я понимаю, совершенно иного свойства, никем из прежних поэтов пока не воспетая. Он, скажем, убеждал меня в том, что любит не тело, а душу Юлии, и телом ее могли и могут обладать кто угодно, Агриппа или Гракх, Тиберий или кто-то еще – дети, например, из этого тела возникшие. Но душу свою она никогда никому не отдавала – ни детям, ни мужьям, ни любовникам, ни даже отцу. И эту-то душу ее, солнечную, свободную, неприкосновенную, она для него сберегла и ему лишь открыла, потому что только он, Феникс, способен ее почувствовать и полюбить.

Он объяснял мне, что люди обычно любят для себя, для своего счастья. Отсюда и все страдания возлюбленных и влюбленных. Ибо истинная, солнечная любовь жертв не требует и с момента своего зарождения проникнута одним лишь счастьем – счастьем любить другого человека не для себя, а для него, каким бы он ни был, как бы к тебе ни относился.

Он иногда очень заумно и путано описывал мне свою новую любовь, которую называл благожелательной. Однажды я не удержался и спросил напрямик: «Отчего ты так светишься? Ведь ты ее даже не видишь».

А Феникс в ответ: «Как так – не вижу? Вчера, например, видел на форуме. Она встретилась со мной глазами и взглядом поблагодарила за мою любовь, а также сообщила о том, что у нее пока все в порядке, что на данный момент она не просит у меня помощи… Вот я и свечусь, как ты говоришь. И парю над миром – не как Фаэтон, а как само Солнце. Когда любишь душу, тело можно вообще не видеть. Душа не знает границ. Любимую душу можно в любой момент пригласить к себе на свидание или самому к ней отправиться».

Так объяснил мне Феникс.

Гней Эдий взял салфетку и вытер свиной жир со своих губ. И, усмехнувшись, заметил:

– Кстати, о теле. Раза два в месяц Феникс встречался со своими давними подружками. Но никаких излишеств! Только для поддержания здоровья. Ходил к ним, как к цирюльнику или к доктору. И никогда к заработчицам – только к проверенным гетерам.

VII. Вардий принялся есть яблоки, нарезая их мелкими кусочками. И продолжал:

– Я этой «благожелательной» стадии любви Феникса особенно благодарен, потому как между нами установилось самое тесное общение. Мы встречались чуть ли не каждый день: гуляли по городу; вот, как сейчас с тобой, ездили на лошадях в горы; отправлялись в Остию и совершали морские прогулки. Я очень нужен был тогда моему любимому другу. Ведь кому еще он мог рассказать о своей бескорыстной, душевной любви к Госпоже?..

Но сколько можно рассказывать об одном и том же?!. И Феникс вновь стал сочинительствовать. Работал он, как правило, по утрам, непременно на пустой желудок, уверяя меня, что так ему лучше слышится «пение Муз», что, жаждя и алча, ему легче вместе с первым солнечным лучом возноситься на Геликон, или на Пинд, иль на Парнас – он, по его словам, на разные горы возносился и к различным мусическим источникам припадал… На землю он возвращался ближе к полудню. Плотно и радостно завтракал. Затем садился записывать сцену, которую, как он утверждал, «Трагедия велела, и Музы ему напели». А вечером приходил ко мне или меня к себе приглашал и читал сочиненное, вернее, «напетое»…

Я, разумеется, хвалил его работу. А он всякий раз возражал: «Я тут ни при чем, Тутик. Это ты работаешь, когда пишешь стихи. А у меня – какая работа?! Мне поют. Я запоминаю. Потом записываю… Моя Госпожа – она и есть Трагедия. Она будит меня еще ночью и заставляет думать о Медее и только о ней. Я повинуюсь. И когда является первый солнечный луч, я уже не просто о ней думаю – я вижу ее, следую за ней, слышу ее речи… Тут только надо внимательно слушать и хорошенько запомнить, чтобы потом записать все, что видел, что слышал и то, что почувствовал вместе с Медеей, с Язоном, с Ээтом-царем».

Я эти его объяснения воспринимал как некую кокетливую метафору. И однажды сказал: «Ты ведь никогда не писал трагедий. Это – первое твое сочинение подобного рода. А пишешь, как мастер. Ничуть не хуже признанных мастеров, Басса или самого Бария… Как тебе удается? мне любопытно. Музы – я понимаю: мы все на них ссылаемся. Но правда: ты у кого научился?»

Феникс посмотрел на меня так, будто я неожиданно ударил его по лицу. Даже головой дернул, словно от удара. И, ничего не ответив, принялся складывать таблички.

«Я что-то не то сказал?» – спросил я, видя, что мой друг собирается уходить.

«Все правильно, Тутик, – грустно ответил мне Феникс. – Сейчас ты сказал, и мне самому стало казаться, что последняя сцена записана мной так плохо, будто ее действительно сочинили Басс или Барий…»

И, обняв меня, ушел. И долго – недели две или три – ни кусочка не читал мне из своей трагедии, хотя, я знаю, каждое утро возносился, после полудня записывал и вечером приходил ко мне, чтобы пригласить на прогулку, отобедать у меня, или у него, или у старых наших друзей – Аттика, Руфина, Педона Альбинована, с которыми восстановил отношения, или у новых наших приятелей – Секста Помпея и молодого оратора Брута… Мне ничего не читал, как я его ни просил, и другим строго-настрого запретил говорить, что трудится над «Медеей».

И лишь написав сцену, в которой Медея встречается с Язоном в храме Гекаты и оба понимают, что отныне жить друг без друга не могут, ибо Язону без Медеи суждено погибнуть, а Медея, если погибнет Язон, ввек себе не простит – ни Солнцем, ни Родиной, ни любовью к отцу не оправдает своего соучастия в гибели героев, своего пренебрежения к богами ниспосланной ей любви… Представь себе! Даже не дописав до конца сцены, прибежал ко мне и не в экседре, не в таблинуме – он мне не дал себя туда провести – в атриуме, рядом с прихожей, взахлеб, срывающимся голосом и с радостным бешенством во взгляде принялся читать мне монологи и диалоги! А кончив, грозно воскликнул: «Такое разве возможно сочинить?! Побойся богов, Тутик! Какие там бассы и варии! Сам Вергилий такую любовь не мог описать!.. А я, как видишь, сегодня сподобился! Так высоко залетел, что услышал, Тутик, услышал! Почувствовал и запомнил, собачий я сын!»

…Собачий?.. Наверно, потому, что действие происходило в храме Гекаты… Сцена и вправду была впечатляющей, хотя не имела конца. Стихи звучные, сочные и при этом – легкие, воздушные. Не как у Бария или, тем паче, у Басса или Понтика… Но никакой особой божественности я в них не ощутил. Хорошие стихи и яркая сцена – не более. Божественным исступлением был охвачен сам сочинитель, который якобы ничего не сочинял. Мне даже подумалось: дай ему в таком состоянии прочесть другие стихи, намного менее искусные, он бы их продекламировал, наверное, так же великолепно!

Гней Эдий сначала надолго замолчал. А потом сделал знак рабу собирать со стола и готовить лошадей.

– Отдохнули и в путь. У меня дома много работы, – почему-то суровым тоном заметил мне Вардий.

Когда встали и направились к лошадям, я отважился и попросил своего спутника:

– Пожалуйста, дай мне прочесть «Медею».

Вардий еще суровее посмотрел на меня и спросил:

– Откуда я тебе ее возьму?

Раб встал на карачки, Гней Эдий взобрался к нему на спину, а оттуда – на лошадь.

– Я хочу сказать: когда мы вернемся домой, ты одолжишь мне на время его трагедию? – уточнил я.

– Я уже сказал: нет. Ты что, не расслышал? – ответил Вардий.

Раб и меня хотел подсадить на лошадь. Но я, отстранив его, прыгнул по-кавалерийски.

– Ловко, – одобрил мой прыжок Вардий и, прежде чем тронуть лошадь, объявил:

– Ни я, ни кто другой не сможет удовлетворить твою просьбу. Свою «Медею» – вернее, первый ее вариант – Феникс никому не давал переписывать, хранил у себя дома на восковых дощечках за семью запорами. А через несколько лет уничтожил. Сжег в банной печи. И говорил, что славно потом пропотел в калдарии…

Много писал я тогда, но все, в чем видел изъяны,

Отдал охотно я сам на исправленье огню…

Он и элегии сжег, которые писал в эти годы. Оставил лишь немногие, где ни слова не говорилось о любви.

На обратном пути Вардий был менее разговорчив. Вернее, лошади под горку и в сторону дома бежали намного резвее, и мы двигались в основном рысью, а на ровных участках – галопом. Шагом ехали редко.

К тому же на первом шаге Вардий со мной не поравнялся, и мы молча следовали друг за другом.

Когда Вардий во второй раз перевел свою кобылу на шаг, я сделал вид, что замешкался, и свою лошадь попридержал так, чтобы оказаться рядом с Гнеем Эдием и сбоку от него. И стал на него смотреть – не то чтобы призывно, но радостно и улыбчиво, словно давно не видел и соскучился.

VIII. И спутник мой, как мне показалось, без всякой охоты, сообщил мне вот что:

В следующем после своего замужества году – консулов года Вардий не назвал – Юлия разрешилась от бремени и родила Тиберию мальчика. Лето выдалось очень жарким, и младенца сразу же после наречения – его в честь отца назвали Тиберием – из Рима перевезли в Аквилею, в тень «высокоподпоясанных» пиний. Юлия была инициатором этого переезда, и именно она предложила для новорожденного имя Тиберий.

Там, в Аквилее, через месяц после своего появления на свет ребенок умер: вдруг весь посинел, задергался в частых конвульсиях и испустил дух.

Тиберий, отец младенца, тяжело переживал утрату. Отбросив всегдашние свои невозмутимость и замкнутость, он горько плакал над крошечным телом усопшего, словно ребенок кривя рот и кулаком размазывая слезы. На ночных похоронах, когда прах младенца предавали пламени костра, Тиберий, говорят, чуть не упал в обморок, и его вовремя поддержал Гней Пизон, его самый близкий соратник и спутник.

Юлия же, напротив, была сдержанна и будто бы безучастна ко всему происходящему: ни на выставлении тела, ни на похоронах ничем не выражала своих чувств, словно статуя, стояла возле супруга и, как весталка на шествии, следовала за ним, когда он куда-нибудь отправлялся, только на него глядя и за ним следя, а других людей не видя и не замечая.

Когда же младенца погребли, стала приветливой и внимательной со всеми, кто к ней обращался: с отцом, с мачехой Ливией, с ее матронами и наперсницами, с матерью Скрибонией, которой в эти скорбные дни разрешили и даже рекомендовали быть рядом с дочерью. А замечать она перестала теперь мужа, Тиберия Клавдия Нерона. Вернее, на людях была с ним подчеркнуто внимательна и уважительна, но, стоило им остаться наедине, на вопросы мужа не отвечала, удалялась на свою половину, ела и спала отдельно, а когда случалось им встретиться в атриуме или на кухне, словно не видела его и проходила мимо. И лишь когда в доме появлялись посторонние люди, вела себя с мужем так, будто ничего не произошло в их отношениях: всегда была рядом с супругом, с ним разговаривала и иногда даже шутила.

Тиберий не докучал Юлии. Недели две он терпеливо выжидал, когда жена его оправится от горестного потрясения и к нему переменится. Но Юлия не переменялась. Холод ее становился все более демонстративным.

Тогда муж попробовал объясниться с женой. Он делал это несколько раз и раз от разу все более нежно и настойчиво.

В первый раз, когда Тиберий призывал ее облегчить душу и поделиться с мужем своей печалью, Юлия ни слова ему не ответила, смотрела в сторону и не уходила только потому, что Тиберий держал ее за руку, гладя и поднося к губам для осторожных поцелуев. Результатом этого разговора – вернее, первого утешительного монолога Тиберия – было то, что Юлия стала часто покидать свой новый дом в Каринах и отправлялась в дом Августа и Ливии, где жили и воспитывались ее старшие сыновья, десятилетний Гай и девятилетний Луций. Большую часть времени она теперь проводила с ними: присутствовала на их занятиях с учителями, играла и гуляла с мальчиками, следила за тем, какую еду для них готовят, какие одежды им шьют, и часто сама пряла, ткала и шила. К мужу домой возвращалась поздно и тут же ложилась спать на своей половине.

Тиберий тогда предпринял вторую попытку. Тоже был монолог. Муж, заглядывая жене в глаза, предлагал ей на некоторое время, пока не утихнет скорбь, уехать из Рима: в Кампанию, где у него были владения, или на север, в Этрурию, или на Ильву. И в этот раз он не держал Юлию за руку, потому что она не делала попыток уйти, а молча смотрела на мужа, задумчиво разглядывая его мощный прямоугольный подбородок, его медузообразные губы, его красивые, чуть выпуклые карие глаза. Ни слова на предложения не ответила, но взяла мужнину ладонь, его широкую и сильную руку воина, которой он мог раздавить цельное яблоко, – медленно поднесла его руку к своим губам, как будто хотела поцеловать, но не поцеловала, а, поморщившись, отбросила от себя… Результатом этой второй попытки стало то, что Юлия, которая раньше, бывая в каринском доме, уделяла внимание не только своим собственным детям – Юлии Младшей, Агриппине и Постуму, – но и пасынку своему, Друзу Младшему, рожденному от Випсании Агриппины, дочери Марка Агриппы, – отныне она этого пятилетнего мальчика перестала замечать точно так же, как его отца и своего мужа, Тиберия Клавдия; в их доме живя, их не видела, не слышала и отворачивалась, когда они к ней обращались.

И тогда Тиберий не выдержал. С утроенной нежностью во взгляде и в голосе спросил напрямик: «За что ты нас мучаешь, дорогая моя жена? Почему так упорно нас отвергаешь? В чем мы-то перед тобой виноваты?»

А Юлия улыбнулась ему в ответ и впервые ответила: «В чем ты виноват? Ты убил нашего ребенка, моего маленького солнечного мальчика».

«Я?! Убил?!» – изумленно воскликнул Тиберий.

«Да, ты, – тихо и ласково отвечала ему Юлия. – Ты назвал его Тиберием. И это имя оказалось для него несчастным. Ты увез его из Рима в Аквилею. И он там задохнулся от твоих сосен».

Тиберий чуть ли не с ужасом смотрел на свою жену. А потом, совладав с собой, напомнил ей, что это она, Юлия, предложила как имя для младенца, так и переезд в Аквилею.

А Юлия еще нежнее и улыбчивее глянула на мужа и ответила: «Ну как с тобой разговаривать? Ты ведь всегда прав и все знаешь лучше других. Люди и даже боги иногда ошибаются. Но только не вы с твоей матерью. Вы всегда уверены в своей правоте».

Сказала и ушла. А Тиберий отправился к Ливии.

О чем они долго беседовали, уединившись в личных покоях супруги великого Августа, Вардий не знал. Но дней через десять после их встречи принцепс пригласил Тиберия на прогулку и между прочим сообщил ему, что военные действия в Паннонии протекают не слишком удачно для римских легионов и он, Август, нет, ни в коем случае, не приказывает, а просит своего пасынка возглавить паннонские войска и поправить положение.

«А Юлия? Как я ее брошу в ее горе?» – осторожно спросил Тиберий.

«Юлия из тех людей, которые предпочитают бороться со своим горем в одиночестве. Мы с ней в этом похожи, – ответил Август и добавил, улыбнувшись той самой ласковой и чуть насмешливой улыбкой, которую Тиберий недавно видел на губах своей жены: – Траур закончится и все образумится. А ты тем временем образумишь Паннонию».

Через несколько дней Тиберий отправился в Брундизий, а оттуда – в Иллирию.

Вот что рассказал мне Гней Эдий Вардий на втором шаге наших лошадей.

IX. На третьей перемене аллюра я снова сам подъехал к Вардию, и тот мне уже охотнее стал рассказывать:

– На следующий год – в семьсот сорок пятом году от основания Рима (Вардий использовал это летоисчисление) – Друз, младший брат Тиберия Нерона, уже третий год победоносно воевавший в Германии, покоривший сначала фризов, а затем свирепых хаттов, первым из римских военачальников совершивший плаванье по Северному океану и прорывший за Рейном каналы для своих кораблей, – в этом году непобедимый Друз Клавдий, углубившись в германские земли, по которым еще никогда не ступала калига римских солдат, дошел до Эльбы и собирался идти дальше: за край света, потому что на краю света он уже стоял со своими легионами. Но тут, как рассказывают, перед переправой через реку, к которой готовились, явился призрак огромной женщины, и женщина эта вскричала так громко, что многие на несколько дней оглохли: «Куда же еще, ненасытный Друз? Судьба запрещает тебе двигаться дальше! Возвращайся назад! Конец уже близок!». Друз не оглох, но переправу отменил и тронулся в обратный путь. И когда возвращались к Рейну, из леса всадникам наперерез вдруг выбежали медведь и медведица с окровавленными мордами. Лошадь понесла, споткнулась и упала на галопе. Друз при падении сломал себе бедро. Рана оказалась смертельной, и в летнем лагере на Рейне, который с тех пор называют «Проклятым», Друз испустил дух.

Когда пришло известие о ранении брата, Тиберий, в это время находившийся в Тицине, на реке Эридане, вскочил на коня и через Лавмеллий и Верцеллы помчался во Виенну, а оттуда вдоль Рейна – в летний лагерь германских легионов. Друза он еще успел застать в живых. Но к ночи тот умер. Вокруг лагеря выли волки. Звезды падали с неба. Со всех сторон в темноте слышался женский плач. А над рекой некоторые видели двух скачущих на огненных конях юношей и утверждали, что это Близнецы-Диоскуры явились, дабы забрать и унести на небо душу прославленного полководца. Друзу едва исполнилось двадцать девять лет.

Тело повезли в Рим. От рейнского лагеря до Тицина Тиберий шел впереди траурных дрог, ни разу не сев на телегу или на лошадь.

В Тицине тело своего любимого пасынка встретил великий Август и, несмотря на то, что наступала зима, не отходя от покойного, провожал его до Рима и вместе с ним вступил в Город.

Похороны были устроены не такие, как у Агриппы, но тоже весьма торжественные. В Рим тело несли знатнейшие граждане муниципиев и колоний. От них его приняли вышедшие им навстречу декурия эдильских и три декурии квесторских писцов. На форуме умершего почтили оплакиванием, хвалебной речью с ростральных трибун и траурными стихами. На Марсовом поле совершилось сожжение и погребение. Среди многих других почестей сенат постановил воздвигнуть арку с трофеями на Аппиевой дороге и присвоить покойному и двум его сыновьям прозвище «Германик» – у Друза за год до его смерти родился второй сын, Клавдий…

Так вот, траурные стихи. За две декады до похорон был объявлен конкурс, в котором приняли участие многие именитые поэты, и среди них Гораций и Барий. За десять дней представили сочиненное на выбор и на утверждение Августа. И тот первым спросил мнение Фабия Максима. А Фабий в ответ: «Из того, что предложено, ничто мне не по душе». – «Что предлагаешь?» – коротко спросил принцепс. «Хочу заказать еще одному поэту. Он быстро напишет», – ответил Максим. Его поддержал Валерий Мессала. Меценат промолчал. Август согласился…

Стихи, как ты догадываешься, Фабий заказал нашему Фениксу, который, напомню, несколькими годами ранее для него, Фабия, и для его жены Марции написал свадебный гимн. Феникс поначалу отнекивался: дескать, никогда в этом жанре не работал и не собирается соревноваться на незнакомом ему поле с трагическим поэтом Барием и с «многострунным певцом» (так он выразился) Квинтом Горацием. «А на смерть Тибулла кто написал скорбную элегию? Кого ты хочешь обмануть, лукавый поэт, меня, твоего давнего ценителя и поклонника?» – укорил его Фабий Максим. «Ну, раз Тибуллу когда-то писал, раз ты мой поклонник, раз ты меня просишь, ну что же, попробую что-нибудь изобразить. Но ты обещай, что вы с Марцией меня не разлюбите, если вдруг не получится», – Феникс ответил.

Фабий улыбнулся и обещал. А Феникс за несколько часов настрочил (такое слово употребил Эдий Вардий) именно скорбную элегию, а не траурный гекзаметр, который обычно читают на похоронах.

Когда на следующий день Фабий пытался зачитать Фениксово сочинение Августу, тот был слишком занят, отдавая последние распоряжения относительно похорон и готовясь к отъезду в Тицин. «Сами с Мессалой и Меценатом решайте», – велел Цезарь и с благодарностью улыбнулся своему новому любимцу, Фабию Максиму.

Фабий дал прочесть новоиспеченное сочинение сначала Мессале, а затем Меценату, и когда Мессала Корвин высказался за то, чтобы Фениксову элегию предпочесть другим скорбным гимнам, а Меценат уклончиво заявил: «Неплохие стихи. Но стоит ли обижать одновременно Горация и Бария?» – Фабий в качестве третейского судьи привлек к обсуждению Ливию, мать погибшего. И та, других стихов не читав, при первых же Фениксовых строчках разрыдалась, но сквозь слезы дала указание: «Эти, эти читать. Но не тому, кто их написал. Поручите кому-нибудь из актеров. Тому, кто скорбно сумеет прочесть. Чтобы весь форум рыдал».

Мессала и Фабий призадумались. А Меценат оживился и обрадованно объявил: «Бафиллу поручим. Великий Друз его больше других актеров ценил».

– Я что-то не слышал, чтобы Друз ценил Бафилла и вообще кого-нибудь из актеров, – заметил мне Вардий. – Но Меценат Бафилла любил до трясучки. То есть трясся от хохота или от рыданий сотрясался, когда Бафилл изображал комическое или трагическое… Так что своей победой на конкурсе Феникс был обязан вовсе не качеству скорбных стихов – оно было не бог весь какое, – а тем, что друзья его, Фабий и Мессала, воспользовавшись случаем, решили ему посодействовать и обратить на него высочайшее внимание.

Так, в очередной раз унизив Феникса как поэта, Гней Эдий перевел лошадь в рысь и вырвался вперед.

А потом, не дожидаясь перемены аллюра, на рыси поравнялся со мной, – широкая тропа позволяла нам ехать рядом – и, в такт движениям лошади умело привставая и опускаясь на коленях, отрывисто сообщал:

– Тиберий брата любил… Несмотря ни на что… Он искренне горевал, когда тот погиб… И Юлия его то ли пожалела… то ли ей стыдно стало за свое к нему отношение… Сразу же после похорон она к нему потянулась… всячески демонстрировала свое к нему сострадание… и то, что она готова наладить прежние с ним отношения… в том числе и супружеские… Но теперь они поменялись местами… Теперь Тиберий не слышал и не видел своей жены… Не знаю, отчего так… Может, он не мог простить ей своего прежнего унижения… Даже на людях стало заметно… Потому что Юлия умела притворяться… А Тиберий, когда не любил кого-то, не мог этого скрыть… Даже если очень старался… Теперь, говорю, Тиберий пренебрегал и будто брезговал своей женой!

Вардий поднял лошадь в галоп и ускакал вперед.

X. За несколько стадий до города мы перешли на шаг и поехали рядом.

И Гней Эдий, пока мы добирались до виллы, вот что успел мне поведать:

Дней через десять после похорон Друза Фениксу было велено в назначенный час явиться в палатинский дом Цезаря. Но было уточнено, что не с правого входа, а с левого, который вел в женские покои.

Ливия приняла его в маленькой, но очень уютной экседре. При Ливии была одна только Марция, жена Фабия Максима. Марция нежно улыбалась поэту, а Ливия сначала молча и пристально разглядывала Феникса, а затем, заговорив о траурных стихах, объявила, что они не только произвели «глубокое и нужное впечатление» (так она выразилась) на народ, но «сам Август при его великой скорби» обратил на них внимание, а ее старший и теперь, увы, единственный сын, консуляр Тиберий Клавдий Нерон, просил свою мать выразить от его имени благодарность поэту. «Его благодарность я тебе, таким образом, передаю. А свою собственную благодарность, благодарность несчастной матери, позволь, передам несколько позже», – заключила Ливия и поднялась с кресла, давая понять, что аудиенция завершена. Ни одного вопроса о личной жизни Пелигна, о его творчестве, о планах на будущее супруга великого Августа Фениксу не задала, хотя и Фабий Максим, и Валерий Мессала, узнав, что их молодого друга вызвали в Белый дом, заранее обсудили с ним возможные вопросы и рекомендовали пристойные ответы. Но – не было к нему никаких вопросов со стороны Ливии.

Миновала еще одна декада. И Феникса вновь пригласили, теперь уже не в Белый дом, а в так называемый «дом Кальвия», близ Старого форума, в котором некогда обитал оратор Кальвий, следом за ним – Октавиан Август, а после того как принцепс перебрался в новый палатинский дом, в доме близ форума поселили Друза, тогда еще не покойного, с его женой Антонией Младшей.

В этом осиротевшем доме теперь приняли Феникса. В атриуме были расставлены многие кресла, на которых восседали: сама Ливия, ее ближайшие наперсницы, Ургулания, Марция и юная Планцина, только что вышедшая замуж за Гнея Пизона, а также вдова Друза Антония, Тиберий и два его ближайших сотрудника и спутника – Гней Пизон, сын Луция Кальпурния Пизона, и Марк Веллей Патеркул, префект конницы. (Не путай его с Гаем Веллеем Патеркулом, нынешним историком и сыном Марка Веллея.) Были еще какие-то придворные, но самых главных я тебе перечислил.

Юлии, жены Тиберия, не было.

У ног Ливии на маленьких скамеечках тихо сидели два ребенка: шестилетний Германик и четырехлетняя Ливилла.

Фениксу сесть не предложили. Но вторая встреча была еще более короткой, чем первая. Ливия сразу же заявила, что, по имеющимся у нее сведениям, Феникс уже который год нарушает Августов закон, так как развелся со своей второй женой Эмилией (Ливия очень уверенно произнесла и «вторую жену» и ее имя), но до сих пор ни на ком не женился и «противоправно холостякует». (Словарный запас у Ливии был крайне обширным, и она его неукоснительно пополняла разного рода неологизмами, через нее входящими в модное употребление.)

«Я полагаю, это происходит из-за стесненных жилищных условий, – лишь краешками губ улыбнулась скорбящая Ливия и объявила:

– Дабы исправить положение, мы на семейном совете, испросив благословения у великого понтифика Августа, решили предоставить тебе в бесплатное пользование подгородную виллу. Место, надо сказать, весьма живописное: за Пинцием, неподалеку от Фламиниевой дороги, на холме, покрытом высокими и прохладными соснами. Это – моя тебе благодарность за трогательное сочувствие к нашему горю. Здравствуй и радуйся, милый поэт. Прославляй Рим своим высоким искусством. И, как подобает добродетельному римлянину, которым, я надеюсь, ты себя считаешь, женись и рожай детей».

Все документы на виллу были тут же вручены ошеломленному Фениксу.

А следом за этим его стали благодарить за стихи и поздравлять с наградой все прочие присутствовавшие. И первым приобнял и сердечно, хотя несколько тяжело и чересчур внушительно, поблагодарил его Тиберий, муж Юлии. За ним поздравляли и трясли руки Веллей и Пизон, приглашая в любой момент запросто заглянуть к ним в дом, позавтракать иль отобедать. Потом мужеподобная Ургулания подошла к Фениксу, больно ущипнула его за щеку и простуженным голосом громко просипела ему на ухо: «Ну что, Козлик, или Кузнечик, или как там тебя называют твои дружки, все теперь! Теперь не попрыгаешь! Придется теперь соответствовать и вести себя, как приличные люди ведут!» Затем нежная Марция взяла Феникса за руку, отвела в сторону и радостно зашептала: «Ну наконец-то, наконец-то на тебя обратили высочайшее внимание! Но помни, мой дорогой: ты всем обязан Ливии и только ей! Ей было совсем непросто уговорить Августа. Потому что многие из окружения Семьи против тебя настроены. Анхария Пуга, например, закатила истерику. Кричала, что такого грязного развратника, как ты, даже близко нельзя подпускать к высокому обществу. Но Ливия всех их утихомирила и настояла на своем… Помни об этом. И не забывай никогда!»

…Таким образом, в жизни Феникса произошли резкие перемены.

Он сразу же переселился на подаренную ему виллу и стал ее обживать, знакомясь с рабами и рабынями, к вилле прикрепленными и также подаренными, вернее, предоставленными в пользование ее новому обитателю; привыкал к богатой обстановке, к дорогой посуде, знакомился с винным погребом, щедрым и разнообразным по ассортименту «Вакховых даров»; дышал соснами и собирался в тишине и покое закончить свою трагедию.

Но трагедия не писалась: то ли Музы вдруг закапризничали и петь перестали; то ли ранний солнечный луч, по которому Феникс недавно возносился на Киферон и на Пинд, не мог пробиться к поэту через густые и разлапистые пиневые кроны; то ли слишком уж покойно и вальяжно было утром лежать на мягком, широком, своими тонкими тканями ласкающем тело ложе и не хотелось никуда возноситься – ни на гору к Музам, ни в Колхиду к злосчастной Медее и отважному Язону.

К тому же почти каждый день приходилось ездить в город на полуденные завтраки и на вечерние званые обеды. Ведь люди приглашали. И какие люди!

Несколько раз Феникс гостил у Гнея Пизона и его юной жены Планцины. Пизону тогда едва исполнилось тридцать лет, но он уже побывал претором. Общество у Пизонов собиралось небольшое, но достойное: легаты, военные и гражданские префекты, преторы, эдилы и квесторы, ораторы и правоведы. Обсуждали громкие судебные процессы, рассказывали о германских, паннонских и испанских походах. Феникса – как правило, во время десерта – просили читать стихи. И он охотно читал им Катулла и Горация, Тибулла и Проперция, свои стихи читать избегая, ссылаясь на то, что из старых своих стихов он, Феникс, уже давно вырос, а новых стихов пока не создал. Планцина была от него в восторге и наверняка рассказывала о Фениксе своей владычице Ливии, описывая, какой он милый, скромный, застенчивый, с каким уважением относится к старшим его по годам и по званию.

У Веллея Патеркула – напомню: Марка, а не Гая – Феникс тоже однажды побывал на праздничном завтраке. И для его солдафонов – Веллей был человеком сугубо военным – читал из Вергилия батальные сцены, чем заслужил громкое одобрение и дружеские хлопки по плечам и по спине, после которых на нежном теле Феникса долго держались лиловые синяки.

И часто, очень часто приходилось бывать у Фабия Максима, у которого собирались не только сенаторы и магистраты, но также поэты, как правило, не старше сорока лет. И тут уже не удавалось отделаться чужими стихами. Заставляли читать собственные любовные элегии. И чем настойчивее Феникс предлагал их вниманию те из своих amores, где речь шла об Амуре вообще, о всемогуществе стихов, о богатстве и бедности, тем громче кричали и требовали: нет, ты прочти, как разлюбил требующую от тебя платы, как переспал с Кипассидой-служанкой, как Коринна сделала от тебя аборт, как ты сразу в двух женщин влюбился. И если Феникс упорствовал, то сами за него декламировали, перевирая слова, коверкая ритм и путая строчки, так что Феникс не выдерживал и, поправляя, сам принимался читать то, что читать не хотелось. И Марция, целомудренная жена Фабия, ласково журила его за эти прежние фривольные сочинения и всем объявляла, что их с Фабием друг теперь возмужал, остепенился и больше не занимается подобными глупостями. Она, вне всякого сомнения, потом докладывала Ливии, что Феникса заставляют читать его ранние непристойные стишки, а он, умница, стыдится, краснеет и отнекивается.

Раз к Фабию ходил – надо было и к Мессале наведываться: нельзя было обижать своего прежнего благодетеля. Тем более что с возвышением Фабия Максима, с его вступлением сначала во второй, а затем и в первый круг «друзей Августа» многие из постоянных Мессаловых посетителей не то чтобы резко ушли, а постепенно перетекли от Мессалы к Фабию и с его благословения стали отныне витийствовать и стихотворствовать. У Мессалы собирались теперь сочинители от пятидесяти до шестидесяти лет – самому Мессале было пятьдесят пять, – так что тридцатичетырехлетний Феникс выглядел среди них почти юношей. И старался вообще никаких стихов не читать, внимательно выслушивал нравоучительные, нудные и нередко косноязычные гекзаметры хозяина дома и его гостей. И при первом удобном случае принимался вспоминать об отеческой опеке, о терпеливом и мудром учительстве, о многократных и разносторонних благодеяниях, которые он, великий и прославленный Валерий Мессала Корвин, оказывал и продолжает оказывать ему, Фениксу, совсем еще молодому человеку и начинающему провинциальному поэту.

Феникс не только в гости ходил. К нему на подаренную виллу потянулись его друзья и приятели: Аттик, Котта, Руфин, Педон, Брут-оратор. Давние, школьные его товарищи, Павел Эмилий, Корнелий Север и Юний Галлион, тоже пожаловали. И первых двух Феникс принял радостно и торжественно, словно вернувшихся из долгого странствия, просил не забывать и встречаться как можно чаще. Но Юнию Галлиону таких слов не сказал, был с ним не то чтобы холоден, а как будто растерян… Вардий мне напомнил, что именно с Галлионом и с Макром Пелигн, в бытность Кузнечиком, предавался тому, что теперь почитал «грязным развратом»… Как бы то ни было, Галлион не мог не почувствовать отчужденность своего старого друга и больше к нему не являлся.

Зато прежние насмешники и недоброжелатели нашего поэта, Атей Капитон и Помпоний Греции, заметив, как Феникс обласкан в Семье и в Ближайшем Окружении, стали к нему наведываться и приглашать к себе в гости, хотя оба уже сделали приличную карьеру: первый – в суде, а второй – в управлении провинциями.

Что же касается «милого Тутика», или Гнея Эдия Вардия, который мне все это рассказывал, пока мы шагом подъезжали к городу, огибали его с южной стороны и подбирались к Вардиевой вилле, то он, верный пилад и патрокл, в этот период с Фениксом стал настолько неразлучен, что на Пелигновой вилле ему была отведена собственная спальня и отдельный кабинет – он ведь тоже писал стихи и поэмы, хотя не любил упоминать об этом, считая себя, как мы помним, прежде всего «прислужником Великого Любовника». Он едва ли не всюду следовал за Фениксом: и к Фабию, и к Мессале, и к Пизону с Патеркулом. Разве что к Меценату и к Ливии его не пустили. Но когда надо было срочно разыскать Феникса или что-то конфиденциальное сообщить ему, напрямую к нему не обращаясь, тут же вспоминали о его поверенном, Тутикане, и только ему доверялись.

XI. Когда мы подъехали к воротам Вардиевой виллы и выбежавшие навстречу рабы сняли моего спутника с лошади, Гней Эдий напоследок сообщил мне о том, что в эти месяцы Феникс, разумеется, случайно сталкивался с Юлией в разных местах. Они, как и прежде, обменивались взглядами, в которые Феникс вкладывал всю свою благожелательную любовь, а Юлия нежно и молча благодарила в ответ. Вокруг всегда были посторонние люди.

Но однажды, через несколько дней после окончания Сатурналий, Феникс в компании Тутикана, Аттика, Котты и, кажется, Руфина шел по Священной дороге, и возле портика Помпея им повстречались крытые носилки. Носилки остановились рядом с Фениксом, занавеси раздернулись, и из лектики выглянула Юлия. Рядом с ней сидела Феба.

Спутники Феникса торопливо приосанились и принялись вразнобой приветствовать дочь Августа. А Феникс ни слова не произнес, трепетно созерцая свою Госпожу.

«Как поживает Медея?» – не отвечая на приветствия, спросила Юлия, глядя только на Феникса.

«Надеюсь, я скоро ее окончу», – тихо ответил тот.

«Не слышу, – раздраженно сощурилась Юлия и приказала: – Громче говори!»

«Я почти закончил трагедию», – громко произнес Феникс.

Некая мгновенная перемена случилась в лице Юлии. Она одновременно удивилась и сначала будто обрадовалась, а затем словно испугалась.

«Трагедию? – переспросила она. – Ты считаешь, что это – трагедия? И ты знаешь, как эту трагедию можно закончить?!»

Занавеси на лектике задернулись. Рабы переглянулись и понесли носилки в сторону Тибра.

Приложения

Приложение 1

История нашего рода

Я бы тебе так напомнил:

I. Род наш очень древний. Некоторые утверждают, что еще до основания Рима наши пращуры были царями и правили не только в Самнии, но им подчинялись также луканы, пелигны и даже марсы. Так ли это было на самом деле или не так – не берусь судить и утверждать. Однако еще четыреста лет назад – если верить Титу Ливию и другим историкам, на мой взгляд, вполне заслуживающим доверия, – еще четыреста лет назад некто Гай Понтий был военачальником у самнитов, славился воинской доблестью и военным искусством, а его отец Геренний почитался мудрейшим человеком своего времени. Именно Гай, сын Геренния, как ты должен помнить, сподобился окружить римское войско в Кавдинском ущелье и нанести ему такое поражение и причинить такой позор, о котором многие до сих пор не могут забыть.

II. Сто лет назад род Понтиев был столь многочисленным, что скорее был похож на племя, чем на род. К этому времени он разделился на четыре самостоятельных клана, и кланы эти, хотя и поддерживали между собой известные отношения, однако жили в разных местах, имели свои собственные клановые имена и заметно отличались друг от друга по своему образу жизни, своему материальному положению и своему отношению к Риму.

Начнем с Телесинов. Они так называли себя, потому что происходили из деревни Телесии, расположенной между Кавдием и Нолой, на самой границе Самния и Кампании. Хотя среди Телесинов встречались люди с некоторым материальным достатком, но в целом это были простые и бедные жители, пожалуй, самые бедные и простые в нашем роду. Как в древние времена, они сочетали в себе любовь к земле и к военному делу, то есть были старательными земледельцами и отважными воинами. Римлян они ненавидели, сотрудничавших с ним италиков презирали, и эти враждебные чувства были у них, похоже, в крови и как бы передавались по наследству; чуть ли не со времен Самнитских войн эта ненависть жила в их сердцах.

Далее – Гиртулеи. Эти происходили из маленького городка Гиртулы, расположенного в двадцати милях к северо-западу от Эзернии, если идти по Старой Самнитской дороге в сторону Бовиана. Они были побогаче Телесинов, помимо земледелия держали у себя ремесленные мастерские. Но главным их занятием была воинская служба; среди Гиртулеев встречались не только отважные, но и опытные и знающие пехотинцы и кавалеристы, и еще со времен Сципиона и Ганнибала они славились своим воинским искусством. К римскому превосходству над народами и племенами они относились тоже с обидой, но не так озлобленно и непримиримо, как их сородичи Телесины.

Третий клан обосновался в Венусии, той самой, которая лежит на Аппиевой дороге между Капуей и Брундизием. Сами они себя называли по-самнитски Венусилами; к Риму относились со страхом и уважением; людьми были состоятельными, занимались почти все торговлей, в основном транзитной, а главными их партнерами и поставщиками были их дальние родственники – обитатели богатого и развращенного Неаполя.

То был четвертый и последний из кланов нашего многоликого рода. Его представители давно обосновались в нескольких крупных городах: в Капуе и в Кумах, в Велии и в Регии. Но центром их проживания, их благосостояния и влияния был греческий Неаполь. Поэтому даже те, которые жили в других городах, называли себя по-гречески Неаполитами; и весь их клан так себя именовал, подчеркивая свою давнюю связь с Неаполем, его роскошью и богатством, его широкими торговыми связями, его давней преданностью Риму и римлянам. Но в нашем клане, клане скромных Гиртулеев, а также в клане бедных и гордых Телесинов, этих богатеев, этих выскочек, считавших, что только они одни достойны представлять наш род, только они знают толк в жизни и умеют свои таланты обратить себе во благо, а не во вред, – в наших кланах этих полуримлян-полугреков называли не Неаполитами, а Неполами, якобы от самнитского слова «непол», что означает «продажный человек, предатель». Что есть такое слово в самнитском языке, я перед тобой, известным филологом, конечно, ручаться не могу и не буду (я ведь, кстати, совсем не знаю языка моих предков), но то, что эти Неполы были действительно продажными людьми, я полагаю, ты сам скоро увидишь.

Итак, четыре клана: Телесины, Гиртулеи, Венусилы и Неполы. А теперь о том, какие унижения Понтии терпели от римлян.

III. Собственно говоря, Неполы никаких особых унижений на себе не испытывали. Город Неаполь с давних пор был под римской властью, с властью этой старательно ладил и был у нее в полном доверии. Клан Неполов – все, как я уже сказал, богатеи и аристократы – с римской знатью, с патрициями и сенаторами издавна установил отношения гостеприимства, чутко прислушивался и ревностно угождал. Так что некоторые из Неполов, еще до Союзнической войны, от своих державных господ и высокомерных покровителей в знак поощрения даже получили римское гражданство. И тут же перестали считать себя самнитами, забыли о войнах, которые их народ вел за свою свободу и независимость; некоторые даже от рода нашего отреклись, чтобы не дразнить римлян своей кровной связью с Гереннием Мудрым и Гаем Отважным: дескать, род этот мятежный – сам по себе, а мы уже давно новый род основали – искренних друзей и преданных сторонников Великого Рима… Короче, унижения тут могли быть только философского характера, а, насколько я знаю, Неполы, ловкие ростовщики и предприимчивые торговцы, никогда философией не интересовались.

Иным было положение трех других кланов нашего рода. Ну вот сам посуди:

Рассказывали, что через Венусию, бывшую тогда латинской колонией, однажды проезжал некий юный римский дипломат без официальной должности. Один из горожан, принадлежавший к клану Венусилов, позволил себе отпустить насмешливое замечание по поводу носилок этого римского проезжего. Венусила тотчас схватили, повалили на землю и отстегали ремнями от носилок.

Гиртулеи, служившие, как я уже сказал, в римском войске, тоже не раз испытывали на себе римскую несправедливость. Так, во время войны с Югуртой одному из Гиртулеев по приговору римского военного суда отрубили голову, а римского солдата, который совершил аналогичный проступок, перевели из легионеров в пращники, заставили добывать дерн для воинского лагеря, и то, говорят, всего лишь на полгода, а после – простили и восстановили в должности.

Один из Телесинов некоторое время занимал должность управляющего общественными банями в Ноле. И вот, римский консул приказал поставить его к позорному столбу и наказать розгами за то, что, когда супруга консула пожелала выкупаться в мужских банях, банные служители недостаточно быстро выгнали оттуда купавшихся, и бани показались столичной матроне недостаточно чистыми.

Таким образом, все три клана несправедливо пострадали от римского самоуправства. Но Венусилы постарались как можно скорее забыть оскорбление. Гиртулеи затаили обиду, но до поры до времени никак ее не выказывали, продолжая добросовестно служить в союзных войсках. А Телесины, которых, казалось бы, римский произвол затронул в наименьшей степени – ну, высекли их представителя, но ведь не до смерти, опозорили, но не погубили же, – Телесины еще сильнее возненавидели Рим и римлян и поклялись отомстить за униженное достоинство.

IV. А скоро, как ты знаешь, вспыхнуло восстание и разразилась Союзническая война. Душой восстания были марсы, которых возглавлял храбрый и умный Квинт Силон. Их примеру последовали самниты, а затем и прочие италийские общины – от Лириса и Абруцци до Апулии и Калабрии. В средней и южной Италии лишь немногие города сохранили верность Риму, в частности: греческий Неаполь, в котором обитали наши Неполы, и латинская Венусия.

V. Но прежде чем восстание превратилось в войну, в Рим было отправлено посольство. Рассказывают, что в этом посольстве участвовал старейшина нашего клана, Гиртул Гиртулей, который приходится мне прапрапрадедом. Он якобы ярче и убедительнее других послов доказывал римлянам, что без поддержки союзников, и прежде всего самнитов и марсов, Рим не смог бы победить Пирра, разгромить Ганнибала и разрушить Карфаген, покорить Македонию и Грецию, подчинить себе Испанию и отразить нашествие кимвров и тевтонов. «И что мы имеем взамен?! – гневно вопрошал он, – как отблагодарил нас римский народ? в каких делах выразилась его к нам признательность? Вместо благорасположения – притеснения, вместо дружбы – начальственный окрик, вместо уважения – презрение и унижение, вместо равноправия – почти рабство, вместо наград – казни! Вы сами заставили нас взяться за оружие. Но мы с радостью сложим его, если вы наконец-то осознаете свою несправедливость, отбросите гордыню и примите в число римских граждан ваших союзников-италиков, которые ни доблестью своей, ни древностью происхождения, ни любовью к родине вам не уступают». Так от имени Самния говорил Гиртул Гиртулей. И с тем же предложением к римским властям обратились послы от других италийских племен. Но римляне грубо и заносчиво отвергли их справедливые требования и миролюбивые предложения.

VI. И тогда, как ты помнишь, в городе Корфинии, на границе марсийских, самнитских, маруццинских и вестинских земель, то есть в самом сердце восставших областей, был создан как бы Анти-Рим: город стал называться Италия; право гражданства «Италии» было распространено на все восставшие общины; были избраны сенат из пятисот вождей, два консула и двенадцать преторов; написана и утверждена была новая италийская конституция; государственным языком, наряду с латинским, был объявлен также самнитский язык, преобладавший в южной Италии.

В число сенаторов «Италии» вошли три старейшины из клана Телесинов и двое – из клана Гиртулеев, среди них мой пращур Гиртул Гиртулей.

Само собой разумеется, что Венусилы и, тем более, Неполы остались в стороне от этого движения.

VII. Итак, началась война. Южной армией повстанцев командовал в качестве консула Гай Папий Мутил. У него было шесть полевых командиров, и одним из них был Авл Телесин, которого историки обычно именуют Понтием Телесином, забывая его личное имя.

VIII. Первым делом повстанцы атаковали города и крепости, расположенные на территории восстания и сохранявшие верность Риму. Некоторые жители бежали, как это сделали Неполы, еще до появления повстанческой армии под покровом ночи покинув Неаполь и со всем движимым имуществом переселившись в окрестности Рима. Другие – заперлись в цитаделях и понадеялись на их защиту, как поступили Венусилы.

После того как под начальством Публия Веттия Скатона самниты и марсы отразили римскую армию и причинили ей большие потери, крупный город Венафр перешел на сторону повстанцев и выдал им весь римский гарнизон. Через несколько месяцев после этого пала Эзерния, отрезанная от подвоза продовольствия и осажденная по всем правилам крепостной войны. Еще раньше капитулировала Нола. А когда вся Кампания до Везувия была потеряна римлянами, когда Салерн, Стабии, Помпеи и Геркуланум примкнули к восстанию, тогда и Венусия объявила о своей сдаче, открыла ворота и выдала самнитскому полководцу Гаю Мутилу всех римских граждан. Начальник гарнизона был казнен, римские солдаты были высечены плетьми и зачислены в самнитскую армию, богатые сторонники римлян среди горожан были ограблены. Но наших Венусилов никто и пальцем не тронул, потому что за них заступился их сородич – Гай Телесин, один из полевых командиров. В полной неприкосновенности со всем своим имуществом Венусилы остались жить в городе; и, с одной стороны, это было для них, конечно же, крупным везением и счастьем, а с другой обернулось большой неприятностью. И вот почему.

IX. Как мы видели, на первом этапе повстанцам везло, и в борьбе с римскими войсками они добились крупных успехов. Это обстоятельство вызвало сильное беспокойство в Риме, сбило спесь с тогдашних римских властей, и к концу года было принято два закона. Эти законы, консульский и трибунский, предоставили права римского гражданства членам всех тех италийских общин, которые еще не отложились от Рима. Так что Неполы, своевременно удалившиеся из Неаполя, тут же все без исключения стали римскими гражданами, а бедные Венусилы под действие закона никак не подпадали, ибо город их, Венусия, перешел на сторону восставших, добровольно открыл перед ними ворота, а они, Венусилы, благоденствовали в этом продажном городе, а их сородичи, Телесины и Гиртулеи, покровительствовали им, руководили отрядами мятежников и успели причинить значительный вред римским войскам. А то, что Венусилы всю жизнь тяготели к Риму, с радостью отказались бы от своего благоденствия в восставшем городе и нищими поползли бы в Рим за обещанным гражданством – это, разумеется, законами не учитывалось.

X. А следом за тем Фортуна пренебрегла самнитами и обратила свое капризное внимание на римлян. Римский претор Гай Косконий во второй кампании завладел почти всей Апулией и подошел к Венусии. В результате крупных поражений на севере столица восставших «Италия» прекратила свое существование, снова стала Корфинием, скромным городком пелигнов, а остатки италийского сената бежали в Самнитскую область.

На сцене военных действий появился уже тогда талантливый полководец Луций Корнелий Сулла. Вместе со Страбоном он быстро отвоевал у восставших почти всю Кампанию – Стабии, Геркуланум, Помпеи были взяты друг за другом.

Из Кампании Сулла перешел в Самний. Легко овладел Эскланом, жестокой расправой над его жителями нагнав страх на всю Герпинскую область; с тыла атаковав армию Мутила, разгромил самнитское ополчение; заставил сдаться главный город самнитов Бовиан.

XI. В третий год кампании Квинту Метеллу Пию удалось захватить Венусию. Три тысячи вооруженных повстанцев были взяты в плен. Некоторые из Венусилов были обвинены в том, что снабжали деньгами и продовольствием мятежников. И хотя они плакали и кричали, что жили в городе чуть ли не заложниками, чуть ли не пленными, глава их клана был предан смерти, а остальные были подвергнуты разным формам наказания: от публичной порки до частичной конфискации имущества. Еще раз скажем: бедные Венусилы, без вины виноватые!

Но можно сказать иначе: когда между двумя большими силами возникает конфликт, а тем более война, хочешь ты этого или не хочешь, ты должен поскорее определиться и принять ту или иную сторону. В противном случае тебе может достаться с обеих сторон.

XII. Считали, что восстание подавлено и война окончена. Но тлели головни, дымились очаги, между руинами вспыхивало пламя. Эзерния, хотя и была окружена римскими войсками, продолжала оставаться очагом самнитской свободы. Захваченная Нола не сдалась и тоже сопротивлялась.

А тут – помнишь? – громко заявила о себе парфянская угроза, и Сулла вынужден был покинуть Италию, отправившись на войну с парфянским царем Митридатом.

Как только он отбыл, в Риме начался политический кризис. К власти сначала пришел Цинна. Затем вернулся из ссылки и прямо-таки воцарился в Риме уже безумный к тому времени Гай Марий.

И вот, чтобы заручиться максимальной народной поддержкой, новые римские власти решили предоставить право римского гражданства всем италийским городам, которые участвовали в восстании, но теперь сложили оружие.

XIII. Больше других обрадовались переменам Венусилы. Они, пострадавшие сначала от восставших, а затем от карателей, вдруг получили нежданно-негаданно римское гражданство, которое на них словно с неба упало. Некоторые из них радостно устремились в близлежащие к Риму города: Тибур и Пренесте; другие остались в Венусии и, возобновив прежние торговые связи, принялись спешно восстанавливать прежнее благосостояние и наживать имущество.

Неполы, которые, как я упоминал, уже несколько лет назад стали римлянами и, оставив родной Неаполь, в Риме обосновались, особенно процвели в эти кровавые и смутные годы: нажились на конфискациях, набили себе карманы на аукционах, еще больше разбогатели на убийствах и зверствах, которые тогда творились повсюду.

Даже мои Гиртулеи, до этого в течение трех лет с оружием в руках громившие римлян, стали теперь римскими гражданами; наслышанный об их отваге и воинском опыте диктатор Марий некоторых из них уговорил вступить в число своих ветеранов. Сотрудничали с новой римской властью не только Гиртул Гиртулей, но и оба его сына: Гней и Луций (Гнол и Лук, по-самнитски); причем последний, как ты, может быть, слышал и знаешь, приходится мне родным прапрадедом.

Тут, в Риме, Луций и Гней (Луций был на несколько лет старше своего брата) познакомились с Квинтом Серторием, и это знакомство определило дальнейшую судьбу трех ветвей нашего клана, клана Гиртулеев.

XIV. Квинт Серторий во всех отношениях был человеком превосходным и замечательным. Не стану тебе его описывать – тебе, который уже в юности великолепно изучил римскую историю. Отмечу лишь те качества Квинта Сертория, которые оказали непосредственно влияние на братьев Гиртулеев.

Во-первых, он был отважным и талантливым римским офицером – одним из самых талантливых и отважных. Во-вторых, в компании Цинны и Мария он оказался, можно сказать, совершенно случайно: он был в личной вражде с Суллой, с того времени, как добивался должности народного трибуна; вражда эта привела его в ряды недовольных, с которыми он по своему характеру не имел ничего общего. Он с самого начал осуждал зверства, творимые безумным Марием, со слезами на глазах умолял консула прекратить кровопролитие, уговаривал Цинну вмешаться; когда Марий внезапно умер, Серторий окружил его бандитов кельтскими войсками и всех их перебил до последнего.

Наконец, наделенный умением трезво оценивать политические события и одаренный поразительной дальновидностью, способностью заглядывать туда, куда обычный человек не может заглянуть и никогда не заглядывает, Серторий не раз предостерегал близких к нему людей, что вынужденное и скоропалительное равенство, учрежденное тогда между римлянами и италиками, ущербно и недолговечно, и когда Сулла вернется из парфянского похода, он почти наверняка восстановит власть аристократии и ей в угоду принужден будет отменить закон Плавта – Папирия, то есть у многих италиков отберет назад полученное ими римское гражданство, и у гордых и мятежных самнитов – в первую очередь.

Так случилось, что Луций и Гней Гиртулеи были близки к Квинту Серторию и видели все, что он делает, слышали все, что он говорит. И потому, в отличие от своих сородичей, не тешили себя надеждами и постоянно были настороже.

XV. Что же касается четвертой ветви нашего рода, Телесинов, то, хотя ей тоже могло быть предоставлено римское гражданство, однако большинство Телесинов от этой «подачки», как они говорили, отказались, город Эзернию, в который они переселились из своих местечек и деревень, превратили в военный лагерь и, по-прежнему ненавидя и презирая римлян, тщательно готовились к продолжению борьбы за независимость родного Самния.

XVI. Тут как раз вернулся из похода и высадился в Италии Луций Корнелий Сулла. Римских властителей он объявил узурпаторами и преступниками, тем, кто отступится от них, обещал безусловное помилование, а так называемым новым гражданам гарантировал полное сохранение их прав.

Напуганные жизнью и осторожные Венусилы заметались между революционным правительством, которое дало им гражданство, и между Суллой, который велел от этого правительства отказаться.

Продажные Неполы, которые всегда чувствовали, на чьей стороне сила, спешно покинули Рим и скоро оказались в Кампании, куда направлялся со своей армией Луций Корнелий Сулла.

XVII. Ты спросишь: а что Гиртулеи? Гиртулеи, как я уже вспоминал, были при Сертории. Серторий же в римском правительстве оказался явно не у дел: избранных на этот год консулов он критиковал за бездарность, полководцев – за беспечность и неповоротливость. От Сертория решили избавиться и сначала направили в Этрурию для нового набора войск, а затем с той же целью предписали ехать в Ближнюю Испанию.

Ясно, что братья Гиртулеи отправились вместе с ним. Серторий уговорил их, предвидя, что марианцы обречены на поражение.

Стало быть, Неполы переметнулись к Сулле; Венусилы, как рыбы, ушли на дно. А на борьбу с Суллой выступили многие Гиртулеи и все без исключения Телесины. С самого начала они были обречены. Но ненависть к Риму, желание хотя бы на короткий срок защитить и утвердить свою независимость возобладали над здравым расчетом и чувством самосохранения.

XVIII. События этих кровавых годов тебе известны лучше, чем мне. Поэтому кратко напомню лишь о трагической судьбе теперь, пожалуй, самого знаменитого из Понтиев – Авла Понтия Телесина.

Ты помнишь, армия в семьдесят тысяч человек двинулась на Рим. Она состояла из луканов и самнитов. Так вот, луканами командовал Марк Лампоний, а самнитами предводительствовал Авл Телесин. Именно он, обращаясь к солдатам, заявил: «Чтобы избавиться от волков, которые отняли у Италии ее свободу, надо уничтожить лес, в котором эти злобные хищники водятся!»

XIX. Битву у Коллинских ворот теперь уже многие историки описали. Но все они, на мой взгляд, допускают целый ряд неточностей.

Утверждают, например, что Сулла начал проигрывать, потому что войска его были изнурены долгим переходом. Я же полагаю, что дело тут было не в усталости, – какую такую усталость мог причинить короткий переход от Пренесте до Рима для закаленных в боях ветеранов Суллы, исходивших вдоль и поперек Азию, Македонию и Грецию?! К тому же они успели позавтракать и не спеша выстроили боевую линию. Дело было в том, что ветеранам Суллы теперь противостояли не парфянские варвары, не разложившиеся правительственные войска, а великолепно обученные, образцово дисциплинированные самнитские войска – самое воинственное племя Италии и самые гневные враги Рима, а потому – неистово храбрые и яростно неустрашимые.

От окончательного разгрома Суллу спас не Аполлон, а Марк Красс, который, одержав победу на правом фланге, послал Сулле несколько свежих когорт. Спасло его также подлое предательство, которое совершили кельтские союзники Авла Телесина: в решающий момент сражения три тысячи кельтов, по предварительному уговору с Суллой, вдруг переметнулись на его сторону и обратили оружие против самнитов, своих прежних боевых товарищей.

XX. Всех пленных Сулла велел отвести на Марсово поле. Там их два дня держали в оцеплении солдат, без еды и медицинской помощи. На третий день Сулла назначил заседание сената в храме Беллоны. Когда сенаторы собрались и расселись по своим местам, снаружи стали доноситься бряцание оружия и людские стоны. Стоны эти быстро переросли в отчаянные крики и мольбу о помощи. А когда Сулла встал со своего места и начал говорить к сенаторам, никто уже не сомневался, что за стеной храма, возле цирка происходит отвратительная расправа: там, в страшной тесноте, солдаты, словно баранов, режут беззащитных пленных. Сенаторы были потрясены, но державший речь Сулла, нисколько не изменившись в лице, сказал им, что требует внимания к своим словам, а то, что творится снаружи, их не касается: там-де по его повелению вразумляют кое-кого из негодяев.

«Негодяев» было от четырех до шести тысяч человек, – разные цифры называются историками.

Среди несчастных оказался и раненый Авл Телесин.

XXI. У Авла Телесина был сын, тоже, кажется, Авл. С консулом Гаем Марием Младшим они возглавляли гарнизон в городе Пренесте. Узнав о поражении под Римом и осознав, что сопротивление отныне бессмысленно, они закололи друг друга, тем самым избавив себя от позора и лишних мучений.

Пренесте сдался на милость Суллы. Двенадцать тысяч человек Сулла помиловал и отпустил на свободу. Но все без исключения самниты были обезоружены и перебиты. Рассказывают, что среди этих убиенных оказались представители всех трех кланов нашего многолюдного рода. И вот, Телесины умирали молча, с презрением глядя на своих палачей. Гиртулеи то ли в насмешку над римлянами, то ли действительно желая сохранить себе жизнь, предлагали «не переводить даром такое великолепное человеческое мясо», а сделать из них дорогостоящих гладиаторов. А кто-то из Венусилов, которые, как мы помним, всегда сочувствовали Риму и никогда против него не воевали, этот несчастный и ни в чем не повинный Венусил, когда его тоже схватили и потащили на казнь, так истошно кричал, так слезно молил о пощаде и клялся в своей невиновности, что крики его привлекли внимание самого Суллы, который присутствовал при расправе. Сулла подошел к нему и спросил: «Ты самнит?» «Самнит, – ответил несчастный. – Но…» «Никаких «но», – прервал его Сулла и дал знак стоящему рядом с ним центуриону. И тотчас Венусилу перерезали горло. А Сулла потом обратился к своим ветеранам и сказал: «Запомните, друзья мои, Рим не будет знать покоя, пока будет существовать Самний. Поэтому следует стереть с лица земли само имя самнитов!»

Оставшиеся в живых и в Италии Гиртулеи целых два года руководили героической обороной Эзернии. Большинство из них доблестно сложило свои головы на стенах крепости, а некоторые, тяжело раненные, попали в руки неприятеля и, как я полагаю, были казнены. Но несколько лет назад я слышал от одного из Неполов, который заискивал передо мной и пытался через меня добиться выгодного откупа в Норике, – когда я отказал ему в протекции, он с ехидным выражением лица поведал мне, что гладиаторы, которых называют «самнитами» – ну, эти самые, с большими четырехугольными щитами и маленькими мечами, – якобы все они ведут свое происхождение от Гиртулеев, которые были взяты в плен после падения Эзернии; Сулла, дескать, припомнил их насмешливое предложение «не переводить даром великолепное человеческое мясо», велел залечить их раны и сделать гладиаторами на потеху римской черни. Но думаю, что этот Непол лгал и хотел отомстить мне за отказ.

Ни один из Неполов, как ты можешь догадаться, при Сулле не пострадал. Несчастья обрушились на их головы, когда к власти пришел божественный Гай Юлий Цезарь… Но об этом позже и в свое время.

XXII. Луций Гиртулей, как я уже сказал (см. XVII), следуя за доблестным Квинтом Серторием, отправился в Ближнюю Испанию. Вместе с Луцием поехал и его младший брат, Гней. И оба они взяли с собой жен и детей.

Серторий высоко ценил воинский опыт братьев Гиртулеев, доверял им и очень на них рассчитывал. Луция он еще на корабле назначил легатом, и когда они прибыли в Тарракон, велел ему двинуться в Пиренеи, привлечь на свою сторону местное население, а также живших в округе римлян, и этими силами закрыть перевалы через Пиренеи. Квинта Гиртулея Серторий хотел оставить при себе и назначить начальником преторианской когорты. Но братья попросили не разлучать их, и Серторий их просьбу удовлетворил. С тех пор они всегда были вместе: Луций был командиром, а Гней – его первым помощником и своего рода квестором в его войске.

Братья Гиртулеи заперли перевалы испанской пехотой, иберийскими стрелками и басконской конницей – силами наскоро собранными, плохо обученными и малонадежными. Но пока Луций Гиртулей командовал этими отрядами, все было в порядке. Ибо Луций Гиртулей был не только отважным воином, опытным командиром, но и талантливым организатором: подобно Серторию, у которого он неустанно учился, он умел привлекать к себе людей, внушать им доверие и своим авторитетом поддерживать в их рядах дисциплину – насколько это вообще можно сделать в Испании.

XXIII. Когда же Серторий, подчинив себе Ближнюю Испанию, задумал идти на покорение Бетики и отозвал Луция Гиртулея из Пиреней, неприятель подкупил одного римского офицера, тот организовал заговор и убил поставленного Луцием командира, после чего войска разбежались, и путь в Испанию для сулланских войск оказался открытым.

Серторий, не имевший сил для борьбы на равных условиях, трезво оценил обстановку, наспех собрал те отряды, которые были у него под рукой, привел их в Новый Карфаген, погрузил на стоявшие там суда и отплыл – тогда еще сам не зная куда: то ли к берегам Африки, то ли к Канарским островам, куда-нибудь туда, где его не могла достать рука мстительного Суллы. Ясное дело, что братья Гиртулеи тоже отплыли из Нового Карфагена, на одном корабле с Серторием, их покровителем и полководцем.

Обе Испании, Ближняя и Дальняя, быстро подчинились наместникам Суллы.

XXIV. Ты знаешь, скитания длились более года. Сперва Серторий воевал с киликийскими пиратами. Затем установил с ними союзнические отношения и стал нападать на сулланские корабли возле испанских и африканских берегов.

Примерно через год после отплытия из Нового Карфагена Серторий осадил мавританский город Тингис. И хотя местному царьку из римской Африки был послан на помощь отряд под начальством Пациека, Серторий разгромил этот отряд и, взяв город приступом, обосновался в нем, как он думал, надолго.

Но тут в Тингис прибыли послы из испанской Лузитании и, обратившись к Серторию, сказали ему: «Мы, лузитане, только делаем вид, что подчиняемся римскому господству. На самом деле мы воюем и будем воевать за свою независимость. Мы каждый год нападаем на Дальнюю Испанию и наносим ощутимый урон войскам римского наместника. Тебя мы давно знаем, восхищаемся твоей храбростью, твоей мудростью, твоей справедливостью. Мы знаем, что ты враг Суллы, и потому предлагаем тебе быть нашим полководцем».

Когда Серторий собрал военный совет и рассказал о предложении лузитан переселиться в Испанию, большинство стало высказываться против. «Ливийцы и мавританцы за тобой не последуют или поедут с тобой неохотно», – говорили одни. Другие говорили: «Мы долгие годы скитались по белу свету. Жены и дети наши жили в солдатских палатках, испытывая нужду и лишения. Теперь у нас есть свой собственный город. Мы живем в удобных домах, обзавелись необходимым для нормальной жизни имуществом. С какой стати мы бросим все это по первому требованию каких-то диких варваров?» Под конец выступил младший из Гиртулеев, Гней, который сказал: «Против тирании Суллы, за свободу и достоинство гражданина можно бороться в любой части римского мира. Но в Африке, как все мы видим, это делать намного сподручнее, чем в Испании, где расквартировано множество сулланских когорт. В Испании мы недавно потерпели поражение. В Африке – мы победители!»

Чем дольше выслушивал Серторий такие высказывания, тем печальнее и грустнее становилось его лицо. И он уже хотел позвать лузитанских послов и сообщить им о своем отказе, как вдруг заметил, что старший Гиртулей, Луций, его легат и правая рука, за время совета не проронил ни слова.

«А ты что молчишь, Луций? – спросил его Серторий. – У тебя ведь тоже дом и один из лучших в Тингисе».

«Мой дом там, где ты, полководец, – радостно отвечал Луций Гиртулей. – Поэтому я поеду с тобой в Испанию, даже если нас будет всего двое».

Серторий удивился и спросил: «А почему ты решил, что нам надо ехать в Испанию? Ведь большинство наших товарищей высказываются против. И я еще не решил, стоит ли мне принять приглашение или не стоит».

И Луций Гиртулей ему ответил: «Я следил за твоим лицом и видел, как оно грустнеет. Грустный Серторий – уже не Серторий. Радостным наш великий полководец станет только в Испании».

Такой рассказ я слышал и от своего отца, и от других людей, словам которых я доверяю.

И как бы там ни было на самом деле, уже на следующий день Серторий отплыл в Испанию. С ним отправились столько солдат и офицеров из его войска, что все они уместились на одном единственном корабле. Братья Гиртулеи и здесь не разлучились: младший Гней последовал за старшим Луцием. Но Луций взял с собой жену и трех сыновей, а Гней всю свою семью оставил в Тингисе. От них потом произошли так называемые Африканские Гиртулеи и Понтии.

XXV. Не стану сейчас вспоминать и рассказывать тебе о перипетиях испанской войны Сертория – тебе они известны лучше, чем мне. И сам ты, помнится, восхищался Серторием и говорил, что Юлий Цезарь ставил Квинта Сертория наравне с двумя величайшими полководцами – Александром Македонским и Ганнибалом Пунийцем. Ты соглашался с Цезарем и утверждал, что Серторий был даже похож на Ганнибала, и не только внешне (и тот и другой лишились на войне глаза): Серторий, объяснял ты, напоминал великого финикийца хитрым и в то же время мужественным способом ведения войны, редким талантом находить в самой войне средства для ее продолжения, ловкостью, с которой он вовлекал другие народы в свои интересы, заставляя их служить своим целям, выдержкой в счастье и в несчастье, быстротой и изобретательностью в использовании своих побед и предотвращении последствий своих поражений.

О реорганизации Испании ты мне тоже рассказывал, но при этом говорил об одном лишь Сертории, словно забывая, что рядом с ним были его верные соратники и помощники.

Да, из разрозненных отрядов испанских повстанцев надо было создать более или менее единую и боеспособную армию. Да, гений Сертория привлек к себе тысячи испанцев из самых знатных семейств, которые поклялись быть верными своему римскому полководцу и сплотились вокруг него в непобедимую конную дружину. Но пехотинцев, лучников и пращников надо было обучать держать строй, ежедневно тренировать и строго воспитывать. И с этой громадной работой Серторий ни за что бы не справился, не будь у него несколько талантливых и трудолюбивых римских офицеров, среди которых первую роль играл квестор Сертория, Луций Понтий Гиртулей.

Мало было привлечь к себе и воспламенить на подвиги и без того пылкую испанскую знать, надо было показать многим племенам и простому народу, что, в отличие от прежних римских наместников, Серторий и его магистраты не враги, а защитники, не насильники, а друзья и помощники, не жестокие господа, а радетельные опекуны и справедливые судьи… Рассказывают, например, что Луций Гиртулей приказал своим солдатам строить на зиму бараки и жить в них, дабы освободить местное население от тяжкого бремени постоя.

Рассказывают также, что Луцию Гиртулею, нашему предку, принадлежала идея сформировать из вожаков римской эмиграции сенат, который в соответствии с римскими законами вел бы дела и назначал должностных лиц. Такой сенат в составе трехсот членов действительно был сформирован. Но некоторые сомневаются, что предложение исходило от Гиртулея, а не от самого Сертория.

Зато доподлинно известно, что брат Луция, Гней Гиртулей, предложил Серторию учредить в Оске своего рода академию, в которой дети знатных испанцев получали бы обычное для римской молодежи образование, учились говорить на латыни и на греческом и привыкали носить тогу. Обосновывая свое предложение, Гней, в частности, заявил: «Римляне всегда брали заложников. Раньше римскую культуру насаждали, истребляя население и заменяя его италийскими эмигрантами. А мы, следуя заветам великого Гая Гракха, будем посредством образования и воспитания испанцев превращать в римлян».

Я родился на севере и знаю, о чем говорю: там до сих пор с благодарностью вспоминают Гнея Гиртулея, считая его основателем местной школы.

Но вернемся к Луцию Гиртулею, моему непосредственному предку.

XXVI. Через год после высадки в Испании Серторий отправил Луция Гиртулея в провинцию Эбро, где тот быстро и легко разгромил войско помпеянца Кальвина, причем сам Марк Домиций Кальвин в этой битве был убит.

Тогда против Луция Гиртулея с тремя отборными легионами двинулся через Пиренеи наместник Трансальпийской Галлии Луций Манлий. Но и ему мой отважный прапрадед нанес сокрушительное поражение: с жалкими остатками своего войска Манлий бежал в Илерду, а оттуда – в свою провинцию.

Оставшийся на юге, Серторий тоже весьма успешно действовал против наместника Дальней Испании Квинта Метелла, родственника и приятеля диктатора Суллы: очистил от него Лузитанию, разбил у реки Анас отряд Тория, а самому неприятельскому главнокомандующему причинил большой урон партизанской войной.

XXVII. На третий год испанского восстания умер Сулла.

На четвертый – в Испанию двинулся Гней Помпей, неторопливо и осторожно, как он всегда это делал.

Оставив южную армию на Гая Геренния – тоже, между прочим, самнита, – Серторий перебрался на север, в Ближнюю Испанию, чтобы хорошенько подготовиться к встрече с Помпеем.

XXVIII. Как раз в это время в Испанию прибыл Марк Перпенна. Ты помнишь? Сперва он управлял Сицилией. Затем, объединившись с Лепидом, пытался штурмовать Сардинию. Когда же Лепид умер от чахотки, Перпенна с ядром повстанческой армией и богатой казной отправился сначала в Лигурию, а оттуда – в Испанию.

Прибыв в Испанию, он рассчитывал действовать здесь на равных с Серторием. Но его собственные солдаты, узнав о приближении Помпея, потребовали от Перпенны, чтобы тот подчинился Серторию. «Под твоим руководством, – заявили они, – Помпея нам не одолеть. Побьют нас, как на Сицилии и на Сардинии».

Перпенне пришлось смирить гордыню и принять над собой главенство Сертория. Но он потребовал для себя должности квестора.

«Квестор у меня уже есть, – отвечал ему Серторий. – Квестором в Ближней Испании я назначил Луция Гиртулея – опытного и храброго полководца».

«Какого-то самнита ты ставишь выше потомственного римлянина?!» – возмутился Перпенна.

Назревал конфликт, тем более опасный, что Помпей со своей армией уже подошел к Пиренеям и скоро должен был ступить на землю Испании. И вот, чтобы разрядить обстановку, Серторий принял следующее решение: Перпенну он квестором не назначит, но Луция Гиртулея отправит в Дальнюю Испанию на борьбу с Метеллом.

По рассказу моего отца, сам Луций Гиртулей посоветовал Серторию отправить его на юг, чтобы среди командиров не возникало ненужное напряжение. Вроде бы мудрое решение и благородной поступок, но Перпенна с той поры возненавидел и Гиртулея, и Сертория.

XXIX. Итак, Гиртулей отбыл на юг держать под ударом Квинта Метелла.

Серторий же принялся, что называется, приводить в порядок Ближнюю Испанию, то есть подчинять еще не подчинившиеся ему племена и брать приступом города, которые затворяли перед ним ворота.

Перпенне же Серторий велел стать на нижнем течении Ибера, чтобы помешать Помпею перейти через эту реку, если он, как можно было ожидать, выступит в южном направлении, для того чтобы помочь Метеллу. При этом Серторий велел Перпенне ни в коем случае не предпринимать генерального сражения. А тот, когда Помпей подошел к Иберу, нарушил приказ Сертория, выстроил свои войска в три боевые линии… Естественно, Помпей его легко оттеснил и спокойно переправился через реку.

XXX. Как дальше шла война, ты знаешь, и я не стану ее описывать. Отмечу лишь несколько, на мой взгляд, показательных моментов.

В битве при Лавроне Помпей потерпел поражение, потому что Серторий отстранил Перпенну и взял на себя полное руководство армией.

В сражении при Сукроне Серторий разгромил правый фланг противника, которым командовал Помпей, оттеснил стоявшего на левом фланге Афрания, но тут подошел Метелл, смял выставленный против него отряд Перпенны и тем самым свел на нет все блестящие достижения Сертория.

На следующий год в битве при Сагунте Серторий вновь разгромил конницу Помпея, и вновь Метелл одолел Перпенну, отразив нападение главной армии противника.

Напротив, Луций Гиртулей, что бы там ни писали о нем некоторые историки, практически не знал поражений. И окажись он рядом с Серторием вместо бездарного и чванливого Марка Перпенны…

XXXI. И если тебе вдруг покажется, что я преувеличиваю воинские заслуги и командирское достоинство своего прапрадеда, то вот на что призываю тебя обратить внимание: пока жив был Луций Гиртулей, Серторий, хотя и случалось ему проигрывать отдельные сражения, потом вновь собирал своих испанцев и одерживал победы и над Помпеем, и над Афранием, и даже один раз – над Метеллом. Когда же Гиртулея не стало, Фортуна от Сертория отвернулась.

XXXII. Как ты знаешь, Луций Понтий Гиртулей трагически погиб на седьмом году войны в битве с Квинтом Метеллом. Вместе с ним пал в бою его младший брат, Гней Гиртулей.

Когда гонец принес эту скорбную весть Серторию, тот, обычно хладнокровный, милостивый и справедливый, собственноручно заколол мечом вестника. Серторий потом утверждал, что вынужден был совершить это убийство, дабы страшное известие не вызвало уныния в его войсках. Но я так думаю: «Серторий просто обезумел от горя и перестал отдавать себе отчет в своих поступках».

Придя в себя, он вызвал к себе трех сыновей Луция Гиртулея, которые, по просьбе отца их, служили в преторской когорте Сертория, обучались военному ремеслу и набирались воинского опыта под руководством великого полководца. И этим трем юношам Серторий объявил, что отныне они будут ему вместо сыновей и ни в чем не будут испытывать лишений, вернее, будут переносить горести и радости, лишения и удачу вместе с ним, Квинтом Серторием.

Двум сыновьям погибшего Гнея Гиртулея, которые, как я говорил, остались в Мавритании, Серторий отправил большую сумму денег, чтобы и они не бедствовали, а также поручил им вести переговоры с киликийскими корсарами, которые в это время были активными союзниками испанских повстанцев. До этого с киликийцами сносился и координировал действия их отец, Гней Гиртулей.

XXXIII. Однако, повторяю, с гибелью старших Гиртулеев Фортуна, самая изменчивая из богинь, покинула Сертория и стала оказывать расположение его врагам – Помпею и Метеллу.

В том же году Метелл, с каждым разом все более решительный и победоносный, занял города Сегобригу и Билбилис. Помпей весьма успешно осаждал Палланцию и нанес Серторию чувствительные потери у Калагурриса.

На следующий год Помпей медленно, но упорно, как это он умел делать, продолжал сужать территорию восстания.

XXXIV. В армии Сертория начались брожения. Сначала поползли слухи, что Серторий утратил свой военный талант, что он уже не тот, каким его знали раньше, что, вместо того чтобы разрабатывать операции и наносить поражение противнику, он теперь дни и ночи проводит в пирах и попойках, растрачивая деньги и не менее драгоценное время. Затем появились дезертиры и перебежчики, количество которых с каждым днем возрастало.

Наконец, к концу восьмого года войны был раскрыт первый заговор. На допросе заговорщики показали, что римские наместники давно уже объявили амнистию перебежчикам и назначили высокую денежную награду тому, кто убьет неприятельского главнокомандующего, то есть Сертория.

Серторий прежде всего удалил из своей охраны римских солдат и офицеров, заменив их избранными испанцами. Многих разоблаченных заговорщиков он приговорил к смерти, причем, вопреки своему обыкновению, не собрал военного совета, не устроил открытого суда в присутствии солдат. И тотчас среди трибунов и центурионов поползли слухи, что Серторий теперь намного опаснее для своих друзей, чем для врагов.

XXXV. В начале девятого года был раскрыт второй заговор, теперь уже в преторской когорте, то есть в собственном штабе Сертория. Тем, на кого поступил донос, пришлось бежать или умереть. Но не все заговорщики были выявлены, и те, которые остались в живых, увидели, что надо действовать и действовать безотлагательно.

Марк Перпенна, как потом стало известно, был самым главным и самым тайным из заговорщиков: он и слухи распускал, и дезертирам способствовал, и первый и второй заговоры – все это его рук дело.

XXXVI. А теперь внимание, Луций! Я утверждаю, что мой родовой клан был изначально отмечен везением и невезением, и больше, как мне кажется, удачей и милостью богов, чем горем и поражением. Да, прапрадеду моему, Луцию Гиртулею, пришлось изведать изгнание, но зато он не видел истребления своих родичей-самнитов и варварского опустошения Самния – любимой своей родины. Да, почти десять лет он провел на чужбине, но рядом с ним был замечательный человек и великий полководец. И этот прекрасный человек научил его военному ремеслу, сделал своей правой рукой, доверил ему многочисленные отряды. Да, Луций Гиртулей погиб в сражении, но всей своей яркой и трагической жизнью прославил наш род ничуть не менее, чем Авл Понтий Телесин – битвой при Коллинских воротах!

Смотри дальше: Луций Гиртулей оставил после себя трех сыновей – Тита, Гая и Квинта Гиртулеев. Да, они рано лишились отца. Но в лице Сертория обрели учителя, заступника и спасителя. Когда после первого заговора Перпенна, который ненавидел всех Гиртулеев, пытался обвинить Тита, Серторий лишь рассмеялся в ответ. Но на следующий день отправил его в Галлию в качестве эмиссара, чтобы тот вербовал на сторону восставших некоторые галльские племена, сторожившие альпийские проходы. Второго сына Луция, Гая Гиртулея, Серторий еще больше приблизил к себе и ввел в свою личную охрану, хотя, как я говорил, всех римлян он из охраны прогнал. А когда через несколько месяцев, подготавливая второй заговор, Перпенна решил тайно устранить Гая, который ему очень мешал, и уже нанял трех наемных убийц, чуть ли не в тот самый день, на который было запланировано это убийство, Серторий вдруг ни с того ни с сего призвал к себе Гая Гиртулея и велел ему срочно отправиться в Галлию на помощь старшему брату, Титу.

Полагаю, что Серторий и младшего сына Луция, Квинта Гиртулея, отправил бы в Галлию или в Мавританию к его двоюродным братьям. Но, во-первых, Квинту, по моим подсчетам, было тогда лет двенадцать или тринадцать – слишком мало для дальнего путешествия и самостоятельной жизни. Во-вторых, Серторий слишком привязался к этому мальчику и ни на шаг не отпускал его от себя: когда передвигались, Квинт всегда ехал рядом на муле; в минуты опасности, вспрыгивал на коня полководца, прятался тому за спину, и они скакали на одной лошади; на пирах был любимым и главным виночерпием Сертория; даже спал в соседнем помещении. Рассказывают, что Луций Гиртулей назвал своего младшего сына в честь Сертория – ведь оба они были Квинтами, и Квинт Гиртулей появился на свет, когда Луций уже познакомился с Серторием, перешел под его начало и подпал под его обаяние.

XXXVII. Стало быть, любимчик и постоянный спутник героя. И лишь однажды Серторий рассердился на Квинта и прогнал его от себя. Дело было в шестьсот восемьдесят втором году от основания Рима, то есть на девятом году испанской войны.

В Оску, главную квартиру Сертория, прискакал гонец и сообщил о блестящей победе, одержанной над одним из легионов Помпея. Перпенна, который теперь был правой рукой Сертория, предложил отпраздновать событие и пригласил Сертория на пир. Серторий согласился. А когда Квинт Гиртулей, как и положено юному виночерпию, вымылся в бане, натерся оливковым маслом, нарумянил лицо, начернил брови, увенчал себя венком из сельдерея и явился к Серторию, чтобы сопровождать его на пир, тот ласково улыбнулся мальчику и сказал: «Ступай в святилище Белой Лани и, когда солнце начнет склоняться к закату, сделай ей два возлияния: одно – красным вином, а другое – пенящимся молоком кобылы, Бравроны, которая ожеребилась сегодня ночью».

Ты помнишь, Луций? Серторий весьма ловко использовал суеверия испанцев, выдавая свои решения и военные планы за повеления богини Дианы, которая якобы передавала их через Белую Лань – свое священное животное. С этой целью на мысе Дианы он заново отстроил и освятил храм Дианы Дении и в каждом большом городе, в котором останавливался и жил, учреждал святилище Белой Лани.

Так вот, услышав это распоряжение Сертория, мальчик обиженно воскликнул: «Почему меня отправляешь? Как будто никто другой не может совершить возлияния!»

Серторий перестал улыбаться и грустно произнес: «Никто другой не может. А ты должен».

Но мальчик с досадой возражал: «Я твой виночерпий. Я должен быть с тобой на пире и прислуживать тебе».

«Другие будут прислуживать», – уже сурово сказал Серторий.

Но мальчик Квинт продолжал настаивать, сначала прося, затем сердясь и требуя.

И тут с Серторием произошло нечто, что никогда не случалось с ним до этого: лицо его словно исказилось от боли, левой рукой он схватил Квинта за плечо, развернул к себе спиной, а правой, в которой держал плеть, ударил мальчика – несильно, но наотмашь и больно.

«Делай, что тебе говорят, щенок! И больше не смей перечить своему полководцу!»

Ударил, рявкнул и ушел, даже не взглянув на бедного маленького виночерпия.

Что было дальше, ты знаешь. На пир в главную квартиру Серторий явился в сопровождении испанской охраны. Вопреки обыкновению, празднество скоро превратилось в пьяную склоку, которую затеяли между собой некоторые из командиров. Серторий не пытался их остановить: усталый и безучастный, возлежал за столом, откинувшись на ложе, мало ел и ничего не пил. А когда Перпенна, наполнив чашу вином, протянул ее Серторию, чаша вдруг упала. То был условный знак. И тотчас Антоний, сосед Сертория за столом, нанес ему первый удар кинжалом. Когда же раненый повернулся к нему и попытался выпрямиться, убийца навалился на него всем телом, схватил за руки, а двое других гостей стали колоть Сертория кинжалами: в грудь, в живот, в лицо и в шею. Другие заговорщики набросились на испанцев, и всех охранников полководца перебили и перерезали.

В тот же вечер Перпенна послал отряд солдат в дом Гиртулеев. Вдову Луция и мать Квинта Гиртулея они удушили, но «маленького выродка» нигде не могли отыскать: ни в городе, ни в святилище Белой Лани. Жертвы «этот ублюдок» действительно принес, а потом ушел в сторону гор и в город назад, похоже, не вернулся. Так доложили убийцы Марку Перпенне.

XXXVIII. Видишь теперь, Луций, что я хочу тебе показать? Если бы старшие братья, Тит и Гай, остались в Испании, Перпенна вне всякого сомнения убил бы их, и галльской ветви Понтиев Гиртулеев никогда бы не возникло.

Если б Серторий взял с собой на пир мальчика Квинта, если бы даже он просто отправил его в святилище Белой Лани, не ударив плетью… Удар этот был таким неожиданным, таким несправедливым, таким обидным для мальчика, что он, хотя и выполнил волю Сертория и принес жертвы, но после убежал в горы и целую ночь плакал от унижения, в гневе ломал ветки на деревьях и в ярости клялся не возвращаться к Серторию, как бы тот ни просил и ни извинялся. К утру успокоившись, мальчик разыскал пастуха и попросил передать матери, что он, Квинт Гиртулей, отправился в Галлию к своим старшим братьям. От пастуха он узнал, что третий заговор удался, что Серторий убит, что мать его ночью задушили убийцы…

Вот я и говорю: если бы по странной прихоти Сертория или по воле изменчивой и загадочной Фортуны ничего этого не произошло, то неминуемо погиб бы мальчик Квинт, годы спустя получивший от самого Юлия Цезаря прозвище Пилат – первый Пилат в роду Понтиев. И, значит, не родился бы дед мой Публий Понтий Пилат Гиртулей, не появился бы на свет отец мой – Марк Понтий Пилат.

Милый Луций, меня б самого не было и быть не могло!

Приложение 2

Мой прадед и Гай Юлий Цезарь

I. В шестьсот восемьдесят втором году от основания Города Марк Перпенна составил очередной заговор и во время пира подло убил Квинта Сертория. В тот же день он собирался умертвить вдову Луция Гиртулея, мою прапрабабку, и маленького Квинта Гиртулея, моего прадеда. Но убийцы удушили только вдову, потому что своего виночерпия Квинт Серторий насильно отправил в святилище Белой Лани, а мальчик обиделся и исчез (см. Приложение 1.XXXVII). С тех пор его долго никто не видел.

Перпенна, как старший из римских офицеров в испанской армии, объявил себя главнокомандующим. Ему подчинились, но неохотно и недоверчиво. Часть солдат разбежалась, в первую очередь лузитане; оставшихся же угнетало предчувствие, что со смертью Сертория военное счастье от них отвернулось. И точно: при первом столкновении с Помпеем Великим плохо руководимые и впавшие в уныние повстанцы были окончательно разгромлены. Перпенна был схвачен и вместе с другими вожаками восстания предан в руки палача.

Те, кому в этом сражении удалось не попасть в плен, рассеялись и бежали: некоторые – в мавританскую пустыню, другие – к пиратам. Мальчика Квинта среди них, разумеется, не было.

Не оказалось его и среди тех серторианских солдат, которые заняли оборону в Пиренеях, но были принуждены Помпеем к сдаче и высланы из Иберии.

Квинту Гиртулею было тогда лет двенадцать или тринадцать.

Исчезнув на год, он потом снова объявился. И вот при каких обстоятельствах.

В заговоре против Сертория участвовало много людей. Но раны ему нанесли шесть человек. Двое из них – Антоний, который первым ударил кинжалом, и еще один человек – эти двое были казнены вместе с Марком Перпенной. Другим удалось скрыться. И хотя имена их были известны, их не особенно разыскивали – ведь скоро был принят Плотиев закон, который многих повстанцев восстановил в их исконных правах и позволил вернуться на родину.

Как только был принят этот закон, так сразу и началось: один за другим в различных местах Испании стали гибнуть именно те люди, которые принимали участие в убийстве Сертория. Одного нашли на строительной площадке с проломленной головой, другого – в горном селении с кинжалом в сердце, третьего – в бане с отрезанной головой, причем несчастный лежал на массажном столе, а голову свою держал в руках на груди, словно дыню. И у каждого во рту обнаружили монетку, у которой на лицевой стороне была изображена Белая Лань, а на обороте – железный дротик и фальчион; такие монеты некоторое время чеканились, когда Серторий владел Испанией.

Власти, разумеется, заинтересовались и стали искать убийц. Но, как говорится, все нити – в огонь. Единственной уликой было то, что в первом и третьем случае за день до убийства возле места преступления крутились какие-то мальчишки: на стройке они вызвались помогать камнетесам, в бане – истопникам, и все – за ничтожную плату, почему их услуги и приняли.

Преступники обнаружили себя лишь во время четвертого убийства. И то лишь потому, что четвертая жертва – некий Марк Супилий, который тоже участвовал в убийстве Сертория, но позже правдами и неправдами умудрился получить прощение у самого Помпея и даже войти к нему в доверие, – этот Супилий, прослышав о загадочных убийствах, окружил себя внушительной охраной, старался без особой нужды не выходить из дома, а когда надобилось ему появляться на публике, велел своим стражникам в первую очередь остерегаться мальчишек и юношей и близко к нему не подпускать.

Убили его на празднике, и убила девушка, которая выхватила из-под бело-розовой паллы железный дротик, метнула его в Супилия и попала точно в глаз. В следующее мгновение девушка эта прыгнула на конного солдата, столкнула его с лошади и пустилась наутек. За ней тут же снарядили погоню. Гнали, как гонят оленя, и, наконец, прижали к берегу широкой и бурной реки. Деться беглянке было некуда, и потому на полном скаку она спрыгнула с лошади и бросилась в пучину. Течение подхватило ее, и во мгновение ока она скрылась из виду. На первом пороге всплыла и зацепилась о камень бело-розовая палла, на втором – голубая туника.

В городе между тем задержали другую девицу, которая была в компании с первой и не помышляла о бегстве.

На следствии задержанная показала, что сообщник ее был не девушкой, а юношей, что звали его Квинтом; что Квинт этот, с которым она познакомилась третьего дня в ювелирной лавке, вскружил ей голову своим внешним видом, изяществом манер и ласковой обходительностью; что он подарил ей редкую серебряную монету с изображением Белой Лани и попросил помочь разыграть на празднике одного знакомого; с этой целью она взяла из домашнего гардероба и вручила юноше девичьи тунику и паллу.

Девушку в тот же день выпустили из-под стражи, прежде всего потому, что она была дочерью очень известного и влиятельного в городе человека. А Квинта-убийцу в городе сочли утонувшим: в том месте, куда он нырнул, даже самый опытный пловец не смог бы избегнуть смерти.

Лишь та, которая участвовала в «розыгрыше» и добыла платье, не верила в его гибель и как-то тайно призналась одной из своих близких подружек: «Он служит Белой Лани. Эта богиня защищает его от всех стихий. Значит, и от воды тоже. Он сам мне об этом рассказывал. Он обещал: «Что бы ни случилось, ты будешь моей женой, а я – твоим мужем». Так ему Белая Лань сказала, явившись к нему во сне».

Запомни эту наивную девушку, Луций, – она еще явится в нашем рассказе.

II. В шестьсот восемьдесят шестом году от основания Города претором в Дальнюю Провинцию был назначен Луций Антистий Ветер. При нем должность квестора получил тогда еще тридцатитрехлетний Гай Юлий Цезарь. Это был его первый приезд к нам в Иберию.

Весной, по поручению претора объезжая для судопроизводства общинные собрания, Гай Юлий прибыл в Гадес. Конечно же, он посетил храм Геркулеса Мелькарта, куда текли и текут сокровища верующих со всего мира. Золотом и золотыми камнями сверкал и светился храм изнутри. Бритые босые жрецы в льняных хитонах окружили римского квестора, рассказали ему о страстях, которые, по их словам, претерпел здесь Мелькарт, показали могилу божества, подвели к вечному огню. Но внимание Цезаря привлекла статуя Александра Великого, – помнишь, которая стоит неподалеку от западного входа, в правом нефе, возле колонны, которую называют «рубиновой»?.. У этой статуи Гай Юлий остановился и надолго задумался. Видя, что квестор их больше не слушает, жрецы отошли в сторону. А Цезарь, глядя на статую Александра, стоял и думал: «В моем возрасте этот человек уже правил столькими народами. А я до сих пор еще не совершил ничего замечательного».

О мыслях своих он потом не раз рассказывал своим друзьям, так что его размышления стали известны даже историкам. И некоторые из историков утверждают, что Цезарь тогда заплакал, другие же возражают: нет, он лишь грустно вздохнул, почувствовав отвращение к своей бездеятельности.

На самом деле, рассказывал отец, Гай Юлий сперва грустно вздохнул, а затем прослезился.

И тут выступил из полумрака, неслышно подошел к Цезарю и бережно коснулся его плеча юноша лет шестнадцати. Юноша сказал: «Не горюй, римлянин. Все будет правильно и достойно тебя».

«Ты кто?.. Ты ведь не жрец?» – удивился и спросил Цезарь, так как юноша одет был в обычное городское платье.

«Нет, я не жрец, – отвечал незнекомец. – Когда-то я был виночерпием Квинта Сертория. Теперь я сирота».

Цезарь, как ты знаешь, высоко ценил Сертория. К тому же он был родственником Мария. А потому сразу же проявил интерес к юноше и спросил: «А как тебя, сироту, зовут?»

«Квинтом Гиртулеем», – последовал ответ. Цезарь же, еще больше заинтересовавшись, спросил: «Погоди. Не Луция ли Гиртулея ты сын – того самого, который был квестором и легатом у Квинта Сертория?»

Юноша кивнул и улыбнулся.

«А чем ты теперь живешь?» – спросил Цезарь

«Я бросаю дротики. Иногда вижу вещие сны», – сказал юноша.

«Странный ответ», – сказал Цезарь.

«Сон, который приснится тебе нынешней ночью, будет еще более странным», – сказал юноша и, отступив к колонне, словно растворился в храмовом полумраке.

Где Цезарь спал в эту ночь – в храме, в резиденции или в частном доме – неизвестно даже историкам. Но ночью ему, действительно, приснился сон. Привиделось Цезарю, что он насилует собственную мать. В ужасе проснувшись, Гай Юлий тотчас послал за храмовыми пророками и ясновидцами, и те в один голос стали убеждать его, что сон, дескать, замечательный и великий, так как предвещает римскому квестору власть над всем миром, ибо мать, которую он видел под собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

Цезарь был так потрясен сновидением и так взволнован его толкованием, что лишь к полудню вспомнил о странном юноше, явившемся ему в храме. Он велел Корнелию Бальбу, который уже тогда стал другом и помощником Цезаря, – велел Бальбу разыскать некоего Квинта Гиртулея, юношу шестнадцати или семнадцати лет. Но поиски завершились ничем. Ни в храме, ни на форуме, ни в общественных банях никто никогда не встречал молодого человека с подобным именем. Более того, когда Гай Юлий велел найти и привести к нему бывших соратников Квинта Сертория, люди эти стали вспоминать и сообщили, что два старших сына Луция Гиртулея, насколько им известно, живут где-то в Нарбонской провинции, а младший сын Луция, Квинт, которого Цезарь сейчас разыскивает, был четыре года назад вместе со своей матерью задушен Марком Перпенной в Оске.

На том дело и завершилось.

III. В шестьсот девяносто втором году, как ты знаешь, Гай Юлий Цезарь был избран на должность претора. А в следующем, девяносто третьем году в должности пропретора во второй раз прибыл в Испанию, получив по жребию Дальнюю Провинцию.

И только он там объявился, в одном из городов (отец не мог вспомнить, в каком именно) к пропретору на форуме подошел белокурый молодой человек с ласковой улыбкой и голубыми проницательными глазами.

«Ты меня помнишь?» – спросил он.

Цезарь, который, как ты знаешь, всегда отличался прекрасной памятью и остроумием, ответил: «Помню. Когда-то я разговаривал с тобой в храме Мелькарта. Ты назвал себя Квинтом Гиртулеем, сыном Луция. Но, видишь ли, мил человек, этого Квинта, как мне сообщили, за четыре года до нашей встречи убили в Ближней Провинции. Так кто же ты – самозванец или покойник?»

«Не то и не другое, – отвечал молодой человек. – Тебе сообщили неверно».

«А что ты теперь от меня хочешь? – настороженно спросил Цезарь. – Какой сон я нынче увижу по твоей милости?»

Молодой человек оставил без ответа второй вопрос и ответил на первый: «Хочу у тебя служить».

«Гадателем? – поморщился Цезарь. – Гадатели мне не нужны. У меня их целая куча».

«Хочу служить воином. Это ремесло я с детства освоил. Владею всеми видами оружия. Но лучше всего метаю копья и дротики».

Цезарь усмехнулся и сказал: «Приходи завтра в лагерь. Спроси Масинту. Пусть посмотрит, на что ты способен».

На следующий день Цезарь работал над документами, когда в палатку вбежал Масинта и возбужденно воскликнул: «Ты только посмотри, что творит! Сначала бросил с двух рук. Потом – спиной. А после – на целую стадию запустил копье!»

Цезарь укоризненно посмотрел на своего любимца, покачал головой и вышел из палатки на трибунал.

На лагерной площади были установлены четыре мишени. Цезарь спустился с насыпи и каждую из них осмотрел. В первой торчали два дротика, так близко друг к другу, что было удивительно, как они поместились на столь тесном пространстве и удержались в дереве. Вторая мишень тоже была поражена дротиком – насквозь и в самом центре. Третья мишень опрокинулась, не выдержав силы брошенного в нее тяжелого и длинного копья. Такими копьями тогда вооружали принципов – легионеров второго, поддерживающего ряда. Но они эти копья не метали, а кололи ими, как правило, налетевшую конницу.

Цезарь взглядом измерил расстояние между третьей мишенью и метателем, усмехнулся и сказал: «Не только стадии, но и полстадии не наберется».

«На стадию такое неловкое копье никто тебе не метнет. Ну разве только Ахилл или Геркулес! – крикнул ему в ответ Квинт Гиртулей (это он, разумеется, был метателем, ведь именно его пригласили накануне). Так ответил и предложил: – Могу метнуть дальше, чем на полстадии! Но для этого мне потребуется особое, иберийское метательное копье! Прикажешь принести?»

Цезарь вновь усмехнулся и, не отвечая на вопрос, сказал: «Стоя на земле, многие умеют точно и далеко метать копья и дротики. А с лошади можешь?»

Квинт направился в сторону Цезаря. И на полдороге ответил: «Посмотри на мои ноги. Они больше приспособлены к езде на лошади, чем к ходьбе».

Цезарь посмотрел на его ноги. Они у него и вправду были заметно изогнуты, как это случается у ветеранов-кавалеристов. Квинту же в ту пору было двадцать три года. И, если не считать кривых ног, весьма хорош был собой: белокурый, голубоглазый, стройный и словно налитой силой, стальной и упругой. На Квинте были кожаные штаны и шерстяная иберийская накидка. На шее – тяжелая серебряная гривна с головой лани.

«С лошади легче бросать, – продолжал объяснять молодой человек, двигаясь в сторону полководца. – Она дает броску дополнительную силу. Если слиться с ней в одно целое, то трудно сказать, кто на самом деле бросает дротик. Если лошадь и человек стали кентавром…»

Цезарь прервал его: «Приведите ему лошадь. Пусть покажет. Любопытно».

Но Квинт возразил: «Ничего любопытного. У тебя плохие лошади. Красиво не получится».

Тут Гай Юлий Цезарь впервые посмотрел в лицо молодому человеку, как только он один умел делать: остро и насквозь – как дротик.

А Квинт предложил: «Я лучше другую штуку тебе покажу. Завяжи мне глаза. И выведи какого-нибудь солдата в доспехах и в полном вооружении. Вместо дротика я возьму палку».

Цезарь сначала молча кивнул юноше, а затем повернулся и подмигнул Масинте.

Квинту дали выбрать палку – из тех учебных, на которых тренировали новобранцев. Против него вышел легионер со щитом, но без доспехов.

Увидев его, Квинт покачал головой: «Я же просил в доспехах и с оружием!

«Не бойся. Он от твоей палки щитом прикроется», – смеясь, воскликнул Масинта.

«Может, и успеет прикрыться. Но мне его будет труднее почувствовать», – объяснил Квинт.

Цезарь снова кивнул и снова подмигнул Масинте.

Вывели другого легионера, в доспехах и при оружии. Поставили его напротив Квинта на расстоянии в двадцать пертиков. Квинту завязали глаза.

И тут Цезарь в третий раз кивнул и подмигнул Масинте. Вернее, сначала подмигнул, а затем кивнул ему головой.

Масинта что-то шепнул на ухо первому солдату – тому, который был только со щитом, – и тот, громко топая калигами, пошел по площади в сторону главной улицы и левых ворот. Но шагов через тридцать остановился, повернулся и неслышной поступью двинулся обратно.

К Квинту, таким образом, подступали одновременно два человека: спереди и сзади. Об одном он знал. Другой подкрадывался скрытно.

С завязанными глазами Квинт стоял прямо и не шевелился. Лицо его окаменело. Только скулы подрагивали и ноздри слегка раздувались. Когда солдат в доспехах и при оружии прошел первые десять шагов, Квинт правой рукой поднял палку и прижал ее к сердцу. Когда солдат, отклоняясь вправо, прошел еще десять шагов, Квинт присел на корточки и левую руку положил на землю, будто ощупывая лагерную площадь. Когда легионер сделал еще пять шагов, Квинт выпрямился и, согнув руку в локте, прижал палку к правому плечу. При этом создавалось впечатление, что Квинт потерял ориентацию и ожидает нападения противника не с той стороны, где тот находится. То есть к солдату в доспехах он оказался теперь левым боком, и правым боком – к солдату со щитом, о котором, повторяю, не должен был знать, но который тоже все ближе и ближе теперь подкрадывался и подступал.

Палку в легионера в доспехах Квинт метнул так внезапно и точно, что солдат не успел ни отскочить в сторону, ни прикрыться щитом, и дерево гулко ударило о железные доспехи. А в следующее мгновение вскрикнул от боли, выронил щит и руками закрыл лицо тот солдат, который сзади подбирался к Квинту. Лоб у него был рассечен до крови. И некоторое время все недоумевали, как это могло произойти. Пока Квинт не стащил с себя повязки, не подошел к раненому легионеру и в некотором отдалении от него не поднял с земли тяжелой серебряной гривны.

Ты понял, Луций? Словно одним движением Квинт Понтий правой рукой метнул палку, а левой сорвал с шеи гривну и кинул ее в лоб второму солдату. Представляешь себе? А люди, которые при этом присутствовали, как утверждал мой отец, даже не заметили этого второго броска.

«Оба не успели прикрыться», – объявил Квинт, виновато глядя на Цезаря.

Потом обернулся к раненому и укоризненно заметил: «Ты играл против уговора. Я не знал, какие у тебя намерения. Так что извини».

А Цезарь задумчиво посмотрел на Масинту и спросил: «Ну, куда мы возьмем этого метателя дротиков?»

«Куда угодно можно взять! – радостно откликнулся Масинта. – Можно в принципы или в гастаты. А лучше – в легковооруженные. А еще лучше – в конницу, раз он считает себя кентавром».

«А сам ты где хочешь служить?» – спросил Цезарь, обращаясь теперь к молодому человеку.

«В твоей охране, Цезарь», – не раздумывая ответил Квинт.

«У меня нет охраны».

«Начнется война – будет».

Цезарь обернулся к Масинте и приказал: «Примешь этого метателя дротиков в свою алу».

«С великим удовольствием!» – радостно воскликнул Цезарев любимчик.

«И вот еще, – продолжал Гай Юлий. – Возьми из моего оружия дротик и подари молодцу. Лучший выбери… Нет, сам пусть выберет себе по руке».

Так прадед мой, Квинт Понтий Гиртулей, получил первый свой пилум из рук Цезаря.

А вместе с ним и прозвище – Пилат – Метатель дротиков.

IV. Второй пилум-дротик Цезарь подарил ему вот за какие заслуги:

Хотя Иберия уже давно повиновалась римлянам, западное ее побережье, как ты должен помнить, все еще оставалось независимым – даже после похода Децима Брута против галлеков, – на северное же побережье римляне вовсе не вступали. Оттуда, с запада и севера, местные племена почти непрерывно вторгались в римские области, обрушивались на них, грабили и наносили немалый ущерб.

Дабы прекратить безобразия, Цезарь в течение нескольких дней присоединил к своим двадцати когортам еще десять и выступил в поход. Перейдя через Герминийские горы, он сначала одержал победу над каллаиками, частью переселив их на равнину. Потом покорил область по обе стороны реки Дуэро. Затем достиг северо-западной оконечности полуострова и, остроумно используя взаимодействие сухопутных сил и флота, прибывшего к нему из Гадеса, разбил лузитан и галлеков и занял город Бригантий. Теперь и эти, самые дикие и воинственные районы Иберии, вынуждены были подчиниться римскому господству, а Цезарь впервые продемонстрировал миру свой великий талант полководца.

Естественно, некоторые лузитане и многие галлеки воспылали к Гаю Юлию ненавистью и исполнились жаждой мести.

V. Однажды в Бракаре, когда Цезарь на площади решал какие-то дела, на него с трех сторон устремились убийцы с кинжалами. Охрана – она уже была у пропретора и руководил ею Масинта – ликторы и охранники не прозевали атаки: некоторых нападающих тут же прикончили, других обезоружили, третьих кинулись преследовать. Стремительно и слаженно действовали.

И лишь Квинт Понтий, который тоже входил в число охранников, – Квинт Гиртулей, по прозвищу Пилат, казалось, опешил от неожиданности. Не принимая участия в потасовке, стоял как вкопанный и смотрел в сторону деревянного рогатого идола, который высился в центре площади. Потом вдруг отшатнулся в сторону, налетел на Цезаря, сбил его с ног и уронил на землю.

И тотчас над тем местом, где Цезарь стоял, один за другим просвистели два дротика, вылетевшие из-за статуи галлекийского божества.

Кто их метнул в Цезаря, так и не удалось установить, потому что во всеобщей суматохе метателю удалось скрыться. Задержанные злоумышленники потом утверждали, что за статуей никто не скрывался и что, дескать, само божество решило наказать Цезаря за его бесчинства в Галлекии.

А Квинт, когда миновала опасность, помог Цезарю подняться на ноги и извинился перед ним: «Прости, командир, что пришлось так неловко поступить с тобой. Масинта запретил взять с собою щиты. Дал только мечи».

Цезарь ему не ответил. Обошел вокруг деревянного идола. Потом вернулся к Пилату и удивленно спросил: «Как ты догадался?»

«Они так делают, – просто ответил Квинт Понтий. – Несколько человек отвлекают внимание. А кто-то один поражает жертву дротиками из укрытия».

«Нет, как ты догадался, что дротики будут пущены из-за статуи? – продолжал настаивать Цезарь. – Ведь вон, смотри, – дерево. И в той стороне – столб… С любой стороны могли метнуть».

«Поэтому и толкнул тебя, чтобы не прогадать», – ответил Квинт.

«Врешь. Я видел, что ты смотрел на идола», – уже сердито возразил Цезарь.

«Мне сон приснился. Во сне был идол», – виновато улыбнулся Квинт Гиртулей.

«Не хочешь говорить – не надо», – усмехнулся Цезарь и пошел разбираться с Масинтой и с захваченными злоумышленниками.

На следующий день на лагерной площади, перед строем легионеров, Квинт Понтий Гиртулей получил из рук самого Гая Юлия серебряный пилум-дротик, а также дубовый венок за спасение римского полководца и вместе с ним – римское гражданство.

VI. Как тебе известно, Цезарь отбыл из Испании еще до того, как кончился срок его наместничества, и уже в месяце квинтилии девяносто четвертого года появился в Риме, так как решил выставить свою кандидатуру на выборах в консулы.

Но перед самым отъездом из Иберии призвал Квинта Пилата и предложил ему ехать с ним в Рим.

«Спасибо за оказанную честь. Но в Риме я тебе не понадоблюсь», – ответил молодой человек.

«Позволь мне самому решать, понадобишься или не понадобишься, – усмехнулся Гай Юлий и сообщил: – Корнелия Бальба из Гадеса я тоже беру с собой. Будешь служить под его началом».

«А моего непосредственного командира, Масинту?» – спросил Квинт.

«Масинте пока нельзя в Рим, – ответил Цезарь. – Его все еще продолжает разыскивать царь Гиемпсал. Мне стоило немалых хлопот спасти его от преследования».

«Мне тоже пока нельзя», – сказал Пилат.

Цезарь нахмурился. Потом спросил: «Что? Сон запрещает?»

Квинт не ответил. А Цезарь сказал: «Знай, Пилат, что такие предложения делаются раз в жизни».

«Знаю. Знаю, что года через два, через три ты снова призовешь меня к себе. И тогда я тебе действительно понадоблюсь», – ответил Квинт Понтий.

Цезарь рассмеялся, махнул рукой и отпустил от себя Гиртулея Пилата.

Гай Юлий покинул Иберию и уехал в Рим. А прадед мой направился в тот самый городок, в котором когда-то убит был Марк Супилий и в котором жила девушка, одолжившая Квинту женское одеяние. Девушка эта через месяц стала его женой, а с течением времени – матерью Публия Пилата, бабкой Марка Пилата и моей, стало быть, прабабкой.

VII. Такую вот историю поведал мне мой отец, сидя на поваленном дереве, на перевале Баниул, в мокром и плотном тумане, окутавшем в тот день Августову дорогу в Восточных Пиренеях.

Приложение 3

Странствия Венеры

Он возложил себе на голову свежий венок и, пригласив меня следовать за собой, вышел из дома.

Он увел меня в ту аллею, которая поднималась по склону холма с востока на запад. Мы спустились к восточным воротам, в самое начало аллеи, где был небольшой пруд, обсаженный камышами и двумя плакучими ивами.

Остановившись на берегу пруда, он сначала объявил мне:

– Представь себе: мирт на моей голове подлинно киферский; то есть с Киферы, из Лаконии специально доставлен.

А затем, глядя на солнце, стал рассказывать:

Венера Вита

I. – Древний Гесиод утверждает, что прежде всего во вселенной зародился Хаос. Следом за ним явились широкогрудая Гея, сумрачный Тартар и «между вечными всеми богами прекраснейший» Эрос.

Было не так. Четыре первоосновы не зарождались одна за другой, а существовали изначально. Они пребывали совместно и нераздельно. Они были совершенно безвидны. Это были женские первоначала. То, что Гесиод называет Хаосом, было женской стихией беспорядка. Имя ей – Турба. Та, что Гесиод называет Геей и которая впоследствии стала Землей, являла собой стихию порядка, – правильнее именовать ее Ордой. Тартара не было – была изначальная Морс, или Смерть. Четвертым же первоначалом, которое Гесиод называет Эросом, была стихия жизни, или стихия любви, которую мы с тобой будем называть Венерой, Венерой Витой. В начале времен она была такой же безвидной, такой же изначальной и нераздельной, как и другие основания грядущего мира.

Это запомни, мой юный друг.

Первая станция

Венера Афродита и Венера Фата

II. Вардий перестал смотреть на солнце и опустил взгляд к пруду и к камышам. И, словно оратор, вытянув правую руку к ивовым деревьям, а левую прижав к сердцу, продекламировал сначала на греческом, а затем на латыни:

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,

По морю долгое время носился, и белая пена

Взбилась вокруг от нетленного члена.

И девушка в пене

В той родилась. Сначала подплыла к Киферам священным.

Ее Афродитой,

«Пенорожденной», еще «Кифереей» прекрасновенчанной

Боги и люди зовут, потому что родилась из пены.

А Кифереей зовут потому, что к Киферам пристала.

Он уронил правую руку, а левую отнял от сердца и задумчиво погладил лоб. А потом сказал:

– Так Гесиод нам вещает. И тоже путает, путает… Сатурн оскопил Урана намного позже. А в начале первой станции не было не только Крона-Сатурна, но и Урана-Неба еще не было. Не было также ни моря, ни земли. Были лишь первостихии – Турба, Орда, Морс и Венера. И Венера Вита вознамерилась отделиться от сопряженных с нею сестер-первоначал. И приняв такое решение, стала Венерой Афродитой. То есть возвысилась над другими стихиями и стала танцевать, кружась и взбивая пену из первозданной материи, которая, если говорить словами Аристотеля, еще не имела формы, но стала приобретать ее в виде пены, которую взбивала Изначальная Танцовщица.

Пена затвердевала и превращалась в холм над первозданной протяженностью, в остров среди изначальной текучести.

Холм этот и остров потом назовут Киферой. Строго говоря, Афродита не подплыла к острову, а сама стала островом.

– По-гречески «пена» будет «афрос». Тут нет ничего удивительного, – пояснил Вардий, будто только этот момент в его рассказе нуждался в пояснении.

III. И продолжал:

– Все началось весной. Ибо был первый месяц в древнем календаре, который мы называем мартом. Ни луны, ни солнца во вселенной тогда еще не было. Во тьме творились события на первой станции, на острове Кифера. Но весна уже родилась.

Орфики утверждают, что первым возлюбленным Венеры был Протагон. Да, так его можно назвать. Но был он, разумеется, не тем первоначальным Протагоном, который, по орфикам, якобы создал мир. Венера Афродита сама сотворила себе мужа как древнее и естественное притяжение женского начала к мужскому, и это изначальное притяжение материализовалось и стало Протагоном, первым мужем Венеры.

И едва у Венеры появился возлюбленный, как сама она, первая богиня, поменяла имя и приобрела новую суть.

Греки эту Венеру – Венеру первой станции – называют Мойрой или Кифереей. Римляне именуют ее Промыслительницей или Фортуной. А мне самым точным и правильным представляется имя Фата.

Ибо отныне Венера стала богиней судьбы – той самой Единой Мойрой, о которой пишет Гомер, той Старшей Богиней, которой поклонялись в древних Афинах.

Венера Фата стала первой судьбоносной богиней. А те мойры или парки, о которых мы вспоминаем, – Лахесис, назначающая жребий еще до рождения человека, Клото, прядущая нить нашей жизни, Атропос, неотвратимо приближающая будущее и прерывающая наше земное существование, – этих знакомых нам богинь Венера Фата породила из себя и поставила себе служанками, потому что некому было ей прислуживать на острове Кифера.

И Лахесис, первая из мойр, взглянув на свою госпожу, испуганно воскликнула: «Твой жребий так давно возник, что даже мне он не виден!». Клото, выпрядая божественную нить, заметила: «Тебе суждено быть величайшей богиней, хотя боги будут часто оспаривать твое верховенство». Атропос же предрекла: «Ты полюбишь смертного человека, и от вашего соития произойдет величайший из родов среди человеков».

Так говорили мойры при своем рождении и при рождении мира.

IV. А следом от соития Венеры Фаты с ее возлюбленным Протагоном появился первый эрот, или амур, которого богиня провозгласила своим сыном. (Протагона она никогда своим сыном не считала, так как породила его в качестве мужа для совокупления.)

Греки этого первенца называют Эрикепаем. А правильное римское название для него – Фатум. Ибо он – рок, которого Венера Фата посылает к каждому творению.

Орфики описывают этого эрота как двуполое, четырехголовое существо с золотыми крыльями, утверждая, что он издает то бычий рев, то львиное рычание, то шипение змеи, то блеяние барана… Все это, разумеется, греческие сказки.

Ибо на самом деле Фатум вообще не имеет земного облика. И если он на что-то похож, то, пожалуй, на влажный туман в ночи, в которой не светят ни луна, ни звезды.

Нет у него, разумеется, ни лука, ни стрел, ни факела.

Но нити у него есть, влажные, темные, пронизывающие мироздание – нити изначальной любви, всезнающей и всемогущей.

И этими нитями, которые вручила ему Венера Фата, Фатум-амур определяет наш жребий и назначает нам судьбу.

V. Этого свого первого сыночка, амура Фатума, Венера направила к безвидным первоначалам. И они в свою очередь стали приобретать вид и порождать новые стихии. Турба-хаос, познав Фатума, превратилась в Великое море и породила Ночь, которая окутала собой вселенную. Орда стала Землей и родила Небо-Урана. Морс превратилась в Тартар, но никого не родила, потому что Смерть никого не может родить, а лишь отбирает у Жизни ее порождения.

Когда все это произошло, первый век наступил – Век Ночи, в котором царствовала над миром Венера Промыслительница, Венера Фата.

VI. Когда же от совокупления Земли и Неба взволновалось первозданное море и подул первоначальный ветер, Венера Фата нашла, что остров, на котором она воцарилась, слишком скалист и невзрачен для ее власти. И двинулась в том направлении, в котором дул единственный в мире ветер, словно на корабль, снизойдя на большую морскую раковину.

Раковину эту скульпторы и художники изображают белой. Но она была черной, ибо, напомню тебе, был Век Ночи.

Сказав это, Вардий повернулся спиной к пруду и двинулся вверх по аллее. Я пошел следом.

Вторая станция

Венера Лунария

Мы остановились напротив высокого камня, на котором широким резцом было нацарапано нечто неясное: то ли светило с исходящими от него лучами, то ли диковинное растение, то ли какое-то насекомое. Камень был необработанным и шершавым, а царапины изнутри были выкрашены желтой краской.

VII. Поклонившись камню, Гней Эдий продолжал:

– Ветер дул с запада на восток. И во втором месяце древнего года – по-нашему в апреле – раковину с Венерой принесло ко Второй станции ее странствий – к большому острову, который только что появился из первозданного моря. Ныне этот остров именуют Кипром. А место, в котором Венера покинула черную раковину и ступила на берег, называют Пафосом, и люди чтят его как одну из величайших святынь на свете.

Там, в Пафосе, на Кипре, Венера сошлась с ветром, который сопровождал ее от Киферы. Греки называют его Зефиром. А римское имя ему Фавоний.

В благодарность за любовь Фавоний сделал Венере первый подарок. Он подарил ей узорчатый пояс, в котором, запомни:

Все обаяния в нем заключались;

В нем и любовь и желания, шепот любви, изъясненья,

Льстивые речи, не раз уловлявшие ум и разумных…

Только ветер мог подарить такой пояс. И только Гомер мог так прекрасно описать его свойства… Хотя у Гесиода, ей-богу, не хуже:

С самого было начала дано ей в удел и владенье

Между земными людьми и богами бессмертными вот что:

Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы,

Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий.

Фавоний потом горько пожалел о том, что сделал столь могущественный подарок своей возлюбленной. Но поначалу, овевая Венеру, наслаждался ее пьянящими объятиями.

VIII. И в сладкой радостной неге, среди жаркого ночного шепота Венера преображалась и приобретала свойства, до этого ей не присущие. Она научилась управлять и командовать ветрами. Она, желая получше разглядеть своего любимого, сотворила и снесла в чрево Ночи сверкающее серебряное яйцо. Так в мире впервые появилась Луна и осветила вселенную своим призрачным светом. А вместе с Луной возникло и потекло время – такое же призрачное, как лунное сияние, и такое же быстролетное, как ветреный возлюбленный изначальной богини.

Новые служанки явились у Венеры. Греки считают их дочерями Зевса и Фемиды, величают их Орами и называют Эвномией («благозаконие»), Дике («справедливость») и Иреной («покой»). Но, сам понимаешь, не было в те ранние времена ни Зевса, ни Фемиды. А девы те возникли, когда возникло и разделилось Время. И первую служанку звали Вера или Ювента («весна» или «молодая»), вторую – Эста или Плена («лето» или «полная»), а третью Отумна или Децеда («осень» или «убывающая»). Служанки эти стали прислуживать Венере, набросили на ее серебряное тело тунику из шепота ветра и плащ из шелеста волн.

Имя Венере теперь пришлось изменить. Вернее, к прежнему имени, Венера Фата, она теперь добавила новое. Греки называют ее Селеной или Галатеей. Но правильнее именовать ее Лунной богиней, Венерой Лунарией. Потому что она сотворила Луну и тело ее было соткано из лунного света.

Когда же из чрева темноты Луна перебралась на небосвод, в том месте, где ступали ноги Венеры, стали появляться травы и цветы.

За первой растительностью возникли и первые птицы – священные воробьи и первые животные – «лунные жертвы» Венеры, то есть коровы и свиньи.

IX. Тут, на второй станции, на Кипре, неподалеку от нынешнего Пафоса, родился у Венеры Лунарии второй сыночек. Я буду называть его Фанетом, что в переводе с греческого означает «Явленный». Потому что Фанетом называл его Пелигн, который проник в тайны Венеры глубже, чем кто-либо другой из смертных людей. И он же, Пелигн, говорил, что Фанет вылупился из того серебряного яйца, которое Венера Лунария снесла во чрево Ночи, и вспорхнул к Небу, сверкнул в лунном сиянии, померкнул и растворился в ласковом движении ветра…

Ты спросишь, на кого похож этот второй амур? Отвечу: плоть у него материнская – серебряная и лунная. Нравом он в отца – ласковый, но ветреный. Когда светит полная луна и море затихает, он похож на жужжащую небесную пчелу. Когда же море шумит и луна пребывает в сильном ущербе, Фанет больше похож на большую бабочку с темными крыльями, отороченными огненными полосами и краплеными изумрудными светящимися точками.

Сети его подобны паутине – они тебя не сковывают, а лишь прилипают к твоему лицу, иногда ненадолго затуманивают взор, но от них долго нельзя избавиться, потому как их очень трудно бывает нащупать.

В отличие от амура Фатума, у Фанета есть уже огонь, который проникает тебе в сердце. Но огонь этот не жжет, а скорее щекочет. Он – лунный и призрачный. Он словно нежный ветерок. Шаловливое его дуновение растекается у тебя по жилам и рождает неясные мечты, трепетные влечения, призрачные образы, которые, не успев сформироваться, разбегаются как круги на воде, рассыпаются как песчинки, разлетаются как огненные искры. Так ранней осенью, когда начинают падать первые листья, бабочки устремляются на падающие листки, принимая их за подобных себе, и ищут у них ласки и нежности, любви и взаимности…

X. Вардий отвернулся от камня, гневно посмотрел на меня и продолжал:

– Гея-Земля тогда уже успела родить от Неба-Урана шесть титанов и шесть сестер-титанид. И поскольку в Веке Луны Гея еще командовала супругом, сестры властвовали над братьями. И женские божества – Тефия и Феба, Фемида и Мнемосина, Фея и Рея – принесли во вселенную Зависть и Сплетни.

Ибо титаниды завидовали прекрасной Венере. Тефия завидовала ей в том, что она первая появилась из первозданного моря. Феба – в том, что создала и учредила на небе Луну. Фея – в том, что управляла ветрами. Рея – в том, что властвовала на самом прекрасном из островов – серебряном Кипре. Фемида обвинила Венеру, а Мнемосина – запомнила ее слова и передала их возлюбленному богини, Фавонию. Сплетня была такова: Лунария твоя, когда ты отсутствуешь, изменяет тебе с другими ветрами: на севере – с Аквилоном, на юге – с Африком, на востоке – с Австром.

Фавоний поверил доносу и решил отомстить прекрасной богине. Он похитил у нее сына Фанета и унес его далеко на восток, потому что, как ты помнишь, был западным ветром.

Долго разыскивала своего сыночка несчастная Лунария, весь остров облетела и обошла, у каждой травинки искала, каждый цветочек расспрашивала. А потом кликнула своих воробьев, запрягла их в колесницу и устремилась на восток – туда, где теперь находится Сирия.

По морю тогда трудно было путешествовать. Ибо именно тогда Сатурн оскопил Урана и:

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,

По морю долгое время носился…

Намного удобнее было лететь на лунной колеснице, запряженной священными воробьями.

Третья станция

Венера Паренс

Мы пошли дальше по аллее и скоро остановились напротив гранитной стелы с барельефом. На барельефе был изображен юноша с вздыбленными короткими волосами, стертыми чертами лица и огромным фаллосом, задранным кверху и достигающим чуть ли не середины груди.

XI. Гней Эдий Вардий усмехнулся и стал объяснять:

– Третья станция – Библ. Венера Лунария прибыла в него в начале третьего месяца – мая.

На Олимпе теперь царствовал Сатурн. А братьев своих поставил наместниками: над временем – Напета, над границей вселенной – Океана, над небом – Гипериона, над морем – Крия, а над подземным царством – Коя. Напет жил на севере, Гиперион – на западе, Крий – на юге, а Кою достался восток, нынешняя Сирия. И там, на возвышении, неподалеку от моря, Кой построил город – первый в истории человечества.

В этот Библ и прибыла наша Венера.

И прежде чем ее встретил Кой, ее увидели и восхитились ее серебряной красотой дочери Коя – Пасифая («радостная»), Калэ («прекрасная») и Евфросина («благомыслящая»). Они накинули на Лунарию царственные сирийские одежды и повели во дворец к своему отцу.

Кой, которого в Сирии называют Элом, тотчас влюбился в Венеру и предложил ей руку и сердце.

«Рука твоя ведет в подземное царство. Я не хочу туда идти», – отвечала Венера.

«Ты будешь царить в Библе. И я подарю тебе своих дочерей, которые станут твоими верными Харитами», – пообещал Кой.

«Сердце твое наполнено смертью. А я люблю жизнь», – возражала Венера.

«Я подарю тебе золотое ожерелье, которое пропитано солнечными лучами и которое сделает тебя такой прекрасной, что ни одно сердце перед тобой не устоит», – настаивал Кой.

«А что такое солнце?» – спросила Лунная богиня.

«Солнце – это то, что создал мой брат Гиперион и утвердил на небе, отдав луну Ночи. Солнцем будешь ты, прекраснейшая из богинь, если станешь моей возлюбленной», – упрашивал Кой, брат царственного Сатурна, владыка Библа и преисподней.

Одним словом, уговорил. И, конечно же, обманул.

XII. Потому что, оставшись в Библе и разделив ложе с Коем, Венера не стала солнечной богиней, а стала богиней всяческого рождения и всеобщего плодородия. И звать ее стали в Библе, на третьей станции, Иштар или Баалта, Великая Мать или Матерь Любви, Паренс или Генитрикс. Много ей дали разных названий: по-сирийски, по-гречески и по-латыни. Я же буду называть ее Венерой Родительницей или Венерой Паренс.

Тут, в Сирии, сопровождать ее стали голуби – самые сладострастные из птиц – и козы – самые похотливые из животных.

XIII. И вот, на востоке:

Сам Купидон, говорят, родился средь стад и средь пастбищ,

Меж табунов кобылиц, не укрощенных никем… –

так восклицает Тибулл. Я же этого третьего амура буду называть Приапом, ибо так его назвали греки, и почти в каждом римском саду можно увидеть его изваяние.

– Полюбуйся на него! – говорил Вардий, указывая пальцем на барельеф. – У него почти нет лица. Тело его голо и тщедушно. Самое главное в нем – его уд, который у него всегда наготове, не знает покоя, не ведает усталости, силой налит, горит вожделеньем, радостью брызжет.

Приап дик и неистов, неукротим и напорист, внезапен и неразборчив, стремителен и неистощим.

Сети его – лианы и дикие виноградные лозы, в которых запутавшись, не освободишься, пока не обессилишь.

Стрелы его – колючки и занозы, которые зудят и подталкивают, свербят и подгоняют, мучат и устремляют.

Огонь его – знойный, удушливый, сладострастный – почти не задерживается в сердце и тотчас опускается в нижнюю часть живота, проникая в чресла и в лоно…

Вардий поперхнулся, шумно глотнул и возбужденно продолжал:

– Когда у Венеры родился Приап, на белый свет стали рождаться не только боги, птицы и звери. Первые люди появились. Не шарообразные существа и андрогины, описанные у Платона, а нормальные мужчины и женщины с присущими им половыми органами. Они жадно набросились друг на друга, сплелись и предались любовному неистовству: на берегу ручьев и озер, на морском побережье и в тихих волнах прибоя, на пашнях и на пастбищах, в садах и огородах, в домах и даже в храмах, которые они тогда стали возводить для того, чтобы в специальных помещениях приносить священные жертвы амуру Приапу и Венере Родительнице. Ибо:

Все осенила она севы полей и лесов.

Все сопрягла воедино души людские

И научила любви женский и мужеский род.

Что пернатых плодит по ветвям, как не сладкая похоть?

Как без нежной любви мог нарождаться бы скот?

Эта же сила хранит все живущее в водных глубинах

И наполняет моря множеством рыб без числа!

У Вардия изо рта брызнули слюни. Он заметил это, вытер рот и, будто оправдываясь, сказал:

– Многие ревнители добродетелей называют такого рода любовь развратной, низкой и даже подлой. Но я скажу иначе. Древние люди, едва познав телесную любовь, предались ей, да, грубо, но свободно, дико, но искренне. Природа их осеняла. Корысти и расчета никто не знал. Подарков не требовали. Под каждым кустом можно было дарить любовь и радоваться взаимности.

Лови день, меньше всего веря грядущему, –

советует нам Гораций… Вот они и ловили, и наслаждались молодостью, не думали об угрюмой старости, не следили за завистливым временем, насыщались лепетом страсти и упивались смехом девичьим.

XIV. Вардий блаженно ухмыльнулся. Затем помрачнел и сказал:

– Ты уже слышал об Адонисе, прекрасном юноше, в которого влюбилась Венера?.. В школе рассказывали?.. Так вот, это случилось в Библе, а не на Кипре. И отцом Адониса был сирийский жрец Сидон, а не кипрский царь Кинир. И Ареса тогда никакого не было. И Персефона-Прозерпина еще не появилась на свет.

Было же так: влюбилась бессмертная богиня в смертного человека. И когда старый Кой удалялся в свое подземное царство, золотая Венера предавалась любви с блистательным юношей, охотилась с ним в горах Ливана. Сестра Коя, Фея, увидела их однажды, когда, объятые негой, они возлежали под сенью древних кедров. Завистливая титанида сообщила брату об измене. Воспылав ревностью, Кой обернулся диким вепрем, набросился на Адониса и растерзал его на глазах влюбленной Венеры.

Розы, которые до этого были белыми, стали теперь алыми, потому что Венера прикасалась к ним своими руками, омытыми кровью возлюбленного. И алые розы с тех пор стали цветами Венеры. А белые розы забрала себе Фея, древняя богиня подземного царства, и от нее они достались Прозерпине, потому что белые розы – цветы смерти.

А Кой похитил растерзанного Адониса и, как ни упрашивала его тоскующая Венера, не желал выдать обратно любовника.

И тогда Венера кликнула своих голубей, запрягла их в колесницу и покинула Библ, улетела из Сирии, помчалась на запад…

Вот по воздушным полям, голубиной влекомая стаей, –

как пишет Пелигн…

Кой же бегал по берегу моря и кричал ей вослед: «Вернись, ненаглядная! Я буду на летние месяцы отпускать к тебе Адониса. А зиму он будет проводить в Тартаре, чтоб ты хотя бы полгода принадлежала мне, неверная и прекрасная!»

Он так и сделал – стал на лето выпускать Адониса из мрачного подземелья.

Но Венера к нему не вернулась. Не только потому, что не могла простить Кою насилия над ласковым юношей. Ей стал отвратителен старый ревнивец. Она, Венера, вообще не терпит чужой ревности. И лишь себе самой позволяет ревновать и гневаться на измены.

Четвертая станция

Венера Венета

От стелы с Приапом мы еще поднялись по аллее и остановились у фонтана с журчливой водой.

XV. И Гней Эдий Вардий объявил:

– На четвертую станцию Венера прибыла в начале июня. Это был остров. И звался он Крит, как он и поныне называется. Назван он так в честь титана Крия, которого Сатурн поставил наместником над морем.

Крон-Сатурн тогда уже родил шестерых своих детей. И пятерых из них, как вам, наверное, рассказывали, проглотил. Но шестого, Зевса-Юпитера, Рее, жене Сатурна, удалось спасти, подсунув прожорливому мужу камень, обернутый пеленками. Мальчика-Юпитера спрятали на Крите, в пещере. Но никто из титанов об этом, разумеется, не знал: ни сам Сатурн, ни Крий, который наместничал на острове.

– Прибыв на Крит, – продолжал Вардий, – Венера покорила Крия. Это ей было нетрудно совершить. Во-первых, она изначально принадлежала морской стихии – и Крий был морским божеством. Во-вторых, титаны недолюбливали друг друга, и когда Венера поведала Крию, что она была возлюбленной Коя, но теперь бежала от него и просит у Крия защиты, Крий с радостью принял богиню, чтобы насолить брату. В-третьих, Венера Паренс надела на себя солнечное ожерелье, свадебный подарок прежнего любовника, которое, как ты помнишь, делало его обладательницу столь прекрасной, что ни одно сердце не могло устоять…

У Вергилия довольно точно описано:

…чело озарилось сияньем

Алым, и вкруг разлился от кудрей амвросии запах,

И соскользнули до пят одежды ее, и тотчас же

Поступь явила богиню…

И в другом месте:

Мать благая, вокруг блистая чистым сияньем,

Встала пред ним во всем величье богини…

Крий до беспамятства влюбился в Венеру Родительницу. И отдал ей в услужение трех Нереид, зеленоглазых и пенноволосых дочерей морского старца Нерея, который тогда был в подчинении у Крия. Старшую звали Эвриномой, среднюю – Амфитритой, а младшую – Фетидой. Они радостно прислуживали прекрасной Венере, и на Крите, и в дальнейших ее странствиях по вселенной.

XVI. С Крием сойдясь, Венера Паренс стала морской богиней и вновь переменила имя. Критяне прозвали ее на своем языке Ариадной. Латиняне и римляне в разные времена по-разному называли: Мариной, или Венетой (от цвета моря), или Венилией (от древнего слова, обозначавшего набегающую на берег волну). Я предпочитаю называть ее Венерой Венетой.

Деревом Венеры на Крите стала смоковница. Птицами – зимородки. А священными животными – тритоны, морские ежи, анемоны и каракатицы. Их изображения до сих пор можно увидеть на полу Кносского дворца и на стенах в Идейской пещере.

XVII. Ласково глядя на струю, бьющую из фонтана, Вардий продолжал:

– На Крите от Крия-титана Венера Венета родила себе четвертого сыночка. Имя ему – Протей.

Описать его почти невозможно. Он юный и старый одновременно. Глаза у него то серые от предрассветных сумерек, то зеленые от безоблачного утра, то синие от жаркого полдня, то розовые от закатного солнца, то черные от непогоды и фиолетовые от сумрака ночи. Волосы его, изначально сине-зеленые, мягкие, нежные и волнистые, в любой момент могут поменять окраску, изменить свойство… Нет, пусть его лучше описывает Пелигн в своих «Превращениях»!

Есть же, которым дано обращаться в различные виды, —

Ты, например, о Протей, обитатель обнявшего землю

Моря! То юношей ты, то львом на глаза появлялся,

Вепрем свирепым бывал, змеей, прикоснуться к которой

Боязно, а иногда ты рогатым быком становился.

Камнем порою ты был, порою и деревом был ты.

А иногда, текучей воды подражая обличью,

Был ты рекой; иногда же огнем, для воды ненавистным.

А я тебе так скажу: Протей постоянно меняется и в этих изменениях, будто ищет себя и свой истинный облик.

Узы его – морские сети, в которые он ловит свою добычу и сам в них запутывается.

Огонь его – таинственное морское свечение, которое мы иногда наблюдаем при нарождающейся луне, или «шары Диоскуров», которые перед окончанием бури опускаются на мачты истерзанных кораблей.

Стрелы его – их почти не чувствуешь в сердце, потому что они в нем растворяются и проникают в голову, туманят глаза и взор их обращают тебе в душу. Ты уже не возлюбленную свою видишь, а самого себя в объятиях возлюбленной. Не ее жаждешь привлечь и познать, а любящего себя приблизить и разглядеть, удержать или оттолкнуть, полюбить или возненавидеть.

Протей, пожалуй, самый нежный и ласковый из амуров, потому что ласкает прежде всего самого себя. И он же – самый презрительный из эротов, потому как, если начнет презирать, себя унижает в первую очередь.

Вот как я вечно гоним купидона неверным дыханием, –

однажды про Протея изрек Пелигн. А я говорю: он именно гонит, как ветер гонит волны, как волны несут корабли и лодки, как река крутит и вертит листья и щепки, потопляя на дно и выбрасывая на поверхность.

Протей не только сам постоянно меняется. Именно он, амур Протей, в грядущем веке и на следующей станции превратит Юпитера в быка, в орла, в лебедя, в дождь, в мужа Алкмены.

Протей не гогочет, как Приап. Он тихо смеется и задумчиво улыбается. Но смех и улыбки его лукавы и насмешливы. Но:

…тем, кому улыбнется амур, открыто Венера

Радость дарит свою,

– как сказано у Тибулла.

Вардий замолчал. А потом сообщил:

– На Крите, на четвертой станции, Венера Венета с помощью амура Протея стала обучать людей основам культуры, а юношей и девушек – тонкостям любовной игры.

И вместе с этим стало развиваться поэтическое искусство. В эпоху Приапа люди сочиняли лишь примитивные сатиры и грубые комедии. С Протеем же появились любовные элегии – более тонкий и высокий род поэзии.

Нереиды элегии вдохновляют и им покровительствуют.

XVIII. Вардий перевел дух и заключил:

– К концу четвертого божественного месяца Юпитер возрос, свергнул своего отца Сатурна и воцарился на Олимпе. Титанов одного за другим стали низвергать в Тартар: вслед за Сатурном сослали Напета, за ним – Гипериона, сотворившего солнце, за ним – Коя…

Венера Венета не стала дожидаться, когда дойдет очередь до ее любовника Крия, и лунной сине-зеленой ночью бежала с Крита – сначала на остров Наксос, а затем – в Микены.

До Наксоса она летела на зимородках, от Наксоса плыла верхом на дельфине.

Протей за ней не последовал. Но с Крита тоже переселился – на остров Фарос, у берегов Египта.

Пятая станция

Венера Урания

Уйдя от фонтана, мы еще немного поднялись по аллее и остановились перед низкорослым кустарником с какими-то незнакомыми мне, прямо-таки огненными цветами. Из кустов поднималась тщательно отшлифованная мраморная стела с горельефом. На горельефе изображена была колесница, а на колеснице – юноша. Мне показалось, что волосы у него были выложены как будто бы янтарем, а все остальное, говорю, было из мрамора.

– Это, наверное, пятая станция? – спросил я.

XIX. Не отвечая на мой вопрос, Эдий Вардий стал рассказывать:

– В начале месяца квинтилия Венера приплыла в многовратные Микены и там поселилась, выжидая, пока новые боги окончательно свергнут старых.

В соседний с Микенами Аргос прибыла с Самоса Юнона-Гера, сестра великодержавного Юпитера-Зевса. И первое время Венера и Юнона жили не то чтобы дружно, но каждая богиня в своем городе царствовала и в дела соседки не вмешивалась.

Но тут на Венеру положил свой зеленый глаз синевласый Нептун, которому брат Громовержец доверил морское пространство. Нептун стал домогаться Венеры, утверждая при этом, что он, дескать, пришел на смену древнему Крию и, стало быть, вместе с морским владычеством обрел право и на Венеру Венету, которая отныне ему и только ему должна принадлежать.

«На царство мое положиться ты можешь по праву:

В нем ты сама рождена, Киферея!» —

так он тоже говорил, если верить Вергилию.

Венера Нептуну отказала.

И тогда он, обиженный и разгневанный, стал подстрекать свою сестрицу Юнону, накатывая на нее волну за волной наветов и измышлений.

«Микены – намного царственнее Аргоса. И ты, моя прекрасная сестра, должна жить именно в этом городе, – шелестел Нептун. – Ты прибыла в Элладу, чтобы сделать своего державного брата своим супругом и воцариться над миром, – нашептывал он. – Но тебе это едва ли удастся! – стучал он камнями. – Венера, эта чуждая нам богиня, соблазнит и женит на себе Юпитера, как она уже совратила древних титанов в Азии и на Крите! – гремел он прибоем. – Венера, а не ты, воцарится над миром. А тебя, волоокая, вновь отправит на Самос, к диким народам!» – морем ревел и холмы сотрясал разъяренный Нептун, угрожая Юноне.

Так он науськивал свою сестру против Венеры. И, наконец, добился своего – Юнона возненавидела Венеру и стала ее притеснять.

Как она это делала – нам сейчас неважно. Важно, что Венера была вынуждена покинуть Микены и перебраться в Коринф.

И именно в Коринфе мы полагаем пятую станцию, о которой ты спрашиваешь.

XX. – В Коринфе царствовал тогда Гелиос, которому Юпитер поручил солнечную колесницу, – продолжал Вардий и, задрав голову и закатив глаза, стал декламировать:

Солнца высокий дворец подымался на стройных колоннах,

Золотом ясным сверкал и огню подражавшим пиропом.

Поверху был он покрыт глянцевитой слоновою костью,

Створки двойные дверей серебряным блеском сияли.

Венера Венета вступила в этот дворец и узрела перед собой солнечного бога.

Сидел перед нею, пурпурной окутан одеждой,

Феб на престоле своем, сиявшем игрою смарагдов.

С правой и левой руки там Дни стояли, за ними

Месяцы, Годы, Века и Часы в расстояниях равных…

Вардий опустил голову, открыл глаза и, лукаво на меня глянув, заметил:

– Венере этот Гелиос не то чтобы понравился. Ей, древнейшей из богинь, ставшей теперь бездомной, надо было где-то обосноваться. И она решила жить с этим солнечным, жарким и душным.

Соблазнить Гелиоса, как ты понимаешь, ей не составило труда. У Пелигна это кратко и точно описано:

Она улыбнулась, и тотчас

Все засияло тогда небо с ее стороны.

Этой Венериной улыбке мало кто из богов может противостоять. Не понадобилось тогда ни пояса Фавония, ни ожерелья Коя.

Гелиос влюбился в нее без оглядки. И еще до того, как они сошлись, подарил ей вечернюю звезду Геспер, которая отныне стала священной звездой Венеры.

После первого соития, в котором Венера чуть не сгорела, Гелиос презентовал ей золотую яблоню, которая приносит золотые плоды и которых всегда на ней в изобилии, сколько бы их ни рвали.

После второй ночи любви Гелиос преподнес своей возлюбленной золотые сандалии, которые хотя и не имеют крыльев, носят по воздуху не хуже крылатых плесниц Меркурия.

XXI. Естественно, сойдясь с Гелиосом, Венера изменила свое имя и приобрела новых адептов. В Коринфе она стала именоваться Венерой Уранией.

Спутницами и служанками Венеры стали Гелиады, дочери нимфы Климены. Они окуривали свою госпожу миррой и другими ароматными благовониями, поили ее желто-прозрачным медом, который приносят лишь акрокоринфские пчелы.

Священной птицей Урании стала птица Феникс, которая каждые пятьсот лет сама себя сжигает в своем гнезде и снова из пепла рождается.

XXII. – Но главное, мой юный друг, – продолжал Вардий, – в Коринфе, на пятой станции, Венера Урания родила не одного, а двух сыновей.

Первого зовут Фаэтон. Не верь грекам, что он якобы сын Эос и Кефала. Нет, Венера собственноутробно зачала его после первого соития с солнечным Гелиосом, от которого, говорю, чуть не сгорела и едва не задохнулась от пламени и жара, которые он пролил на свою новую возлюбленную, хотя объятия заключались ночью и Гелиос задолго до объятий снял и отложил в сторону огненные лучи, сиявшие вкруг его головы.

Перед вторым соитием с Гелиосом Венера отправила Гелиад на Парнас, и они принесли оттуда лед и снег, которыми Урания со всех сторон обложила и своего жгучего возлюбленного, и сама этим снегом и льдом окуталась. Но огненное семя молодого бога все же проникло в вечное чрево великой родительницы, и на свет появился младший брат Фаэтона. Римляне называют его Тимором или Эквитом. Но я буду называть его Гелием, потому что это хотя и греческое, но самое древнее его имя.

Тут Вардий ехидно посмотрел на меня и спросил:

– О Фаэтоне вам, поди, тоже рассказывали в школе? Про то, как он, выпросив у отца солнечную колесницу, взлетел на небо, не смог сладить с огненными конями, сам сгорел и землю поджег… Рассказывали или не рассказывали?

Я кивнул и уточнил:

– Нам только говорили, что Юпитер испепелил его своими молниями.

Вардий просиял лицом и радостно воскликнул:

– Все это сказки! Юпитер не мог испепелить его молниями! Потому что Фаэтон бессмертен, как другие амуры! Потому что Фаэтон никогда не летал на солнечной колеснице! Потому что Гелиос никогда и никому не позволит управлять солнцем! Даже Зевсу!

Вардий запрокинул голову, закатил глаза и произнес, словно жрец-декламатор:

– Гелиос дал Фаэтону уздечку коней огненосных – тот же решил, что ему вручили саму колесницу. Гелиос дал Фаэтону огонь возносящий – и юный бог возомнил, что летает над миром. Грозный Юпитер перунами бога не метил – жгучими стрелами сам Фаэтон себя нежит и ранит. Стрелы такие ему подарил отец светоносный. Крылья не дал, но внушил впечатленье паренья. В желто-шафранной тунике сей бог летает над миром. Матерь Венера ему подвязала пряди волос и рыжие кудри.

Вардий открыл глаза, облегченно вздохнул и заговорил прозой:

– Понял, с каким амуром мы имеем теперь дело? Узы его – уздечка солнечных коней. Пламя – огонь возносящий. Стрелы – собственно не стрелы, а солнечные лучи. Попадая тебе в сердце, они проникают в позвоночник, и тебе кажется, что за спиной у тебя вырастают крылья.

Крылья эти поднимают тебя ввысь, и ты летишь над миром, восхищаясь своим полетом, упиваясь свободой, восторгаясь охватившей тебя любовью и одновременно пугаясь той высоты, на которую ты поднимаешься, страшась той неведомой силы, которая неудержимо движет тебя…

Вихрь куда-то мою бедную душу стремит.

Так, если конь понесет, стремглав помчит господина,

Пеной покрытой узде не удержать уж коня…

Чем выше ты взлетаешь, тем жгуче, яростнее, безумнее и нестерпимее пылает у тебя в груди пламя восторга, огонь торжества, пожар любви. От этого света ты начинаешь слепнуть, от высоты задыхаться, глохнуть от жара…

Тут увидал Фаэтон со всех сторон запылавший

Мир и, не в силах уже стерпеть столь великого жара,

Как из глубокой печи горячий вдыхает устами

Воздух и чует: под ним раскалилась уже колесница.

Пепла, взлетающих искр уже выносить он не в силах,

Он задыхается, весь горячим окутанный дымом.

Где он, мчится куда – не знает, мраком покрытый

Черным, как смоль, уносимый крылатых коней произволом…

Вардий умолк. Губы у него теперь дрожали, щеки подрагивали, нос раздувался, глаза слезились. Казалось, он был так взволнован, что не мог говорить.

– А дальше… Дальше что? – спросил я, скорее из вежливости, чем от любопытства.

Вардий тут же перестал дрожать лицом, хитро сощурился и радостно сообщил:

– Дальше начинаешь падать. Обугливаешься и летишь вниз. И носом – в пепел, лицом – в кострище… Расплавились твои крылья. Взбрыкнула и сбросила тебя твоя свобода. Сгорела твоя любовь. И сам ты – кости и прах. И в урну тебя собрать и положить некому…

– Но ты ведь говорил: Фаэтон бессмертен? – спросил я.

– Конечно, бог и бессмертен… Но мы с тобой смертны, юный мой друг, – ответил Вардий и стал подниматься вверх по аллее.

XXIII. Но, вдруг спохватившись, вернулся назад и сказал:

– О брате Фаэтона мы забыли. Помнишь, Гелий, который был зачат Венерой в снегу и во льду?.. Гелий этот так нагляделся на злоключения своего братца, что его на всю жизнь охватил страх. Отсюда латинское его имя – Тимор. К богам и к людям он с детства испытывает безразличие. Отсюда другое его римское имя – Эквит. Когда Венера посылает его людям, они теряют способность любить.

Вардий снова сделал несколько шагов вверх по аллее и снова вернулся.

– И вот еще, – сообщил он. – В Коринфе, на пятой станции, под покровительством Гелиад родилась эпическая поэзия. А также возникло красноречие…

Гордую деву моля, мужи обрели красноречье:

Каждый оратором стать должен был в деле своем.

Тысячи хитрых искусств любовь создала: для успеха

Много уловок нашлось, прежде неведомых нам…

Ну все, пойдем дальше… Трудно все время жить с Солнцем. Надоело Венере Урании в Коринфе. И отправилась она в Афины, ступая золотыми сандалиями по солнечному лучу.

Приложение 4

Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Книга вторая

VI.

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

Перья взъерошьте свои; как волосы, в горе их рвите;

Сами пойте взамен траурной длинной трубы.

Что, Филомела[1], пенять на злодейство фракийца-тирана?

Много уж лет утекло, жалобе смолкнуть пора.

Лучше горюй и стенай о кончине столь редкостной птицы!

Пусть глубоко ты скорбишь, – это давнишняя скорбь.

Все вы, которым дано по струям воздушным носиться,

Плачьте! – и первая ты, горлинка: друг он тебе.

Рядом вы прожили жизнь в неизменном взаимном согласье,

Ваша осталась по гроб долгая верность крепка.

Чем молодой был фокидец Пилад для аргосца Ореста,

Тем же была, попугай, горлинка в жизни твоей.

Что твоя верность, увы? Что редкая перьев окраска,

Голос, который умел всяческий звук перенять?

То, что, едва подарен, ты моей госпоже полюбился?

Слава пернатых, и ты все-таки мертвый лежишь…

Перьями крыльев затмить ты хрупкие мог изумруды,

Клюва пунцового цвет желтый шафран оттенял.

Не было птицы нигде, чтобы голосу так подражала.

Как ты, слова говоря, славно картавить умел!

Завистью сгублен ты был – ты ссор затевать не пытался.

Был от природы болтлив, мир безмятежный любил…

Вот перепелки – не то; постоянно друг с другом дерутся[2], —

И потому, может быть, долог бывает их век.

Сыт ты бывал пустяком. Порой из любви к разговорам,

Хоть изобилен был корм, не успевал поклевать.

Был тебе пищей орех или мак, погружающий в дрему,

Жажду привык утолять ты ключевою водой.

Ястреб прожорливый жив, и кругами высоко парящий

Коршун и галка жива, что накликают дожди;

Да и ворона, чей вид нестерпим щитоносной Минерве[3], —

Может она, говорят, девять столетий прожить.

А попугай-говорун погиб, человеческой речи

Отображение, дар крайних пределов земли.

Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят,

Худшее в мире всегда полностью жизнь проживет.

Видел презренный Терсит погребальный костер Филакийца[4];

Пеплом стал Гектор-герой – братья остались в живых…

Что вспоминать, как богов за тебя умоляла хозяйка

В страхе? Неистовый Нот в море моленья унес…

День седьмой наступил, за собой не привел он восьмого, —

Прялка пуста, и сучить нечего Парке твоей.

Но не застыли слова в коченеющей птичьей гортани,

Он, уже чувствуя смерть, молвил: «Коринна, прости!..»

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц – хоть верить и трудно! – обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах;

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны[5];

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…

А над костями его – небольшой бугорочек, по росту,

С маленьким камнем; на нем вырезан маленький стих:

«Сколь был я дорог моей госпоже – по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц».

Перевод С. Шервинского

Приложение 5

Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Книга первая

V.

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.

Поразморило меня, и на постель я прилег.

Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта,

Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —

Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом

Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.

Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,

В нем их опасливый стыд нужный находит приют.

Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,

По белоснежным плечам пряди спадали волос.

В спальню входила такой, по преданию, Семирамида[6]

Или Лаида[7], любовь знавшая многих мужей…

Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —

Скромница из-за нее все же боролась со мной.

Только сражалась, как те, кто своей не желает победы,

Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.

И показалась она перед взором моим обнаженной…

Мне в безупречной красе тело явилось ее.

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

Как были груди полны – только б их страстно сжимать!

Как был гладок живот под ее совершенною грудью!

Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!

Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.

Тело нагое ее я к своему прижимал…

Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…

О, проходили бы так чаще полудни мои!

Перевод С. Шервинского

Приложение 6

Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Книга третья

VII.

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?

Тщетно, однако, ее я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был.

Хоть и желал я ее, и она отвечала желаньям,

Не было силы во мне, воля дремала моя.

Шею, однако, мою она обнимала руками

Кости слоновой белей или фригийских снегов;

Нежно дразнила меня сладострастным огнем поцелуев,

Ласково стройным бедром льнула к бедру моему.

Сколько мне ласковых слов говорила, звала «господином», —

Все повторяла она, чем возбуждается страсть.

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив, полумертв, мышцы утратили мощь.

Вот и лежал я, как пень, как статуя, груз бесполезный, —

Было бы трудно решить, тело я или же тень?

Что мне от старости ждать (коль мне предназначена старость),

Если уж юность моя так изменяет себе?

Ах! Я стыжусь своих лет: ведь я и мужчина и молод, —

Но не мужчиной я был, не молодым в эту ночь…

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным…

Но ведь недавно совсем с белокурою Хлидой и Либой,

Да и с блестящей Пито был я достоин себя,

И, проводя блаженную ночь с прекрасной Коринной,

Воле моей госпожи был я послушен во всем.

Сникло ли тело мое, фессалийским отравлено ядом?

Или же я ослабел от наговорной травы?

Ведьма ли имя мое начертала на воске багряном

И проколола меня в самую печень иглой?

От чародейства и хлеб становится лаком бесплодным,

От ворожбы в родниках пересыхает вода;

Падают гроздья с лозы и желуди с дуба, лишь только

Их околдуют, и сам валится с дерева плод.

Так почему ж ворожбе не лишать нас и мощи телесной?

Вот, может быть, почему был я бессилен в ту ночь…

И, разумеется, стыд… И он был помехою делу,

Слабости жалкой моей был он причиной второй…

А ведь какую красу я видел, к ней прикасался!

Так лишь сорочке ее к телу дано приникать.

От прикасанья к нему вновь юношей стал бы и Нестор,

Стал бы, годам вопреки, юным и сильным Тифон…

В ней подходило мне все, – подходящим не был любовник…

Как же мне к просьбам теперь, к новым мольбам прибегать?

Думаю, больше того: раскаялись боги, что дали

Мне обладать красотой, раз я их дар осрамил.

Принятым быть у нее я мечтал – приняла, допустила;

И целовать? – целовал; быть с нею рядом? – и был.

Даже и случай помог… Но к чему мне держава без власти?

Я, как заядлый скупец, распорядился добром.

Так, окруженный водой, от жажды Тантал томится

И никогда не сорвет рядом висящих плодов…

Так покидает лишь тот постель красавицы юной,

Кто отправляется в храм перед богами предстать…

Мне не дарила ль она поцелуев горячих и нежных?

Тщетно!.. По-всякому страсть не возбуждала ль мою?

А ведь и царственный дуб, и твердый алмаз, и бездушный

Камень могла бы она ласкою тронуть своей.

Тронуть тем более могла б человека живого, мужчину…

Я же, я не был живым, не был мужчиною с ней.

Перед глухими зачем раздавалось бы Фемия[8] пенье?

Разве Фамира-слепца[9] живопись может пленить?

Сколько заранее себе обещал я утех потаенно,

Сколько различных забав мне рисовала мечта!

А между тем лежало мое полумертвое тело,

На посрамление мне, розы вчерашней дряблей.

Ныне же снова я бодр и здоров, не ко времени крепок,

Снова на службу я рвусь, снова я требую дел.

Что же постыдно тогда я поник, наихудший из смертных

В деле любви? Почему сам был собой посрамлен?

Вооруженный Амур, ты сделал меня безоружным,

Ты же подвел и ее, – весь я сгорел со стыда!

А ведь подруга моя и руки ко мне простирала,

И поощряла любовь лаской искусной сама…

Но, увидав, что мой пыл никаким не пробудишь искусством

И что, свой долг позабыв, я лишь слабей становлюсь,

Молвила: «Ты надо мной издеваешься? Против желанья

Кто же велел тебе лезть, дурень, ко мне на постель?

Иль тут пронзенная шерсть виновата колдуньи ээйской?

Или же ты изнурен, видно, любовью с другой…».

Миг – и, с постели скользнув в распоясанной легкой рубашке,

Не постеснялась скорей прочь убежать босиком.

А чтоб служанки прознать не могли про ее неудачу,

Скрыть свой желая позор, дать приказала воды.

Перевод С. Шервинского

Примечания

1

Филомела – свояченица фракийского царя Терея, обесчещенная им. Мстя Терею, его жена Прокна и Филомела убили сына Терея и Прокны Итиса и накормили отца его мясом. Боги превратили Прокну в ласточку, а Филомелу в соловья.

2

…перепелки… дерутся… – перепелиные бои были любимой забавой римлян.

3

Ворона донесла Минерве о проступке афинских царевен, нарушивших запрет богини.

4

Филакиец — царь города Филаки Протесилай, первый ахеец, высадившийся на Троянский берег и павший от руки Гектора.

5

Птица Юноны — павлин.

6

Семирамида — вавилонская царица, прославившаяся умом и красотой.

7

Лаида — имя двух знаменитых гетер (IV в. до н. э.).

8

Фемий — певец, упоминаемый в «Одиссее».

9

Фамир — фракийский певец, ослепленный Музами, с которыми он осмелился состязаться.

Content

Весна страстей наших: Детство Понтия Пилата. Лестница Венеры. В двух книгах. Книга 1

Вместо предисловия

Детство Понтия Пилата Роман-автобиография

I. Duae Luciae

Глава 1 Третий лишний

Глава 2 Солнышко померкло

Глава 3 Беседы с Сенекой

II. Pater meus

Глава 4 Отца завоевал

Глава 5 От Тарракона до Ализона

Глава 6 В лагере под Ализоном

Глава 7 Катастрофа

III. Piscator

Глава 8 Отверженные

Глава 9 Рыбак

Глава 10 Охота за силой

Глава 11 Пила

Лестница Венеры Роман-меморандум

I. Фатум

Мема 1 Познакомились

Мема 2 Первенец Венеры

Мема 3 О Пелигне

II. Фанет и Приап

Мема 4 Фанет

Мема 5 Фламин Пелигна

Мема 6 Приап

Мема 7 Хозяин

III. Протей

Мема 8 От Валерии до Сабины

Мема 9 От Анхарии до Цезонии

Мема 10 Мелания и Альбина

Мема 11 Учитель

IV. Фаэтон

Мема 12 История Юлии

Мема 13 Колесница

Мема 14 Взлетел

Мема 15 Святилище Любви

Мема 16 Фаэтон. Благожелательная любовь

Приложения

Приложение 1 История нашего рода

Приложение 2 Мой прадед и Гай Юлий Цезарь

Приложение 3 Странствия Венеры

Приложение 4 Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Приложение 5 Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Приложение 6 Публий Овидий Назон «Любовные элегии» (Amores)

Примечания